авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 9 ] --

Мама поняла, что живет с отцом в разных скоростях, давно, на второй год после свадьбы, поехав с ним за грибами. Они долго бродили по осеннему лесу, замечательно пахнувшему прелой листвой, и вышли на поляну, где мама нашла крепкий белый, рядом другой. «Юлька, остаемся, — здесь грибное мес то». — «Нет, Каток, — ответил папа, — я лучше похожу вокруг».

Он обегал весь лес большими стремительными кругами, быст ро набрав ведро сыроежек, подосиновиков и опят. У мамы, ос тавшейся на грибнице, красовалось в корзине два десятка бе лых. Оба были довольны. Каждый считал, что только он поступил правильно...

А папа понял, что никогда его скорость не станет маминой, еще раньше, до свадьбы. Он тогда купил мотоцикл, приехал к ней, счастливый, на Николину Гору, предложил сесть на ба гажник и покататься по песчаным дорожкам соснового бора.

Она отказалась, боялась скорости, боялась показаться смеш ной, для нее всегда был важен несуществовавший для отца во прос: «Что про меня подумают?»... Можно уничтожить в че ловеке личность, сломить его, но характер изменить нельзя.

Родители были мягкими людьми и не хотели да и не могли ло мать друг друга. Они старались подстроиться, притереться, на деясь в душе на чудо: «А вдруг Катенька станет дисциплиниро ванной и собранной?», «А может, Юлик с годами успокоится?»

Какое там! С годами отец задавал себе все более бешеный темп жизни. Встречи в издательствах, редакциях, на киностудиях, в * Секретарь Ю. Семенова Михаил Аверин.

театрах — часто у него параллельно выходил новый роман, ставилась пьеса и снимался фильм, постоянные командиров ки. Человек оркестр, вулкан, ракета! За ним не поспевали ни мама, ни большинство окружающих. Он взрывался: «Мы все по имперски неподвижны! В Америке в офисах висят таблич ки “Улыбайтесь и двигайтесь!” — “Smile and move!”». Отвергал библейское «В начале было слово»: «Нет, в начале было дело.

Все вещи в труде!».

Когда папа упрашивал маму забыть о кухне, он не лукавил.

От природы прекрасно чувствуя слово, она абсолютно профес сионально редактировала его первые романы. Видя этот та лант, он надеялся, что она заразится литературным «вирусом»

и станет переводчиком. Раз просто заставил перевести с под строчника детскую книжку, но она сделанным не гордилась, а стыдилась. Однажды с интересом ее прочтя и лишь потому увидев мамину фамилию, я с восхищением спросила: «Неуже ли это ты перевела?!». — «Ах, брось, чепуха», — раздраженно отмахнулась мама и, взяв книжку у меня из рук, забросила на шкаф. Как она мне позднее объяснила, в издательстве ее по просили поговорить с Сергеем Владимировичем Михалковым на предмет награждения автора: «Надо поддержать замеча тельного кавказского писателя. Вы — его переводчик, вам и карты в руки», — и это ее обидело. Но главная причина была в ее стеснительности и нежелании чего то добиться. Не «забо левшей» литературой маме все сложнее было принять одер жимость отца. Только творческий человек может понять твор ца, и отличить злаки от плевел, и простить мелочи, и увидеть главное.

...Отец посвятил маме несколько произведений. Но только неопубликованный рассказ «Конец лета» наиболее точно пе редает его взгляд на семейную жизнь.

Отрывок из неопубликованного рассказа Юлиана Семенова «Конец лета»:

«Я начал писать из за тебя. Ты была тем подземным взры вом, который сделал потом очевидным мое искусство. Я очень тороплюсь, понимаешь? Мне надо успеть сделать все то, что я задумал. А я задумал многое. Когда есть дырка в легком — тог да очень торопишься. Я боюсь не успеть сделать, хотя где то понимаю, что сделанное мною, в иной ситуации, даже не оста нется тенью на стене дома.

Легко понять теорему. Очень трудно понять себя. Надо отойти в сторону и взглянуть на себя глазами школьного экза менатора. Он и плохого ученика пропустить не должен, и в то же время процент успеваемости над ним довлеет. Чистой объ ективности среди людей нет. Каждая объективность рождена вопиющей субъективностью.

Тебе со мной день ото дня трудней. Женщина требует вни мания. А если оно все в другом? Если оно все в отражении то го, что было, и в устремлении понять то, что будет?

Наверное, надо жениться, когда уже стал КЕМ ТО. Тогда женщина будет жить инертным отражением первого впечатле ния, чужих разговоров и шепота за спиной: “Как он талант лив!”. Женщины честолюбивы.

Я очень люблю тебя. Я люблю тебя больше всех, не считая, конечно, моего дела. Это — эгоизм? Нет. По моему, это твор чество. Оно подмяло меня, оно делает со мной все, что хочет.

Оно, не ты. Ты от меня — как ребро Адамово. А я — от него и я — под ним. Нельзя восхищаться Екклесиастом и его великой мудростью только на словах. “Суета сует, все суета” — должно быть девизом для спутницы того, кто созидает».

Только чаще прощай меня.

Прощай меня всегда.

Мы все очень нуждаемся в прощении, Потому что за утренним кофе Мы говорим о гибели друга И о самоубийстве Мэрлин.

«Свари мне овсянки».

«Ты знаешь, она отравилась».

«Да? Где подтяжки, я через полчаса улетаю».

Не надо. Не надо. Ну, здравствуй.

Я вроде б вернулся.

Но в пятницу я улетаю.

Пролетные гуси идут.

Я буду их ждать в камышах Как добытчик.

Сюжетов, и горя, и счастья Всем поровну. Всем понемногу.

Прощай.

Я, наверно, вернусь.

...Банальный вопрос: могут ли мужчина и женщина понять друг друга? Один психолог разработал простейшую теорию, по которой выходит — нет, ни за какие коврижки! Просто потому, что планета мужчин — Марс: война, действие, логика. Плане та женщин — Венера: любовь, чувственность, мечты.

«Вспомните, как это у вас происходит, — говорил сияющий психолог мрачным парам на грани развода. — Муж приходит домой после работы. Жена встречает его вопросом: “Как де ла?”. Муж отвечает: “Спасибо, дорогая, все хорошо”. Для него разговор окончен, для нее — это лишь начало. Она хочет знать подробности прожитого любимым человеком дня и не прочь в деталях рассказать о своем. Так зачем же обижаться, ссорить ся, разводиться? Диалог мужчины и женщины — это разговор двух существ с разных планет! Попытайтесь мирно сосущест вовать, осознав вашу разность, всего лишь, — и вы станете идеальной парой. Не пытайтесь понять друг друга — это не возможно!».

...Как можно любить, не поняв? Как можно простить, не поняв? Неужели идеальный союз — это равнодушное сосуще ствование двух отчаянно одиноких существ с разных планет?

Грустная теория...

Нет, родители пытались понять друг друга. Они часами ти хонько говорили, закрывшись в пахринском кабинете, и спо рили, и ссорились, и мирились, и ссорились снова. Так может ли женщина понять мужчину? Папа об этом часто думал. В его повести «Противостояние» молоденькая журналистка Кира (в фильме он «подарил» эту роль мне) говорит главному герою Костенко: «Нет женщин, которые все понимают, — есть ум ные и дуры. Умным везет, всего лишь, а вам кажется, что они все понимают».

Папа часто писал маме письма. Он и нам, дочкам, позднее, устав от наших комплексов, зажатости, надуманных подрост ковых проблем и откровенной глупости, писал, по пунктам излагая идеи, советы, соображения. Он так надеялся, что ма ма его поймет, что мы его поймем. Он не просил многого — чуть меньше эмоций, чуть больше логики, доверия и друже ства...

Начало 1970 х.

Е. С. Семеновой.

«Тегочка, любовь моя!

Может быть, оттого, что я чувствую себя больным и виден мне далекий мой кончик, и хотя я верю в свой метемпсихоз, но вы то у меня вне метемпсихоза, и за вас, и за тебя я все время ужасно тревожусь, и оттого любовь моя к тебе так неприкаян на и тревожна. Ты, верно, вправе искать другую любовь — ту, которая бы точно отвечала твоим схемам и видениям, но, ви димо, это невозможно, оттого что каждый из нас двоих мучи тельно и прекрасно, и трагично проник друг в друга. Диффу зия любви — химия и физика, будь они неладны, объясняют тем не менее нас с тобой для меня точнее “Любовных связей”, и “Декамерона” и “Графа Нулина”. Диффузия любви — это очень точно, хотя и не выстрадано, а сразу увидено мною, ког да я, выпив немного коньяку, в тоске стал писать тебе эту пись менцию. А еще я прочитал стихи Межирова в старом “Октяб ре”, за 1956 год. Он писал там:

Я по утрам ищу твои следы, Неяркую помаду на окурке, От мандарина сморщенные шкурки И полглотка недопитой воды.

И страшно мне, что я тебя забуду, Что вспоминать не буду никогда.

Твои следы видны везде и всюду, И только нет в душе моей следа...

И как мне стало нежно потому, что после самых наших мерзких и никчемных ссор, оставшись один на один с собою, я вспоминаю не то гадкое, с чем мы порой расстаемся, или, еще хуже, встречаемся, а с памятью о тебе, которая всегда во мне, во всей моей шальной и — наверное — ужасно непутевой жизни. Но ты — моя баррикада и молитва, и спасение, потому что, подобно диффузии, исчерпывающе страшно и точно по нятие “эталон”. Всякое понятие, рожденное революцией тех ники, особо точно в сфере интеллектуальной, а еще более точ но в нашей сфере любви. “В сфере любви” — это, конечно, ужасно, но наверняка очень точно. Тегочка, наверное, я вино ват в том, что меня таким создал Бог, и, наверное, я не смею требовать, чтобы ты была иной, чем Господь тебя создал. Но если мужчиной не нужно становиться: жизнь сама подведет те бя к этому, то женщиной стать должно, ибо женственность — прежде всего милосердие. Мужеству нельзя выучить — к нему подводит безжалостная система жизни, а милосердию учат — в обстановке войны особенно — за три месяца. Я не прошу о многом. Страх — явление распространенное и типическое, он гнетет и калечит, и я не очень то боюсь страха. Но я боюсь тво ей слепой казачьей ярости, я боюсь, что ты теряешь себя во мне, и не остается в тебе моих следов, когда я понимаю или смутно чувствую, что боюсь тебя: боюсь по глупому и мсти тельно и сладостно — и когда сижу с друзьями в кабаке, и ког да сижу, беседую с женщиной, и совсем не хочу ее, зная твое над всеми ними во мне превосходство, но — все равно боюсь, и боюсь прийти домой под утро, не обзванивая тебя с преду преждением, что я задержался в Малом Совнаркоме или на проводах Макмиллана в Егупец: и это, Тега, ужасно. К концу пути нельзя не впасть, как в ересь, в мучительную простоту — это Пастернак. Мне не хочется ничего придумывать, да ты зна ешь, к тому же, что я не умею врать. Стихи Евтушенко оттого длинны и чрезмерны, что он выговаривается — подминая комплекс молчания под себя. Ты знаешь, что я хочу, что я мо гу и что я умею. Ты знаешь и то, что и как я делаю. Ты обязана, Тегочка, стать над тем в себе обычно бабьим, что разделяет нас, 10 О. Семенова как Берлин. Ты должна быть стеной, на которую я могу безбо язненно опираться, но не стеной, к которой я обязан заворо женно брести, подавленный ее изначально могучим сущест вованием (я отчего то подумал, как ты легко, со свойственным тебе логизмом, можешь разбить каждую мою строчку, но я ведь пишу не думая, а моментально чувствую то, что мелькает за полпорядка передо мною).

