авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Александр Васильевич Цингер

Занимательная ботаника

Александр Васильевич Цингер

Занимательная ботаника

Александр Васильевич Цингер (1870–1934)

От редактора

Выпускаемая новым изданием книга А. В. Цингера «Занимательная ботаника» является

первым посмертным изданием. Эти «бесхитростные любительские беседы», как называл их

сам автор, физик по специальности и любитель ботаники, к которой он имел очень серьезные «родственные чувства», были по достоинству и высоко оценены читателями. Поэтому нет необходимости говорить о значении «Занимательной ботаники» и о превосходном изложении и структуре книги, написанной автором, блестящий популяризаторский талант которого всеми признан.

Поскольку последнее, четвертое издание «Занимательной ботаники» вышло в 1934 г., нам пришлось тщательно просмотреть весь текст книги, внеся в него фактические поправки и те изменения, которые вытекали непосредственно из достижений, обогативших советскую биологическую науку за последние 12–15 лет, прошедших после выхода в свет четвертого издания.

Однако мы взяли на себя смелость сделать ряд дополнений к тексту автора, стараясь построить их по возможности в том же стиле, в каком написана «Занимательная ботаника».

Конечно, сделать это было чрезвычайно трудно, и сколь это удалось, об этом уже будут судить читатели этого нового издания. Такие дополнения были сделаны для эвкалиптов, для секвойи, о цитрусах, подсолнечнике и белладонне;

во всех этих местах новый текст выделен квадратными скобками.

Кроме этих дополнений мы включили две беседы, написанные заново: 1) «Еще о пигмеях» (Волга цветет) и 2) «К охотникам за растениями». Эта последняя глава помещена вместо главы «Флора СССР как источник сырья», написанной в свое время научным редактором последнего издания.

В конце книги дано также небольшое послесловие «О "Занимательной ботанике" и ее авторе», в котором мы попытались осветить подробнее это несколько необычное явление в истории ботаники, когда профессор физики так удачно и ярко разрешил трудную задачу «сагитировать юных натуралистов», для которых прежде всего написана эта книга, на глубокое и вдумчивое изучение природы.

Сложность всех указанных дополнений заключалась еще и в том, что мне как специалисту-ботанику не всегда легко было стать на «точку зрения непритязательного любителя»… Одно лишь может служить мне надеждой на оправдание, что если бы, у нас было больше таких любителей ботаники, как покойный А. В. Цингер, тогда успех и серьезное увлечение ботаникой наших молодых натуралистов были бы обеспечены в еще большей степени, чем сейчас.

С. Станков Москва.

Май, 1951.

Предисловие автора к четвертому изданию Вафля (Телегин): «Я питаю к науке не только уважение, но и родственные чувства. Моей жены двоюродный брат, изволите ли знать, был магистром ботаники».

А. Чехов «Дядя Ваня»

Я лишь скромный, непритязательный любитель ботаники, но сохраняю любовь к растительному миру в течение всей своей жизни, с самого раннего детства. Мои «родственные чувства» к ботанической науке имеют несколько большие основания, чем у чеховского Вафли. Пусть читатель простит меня, если я несколько задержусь на своих «родственных» связях с ботаникой. В моем рассказе о прошлом, может быть, найдется кое-что интересное и для теперешнего молодого поколения любителей флоры.

Отец мой был профессором математики. Всю молодость свою он провел в Москве, вдали от природы, только лет с 35 начал он довольно регулярно проводить летние месяцы среди полей и лесов. Первое время растительный мир был ему совершенно чужд: по собственным его рассказам, он с трудом отличал рожь от овса. Однако мало-помалу он настолько увлекся ботаникой, что через несколько лет из него выработался опытный, авторитетный знаток нашей флоры, впоследствии отмеченный званием почетного доктора ботаники. Это был, насколько мне известно, единственный случай соединения в одном лице доктора ботаники с доктором математики.

Что же дало первый толчок, побудивший моего отца от формул и геометрических построений перенести свои интересы к формам и жизни растений? По собственному признанию отца, этот толчок дали совместные прогулки и беседы с тогдашним московским профессором ботаники Н. Н. Кауфманом [1], автором известного в свое время определителя «Московская флора». «Когда я посмотрел, как Кауфман собирает и исследует растения, – говаривал отец, – когда я послушал его рассказы, у меня точно открылись глаза: и трава, и лес, и почва представились мне в совершенно новом свете, полные самого глубокого интереса».

Увлекшись ботаникой на всю жизнь, отец мой умел увлекать и других. Не говорю о многих его последователях и почитателях. Академик С. Г. Навашин [2] в юности готовился быть химиком, но по его собственным рассказам увлекся ботаникой в значительной мере под влиянием профессора математики В. Я. Ц и н г ер а. Один из лучших знатоков нашей флоры, Д. И. Литвинов [3] (б. хранитель гербария Академии наук СССР), по образованию и первоначальной деятельности был инженером;

в его увлечении ботаникой огромную роль сыграло знакомство с моим отцом.