Катечка! Есть в мире самые тяжелые проблемы.

Это:

Человек Х и его взаимоотношения с ним же, с Х м.

Человек Х и его взаимоотношения с обществом.

Человек Х и его взаимоотношения с любовью.

Эти проблемы страшнее и важнее всей суетности увлече ний, помыслов и надежд. При этом любовь человека Х должна скорбеть и думать только о тех двух противоречиях, которые упомянуты мною первыми. Все, что ниже, я даже не включил в серьезную схему противоречивых раздумий.

Я становлюсь на себя во имя вас и тебя. Стань чуть чуть на себя во имя меня, которому не всегда так смешливо — весе ло — самоуверенно, как это кажется.

Я написал абракадабру. Прости меня за нее. Я тебя люблю».

...Отец не страдал грязноватой страстишкой коллекциони рования женских побед — это прерогатива мужчин слабых и закомплексованных, он таким образом не самоутверждался.

Другое дело, был умен и обаятелен, и женщины к нему липли.

В течение долгих лет я наблюдала за отцом в путешествиях, вдалеке от мамы. «Поклонницы таланта» так и вились вокруг, но ни разу он не начал заигрывания первым, инициаторами всегда выступали дамочки. По большому счету он был на столько поглощен литературой, что времени на флирт у него не оставалось. «Оступался» ли папа? Бывало, но не потому, что всерьез увлекался, а потому, что не удавалось отделаться от особо настырной воздыхательницы. Поэтому, когда однажды он мне сказал: «Олечка, у меня в жизни были женщины, но лю бил я только твою маму», — я в его искренности не сомнева лась. То, что мужчина, особенно творческий, оценивает как незаслуживающий внимания эпизод, для женщины стано вится трагедией. Появление очередной актрисули или иност ранки, мечтающей устроить свою жизнь, казалось маме кон цом света. У нее краснели глаза и ныло сердце. У папы, не понимавшего, как об этом можно всерьез говорить, схватыва ло затылок.

КАТЕ Спасибо тебе, женщина, Мать моих детей, Спасибо тебе.

Судьбе было угодно, чтобы мы любили И не любили друг друга, Чтобы я доставлял тебе боль, А ты попросту мучила меня.

За то, что я был таким, каков я есть.

Я пытался скрывать это, Но меня выдавали друзья, А после всех тех, кто дерзает Писать или ваять, Всех выдал Феллини.

И тогда ты решила, что это конец И наш с тобой мир Разлетелся, как шарик, взорванный маньяком:

Женщины, которые любят, и дети Обычно считают трагедией ерунду.

Почти по всех конфликтных ситуациях, как ни странно, у папы был мощный союзник — теща Наталья Петровна Конча ловская (все внуки звали ее Таточка). В первый же вечер зна комства, в далеком 1954 году, разглядела она в отце большой талант и поняла, что с обыкновенными мерками к этому нео быкновенному человеку подходить неразумно.

Когда я вспоминаю Таточку, то всегда сначала вижу ее руки — небольшие, удивительно красивые, «умные руки», как она сама говорила. А потом возникают милое, в морщинках ли цо, с раннего утра изящно уложенные голубоватой седой вол ной волосы и чуть прищуренные, умные, все видящие и все по нимающие глаза.

Это была удивительная, неповторимая женщина. Я говорю это не потому, что она была моей бабушкой, а потому, что это правда, Есть женщины творческие, есть примерные матери, есть мудрые жены, есть хорошие хозяйки, но чтобы все это совмещалось в одной женщине — такого я не видела ни до Та точки, ни после нее.

Жила она в небольшом деревянном доме на Николиной Го ре, была центром гравитации всего своего немалого семейства и для всех находила время.

Письмо Н. П. Кончаловской от 9 июля 1964 года:

«Мои дорогие и любимые ребятишечки — Катюшка, Юль ка, Дашка.

Ваше письмо довольно долго шло, потому что лучше посы лать на Москву. Ведь надо писать ст. Перхушково! А лучше на Москву — вернее. Я нездорова еще. Частые спазмы в желчном пузыре. Придется ехать в этот раз в Ессентуки, промывать пе сок, — сам он пока из меня еще не сыплется! Поеду в сентяб ре, возьму с собой Полю, она хоть не разговаривает, не храпит, не капризничает, не говорит пошлостей, не просит мужика, у нее дома мужик останется! Куда лучше! Помнишь, Катенька, как она была прелестна в Ленинграде? Я страшно рада, что вы там хорошо живете, пишете, купаетесь, загораете, играете в пе сочек, лопаете обеды и ужины. Тут у нас была эпопея Ильи Гла зунова. Это было нечто грандиозное по нахальству, ловчильст ву, пакости и глупости, Начиная с того, что этот черносотенец устроил выставку с помощью Министерства культуры без ка кого бы то ни было участия и разрешения МОСХа. Он даже на свой счет заказал афиши, которые сам при помощи учеников Суриковского института расклеил на заборах там, где клеить не полагается. Афиша гласила огромными красными буквами:

“ИЛЬЯ ГЛАЗУНОВ. Выставка живописи открывается в Мане же 25 июня!”. С четырех утра к Манежу выстроилась очередь на выставку. Что там было — невообразимо! В книге отзывов писали либо — гениально, либо — говно! Кончилось все скан далом. “Вечерка” напечатала о выставке ругательную статью за подписью Кибальникова, Петрова и еще какого то члена. Все это организовал МОСХ. На следующий день назначено было обсуждение самой выставки. Его не успели начать, как при шлось просто выключить провода: ворвалась толпа каких то девок студенток, которая стала орать: “Долой Кибальникова, подать его сюда, мы ему бороду выщипаем!”. Милиция стала их выпроваживать, но они сели и легли на пол и устроили точь в точь как в негритянских событиях “сидячую забастовку”. Тут подоспело множество иностранных корреспондентов и жур налистов и давай щелкать аппаратами. В это время подкатил Леонид Ильич Брежнев, его постарались не выпустить, дабы он не попал в объективы сплетников. Через три часа все газе ты Европы были полны сенсации: “Скандал в Манеже!”, “Свобода творчества в СССР” и т. д. Но самое интересное, что к Фурцевой были присланы на следующий день приглашения для Глазунова из всех национальных музеев с запросами уст ройства выставки “гениального русского художника”. Его ждут в Риме, Париже, Нью Йорке, Лондоне! Каково! В общем, был еще созван весь комплект МОСХа, министерства, ЦК, пи сательской и научной общественности и шли безумные споры, ссоры, разговоры. Все кидались на Сергея*, что де он вывел в * С. В. Михалков.

люди этого негодяя и так далее. Сергей выступил на этом засе дании в министерстве и заявил так: “У меня лично в квартире висит Кончаловский и Суриков, и я Глазунова не могу держать на стенах, тем более что он заявил, что, по его мнению, Конча ловский плохой художник. Моя жена просто не пускает его на порог. Я, поскольку не очень хорошо разбираюсь в живописи, защищать его не стану, как жанр, но то, что его до сих пор не приняли в МОСХ, — безобразие. Это снобизм — объявлять бойкот, и я считаю, что МОСХ, поскольку он не хотел его ни защищать, ни перевоспитывать, ни помогать ему, не имел ни какого права нападать на него, когда министерство устроило выставку. А как художник мне лично он не нравится. Но есть справедливость, и ее надо добиваться”. Так заявил Сергей, и я уже была счастлива, что он хоть признался, что сам в живопи си — ни бельмеса! В общем, выставку закрыли раньше срока.

Глазунов так погано, мелко идиотски выступил сам, что все, кто его защищал, стали от него открещиваться. А когда он по звонил Сергею и сказал: “Звонит вам гениальный русский ху дожник Глазунов!”, то Сергей уже осатанел против него и бух нул: “Ты просто говно! И больше мне не звони!”. Вот что было у нас в Москве возле Манежа. Так!

Теперь идет новое событие. Помер Маршак. Завтра его бу дут хоронить. Сергей в хлопотах по комиссии похоронной.

Столько хочет народу говорить надгробных слов, что не хватит даже пяти дней на высказывания. Хороший был поэт, хотя всю английскую литературу ободрал как липку.

Боже ж ты мой, до чего все же некоторые люди умеют вну шать всем вокруг, что без них культура не движется. Что они — пупы земли, что все остальное — мусор. Вот еще один такой номер есть у нас — Чуковский.

Твардовский, который потерял в Маршаке родного отца, сейчас пьет горькую. Недавно выкинул такой номер: пьяный вышел на площадь Маяковского и стал нецензурно ругать памятник и кричать, что его пора скинуть, а вместо него по ставить памятник Твардовскому самому. Он грозил Маяков скому кулаками и плевал в него. Его отвезли в вытрезвитель и, кажется, здорово натурзучили, не зная, что он — сам пан Твардовский. Не знаю, насколько это правда, насчет потасов ки, но что он ругался с бронзовой статуей Маяковского, — это факт.

Никитка* сдал все экзамены довольно прилично: 4—5, сей час ходит наниматься в картины, если в июле не пойдет в картину, то в августе “продай радость” — забреют в солдаты, и * Н. С. Михалков.

будет, как Вовка*, ходить под ружьем. Сергей едет 11 июля в Дубулты, лечиться и отдыхать и писать какую то пиесу. Я оста юсь одна на всем участке в 1 га. Скучно и даже как то жуткова то. Хоть бы уж вы скорее вернулись с “морских ванн”. Конеч но, я не смею вас торопить, поскольку вы там хорошо ладите, и дай вам Бог так всегда. Вот пишу, а сама думаю, а может, уже друг другу холки повыдирали? За последнюю неделю то? Ду раки вы мои ненаглядные! Самая умная из вас Дашутка. Она, моя красавица, все видит, все понимает, хитрая бестия! А какая она без вас то послушная и рассудительная, и спокойная! Как то она сейчас выросла? Наверно волосятки отросли в хвостик!

Хочу скорей обнять и прижать к себе всю маленькую, хрупкую, нежненькую, как молодую морковочку! Юлька пишет! Это здорово!

Мне принесли верстку “Дара бесценного”. Я как увидела и давай реветь. От гордости что ли! Или от волнения. Стала чи тать. “Ну неужели я это писала?” — думаю. Уж очень странно читать печатное.

Тут еще я занялась. Переводила кабардинского “классика” Амирхана Шомахова. Он, конечно, парторг там у себя в Наль чике, и ему полагается быть изданным в Детгизе. Но что он пи шет, одному Аллаху понятно, как это можно принять в печать.

Я, конечно, заявила ему, что буду пересказывать его рассказы.

Он был счастлив, что я взялась за него. Но я так “перевела” его, что, пожалуй, теперь ему все придется переводить с “русского” на кабардинский. Деньги за эту поденщину будет получать Ни на Павловна**. Я для нее это делала, может теперь на курорт куда нибудь махнет. Получит она не так уж много — рублей триста, но и это — хлебушек!

Ребятки, я сделала новый вариант Эдит Пиаф. Получилось очень здорово. Я нашла ее песни разного жанра, даже есть ста рая революционная песня времен Парижской коммуны, кото рую она прелестно поет: “Са ира!”. В понедельник пригласили меня в Малеевку, просветить писательскую компанию насчет Эдит Пиаф. Поеду, попробую новый вариант на писательских ушах. Ну вот и все! Как будто обо всем доложила.

Жду от Вас еще хоть маленькой весточки! А то страшно мне здесь одиноко нынче летом. Да! Флигель получился превос ходный, и его тотчас реквизировал у меня Никиток. Целую вас всех крепко. Дашеньку беречь! Чур, не баловать. И не давать ей слишком много понимать!

Ваша мамочка — Татулька».

** В. Грамматиков.

** Подруга Н. П. Кончаловской. Фамилия неизвестна.

Когда папа уезжал в очередную командировку, то я про водила субботу и воскресенье у Таточки на Николиной Горе.

Спала в ее комнате на раскладушке, возле русской печки, рас писанной молодой художницей смешными жанровыми сцен ками.

Вставала Таточка часов в шесть семь утра. День начинался с молитвы: в углу спальни теплилась лампадка.

Я просыпалась от еле слышного Татиного шепота: она сто яла на коленях перед киотом и тихо молилась Я переворачива лась на другой бок и, свернувшись калачиком, снова засыпала.

Поставив в духовку хлеб, который она с вечера замесила, и по завтракав — завтрак состоял из половинки грейпфрута, чашки кофе и двух кусочков подсушенного хлеба с тончайшими, про свечивающими на солнце ломтиками сыра, Таточка садилась писать очередную увлекательную книжку для детей. К девяти часам, решив, что хватит мне валяться, она срывала покры вала с клеток с радостно попискивающими канарейками, раз двигала плотные полосатые шторы, ставила пластинку с Рах маниновым, и весь небольшой, уютный ее дом наполнялся пением птиц и музыкой.

До полудня Таточка продолжала писать за столиком ка рельской березы с двумя лирами черного металла по бокам.

Потом ставила на плиту гречку, готовила на французский ма нер салат — это было священнодействием, которому она учи ла, по мере взросления, всех внучек. Салат срывался с грядки, мылся, сушился в заморской сушилке, вращавшейся со страш ным грохотом и рычанием, потом резался вместе с помидора ми, поливался оливковым маслом и посыпался сверху сухари ками, натертыми чесноком. После обеда Таточка с увлечением шила очередное платье Аннушке или мне. Потом выхаживала обязательные два километра по дорожкам сада. Затем вязала носки Егору или шарф Степану, или джемпер маленькому Те мочке. Вечером, если был сезон, мастерски варила варенье, читала. А на ночь рассказывала мне про гимназию или путеше ствия в Италию, про деда — Василия Ивановича Сурикова — много было сокровищ в кладовой ее памяти...

К папе Таточка относилась нежно, по матерински, и назы вала его «Юленька». Папа ее ценил, прислушивался к советам, звал «Татуля».

Они хорошо дополняли друг друга в путешествиях. Тата бы ла знатоком французской культуры и открыла папе в Париже Майоля, Мистраля и Джульетту Греко. Отец водил ее по мес там Хемингуэя: кафе, где тот писал, квартирка возле площади Контрэскарп, где он жил. Вместе они написали в 1958 году книжку о своем путешествии в Китай, назвав ее «Джунго Нинь хао» — «Здравствуй, Китай». Папа отвечал за прозу. Таточка — за стихи. Книжка получилась прелестная, добрая, с трогатель ными отцовскими фотографиями. У них тогда возникло един ственное творческое разногласие. Таточка написала стихи:

«Я художник, хоть и мал, но цветок я срисовал. Мао подарю цветок, чтоб посмеяться Мао мог». Папа попросил: «Татуля, может, не надо про Мао? Ведь он фруктик не лучше Сталина».

Таточка ответила: «Неудобно, обидятся китайские друзья», — и фразу о Мао оставила.

Прав оказался папа: Мао начал культурную революцию...

Таточка следила за жизнью нашей семьи как строгий, но справедливый арбитр, подмечая ошибки всех «игроков». Ее, как и зятя, огорчали отказ дочери от творчества, ревность и не разумные траты. Мама всегда стремилась создать в доме уют и часто сильно «увлекалась», тратя внушительные суммы на сме ну совсем недавно купленной мебели. Таточка попеременно то вразумляла дочь, то наставляла зятя.

Из письма Н. П. Кончаловской начала 1970 х годов:

«Дорогой Юленька!

Вот сейчас семь часов утра, села я за машинку, чтобы рабо тать, и вдруг мне захотелось поговорить с тобой на чистоту. То, что я тебе скажу, будет очень важно для меня, а может быть, и для тебя, поскольку мы всегда с тобой дружили и по возмож ности старались друг друга понять. Сейчас важное, чтобы ты понял, что я мать Катеньке. Я ее вымолила, часами стоя перед иконой “Взыскания погибших”, после шести выкидышей и одного мертвого ребенка. Я люблю ее больше всего на свете, а после нее — Дашеньку! Когда вы поженились, вспомни, какой она была кристальной чистоты, преданности и беспримерного самопожертвования девушка. Может быть, не досталось ей та ланта, и кроме того, отец ее, Алексей Богданов, из которого я мечтала сделать пианиста благодаря своей фантастически по вышенной романтике, не был в себе уверенным, не был оделен Божиим даром в искусстве, и я ушла, разочаровавшись до ужа са, поняв, что потратила на превращение коммерсанта в му зыканта уйму лет и ничего не сделала. Но у Катюши как раз его, отцовская неуверенность в себе и рыхлость характера, что не мешает ей все таки быть «личностью» — прелестной, ум ной, обаятельной, красивой женщиной. Как тебе угодно, но она в чем то неповторима. Я тебе отдала искреннюю, настоя щую, умную девушку, при этом бессребреницу. Ты, тогда еще молодой сам, очень чистый душевно, получил отличного чело века в подруги. Но ты летел, не оглядываясь на самого себя.

Скольких женщин ты брал так, походя, никогда не думая о том, что ты причиняешь Кате? Ну, это твое дело! Если она примирялась, то слава Богу! Я сама всегда жила с Сергеем, не держа его за штаны. Дело ведь не в этом, а в том, что ты сам приучил жену тратить безрассудно. А как ты пил? До умопо мрачения!.. Юленька, ты талантлив и очень талантлив, и ведь надо иногда принести покаяние, исповедаться и причаститься.

Так было в мое время у православных людей. Я до сих пор иду к духовному отцу исповедоваться и каяться, просить у Бога прощения. А ты мог бы покаяться и спросить себя: всегда ли я прав?..

Я тебя знаю таким нежным, умным, добрым, искренним.

В тебе сидят два человека, и это вполне понятно, ты слиш ком талантлив, чтоб не было в тебе изъяна. Но изъянов ни один, даже гений, сам себе прощать не имеет права!

Теперь о твоем рассказе “Прощание с любимой”. Ты явно будешь иметь с ним массу поклонников, но это — не ты. Это не ты, вдохновенный исследователь самых различных времен и событий. Не политик романист, не влюбленный в жизнь и природу охотник. Послушай меня, старуху. Я ведь тебя люблю!

И часто с тобой советуюсь и слушаюсь тебя, потому что каж дый настоящий художник посоветовать другому может так, как себе — не в силах, — это закон».

Папа слушался — он ведь так любил конструктивную кри тику — и старался исправить погрешности, но если в литера туре ему это удавалось, то жизнь с мамой рассыпалась как кар точный домик.

Начало 1970 х годов.

Из Чехословакии Е. С. Семеновой.

«Здравствуй, Каток!

Живя жизнью схимника, подвигнувшего себя доброволь но принудительному отказу от возлияний в честь Бахуса, я об наружил массу интересного в самом себе, а именно: стало бо леть сердце, щемить печень и т. д. — т. е. все приходит, видимо, от тюремно курортного режима в некоторый порядок.

Вкупе с этим начинает работать череп, и, не сердись, душа моя, в плане отнюдь не лакировочном, но в критико реалисти ческом.

Уехал я под впечатлением разговоров о Дуняшке. Я ее бес конечно люблю, так же, как и все мы, и поэтому ее будущее, — а оно очень уже близко — зависит от нас и только от нас.

Посему, еще раз соотнеся свои соображения с теорией по следовательности и заранее попросив у тебя прощения за то, что, вероятно, ты назовешь брюзжанием, я приступаю к изло жению своих постулатов:

1. 7.00. Дуня посыпается. Что она ОБЯЗАНА делать? Заряд ку. Кто должен ее поставить на этот путь? Мелочь — но эта ме лочь станет для нее через три семь лет фундаментом ее бытия, т. е. организованностью, традицией.