Что касается меня, то я в те времена относился к делу совершенно по-мальчишески.

Мне все хотелось найти что-нибудь необыкновенное, никем не виданное. Я наивно полагал, что в этом – главная суть дела. Среди проявления растительной жизни меня привлекали такие курьезы, как движущиеся тычинки барбариса, взрывающиеся плодики «Не тронь меня» [4], пыльники орхидей, в виде грибочка прилипающие к хоботку насекомого, и т. п.;

но подробнее вникнуть в такие явления меня не тянуло, а главное – я оставался равнодушным к тысячам менее эффектных, но иногда гораздо более интересных деталей, которые более вдумчивому наблюдателю открываются повсюду.

Еще мальчишкой я мог назвать более сотни различных растений их научными, латинскими именами;

но сколько-нибудь толкового представления о системе растений у меня совсем не было. Помню, мне было уже лет 15, когда отец поручил мне разложить один гербарий, хоть приблизительно, по семействам. Что у меня получилось!.. Нечего уже говорить, что чистотел (Chelidonium majus) попал у меня в Крестоцветные, а дымянка (Fumaria officinalis) очутилась близ Губоцветных;

я не усомнился белую водяную лилию (Nymphaea alba ) занести в семейство Лилейных. Лишь позднее я стал понимать, что узнать латинское название еще не значит определить растение, что суть дела не в названии, а в выяснении степеней родства данного растения с другими.

Из меня так и не вышло ботаника, но привитый с детства интерес сохранился и поддерживался частыми соприкосновениями с многочисленными деятелями ботанической науки.

Пособирать на досуге растения, покопаться в определителях, почитать о разных чудесах нашей и экзотической флоры, послушать рассказы сведущего специалиста, – все это было для меня наслаждением в течение всей жизни.

Когда я больным попал впервые в благодатный уголок Южного Крыма, тамошняя флора была для меня живым источником утешения и радости. С чувством горячей симпатии и глубокой признательности вспоминаю я ученого садовода Никитского сада [5], Эдуарда Андреевича Альбрехта и Сергея Сергеевича Станкова [6] (ныне профессора Горьковского университета), которые были моими руководителями среди исключительных богатств дикой и культурной растительности Крыма. Часто при составлении этих очерков воскресали в моей памяти живые, интересные беседы с этими последними учителями моими в области ботаники, дружески делившимися со мной своими обширными знаниями и увлекавшими своей беззаветной любовью к природе.

Кто любит попристальней вглядываться в жизнь трав и деревьев, тому и лес, и луг, и ботанические сады с оранжереями, и самый простенький букет, и самый скромный посев, который каждый из вас может сделать в горшочке на подоконнике, открывают беспредельные перспективы, ведущие к трезвым, реальным взглядам на жизнь природы, помогающим не только познать мир, но и переделать его.

Предлагаемые бесхитростные любительские беседы составлены из воспоминаний о кое-каких личных наблюдениях, а также о слышанном и прочитанном, что казалось мне интересным и занимательным. Будет ли это занимательно для вас, читатель? Если вас могут радовать распускающиеся весенние почки, первые весенние цветы, всходы посаженных вами семян, и если в вас возбуждают интерес новые для вас растения, если вас привлекает бесконечное разнообразие удивительных приспособлений растительного мира к его молчаливой, но вечно напряженной жизни, тогда в этой книжке вы, может быть, встретите кое-что для себя интересное и поучительное, а автор будет вполне удовлетворен, если ему удастся поддержать и усилить в вас огонек любви к природе и ее социалистической переделке.

Книга была переведена на украинский и немецкий языки [7] и была весьма благосклонно принята и юными ботаниками-любителями, для которых книжка предназначается, и многочисленными рецензентами, и многими натуралистами-педагогами, и несколькими учеными-специалистами. Искренно, горячо благодарю всех, так или иначе проявивших неожиданное для меня доброе внимание к моим скромным любительским беседам.

*** В 4-е издание книжки внесены две новых беседы, несколько дополнений к прежнему тексту и довольно много новых иллюстраций. Согласно пожеланию некоторых рецензентов, научные названия упоминаемых растений приведены не только в русской, но и в общепринятой латинской транскрипции.

А. Цингер Июль 1934 г.

Гиганты «Наиболее выдающаяся черта в жизни растения заключается в том, что оно растет: на это указывает самое название его».

К. Тимирязев.

1. Деревья-великаны и их семена Рост самого высокого в свете человека – около 2,75 м.