Каток, ничто так не спасает молодых людей — особенно девушек типа Дуньки — крайне впечатлительных, умных, хо рошеньких, ранимых, сложных, как организация домашних традиций, порядок бытия.

2. Кто обязан воспитывать в ней, как в будущей женщине, порядок домашнего бытия? Не Багаля, это уж точно.

Каточек, не сердись, но лучше сломать себя в мелочах сей час, чем потом смотреть, как Дуня будет уходить все дальше и дальше. А это не только она будет уходить, а часть твоего и мо его, без чего мы сразу станем очень старыми, и эта ранняя ста рость положит определенную печать истого истеризма на Ольгу.

3. Я не имею права давать тебе рецептов, хотя бы потому, что очень люблю их давать. Но, видимо, ты и я обязаны, если мы не хотим через 35 лет стать для Дунечки Ноздриной и Лян дресом, взорвать изнутри самих себя — и в плане наших взаи моотношений (называй это ненавистной тебе формальной по казухой, как хочешь!), и в плане моего статуса, хотя мне легче, ибо при всем при том я ЗРИМО вкалываю для Дуни, она видит мой труд, и это передает то ли уважение, то ли страх — по отно шению ко мне. Тебе, Катеринушка, должно сломить себя в пла не организаци и самой себя (пусть даже это будет омерзительная тебе видимость организации). Зарядку она должна делать вмес те с тобой. Завтрак она должна готовить сама. Она должна радо ваться возможности быть с тобой, помогая тебе мыть клозет, — следовательно, ты должна на ее глазах ЗАНЯТЬ СЕБЯ делами, их у тебя очень много (и мой архив, и мои дела, и дом, и дача).

Любят сильных — особенно дети, которые ищут защиты. Они хвастуны, им надо хвастаться материальными доблестями ма тери или отца. Иначе — идет достоевщина, комплексы и т. д.

Еще допишу — не думай. Иду купаться. Целую тебя, дай вам всем Господь.

Не сердись».

После размолвок папа отсиживался на даче. Мама жила с нами в Москве, в большой по тем временам четырехкомнат ной квартире, полученной отцом в доме полярников на Суво ровском бульваре. На субботу и воскресенье он забирал нас на Пахру. Втроем мы готовили обед. Папа замечательно жарил мясо, Дарья занималась десертом и первым, мне поручали рез ку «померцов и огудоров» (так мы в шутку называли помидо ры и огурцы). У нас всегда приживались смешные, только нам троим понятные словечки... По вечерам я звонила маме и дол го сидела на телефоне, и больше всего мне хотелось, чтобы ро дители были вместе (почему то любила представлять их сидя щими за круглым столом, под желтым абажуром). Они пытались. Но с каждым разом это становилось все труднее...

Помню: дождливая московская осень, 7 ноября — день рожде ния мамы. Она и папа — одногодки, только он родился на ме сяц раньше. Мама всегда шутила: «Даже здесь меня Юлька опередил!». Она ждала нас на Старом Арбате, возле Вахтангов ского театра, мы шли на утренник «Кот в сапогах». Папа ехал со мной с дачи. По дороге он остановился возле рынка и ста рательно выбрал под дождем два букета: роз и горько пахнущих астр. Один букет, по плану, должна была вручить маме я, дру гой — он. Когда отец вышел из машины и достал с заднего си денья цветы, я, напрочь забыв о нашем плане, выхватила у не го оба букета и ринулась к маме. Она обняла меня, взяла цветы и как то болезненно улыбнулась папе. Я обернулась — расте рянный, он стоял в своей кожанке возле «Волги». И дождь все шел и шел. И лужи пузырились. И вокруг нас радостно галде ли торопящиеся на спектакль первоклашки...

Вмести весь мир в пятак арены, Скрой свою боль, нам радость дай, Циркач, циркач, всенепременно Тебя ждет рай, тебя ждет рай.

Неси тяжелый крест искусства, Ушиб не страшен — есть трико.

Движение — шестое чувство И смыслом так же высоко.

Когда юпитеры погаснут, И в цирке будет тишина, Тогда лишь только станет ясной Моя перед тобой вина.

...Отец говорил, что любить, боясь, могут только дети, да и то не всегда. Мужчина же, боящийся постоянной и чаще всего необоснованной ревности, постепенно теряет и себя, и чувст ва свои.

Кому из них двоих было сложнее? Трудно сказать. Мне, ма ленькой, было тогда мучительно жалко маму. Теперь, огляды ваясь назад, перебирая папины письма, вспоминая его слова, неприкаянность, одержимость творчеством и любовь к нам — дочкам, понимаю, что сложнее всегда бывает сильному.

1974 год.

Е. С. Семеновой.

«Катя!

И все таки, видимо, пришла пора подвести кое какие ито ги. Точнее говоря, сформулировать наши позиции, кои неиз менны и постоянны — и у меня и у тебя.

...Твоя ревность и твои бесконечные сцены всегда будут вы глядеть гадко. Тебе больно это слышать? Мне также больно, чу довищно больно то, что ты не хочешь понять, как мне трудно.

Вообще трудно. Я не знаю — что писать и как писать, поэтому я не могу сидеть на месте, мечусь, звоню, езжу, ищу для себя выход.

Если бы ты любила меня, то есть если бы ты “настроилась” на меня, ты не могла бы не понять этого, ибо ты умная женщина.

Я тебя во всей нашей структуре не интересую. Тебя интересует собственная персона — не оскорбили ли, сказав тебе что то, по смотрев так то, усмехнувшись на что то. Тебе нужно, чтобы те бя все время “утверждали” со стороны: сама ты утверждать ся — дисциплиной, разумом, ответственностью — не хочешь, ибо это трудно и утомительно, и, действительно, это заставляет человека все время быть в состоянии постоянного напряжения.

Конечно же, плыть по течению и уповать на случай, на других, на рок и судьбу — всегда легче. Легче, если бы не наши дети.

Это в конечном счете сейчас самое главное. Даже не дети, а дитя — Дунечка. Ольге я пока нужен как особь, зарабатываю щая на пропитание и обеспечивающая чистый воздух. Дунеч ке же я нужен как “фактор дисциплины”, как гарант ее заня тиям живописью, как человек, который должен ее вывести на какую то дорогу в этом жестоком мире, который таланты уме ет пережевывать и сплевывать. Однако она в период наших скандалов, которые никто из нас не считает нужным от нее скрывать, делается неуправляемой. Со мной — во всяком слу чае. Ее совет мне — “уезжай куда нибудь” был бы легко выпол ним, если бы я не был самим собой, если бы я не думал посто янно — как у нее сложится дальнейшая жизнь, а это, видимо, определится в течение ближайших двух трех лет.

Итак, как же быть, Катя? Я становлюсь совсем неуправля емым, когда меня подозревают или обвиняют в том, чего нет.

Вообще то, лучший способ толкнуть человека на путь пре ступный — обвинить его в несуществующем преступлении. Ты другой стать не можешь — категория семейной дисциплины тебе неведома, ты человек крайностей — или поцелуи, или ссора и ледяной дом. Что же нам делать? Я не знаю. Мне очень плохо, Катя. Решай сама, как быть. Так, как есть, дальше нель зя. Но я пишу и понимаю, что ничего не изменится, ибо я при вык полагаться на себя, во всем — на себя. Что делать, Катя?»

Помоги мне уверовать в правду, Ту, что силу дает и покой, Все, что было, что будет, но в главном — Я такой же, как был, я такой.

Все мы любим лишь то, что мы любим, Любим сразу, а губим потом:

Но обидев — простим, приголубим, Пожалеем, заплачем, споем.

Помоги мне забыть все обиды И рожденные ими грехи, Я таким же останусь, как видно, Помоги, помоги, помоги...

Чувствуя обреченность отношений с мамой, отец еще боль ше занимался нами. Видя в нас все существующие и несущест вующие таланты, прочил Дарье большое будущее в живописи, «разглядев» в ней одаренного живописца года в четыре. Меня, хотя в детстве я мечтала стать биологом, представлял извест ной журналисткой. «Девочки, только творчество, как самая прекрасная форма реализации таланта во времени и простран стве, дарует истинное счастье!» — убеждал он нас и цитировал свое четверостишие: «Умение видеть — проходит, умение слышать — проходит. Все смертно, все тленно, / Как глупо...

Пассивность таланта — преступна». За помощью обращался к Таточке.

Из письма Н. П. Кончаловской:

«Очень прошу тебя всячески поддерживать в Ольге тягу к сочинительству. Поверь, я ее чувствую точно, и себя в ней ви жу, и вижу часть Катюши: там борение идет, просто таки по Пастернаку: “С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой!”. Помоги ей поверить в неизбежность творчест ва, не бойся ее хвалить, поверь мне, пожалуйста».

Добрая, мудрая Таточка... Хорошо помню, она мне тогда подарила восхитительный, с пластиковой обложкой в мелкий цветочек, дневник и на заглавном листе написала: «Моей лю бимой Ольгушке, чтобы она записывала в этот журнальчик ис тории про своих четвероногих друзей, которые порой бывают значительно лучше двуногих — спесивых и гордых».

Родители не развелись, просто приняли решение как мож но реже встречаться, чтобы избежать ненужных конфликтов.

Тогда отец и начал подыскивать в Москве творческую мастер скую — архив, где можно остановиться, попить чаю между встречами в издательствах и на киностудиях, положить рукопи си. Нашел полуподвальное помещение. Через два месяца про рвало канализацию. Книги и рукописи с правкой плавали в грязной воде. Перебрался на чердак. Там регулярно протекала крыша. В конечном итоге обосновался в маленькой коопера тивной двухкомнатной квартирке во 2 м Беговом проезде. Крас ные обои «под кирпич», на стенах фотографии, маски, копья, пистолеты. Большущий письменный стол карельской березы, узенькая кровать под пледом. Отец умел обживаться и делал это невероятно быстро. Даже номеру в отеле за один вечер при давал экзотическо творческий вид: бережно раскладывал ру кописи на столе, доставал печатную машинку и стопку чистой бумаги, раскидывал по полу прочитанные газеты и журналы, складывал непрочитанные возле кровати и ставил на видном месте для друзей пару бутылок «Смирновки» или виски...

Наши отношения с папой не изменились. Он с соломонов ской мудростью смог уберечь нас от груза «взрослых» проблем.

Мы ездили с ним на дачу, путешествовали, заходили на Бего вой проезд. Как же он радовался нам, с какой гордостью пред ставлял знакомым писателям и журналистам!