Высота наибольшего африканского слона около 5 м. Кит-полосатик – наибольшее из современных нам животных, достигает длины почти 30 м. Накинем еще несколько метров, чтобы получить размеры наибольших давно вымерших «ископаемых» чудовищ;

округлим цифру до 40 м. Это – предел, это – рекордный размер, когда-либо достигавшийся великанами-животными на нашей планете.

Великаны-растения в несколько раз превышают этот предел.

Наибольший рост величайших деревьев несколько больше 150 м (высота Петропавловской крепости в Ленинграде, половина высоты Эйфелевой башни).

Великаны-деревья – самые в ы с о к и е, но далеко еще не самые длинные представители растительного мира;

но остановимся пока на деревьях.

Рис. 1. Эвкалипты (слева), мамонтово дерево (справа), Петропавловская крепость (в середине), береза, ель, баобаб, слон и человек (масштаб 1:1000).

Самые высокие из существующих деревьев – австралийские эвкалипты. Наиболее высокий, точно измеренный эвкалипт имел в высоту 155 м. Второе место занимают калифорнийские мамонтовы деревья, которые ботаники называют секвойями. Наиболее высокие секвойи лишь на двенадцать-пятнадцать метров ниже величайших эвкалиптов.

Любопытно сопоставить размеры этих деревьев-гигантов с размерами семян, из которых они развиваются. Семена эвкалиптов чрезвычайно мелки;

это – угловатые коричневые крупинки, у которых расстояние между наиболее отдаленными кончиками достигает одного-двух миллиметров. Однако каждая такая крупинка есть семя, т. е. уже содержит в себе зародыш эвкалипта с зачатками первых листочков и корешка. Каждое такое семечко таит в себе возможность развития в дерево головокружительной высоты, способное создать много миллионов себе подобных! Это может казаться чудом;

но когда знакомишься с современной физиологией растений, с достижениями нашей советской мичуринской биологии, чудом представляется уже не самое явление роста, а те удивительные достижения научных исследований, которые так глубоко проникают в тайны сложных процессов питания и развития дерева.

Рис. 2. Семена эквалипта в натуральную величину (слева);

семя эвкалипта, увеличенное в 10 раз (справа).

Рис. 3. Семена секвойи в натуральную величину (слева);

средней велечины лесной орех в натуральную величину (справа).

Семена мамонтова дерева (секвойи), даже не считая их крылышек, заметно крупней семечек эвкалипта. Нечего удивляться тому, что великан поменьше вырастает из семечка побольше: ведь никакой пропорциональности между величиной семени и величиной растения вообще не наблюдается. Наши лесные орехи огромны сравнительно с семенами эвкалиптов. Однако из них развиваются лишь кусты, пригодные разве на тросточки да на удилища, а из семян эвкалипта вырастают мощные мачтовые леса. 2. Эвкалипты Мне хочется побеседовать с вами, читатель, об эвкалиптах;

но ботаническую беседу лучше всего вести на прогулке. Так пойдемте! Куда? Лучше бы всего поехать в Австралию, в эвкалиптовые леса;

но там я боюсь быть плохим путеводителем: я знаю Австралию лишь по книжкам. Чтобы посмотреть живой эвкалипт, нам достаточно, пожалуй, пойти в какую-нибудь оранжерею или к любителю комнатных растений;

но те эвкалиптики, которые нам покажут в цветочных горшках, по виду своих листьев и по общему складу дадут нам совершенно превратное представление о взрослом дереве. Можно, конечно, сорвать листочек и, растерев его между пальцами, понюхать характерный запах эвкалиптового масла.

Самые близкие от Москвы, растущие на открытом воздухе эвкалипты мы могли бы найти в Крыму, на южном берегу;

но там эти баловни австралийского солнца еще ежатся от холода, растут плохо, а в суровые зимы надземные их части подмерзают, так что живыми остаются лишь корни, заново пускающие на следующий год куст молодых побегов. Однако эвкалипты хорошо растут у нас на Кавказском побережье Черного моря… [Отдельные эвкалипты посажены были у нас на Кавказе еще в 1880 г. Кто из вас бывал в Батуми, тот наверное проезжал по чудесным эвкалиптовым высокоствольным аллеям из Батуми на «Зеленый Мыс», в замечательный Батумский ботанический сад, основанный нашим русским ботаником А. Н. Красновым [8]. Вспомните-ка этих австралийских жителей с оригинальными стволами, с которых кора слезает как бы лентами, и с высокими кронами из вертикально-поставленных листьев, так что солнечный луч в полдень скользит по ним почти без задержки. В наших влажных субтропиках эвкалипты уживаются отлично, страдая лишь в наиболее холодные зимы.

Рис. 4. Эвкалиптовая роща в Батумском ботаническом саду.

Однако надо сказать, что эвкалипты страдают не столько от зимних холодов, сколько от сильных морозов, наступающих сразу же после теплого и влажного времени. Так случилось в 1950 г., когда на черноморском побережье в январе после теплого и влажного декабря сразу ударили сильные морозы. Эвкалипты уже тронулись в рост, выбрасывая новые ветви и листья и впитав в себя огромные количества влаги. Они не выдержали январского холода и обмерзли. Интересно, что большему обмерзанию подверглись те части деревьев, которые были обращены к юго-западным холодным январским ветрам;

части же деревьев, обращенные к востоку, весною стали отходить и давать новые листочки. Однако возврат весною морозов для многих таких деревьев оказался губительным. Это лишний урок нашим садоводам и ботаникам в том, что всякое простое перенесение иноземных растений из других (и особенно тропических и субтропических) стран в нашу страну надо проводить с большой тщательностью и осторожностью и что в этом деле может быть много на первых порах и неудач. Но, потерпев неудачи, не следует отступать и, пользуясь методами мичуринской биологии, надо смело переделывать природу растений, создавая новые растения, легче приспособляющиеся к определенным условиям жизни. Так надо действовать и с эвкалиптами!..

Долгое время эвкалипты были распространены на Кавказе сравнительно мало, несмотря на то, что они там хорошо росли и являлись незаменимыми в теплых болотистых местностях как высасывающие влагу насосы. В 1935 г. в нашей стране была поставлена задача массового разведения эвкалиптов;

полмиллиона саженцев эвкалиптов было посажено в Абхазии, Аджарии и западной Грузии. Целые леса были посажены в Колхиде для уничтожения колхидских болот – очагов малярии. Прошло 10–15 лет, и в долине Риона, около Поти, там, где местами на поверхности почвы стояла вода и где были наилучшие условия для развития малярийного комара, эвкалипты осушили топкие болота, и местность стала здоровой. До 1941 г. только в одной Грузии было высажено до 10 миллионов эвкалиптов, а сейчас эти посадки расширяются… Начали в последние 2–3 года сажать эвкалипты в Крыму и на юге Украины, стремясь продвинуть еще дальше на север этих субтропических австралийцев. Пройдет немного лет, и в Крыму, наряду с темнозелеными пирамидальными кипарисами, к которым так привыкли все [9], кто бывал там и кто видел эти стройные. но довольно мрачные деревья в натуре, – наряду с ними зашелестит зеленая листва эвкалиптов. Пройдет немного лет, и в Молдавии и в южной Украине рядом с пирамидальными яркозелеными тополями, неотъемлемыми участниками южноукраинского ландшафта, будут расти голубовато-зеленые стройные эвкалипты. Изменится ландшафт ряда таких мест, парки украсятся новыми растениями, а некоторые эвкалипты войдут и в полезащитные лесные полосы.

Работа по обогащению нашей флоры новыми растениями – увлекательная работа. С эвкалиптами, чтобы приручить их к северному полушарию, следует, конечно, идти теми же путями, которыми шел незабвенный И. В. Мичурин [10], а что касается Крыма и южной Украины, то надо использовать широко в первую очередь те эвкалипты, которые растут в западной и югозападной Австралии, отличающейся сухим климатом. Там их большое разнообразие, и многие виды эвкалиптов из тех мест очень засухоустойчивы, отлично переносят культуру на засоленных почвах и довольно холодостойки.

Эвкалипты довольно хорошо растут и в комнатах, но не советуем разводить их дома в горшках. Растут они очень быстро, и года через два для них вам придется, пожалуй, прорубать потолки, да и красивого у них в комнатной культуре мало;

они вырастают довольно нелепыми хлыстами или корявыми кустами.] Хорошо растут эвкалипты в окрестностях Рима. Однажды на прогулке мы шли по древней Аппиевой дороге, по тем самым камням, которые некогда сотрясались под тяжелой поступью цезаревых легионов. Эти камни сильно поистерлись за 2000 лет своей «службы», много раз за это время менял свой облик «Вечный город», но открывающаяся перед нами картина почти та же, что была десятки веков тому назад. Какая мертвенная пустыня в непосредственной близости с шумной столицей! Далеко впереди почти не видно человеческого жилья в этой местности, исстари пугавшей человека своими лихорадками. Но вот вдали показались детали пейзажа, которых, наверное, не было во времена древнего Рима.

То там, то здесь близ дороги видны группы высоких темнозеленых деревьев;

это и есть рощицы эвкалиптов. Позвольте прочитать вам маленькую вступительную лекцию об эвкалиптах.