Жил отец кое как. Если мы прибирали — хорошо. Если нет — в квартире скапливались пустые чашки из под кофе и набитые окурками пепельницы, в раковине — грязная посуда.

Он мог бы найти домработницу, но то ли боялся, что она пере путает его рукописи, то ли просто не думал о минимальном комфорте. На маленькой своей кухоньке дарил нам, довольно улыбаясь, первые украшения на дни рождения: сапфировые колечко и серьги — мне, бриллиантовое кольцо — Дарье. Он любил покупать нам драгоценности, и очень быстро их нако пилась целая шкатулка. Он баловал нас, как мало кто из роди телей балует детей. В этом не было соревнования с мамой (ко торая могла ухнуть все сертификаты, полученные от папы, на покупку мне, одиннадцатилетней, сразу двух пар дорогущих сапог из «Березки»), просто никого дороже нас у отца на свете не было.

Но за некоторое время до этого, сразу после расставания родителей, мы в течение нескольких месяцев с ним не встреча лись. Не по его вине, конечно. Хотя «мы» звучит громко, я тог да только пошла в школу, а отдалилась от отца, утягивая за со бой и меня, 16 летняя Дарья.

А ей этот «мудрый» совет дала Тамара, новая мамина при ятельница — гадалка, решившая выгадать на чужом несчастье.

Голос у Тамары был грубый, хриплый, черные глаза смотрели тяжело и недобро, даже когда она улыбалась.

В тот момент папа и написал Дарье два варианта письма.

Одно она получила, другое осталось в архиве. Оба дают пред ставление о трагической ситуации, в которой он тогда оказался.

1975 год Письмо дочке Дарье.

«Дорогая старуха, салуд!

Отринутый по наущению астральных сил отец бьет тебе челом!

Перед командировкой хотел бы с тобой поговорить кое о чем, и поскольку ты веришь лишь себе и мнение другого (или других) для тебя ничего не значит, пока ты сама не убедишься (я стал запоминать свои слова, как Багаля — хм хм!), я — не в порядке переубеждения, а лишь в плане соразмышления, — предлагаю тебе пораскинуть мозгами вместе со мной.

Итак, мы начинаем.

Прежде чем слепо верить, следует узнать (не Сенека и не Платон — Семенов).

Юра Холодов посвятил проблеме телепатии и парапсихо логии многие годы жизни, и люди, одаренные непознанным даром ясновидения, футурологии или ретроспектологии (этим даром обладал Алексей Толстой, кстати говоря, и Юрий Тыня нов), изучены им и систематизированы достаточно серьезно и всеохватно.

Тамары, ворожеи районного масштаба с навыками торго вого работника, в его списках нет, ибо он — наука, не отдел борьбы с хищениями соц. собственности. Впрочем, и ОБХСС сейчас переходит к научным методам изобличения жульниче ства — во всех его проявлениях.

Результаты многомесячных тамариных “трудов” оказались фикцией, а лишиться маминого доверия — значит для нее ли шиться серьезного приработка, и вот в ход пускают тебя: ты от казываешься от встреч со мной.

Сие — от торгового расчета, но не от ясновидения. Сие — от практического знания “предмета” — сиречь меня. Ты для меня не просто дочь, не просто любимый человечек. Не просто талантливый живописец. Ты для меня — нечто большее. Ты становишься в руках Тамары (которая напоминает мне Распу тина) “воротком”, воровским ломиком, которым хотят от крыть мою “дверь”. Глупо это и подло, а тебе, дурачок мой ма ленький, не пешкой быть в руках одержимой нездоровыми инстинктами торговли, а Дунечкой, Дашей Семеновой, то есть человеком думающим, а не марионеткой в чужих торговых ру ках: что хорошо в театре Образцова, то дурно в жизни.

6. Как то раз я сказал тебе, что порой чувствую тяжесть и за рулем ехать не могу — останавливаюсь, и сказал тебе про во рожбу Распутина женского рода. Ты мне сказала тогда, что это ерунда, глупость, словом, солгала мне, и я знал, что ты мне лжешь, это было формой проверки твоей честности. Это бы ло для меня “взвешиванием” весомости Тамары для тебя: я всегда старался относиться тебе, как ко взрослому человеку.

Как к другу моему, считая, что этот аванс в 16 лет будет пра вильно тобою понят. Я ошибся. В 16 лет надо, видимо, не бо яться повторить человеку, что 2 2=4. Вот я и решил сделать это в письме.

7. Как ты понимаешь, никогда не поздно сделать так, что бы тамариной ноги в вашем доме не было. Но я рассчитываю на твой здравый ум, я рассчитываю, что мое письмо поможет тебе сопоставить факты, сделать выводы и принять решение — кому верить, а кому — нет, понять — кто твой истинный друг, а кто твой жестокий недруг.

Детям не дано судить родителей. Я судил. Теперь каюсь. Ви на здесь, однако, двуединая, двухнаправленная, но прошлое, видимо, неподсудно — о будущем думать надо. По моему, те бе надо — как это говорят в международной политике — “сде лать шаг в сторону”. Ни мама, ни я не вправе искать в тебе су дию своим поступкам. Ибо судейство предполагает право задавать любой вопрос, а дети то разве могут? Дано ли им это с точки морали?

Недостойно повторять, что я — рядом с тобой, хотя и нет меня рядом. Я очень боюсь ранить тебя жалостью, поджидать у входа в училище и т. д. Звонки домой тоже нецелесообразны, ибо не всегда меня соединяют с тобой. Ты должна, Дуняша, быть мостом между мною и Олечкой: не моя вина (беда, быть может), что она так далека от меня. Она, как ты помнишь, хо тела быть рядом со мной, когда надо было вносить ее в болгар ское Черное море, тогда она прижималась ко мне и требовала “еще и еще купача”. Но чтобы она имела эту возможность “ку пача”, мне надо было очень много работать, а работа моя — в общении с человецами. Во вбирании впечатлений, в поездках постоянных, в постоянном раздумии, как писать: ты это дела ешь ночью, и это не очень здорово, а ежели мне это делать но чью, то ни днем я Олечке времени б уделить не смог — разби тость она и есть разбитость, ни шататься по людям, редакциям, студиям, издательствам я бы тоже не смог, а как тогда жить?

Квартира и мебель в нее стоили нам 4,5 гонорара за “17 мгно вений весны” — сие правда. Роман “Альтернатива”, напеча танный в “Дружбе народов”, дал 5,5 тысячи рублей — другие пишут такие романы год два, я издыхаю над машинкой месяц.

Разговоры о моей “скупости” — недостойны, и я не стану го ворить об этом, но постарайся вспомнить наше летнее путеше ствие: я планирую время, в которое предстоит жить и работать, и я в отличие от мамы знаю ему цену, его протяженность и ме ру его прочности.

10. Нет ничего разнузданнее и отвратительнее для меня, чем «теория опустирукавательства», говоря иначе: “ну и пусть будет что будет”, а то и этого гаже: “чем хуже, тем лучше”. Человек со здан для того, чтобы оставлять о себе память: мыслью, добром, творчеством, злодейством (вариант Нерона и Калигулы нельзя сбрасывать со счетов), поиском истины. Иногда наступает кри зис, и к этому кризису надо отнестись со спокойным разумени ем. Кризис этот, как правило, наступает либо в результате пере утомления, когда многое достигнуто, а отсчет был начат с нуля, и осталась на колючей проволоке кожа, и сидят в сердце оскол ки, и память кровоточит, либо — и это плохо, — когда человек начинает комплекцировать, имея для этого досуг и возможность, а возможность — отсутствие необходимости думать о хлебе на сущном для детей, отсутствие интереса вообще, творческого — особенно. Не проецируй это на маму — проецируй — как это ни жестоко я пишу — на себя. В том, что мама лишена инте реса творческого, повинны многие, а я, видимо, больше ос тальных, ибо не смог настоять на выявлении маминой одарен ности, — а она человек, бесспорно, одаренный. Сменяемость условий — вещь сложная. Мама убеждена, что если бы она вос питывалась в доме у Лелечки*, где требовали, то она смогла бы.

11. Смешно пытаться сделать из себя авторитет. Признание того или иного человека авторитетом для себя — вещь во мно гом непознанная. Это подобно тем неразгаданным еще “генам лидерства”, которые заложены в том или ином человеке: сие ныне дискуссиям не подвержено. Обидно ли, когда авторите том становится кассир, раскладывающий карты и ворожащий над чужими вещами? Да. Обидно. И — страшновато. Не за се бя, естественно. За тебя.

12. Ты не пугаешься слова. Это хорошо. Но я помню, как ты испугалась, когда у нас с тобой, где то в Провансе, километрах в ста от Марселя, на маленькой дороге отлетело колесо, и де нег было в обрез, и жилья окрест не было. Тогда — я помню — ты помогала мне изо всех сил, как истый друг, как маленький товарищ. Эти минуты для меня были одними из самых дорогих за всю нашу поездку. Неужели, думаю я сейчас, когда ты пере стала звонить мне, тебе понадобится допинг страха за что то, чтобы ты снова стала видеть меня, и бывать со мной, и слушать мои сочинения?! Может быть, не ждать этого стимула к такого рода желанию, а самой создать образ этого импульса, который позволит тебе вновь бывать со мною?!

Письмо это — путаное, и ты не сердись на меня за него.

Много я не написал и не смогу написать никогда. Но видеть те * О. В. Кончаловская, бабушка Е. С.

бя, слышать тебя, когда у тебя есть на это время, рядом с со бой — моя мечта и боль. Но даже если сейчас ты продолжаешь думать, что тамарины ворожеские упражнения важны и что поэтому сейчас ты не должна со мной видаться, я убежден, что это — ненадолго. Это пройдет. Обидно, конечно, терять дни — время невосполнимо, но я тебя жду. Всегда.

Борода».

1975 год.

Дочери Дарье.

«Дунечка!

Характеры у нас с тобой — при всей их разности — в одном лишь схожи: и ты, и я не любим переписывать — что написа лось, то уж пусть и написалось. Однако это письмо я перепи сываю по нескольку раз и никак не решусь передать его тебе.

Извини, что делаю это через Наташу*: я хочу быть убежден, что оно попадет к тебе, а в честности Наташи у меня повода сомне ваться нет.

Не удивляйся, если я начну письмо с цитаты из графа Вит те, ставшего после революции 1905 года премьером России.