Если вы интересуетесь ботанической стороной вопроса, я могу сказать вам, что эвкалипты относятся к семейству Миртовых растений. Род эвкалиптов, как пишут в книгах, содержит около 600 различных видов. Все они – уроженцы Австралии и прилегающих к ней островов. Наиболее высокий эвкалипт, о котором мы упоминали, принадлежал к виду, который ботаники называют – эвкалипт миндалелистный (Eucalyptus amygdalina). Его и принято считать величайшим деревом в свете. Но, может быть, читатель, вас более интересуют не научноботанические, а технические вопросы. Тогда я могу рассказать вам, что эвкалипты одни из самых ценных даров флоры. Тяжелая, плотная древесина эвкалиптов отличается необыкновенной прочностью. В кораблестроении это – материал самой высокой ценности: для корабельных килей (конечно, небольших судов) и мачт нет лучшего материала. Сваи, телеграфные столбы, торцевые мостовые и т. п. из эвкалиптового дерева получаются самые долговечные. При полировке различные сорта эвкалиптов дают чрезвычайно красивый материал то серых, то коричневых, то темнокрасных тонов;

но столяры недолюбливают эвкалипт за его «железную» твердость. В Европе в большом ходу красивые эвкалиптовые фанеры, которыми часто оклеивают мебель. Если я добавлю, что эвкалипты дают массу ценного материала для дубильных веществ, лечебное эвкалиптовое масло, что некоторые эвкалипты дают каучук, я еще не перечислю всех технических заслуг эвкалиптов. Однако нам некогда останавливаться на этих вопросах: мы уже подошли к той рощице, к которой стремились.

Вот перед нами высокие деревья, под сенью которых ютится простенький кабачок.

Деревья более курьезны, чем красивы. Непривычному взгляду они кажутся большими, ободранными. И ствол, и большие сучья – голые;

безобразными лохмотьями висит на них облупляющаяся кора [11].

Только на макушке да на концах сучьев свешиваются длинные саблевидные листья. На европейских экземплярах не всегда можно проследить интересное свойство листьев повертываться ребром к лучам солнца и не давать тени;

но бросается в глаза другая особенность. Узкие, кривые темнозеленые листья взрослого дерева совершенно не похожи на широкие бледно-сизые листья молодых побегов. Трудно поверить, что это – листья одного и того же дерева. Только присмотревшись к побегам разных возрастов, можно увидеть постепенные переходы от одной формы листа к другой.

Под деревьями в большом количестве валяются сухие деревянистые колпачки. По неопытности мы можем принять их за оболочки плодов;

но сведущий ботаник объяснит нам, что это – верхние части деревянистых венчиков, отпадающие при распускании цветов.

Благодаря жесткости венчиков, неопытные люди часто принимают нераспустившиеся цветы эвкалиптов за плоды.

Стоящие перед нами деревья высоки и мощны, мы с вами вдвоем едва обхватываем ствол. На наш взгляд мы даем дереву лет 80, если не все 100. Но спросим пожилого хозяина кабачка: может быть, он от своей бабушки слыхал, когда были посажены эти деревья? К нашему удивлению, хозяин заявляет:

– Эти деревья я посадил в год рождения моей дочери, стало быть 28 лет тому назад.

– Что же, вы их сажали уже большими деревьями?

– Нет. Это были хлыстики не выше меня ростом.

Можно ли этому поверить? Без сомнения. Эвкалипты растут необыкновенно быстро.

Вот вам один из достовернейших примеров. В одном из итальянских садов было посажено семечко эвкалипта (излюбленного в Италии вида Eucalyptus globulus ). Всего через семь лет уже получилось дерево в 19 м высотой и в полтора метра в обхвате [12]. Эта чрезвычайная быстрота роста особенно удивительна, если принять в соображение огромную плотность древесины.

Рис. 5. Эвкалипт (Eucalyptus globulus): а – ветка с цветком и бутоном, закрытым деревянистой крышечкой;

б – плод сбоку и сверху;

в – листья молодого побега.

Словоохотливый хозяин кабачка рад случаю поболтать с иностранцами. – Мы здесь, – говорит он, – только и живы, что эвкалиптами;

без них и я, и все мои дети погибли бы от лихорадки. Позвольте вас угостить эвкалиптовым ликером. Отлично предохраняет от лихорадки.

– Нет, ликера нам не надо. Расскажите нам, почему вы считаете, что эвкалипты спасают вас от лихорадки?

– О! Эвкалипты приносят хороший воздух [13]. Эвкалиптовый дух уничтожает всех вредных микробов! Запах эвкалипта отпугивает ядовитых комаров!

Насчет лекарственных свойств эвкалиптового ликера и насчет уничтожения микробов наш хозяин, может быть, отчасти и прав: недаром врачи часто пользуются эвкалиптовыми препаратами для обеззараживания;

но насчет комаров дело обстоит совсем не так. Самые аккуратные наблюдатели удостоверяют, что малярийные комары (анофелесы) могут совершенно благополучно сидеть на листьях эвкалиптов.

Наш хозяин упустил из виду самое главное. Эвкалипты – прекрасные осушители почвы;

на значительном пространстве вокруг этих «самодействующих насосов», непрерывно поднимающих почвенные воды к своим высоким кронам, вода не застаивается в лужицах и не дает возможности разводиться личинкам комаров. За это во всех теплых странах эвкалипты недаром пользуются доброй славой «противолихорадочных» деревьев. Их стали сознательно и заботливо разводить сравнительно недавно, но они уже успели спасти огромное количество человеческих сил и жизней. За это одно эвкалипт стоит нашего внимания.

3. Секвойи Для беседы о секвойях я приглашу вас, читатель, пойти со мной в Ялтинский городской сад. Я очень люблю этот тщательно устроенный сад, в котором приезжий найдет целый ряд замечательных растений.

Мне неоднократно приходилось показывать этот сад северянам и слышать возгласы:

– Я уже третью неделю живу в Ялте, раз десять проходил через сад и не подозревал, что хожу мимо таких интересных вещей! Так это и есть знаменитое «мамонтово дерево»?

Сядемте на скамейку перед чудесной развесистой секвойей, и я начну свою маленькую лекцию.

Секвойи отлично растут у нас в Крыму. У себя на родине, в Калифорнии, они растут на высоких горах, а потому они совсем не такие неженки, как эвкалипты: недолгий морозец градусов в 15, даже в 20, их не пугает [14].

Перед нами пышное, снизу до верху зеленое дерево лет пятидесяти;

таких деревьев, или немного постарше, вы увидите в Крыму немало. Если говорить о красоте, то эта «зеленая молодежь» много красивее своих гигантских тысячелетних предков, с которыми я знаком лишь по картинкам да по колоссальным отрезам, какие приходилось видеть в музеях и на выставках. Гиганты имеют свой особый интерес;

о них поговорим ниже.

Открыты были секвойи хотя и раньше величайших эвкалиптов, но все же сравнительно недавно – менее 100 лет тому назад. Сперва эти огромные деревья именовались «калифорнийскими соснами», или «мамонтовыми деревьями». Последнее название, вероятно, объясняется сходством голых кривых суков у старых секвой с бивнями мамонтов.

Но вновь открытому дереву, кроме клички, нужно было дать и научное название. Первый изучивший их ботаник – англичанин Линдлей [15] – захотел в названии гигантского дерева увековечить имя тогдашнего английского героя, полководца Веллингтона, победителя Наполеона. Дерево было названо в 1859 г. – «веллингтониа гигантэа». Американцы запротестовали.

Рис. 6. Веточка мамонтова дерева (Sequoiagigantea) с шишкой.

– Как! Наше американское дерево – и вдруг называется именем англичанина, да еще военного генерала? Американские ботаники перекрестили дерево по имени своего национального героя и дали ему название – «вашингтониа гигантэа»… Однако позднее выяснилось, что и то и другое название – неправильны. Новое дерево представляло собой новый вид, но не новый род: поэтому видовое название «гигантэа» могло быть оставлено (оно было вполне заслужено и ни для кого не обидно!), но родовое название должно быть взято то самое, какое уже имело с 1847 г. ранее известное дерево того же рода – Sequoia sempervirens (секвойя вечноживущая). Кстати сказать, эта другая секвойя лишь немного пониже «гигантэи», но превосходит ее долголетием [16].

Таким образом, в настоящем научном паспорте мамонтова дерева значится: «секвойя гигантэа».

Слово «секвойя» есть просто название этого дерева на языке индейцев, но такое имя (Sequoyah) носил также один из индейских вождей племени ирокезов. Следовательно, вместо англичанине или американца увековечилось имя индейского народного героя, боровшегося против вторжения в Америку европейцев [17]. Пожалуй, это правильней не только с ботанической, но и с социальной точки зрения.

Секвойя гигантэа достигает 142 м высоты. Высота огромная! Поставьте одно на другое 10 таких деревьев, и вы получите мачту заметно выше красы крымских гор, изящного Ай-Петри. Одно из наиболее толстых мамонтовых деревьев имело внизу 46 м в обхвате!

Американцы, любители всего эффектного, много раз привозили на европейские выставки огромные срезы с пней секвойи. На одном таком срезе стояло пианино, сидело четверо музыкантов и еще оставалось место для 16 пар танцующих;

на другом срезе был поставлен домик, вмещающий типографию, где печатались «Известия деревавеликана». Для Парижской выставки 1900 г. американцы заготовили из секвойи «величайшую в мире доску». Эта доска так и осталась в Америке: ни один пароход не брался перевезти ее в Европу целиком!

Рис. 7. Веточка секвойи вечноживущей (Sequoia sempervirens). Около 1/2 натуральной величины.