“Другое лицо, которое имело громадное влияние на госуда ря, был великий князь Николай Николаевич. Влияние это бы ло связано с особыми мистическими недугами, которыми за разила государя его августейшая супруга и которыми давно страдал великий князь. Он был одним из главных инициаторов того ненормального настроения православного язычества, ис кания чудесного, на котором, по видимому, свихнулись в выс ших сферах (история француза Филиппа, Сормовского, Рас путина — все это фрукты одного и того же дерева). Сказать, что он был умалишенный — нельзя, он был тронут, как вся по рода людей, занимающаяся и верующая в столоверченье и то му подобное шарлатанство”.


Филипп, булочник торговец (правда, из Франции, а не с ВДНХ), сделался на основании своих предсказаний генералом при дворе и доктором медицинских наук, но потом был вы нужден бежать, когда его ворожба оказалась липой. Впрочем, бежал он, весьма туго набив карманы деньгами доверчивых ав густейших особ.

Постарайся отдать себе отчет в том, что ты оказалась неким “воротком”, что значит “отмычка”, в руках человека нечест ного, живущего шарлатанством: когда заклинания и ворожба не подействовали, в ход пустили чистой воды материализм — родительскую любовь: “Если Дуня откажется видеть отца, он * Подруга Дарьи Наталья Карасева.

этого не вынесет и вернется”. Таков, как мне представляется, строй размышлений вашего Распутина женского рода. Целый год ворожбы (и не без платы за оную), и никакой пользы. Мо гут перестать верить. Можно потерять авторитет, а с ним и дар мовой приработок. И тебя убеждают сказать мне, что встре чаться со мной ты не будешь. И ждут результата. В общем то, по моему, сие — злодейство чистой воды, злодейство, а не шарлатанская ворожба Как то я сказал тебе (зная об “экспериментах” Тамары), что мне порой тяжело ехать на машине, давит, гнетет. Я ждал, что тебя это как то взволнует. Ты сказала, что “это вздор и пустя ки”. Верно сказала — гнетет меня и давит усталость, ибо рабо таю много, тревога постоянная за вас, ожидание новой кни ги — ты знаешь, что это за ощущение ожидания начала;

гнетет и давит раздумье о том, как будет для вас лучше — поврозь, но с нормальными человеческими отношениями или вместе — но со сварами, известными тебе прекрасно. Только это гнетет, ни чего другого.

Известный тебе доктор Холодов Юрий Андреевич, теоре тик магнитного поля и высшей нервной деятельности, в свое время изучал и наблюдал — в научных целях — людей, претен дующих на “звание” ясновидцев, футурологов, ретроспекто логов. Тамары — кассирши, работающей там то и проживаю щей здесь то, ни он, ни его коллеги не знают (телефон Юрия Андреевича Холодова — 254 77 96;

телефон Александра Аль фредовича Горбовского — 131 46 28).

По поводу моей скупости.

Гонорар, полученный мною за “17 мгновений весны”, со ставляет 23 000*. То, что было получено в 1969 году, то есть шесть лет назад, — прожито. Я зашел в сберкассу и посмотрел траты.

В 1973 году израсходовано 27 195 рублей**.

В 1974 году ТОЛЬКО до моего отъезда в Карловы Вары бы ло израсходовано еще 4000 рублей — за январь и февраль ме сяцы.

Тебе для справки: печатный лист, то есть 24 страницы на ма шинке, стоит 300 рублей. Роман “Альтернатива” — писал я его месяц плюс целый год — дал мне в журнальном его варианте 5500 рублей, то есть на тысячу рублей меньше той суммы, ко торую я плачу вам в год. Это к вопросу о моей скупости.

Кстати, зарплата заместителя министра СССР составляет 550 рублей в месяц, а за вычетом налогов и партвзносов — ** Средняя месячная зарплата в то время составляла 150 рублей.

** Ю.Семенов пишет о тратах жены.

500 рублей. При том из этих денег надо купить сапоги дочке, пальто жене, сервиз зятю, кофту — тетке. Я понимаю как не выгодна для меня (именно НЕВЫГОДНА) эта часть письма, но просто ты привыкла считать, что “папа сможет, папа сдела ет, папа напишет”. Но ведь даже у стали есть предел прочнос ти, Дунечка, а я работаю на износ похуже любой, самой зака ленной стали.

Когда начинают оперировать другими, ЕДИНИЧНЫМИ примерами, кто и сколько и как тратит, то не надо забывать о званиях, премиях, должностях, которые дают ЕЖЕМЕСЯЧ НУЮ зарплату в размере 400 (как академик) или 500 (как сек ретарь Союза) плюс к гонорарам, и ежели иной секретарь Со юза писателей выпускает две три книги в год — точнее переиздает, то мне этого делать стараются не позволить, меша ют всячески. На эту мышиную возню нервов и времени уходит порой поболее, чем на творчество.

Я схватил себя за руку: стоит ли мне выворачивать себя — ты сказала мне, что характер у тебя такой же, как и у мамы, то есть убедить вас невозможно до тех пор, пока вы не убедитесь сами. Эгоцентризм этот, примат своих чувствований, настрое ний, дарований, привязанностей над остальными — дрянное дело, и тебе — пока не поздно — надо ломать это в себе, жес токо ломать.

В авторитеты смешно навязываться, да и потом, авторите том нельзя стать, ежели им не был. Это сложная социологи ческая шутка, и наука пока еще объяснения понятию АВТО РИТЕТ не нашла. Бывает ведь: встретишь человека — и он сразу в глазах твоих авторитет. Часто это от актерских данных “объекта”, порой от того стереотипа, образа, который заложен в твоих мечтаниях или представлениях: вот она (он) — истин ный авторитет, а тот (та) — никакой не авторитет, а так, пусто меля. Если помнишь, я всегда просил тебя не торопиться с окончательным суждением о человеке, ибо каждый человек — это мир, и всего в нем множество, и в этом множестве надо определить примат добра или зла, но и после этого не торо питься, ибо порой зло бывает нецеленаправленным, жалким, ущербным, и тогда долг твой — влиять на добро, заложенное в каждом, помогать росткам этого добра, чтобы оно в конце кон цов зло одолело.

Одно помогает мне жить и работать и ощущать в себе радость от творчества (и нынешнего и предстоящего): в ответ на то зло, которое слышу по своему адресу от близких мне, я желаю им добра, прошу о добре для них, верю, что добро одолеет зло.

Нет для меня ничего страшнее теории “ну и пусть” или “чем хуже тем лучше”. Человеку жизнь дана не зря, не по при хоти, а в силу закона всемирной человеческой программы, и долг человека, если он не хочет предать самого себя, делать то, что угодно его внутреннему побуждению, в тебе оно очевид но — живопись. Сейчас на том этапе (он временный и очень короткий), когда я лишен возможности видеть тебя и Олечку, ты отвечаешь за Ольгу наравне с мамой и со мной, но в качест ве особенном: ты должна осторожно “заражать” ее творчест вом, не гнать от себя маленькую, не сражаться с ней, а предла гать кисть и позволять ей рисовать, стоя подле тебя. Ты не можешь представить себе, как важно это для Олечки. Нигде так не выявляется закономерность, как в цепной реакции, и ничто так не поддается расчету ЭВМ, как цепная реакция творчеств, Зараза гриппом — не страшна, от нее, в крайнем случае, можно помереть. Зараза творчеством дает жизнь, осво бождение от суеты и гнусности, она дает жизнь истинную, а не чуланную, серую, бескультурную.

Твое увлечение Тамарой — свидетельство факта в высшей мере любопытного. Ты, Дуняша, остановилась. Вот в чем весь фокус. Ты умна, ты много читаешь (рывок твой, когда ты после маминого чтения тебе, и было это совсем недавно, “дернула” к сукину сыну Лифшицу, поразителен), но нельзя останавли ваться! Ни за что и никогда! Оккультизм, ясновидение, спири туализм? Прекрасно! В “Ленинке” есть огромная литература по этому вопросу, собраны мнения “за”» и “против”. Холодов может помочь тебе познакомиться с этим. Познакомься. А по том погоняй Тамару: если экзамен сдавали Эйнштейн и Сергей Королев, то почему бы Тамаре не сдать тебе экзамен?

По поводу того, как ты моришь себя. Это главное. Мы все храбримся, Дуня, когда идем к барьеру, но когда пистолет под нят, и черная дырка уперлась в грудь тебе, и пузо болит, и га зон с отходит, как у несчастного Андрона, тогда начинается иная полоса: врачей, лекарств, бессилия, апатии, нежелания творить.

(По поводу того, что ты остановилась. Я не закончил. Если хочешь, я подготовлю тебе книги, новые книги, которые по явились сейчас, — они поразительны по интересу и перспек тиве. Коли еще запрет Тамары на звонки ко мне и свидания имеет силу — скажи Тате, я ей для тебя привезу. Не отставай, старуха. Отстать можно от поезда — догонишь самолетом, нельзя отставать от современной мысли: потеряешь месяц, не догонишь за пять лет!).

По поводу друзей... Понятное в твоем возрасте желание иметь товарища и друга, с которым можно говорить обо всем и обо всех, предполагает знание людей — хоть минимальное.

Досадная катавасия с Тамарой убедила меня в том, что со зна нием людей у тебя дело обстоит туго: в том плане, что ты лю бишь (или не любишь), веришь (или не вершишь) не потому, что можно и надо любить и верить, но лишь оттого, что тебе так кажется. “Не сотвори себе кумира” — это и не библейское, но мудро это, весьма мудро.

Видимо, это письмо я переписывать не стану, отправлю.

Я бы очень хотел поговорить с тобой — хоть по телефону. Я не смею ставить тебя в неловкое положение и унижать жалостью, подъезжая в училище, подстерегая у подъезда и т. д. Встречи со мной (пусть хоть и тайные, если явные огорчают маму) нужны не только мне, Дуняшка, они и тебе нужны.

Итак, пароль 139 70 80 или (по запасному каналу связи) 202 12 15.

Время: любое время суток.

Отзыв: “Салуд, камарада, ком естас?”.

Запасные явки: (помимо Холодова и Горбовского) Сеня Беляев — 134 36 84 — дом. 290 10 84;

255 65 25.

Кирсанов — 214 65 25.

Клебанов — 256 46 46, или работа 181 22 72».

Даша тогда прислушалась к папиным словам, позвонила и все встало на свои места. А Тамара приходила все реже, реже.

А потом, окончательно разочаровав маму, пропала, как пропа дает летним утром темный недобрый сон.

Из дневника Ю. Семенова:

26 июня 1976 года, воскресенье.