Древесина секвойи легкая, не очень твердая, но прочная, не загнивающая. Она очень ценится в качестве материала для судовой обшивки. Предельный возраст секвойи гигантэа принимается в четыре-пять тысяч лет;

для секвойи семпервиренс этот предел повышается до шести тысяч лет.

Чтобы оценить громадность такого долголетия, возьмем для примера дерево секвойи «среднего» возраста, в 2700 лет. На нашем рисунке ясно изображена схема разреза такого дерева с цифрами его лет. Для упрощения и уменьшения чертежа допущено, что толщина годичного прироста равна 1 миллиметру. На деле такой прирост бывает только у самых старых деревьев: в молодости они растут быстрее, так что действительная толщина 2700-летней секвойи была бы с лишком вдвое больше (т. е. с лишком в 40 раз больше, чем на рисунке).

Рис. 8. Схема разреза секвойи с цифрами ее лет.

Просмотрите поставленные на рисунке цифры! Проследите за возрастом и толщиной нашей секвойи в различные исторические эпохи! Она зеленела молодым деревцом, когда закладывались первые камни «Вечного Рима»;

ей было уже 2000 лет, когда еще не родился прапрадед прапрадеда Христофора Колумба!

Гляжу ль на дуб уединенный, Я мыслю: патриарх лесов Переживет мой век забвенный, Как пережил он век отцов! [18] Эта меланхолическая строфа навеяна впечатлением дуба, которому было всего лет 200–300;

но что мог бы сказать Пушкин о секвойе? Ведь в сравнении с жизнью этого «патриарха лесов» ничтожны жизни целых государств и народов! Наша секвойя была уже старше пушкинского дуба, когда Испания была еще далекой, полудикой, заштатной провинцией древнего Рима. Прошли века, испанцы завоевали себе Новый Свет, родину секвойи. Оба полушария Земли были под властью испанцев. – В наших владениях никогда не заходит солнце, – гордо говорили они.

Прошли еще века;

от былого могущества Испании остались лишь пышные воспоминания, а наша «средняя» секвойя все продолжает жить и, может статься, проживет еще много веков. Какая долгая жизнь!

Но ботанической науке приходится охватывать такие периоды времени, перед которыми и жизнь секвойи – лишь краткий эпизод. Современые нам два вида секвойи – сами остатки некогда могучего племени.

Теперь секвойи дико растут только в небольшом уголке Калифорнии, а некогда их было до 15 различных видов, и населяли они все северное полушарие, и даже росли и в южной Америке. Ископаемые остатки древних секвой находятся и в Азии, и в Европе и в Гренландии и в Чили. Но миновали миллионы лет, и что осталось от прежних властительниц земли? Маленькая горсточка потомков, да кое-где кучи трупов, которые мы жжем в виде второсортного «бурого» каменного угля.

Рис. 9. Остатки ветви ископаемой секвойи.

Рис. 10. Остатки ветви с шишкой ископаемой секвойи.

[С этими великанами-деревьями, живыми свидетелями изменений в природе на протяжении столетий и тысячелетий, ученые ботаники провели очень интересные наблюдения. Вы, конечно, знаете, что по годичным кольцам у деревьев можно сосчитать, сколько лет срубленному дереву. Но теперь сконструированы даже особые приборы – бурава, пользуясь которыми можно с поверхности до сердцевины дерева вынуть тонкую пластиночку, пройдя через все годичные кольца и, таким образом, не срубая дерева, подсчитать его возраст.

Рис. 11. Остатки ископаемого мамонтова дерева, найденные в Гренландии.

Так и сделали с секвойями в Калифорнии. Были получены данные по деревьям-гигантам. Потом тщательно были измерены и изучены их годичные кольца.

Известно, например, что во влажном климате годичные кольца более широкие, а в сухом более узкие. Полученные результаты по 450 секвойям были тщательно обработаны, и оказалось, что около 2000, 900, 600 лет тому назад были периоды, богатые осадками (более мощные и широкие годичные кольца), тогда как периоды около 1200–1400 лет тому назад отличались засушливостью (более узкие годичные кольца). Секвойи в процессе своего роста и образования древесины неплохо зарегистрировали изменения в климате и оказались, не правда ли, хорошими «самопишущими приборами природы»?

Любопытно, что о большой влажности, существовавшей 2000 лет тому назад, свидетельствуют и развалины старых городов в некоторых теперешних пустынях. Города эти были основаны человеком, конечно, в местах с речной водой и растительностью, но изменился климат, высохли реки, и человек бросил созданные им города, а ветры пустыни похоронили их под волнующимся морем песка.

Кроме таких колебаний климата в сотни и тысячи лет секвойи записали на своих годичных кольцах колебания и за более короткие периоды, например, через 32–33 года.