«В 8.30 позвонила Дуня. Слава Богу! Пятерка. Училище кончила. А я вчера ей названивал до трех ночи и не спал до че тырех. Всякое в голову лезет.

Господи, как я по дочкам соскучился! Дети — это нечто со вершенно особое, особенно — твои. Восторгаешься то всеми детьми, ибо они — единственно чистые создания на свете, а сердце разрывается за своих».


Расставание с мамой никак не повлияло и на отношения папы с мудрой и талантливой тещей.

Письмо Ю. Семенова Н. П. Кончаловской:

«Дорогая Тата!

Получил твое милое, умное и доброе письмо из Парижа и решил ответить тебе сразу же, потому как разминемся мы с то бой, я навострил лыжи в Мадрид, на выборы, потом, глядишь, закручусь, а надобно отдать твою новую книгу, которая по вну тренней своей структуре — суть продолжение “Кладовой па мяти”, и сие — прекрасно. Я подметил одну горькую законо мерность: литераторы, даже еще начала этого века, составляли два три тома прекрасного эпистолярного наследства. Наш стремительный машинный век все гонит нас и гонит и на пись ма времени не оставляет: в случае крайней надобности можно позвонить из Парижа в Москву по телефону, хоть и дорого, но за три минуты все новости узнаешь и просьбы передашь. Впро чем, новости нашего времени так же сугубо разнятся от но востей сорока или пятидесятилетней давности — ничего не попишешь, пора “информационного взрыва”. Если раньше надобно было подробно описать в письме, какого писателя ты встретил, с каким живописцем поговорил, какого доктора по сетил, и каждого из них обрисовать и дать каждому характери стику, а это и есть эпистолярность, то ныне кричим в телефон:

“На пленуме СП выступил Н. Н.”, и собеседнику все ясно — о чем выступление, кого бранит попусту, а кого хвалит, оттого что так положено. Мы — дети телевизорной эпохи развития человечества, а вот Александр Александрович Вишневский был личностью, состоявшейся еще до начала этой проклятой и прекрасной эпохи (против марксова закона “единства проти воположностей” не попрешь), и это, конечно же, во многом определяло его как невероятную (именно так) индивидуаль ность.

Тебя, Татуля, жизнь баловала встречами с такой ГАЛЕРЕ ЕЙ, что только диву можно даваться, и меня всегда восхищала твоя память и особость твоей памяти — ее доброжелатель ность. Не знаю поэтому, запомнилось ли тебе, как лет двадцать тому назад, у тебя, на Николиной Горе, на маленькой веран дочке, увитой виноградом, собрались двое мужчин — А. А. Виш невский и А. А. Архангельский, два человека, управлявшие сердцами: один — человечьими, другой — авиационными.

Сверкающая лысина Александра Александровича Вишнев ского и английская седоголовость Александра Александрови ча Архангельского — двух великолепных сердцеведов — за шли к тебе на самовар, и вы разговаривали, обиходно употребляя такие СЛОВА, как “Сергей Прокофьев”, “Боречка Ливанов”, “Константин Коровин”, “Сергей Тимофеевич” (это твой крестный, Коненков), “Федор Иванович” (понятно Шаляпин, других Федоров Ивановичей не существует) ну и, понятно, “Петр Петрович”, “Дадочка”, Кончаловский.

Вы говорили о них, как о старших друзьях (исключая Б. И. Ливанова, о “Боречке” — как о своем, как о сверстнике), а я сидел и смотрел на вас во все глаза и поражался тому, как много драгоценного знания исчезает, уходя в вечернее, сине желтое никологорское июньское небо, хотя, быть может, все знание нашего мира, все наши слова и хранятся там, в небе, во круг нашего плотского шарика, кто знает?

А потом пришел С. В. Михалков, он гулял по полю, которое тогда к неудовольствию никологорцев засадили капустой, сел за стол и задумчиво произнес:

Цветной капусты молодой кочан С простой капустой закрутил роман, Роман, однако, был недурен, Благословил его Мичурин.

И, по детски обжигая губы, начал пить чай, задумчиво рас сматривая лицо десятилетнего Никиты, на котором заметны были потеки слез: как всякий истинный российский интел лектуал, наш режиссер был с младенчества не в ладах с точны ми предметами, особенно деление с дробью — сущая пытка.

Помню, над дачей прозвенел маленький — по нынешним представлениям, “Ли 2”, Архангельский проводил его задум чивым взглядом и заметил:

— Малые скорости — утомляют, а я не могу вести машину, если есть ограничения, 120 километров — минимальная ско рость для автомобиля...

(Я вспомнил его, сразу, ударом, когда через два года после этого разговора полетел на “Ту 104” с его, Архангельского, двигателями, было это 20 лет назад. Господи, как неудержимо время, каким оно сделалось емким, как оно уменьшило наш шарик, как он сделался слаб и беззащитен, какой же крошеч ный он на самом деле, и нет на нем надежного одиночества, все включено в общую круговерть века скоростей, и спасти чело века, спасти в нем поэтику может лишь память, а истинная па мять — всегда добра, она некая “антискорость”, она обнимает воедино поколения, она делает землю общей...).

Я запомнил, как Вишневский глянул на Архангельского, когда тот сказал про “малые скорости”. У Вишневского был поразительный взгляд — это был взгляд раненого сатира, по нимающего свою обреченность: человек неуемный, чистый и устремленный (помнишь, у Пастернака: “он был, как выпад на рапире”), он, мне кажется, принял на себя ответственность за философское отстаивание медицины от скоростей нашего века, он отдавал себя, словно испрашивая прощения своему цеху, — талантливые люди не боятся корпоративности.

Я пошел проводить его к полям, там он строил дачу, и было уже сумеречно, и огромные кленовые листья впечатывались в небо, как реалистическая декорация (Дуня фыркает, но нельзя нам подделываться друг под друга, мы славимся тем, что уме ем выворачивать друг другу руки: “Ты не прав, это красиво, от того что я так считаю”. Демократия начинается там, где есть уважительное отношение к мнениям каждого. Я горжусь друж бой с Дунечкой именно потому, что мы с ней уважительны к мнениям каждого;

не обязательно мнение собеседника при нимать — важно понимать его).

Вишневский остановился, долго рассматривал эти листья, которые казались черными, обожженными, что ли, потом по чесал кончик носа, вздохнул:

— С осени прошлого года у меня отвращение к этим краси вым большим листьям, — будь то клен или платан...

Он зашагал дальше и замолчал, и я не удержался.

— Отчего так, Александр Александрович?

— Прошлой осенью в Будапеште я пролежал, распластав шись на этих листьях, минут сорок, и не поднять головы, отто го что в меня стреляли с крыш. Генеральские погоны — вот они меня и расстреливали... Ощущение мерзкое, должен при знаться. А я только только придумал операцию, такую инте ресную... — Он прибавил три слова, не очень то печатаемые в нашей литературе, снова хмыкнул, поправил очки. — Там я понял, что значит ползать по пластунски...

Мундир испачкал, такой красивый мундир... Как это в сти хах: “Города солдаты оставляют, генералы города берут”...

Обидно, знаете ли, что война, именно жестокая война — такое поле для хирурга, для становления его смелости — не на ули це, когда в тебя бьют и листьями пахнет, а на операционном столе: нарежешь вволю, профессиональная удовлетворен ность, новая метода...

Он вздохнул и повторил: невероятная, непонятная неспра ведливость бытия...

Я расписался, Татуля, поэтому заключаю все это пожелани ем одним лишь: пожалуйста, продолжай твое прекрасное, до брое дело, твори дар бесценный, сохраняй людям — людей.

Обязательно напишу тебе из Мадрида, там будет интересно:

семь лет назад я пролез в фашистскую страну, а сейчас еду на демократические выборы. Семь лет всего лишь, а изменения в стране — кардинальные. “Часы летят, а грозный счет меж тем невидимо растет”. Куда уж точнее то, а?!

Целую тебя, твой Юлиан Семенов».

Женщины... Их в папиной жизни появлялось немало. На несколько дней, недель, месяцев, даже лет. Они звонили, от правляли письма, получали право остаться подле, а получив его, начинали требовать большего. Лишь любовь довольству ется малым, тщеславие же наше и гордыня ненасытны. Никто из них не думал об отце, лишь о себе. Папа все понимал и на все закрывал глаза, но разве от этого меньше становилась боль?

В доме с постоянно трезвонившим телефоном, повсюду ок руженный людьми, отец был абсолютно, отчаянно одинок.

I Больное одиночество мое Живет вокруг меня.

Как истина, отчаянье, как страх, Как нежность — безысходное, И как напоминанье, Особенно когда шумит и бьет прибой — Оно во мне, оно всегда со мной...

Оно пришло неведомо когда, Локтями всех тихонько растолкало.

Сначала редко о себе напоминало, А нынче, как шумливый тамада, Бесшумно мною правит.

И бесславит...

II Я всем и каждому внимаю, Но ничего не понимаю Про обреченность бытия, В котором он, она и я.

Зачем нам всем глаза даны?

Чтобы смотреть в них беспрерывно, Все понимая неразрывно, На что владельцы их годны.

Зачем всем руки нам даны?

Чтоб прикасаться кожей пальцев К щекам случайных постояльцев, Которые нам неверны.

Зачем даны нам всем сердца?

Лишь только для вращенья крови...

...С годами истина суровей И четче облик подлеца.

ПИЦУНДА С середины 1970 х годов папа часто ездил с нами в Абха зию, в Пицунду. В первый же день номер забивался знакомы ми абхазцами, приглашавшими в гости. Папин любимец моло денький бармен Алябрик (девятилетней я называла его «дядя Кораблик») по вечерам виртуозно готовил коктейли в грохо чущем музыкой баре на последнем этаже гостиницы, а днем возил папу по местным «уважаемым людям». Ездил с бешеной скоростью, отец на него кричал: «Алябрик, разобьешься, не ки дайся с кинжалом на горячее говно!». Но Алябрик лишь смеял ся, сияя золотыми, по моде тех лет, зубами. Впоследствии он по пал в страшную аварию и чудом не остался инвалидом. Родители Алябрика были трогательны — седовласый, красивый 70 лет ний отец и молодая еще, 40 летняя мама, смотревшая на единст венного своего мальчика с неизбывной нежностью и тревогой.

Ежедневные празднества — будь они в доме у Алябрика или у одного из папиных абхазских друзей, проходили по одному и тому же сценарию. Безмолвные женщины в черных платьях накрывают в саду столы: мамалыга, хачапури, жарено мясо, зе лень. Палит солнце, трещат цикады, в горячем воздухе разлит горьковатый запах костра. Принесены из погребов плетеные бутылки с вином, расставлены дубовые скамьи, начинаются застолье, тосты. Гости, таков неписаный закон края, не имеют права встать из за стола до поздней ночи, пока пир не будет окончен (вышел по нужде — значит, слаб, не мужчина).

Мы возвращаемся в гостиницу поздно. В ледяной горной речушке Бзыбь плещется серебристая форель, трещат цикады, ветер пахнет смолой, на море — штиль, дрожит на воде лунная дорожка, а вокруг желтых фонарей на набережной водят хоро воды белые мотыльки...

Поправши ужас бытия Игрой, застольем иль любовью, Не холодейте только кровью, Мои умершие друзья.

Мы соберем по жизни тризну, Вино поставим, сыр, хичин.

Ядрено пахнущий овин Напомнит нам тепло Отчизны.

Мы стол начнем;

кто тамада.

Поднимем первый тост за память, Которая нас не оставит, Поскольку мы трезвы — пока.

Все, кто ушли, в живых живут, Те, кто остался, помнят павших, Когда то с нами начинавших, Мы здесь их ждем;

они придут.

Они тихонько подпоют, Когда начнет свое Высоцкий, Светлов, Твардовский, Заболоцкий, А кончим пир — они уйдут.

Не забывайте утром сны.

Приходим к вам мы поздней ночью, Храните нас в себе воочью, Как слезы раненой сосны.

Вспоминается маленькое кафе среди сосен. Широченные деревянные столы, табуретки пеньки, поднимающийся среди желтых стволов и теряющийся в голубизне неба дымок — это готовят на углях крепкий кофе. Папа пил по нескольку чашек, окруженный толпой читателей, ловивших каждое его слово.

Несмотря на популярность, он никогда не требовал к себе осо бого отношения. Узнавали — с удовольствием подписывал книжку, обменивался добрыми словами. Не узнавали — ну и Бог с ним. Даже когда сталкивался с откровенным хамством — принимал легко и спокойно. Ни намека на звездную болезнь.

Простота и демократичность.

Зайдя как то в Пицунде в парикмахерскую, спросил моло денькую девушку мастера, не сможет ли она ему подправить бороду.

— Не видите разве, мужчина, занята я! — зло ответила де вица, нервно щелкая ножницами в опасной близости от ушей клиента.

— А я подожду, — дружелюбно ответил папа.

Он терпеливо ждал, пока барышня закончит работу, и тут подошли два клиента по записи. Поняв, что девица подстричь его не могла, только зря продержала, папа вежливо попросил разрешения взять ножницы. Ловко подравнял себе бороду, за платил за использование инструмента и откланялся. Никако го раздражения — доброжелательность и юмор. Понимая, что не люди, а система, на корню задавившая заинтересованность и личную инициативу, виновата в повсеместном хамстве, отец начал все больше говорить в своих книгах о необходимости дать людям возможность зарабатывать, применяя на деле 17 ю статью Конституции, и часто повторял: «Советский сервис не навязчив».

Экзотику отец любил как неотъемлемую часть романтики, а что может быть экзотичнее охоты на акулу и дегустирование супа из нее?

На лов акулы мы однажды и отправились. В Черном море водится маленькая акулка под названием катран — длиной с метр, для человека неопасная, но мы с сестрой накануне все таки волновались. Обмазавшись кремами, надев панамы и вооружившись спиннингами, залезла наша троица ранним утром в лодку, папа энергично взялся за весла, и через два дцать минут берег превратился в узенькую зелено желтую по лосочку.

Очень скоро отец поймал симпатичную рыбку. «Пойдет на наживку! — решительно сказал он. — Акулы любят рыбу боль ше, чем червей» — и насадил ее на крючок. Вскоре клюнуло у меня — добычу постигла та же участь. Последующие рыбешки папу вообще не волновали, азартный рыбак, он ждал акулу!

Время шло к полудню, солнце палило нещадно, обгоревшая спина противно щипала. Красно коричневый от загара, с мо крым от жары носом папа был настроен решительно: «Без аку лы мы на сушу не вернемся!». Как я уже говорила, отцовский герой из повести «При исполнении служебных обязанностей»

убежден, что если чего то хочешь добиться, то этого надо уве ренно желать, и желаемое сбудется. Папа акулу желал настоль ко уверенно, что случилось невероятное — леска на его спин нинге сильно дернулась и стала ходить из стороны в сторону.

С победным криком «акула!» отец яростно наматывал леску, и через несколько секунд из бирюзово зеленой толщи воды по казался зло дергавшийся на крючке блестящий катран с длин ной, хищной, совсем акульей мордой. Резким движением отец вытащил его из воды и победно швырнул на мокрое дно лодки, где слабо били хвостами засыпавшие рыбешки. «Кузьмы! — радостно прогремел он. — Вас ждет такое пиршество, которо го вы никогда еще не видели!». Выйдя на берег, немедленно отправился с добычей на гостиничную кухню и попросил ис пуганных поваров акулу сварить, а сам стал обзванивать знако мых абхазцев, приглашая их на сказочное угощение. Когда те приехали и узнали, что папа для них приготовил, то в ужасе от казались: «Что вы, Юлян Семенч, это же нэлзя кушть! Отра витэсь!». Втроем мы уселись за стол и, не обращая внимания на похоронные физиономии и горестные комментарии абхаз цев, уверенных, что акула ядовита и это последняя наша тра пеза, с удовольствием катрана умяли — мясо его было жирно и нежно.

Отвезя нас в Москву, папа вернулся в Пицунду и... затос ковал.

1976 год.

из Абхазии. Пицунда.

«Дорогие девочки!

Дорогая Катюша!

Все, конечно, отменно, и так же цикады трещат, и море по ка еще теплое и Алябрик — душечка, и сосны шумят, когда за езжаю вечером в “Золотое руно”, но только сердце щемит, ибо — пусто мне здесь без Дунечки и Ольгуси, все новое, ли шенное нашего августовского смысла, оленькиных слез по по воду числа купаний и минут в воде, атиных* пароксизмов дрян ного настроения, совместных наших застолий, споров о необходимости атиного загара, олиных зажмуриваний в воде...

Эрго — мне невероятно грустно без вас, так грустно, что хо чется сесть за работу, а сил нет, да и машинки тоже, не говоря уже о мыслях: они подобны морзе — точка тире точка, сплош ная рвань, уныние и тягомотие.

Сегодня весь день искал дом, ездил в Сухуми, в Совет ми нистров (душечка Алниидзе звонил премьеру Абхазии). У Во вы — шумно, тьма машин. На горе — роскошно, место — чу до, вы там не были;

цена — 45 000 (Аюшь — шь — шь, фью — и — и!). Сука дед отставник в Пицунде, клялся в любви к Ро дине и взывал к чувству большевика, заломил 30 и на 22 не со гласен. Правда, нашли сегодня с Алябриком дом за рыбзаво дом в ущелье. Горы, до моря — 2 минуты. Торговля в разгаре.

Обламывается на 15 000. Добавить 3, — будет чудо!

Что еще? Есть несколько славных мужиков из Союза, Ким Селихов, новый секретарь Москвы, Володя — ребята славные.

Боровики ходят, скованные цепью. Генрих косит глазом, как конь в стойле.

А я иду ужинать — тефтели и вермишель. Напишите мне.

Целую вас, мои золотые».

Дочерям из Пицунды:

«Бумажек более нет — пишу на той, где рисовал Вове Гумбе замок для дома, который он почти уже сделал — дворец Борд жиа, Карагач и “Каштан”.

* Атей в семье называли Дарью.

Не скрою, был бы очень рад ваш Люс, найди вы — среди за бот ваших — время позвонить сюда. Адрес не так уж труден:

Пицунда (по еврейски Поцунда). Для литфонда, № 218, при гласить к разговору Аивара Садат (“мой близкий родственник, человек с высшим образованием”, как сказали бы за местным столом, если вы помните). Отсюда я, видимо, полечу с Аляб риком и Вовой Гумбой на охоту в Нальчик. Буду на Беговой к 22. Не позже. Звоните — просто так, с утречка или вечером, каждый день, начиная с 20 го. Очень люблю вас и вами гор жусь и без вас скучаю».

Тогда отец написал основанную на реальных событиях по весть «ТАСС уполномочен заявить...». Главным героем повес ти стал блестящий контрразведчик Славин. Не думаю, что от крою государственную тайну, если скажу, что на самом деле фамилия разведчика была Кеворков. Он представил уникаль ные материалы по операции, на основе которых отец лихо за крутил сюжет, многое по обыкновению изменив и переделав.

Вячеслав Иванович — для нас и Славочка — для папы, он во шел в дом как консультант повести, но быстро стал близким папиным другом. Обаятельный, умный, без акцента говоря щий по английски и по немецки, всегда пахнувший духами, с ослепительной улыбкой, он поражал абсолютно европей ским стилем. Приехать к нему на дачу, где его обаятельная по друга готовила какие то невиданные западные блюда, было для нас с сестрой событием, — казалось, что мы не в Подмос ковье, а где то в предместье Лондона. Да это и неудивительно, ведь Вячеслав Иванович долгие годы провел за границей, по рой под чужим именем. Любимым его занятием на «враже ской территории» в свободное время было плавание в океане.

Блестящий спортсмен, он заплывал на два три километра.

Однажды, приехав ночью в новое место, с утра пораньше предпринял традиционный заплыв. Повернувшись на спину, любовался голубизной неба в открытом океане, как неожи данно его покой нарушило появление черной, как смоль, ро жицы молодого негритенка. Тот сидел в лодке и умильно улы бался.

— Джентльмен ждет, когда клюнет? — скаля белые зубы, озорно спросил он.

— Кто клюнет и кого? — удивился Вячеслав Иванович.

— Джентльмен, наверное, недавно приехал и не знает мест ных новостей?

— Точно.

— В окрестностях появилась акула людоед и сожрала вчера несчастного туриста — второго по счету за четыре дня. Если джентльмену «повезет» и акула клюнет, он будет третьим.

Славный негритенок вывез Вячеслава Ивановича на берег, и он эту историю нам со смехом рассказал перед просмотром у него на даче нашумевших фильмов об акулах “Челюсти” и “Орка”... Через несколько лет, когда ему уже было за пятьде сят, он женился на прелестной молодой женщине, и у них ро дилась дочка.

Вспоминает генерал майор КГБ В. Кеворков:



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.