Такое изучение годичных колец и у наших лесных гигантов очень интересно.] 4. Чёртовы канаты Характеризуя широчайшее разнообразие картин природы в разных краях нашего Союза, не без основания говорят, что у нас в СССР есть все, кроме настоящих тропических лесов. Но именно в этих чуждых для нас дебрях, под лучами. тропического солнца, на тучной почве, в удушливо-сырой атмосфере создала природа величайшие по длине растительные стебли. Тут «пальма первенства» принадлежит. пальмам;

не пальмам-деревьям, стройные стволы которых никогда не достигают и половины высоты эвкалиптов, а тонкоствольным пальмам-лианам, так называемым ротангам, которые тянутся вверх, цепляясь за стволы и сучья наиболее высоких деревьев тропического леса. Стволы ротанговых пальм обыкновенно очень тонки – всего в четыре-пять сантиметров диаметром, а то и меньшо. Крона состоит из пучка перистых листьев, стержни которых заканчиваются длинными прочными хлыстам. На этих хлыстах сидят большие, твердые, острые, загнутые книзу шипы;

острыми колючками усажены также и листья, и верхняя часть стебля. Вырастая около какого-нибудь дерева, колеблемая ветром пальма прочно цепляется своими гарпунами за ствол. Быстро вырастают новые и новые листья, которые цепляются за дерево все выше и выше. Нижние листья постепенно опадают, а пальма, оставаясь по-прежнему лишь с небольшой кроной, лезет вверх по дереву. Вот она добралась, наконец, до самой макушки;

ее цель достигнута: из тенистого сумрака она выбралась на свет и может купать свои листья в горячих лучах солнца. Ее питание усиливается;

она продолжает расти;

но она уже не может тянуться далее вверх: ей уже не за что зацепляться. Ее крона остается на месте, а все удлиняющийся и удлиняющийся стебель спускается вниз. Около дерева, служащего опорой нашей пальме, образуются огромные перепутанные петли «чёртовых канатов», как их прозвали первые европейцы, которым приходилось прокладывать себе дороги по тропическим дебрям. Это прозвище сохранилось и в научном названии: один род ротанговых пальм так и называется ботаниками «Daemonorops», т. е. «канат дьявола».

Рис. 12. Ротанговая пальма: а – конец листа с зацепками.

Измерения длины «канатов» от корня до кроны дали огромные числа: до 300, а по некоторым источникам и до 400 метров! Если даже взять меньшую из этих цифр, все же получим высоту Эйфелевой башни, двойную высоту эвкалипта! Если мы с вами, читатель, никогда не попадем в тропический лес, то для личного знакомства с какой-нибудь ротанговой пальмой у нас остаются два пути: или пойти в какую-нибудь богатую оранжерею, или… в магазин мебели. Самая лучшая гнутая мебель выделывается из «чёртовых канатов». Посмотрев материал в разрезе (на конце ножки стула), легко узнать ротанг по очень широким (до полумиллиметра) каналам, пронизывающим стебли ротангов.

Это наблюдение, кстати, предохранит вас от старинного заблуждения, будто подъем соков в растениях можно объяснять действием одних «капиллярных» сил. Если бы это было так, у ротангов должны были бы быть не широкие, а особенно узкие каналы.

5. Морской змей С тех пор, как люди стали плавать по беспредельным просторам океанов, и вплоть до наших дней от времени до времени возникают и передаются слухи о том, что с такого-то корабля среди океана видели чудовищной величины змея, чуть не в километр длиной. Никаких достоверных известий о том, что кто-нибудь подобного змея поймал, убил или хотя бы как следует рассмотрел, не имеется. Можно, конечно, гадать о том, что в недрах океанов действительно живеткакое-нибудьтакое чудовище;

можно, наоборот, только смеяться над всеми рассказами и острить, что рассказчикам померещился «зеленый змий», но правильней всего поступили те, кто старался выяснить, не встречается ли в океане чего-нибудь такого, что и добросовестные наблюдатели могли бы принять за гигантского змея. В некоторых случаях удавалось определенно установить, что за змеев принимали длинные стебли морских водорослей. Одна из таких водорослей – макроцистис пирифера (Macrocystis pyrifera) могла особенно легко вводить в заблуждение. Эта водоросль, встречающаяся в Тихом океане, чаще в его южных областях, имеет форму стебля, сперва поднимающегося вверх, а затем у самой поверхности воды поворачивающегося и идущего горизонтально в направлении морского течения. Длина стебля – огромна. В некоторых литературных источниках мне попадались цифры от 300 до 400 метров;

но в большинстве случаев о длине говорится неопределенно: «несколько сот метров»… «может поспорить с самыми длинными из ротанговых пальм».

Рис. 13. Водоросль Macrocystis pyrifera.

Представьте себе такую водоросль, колеблемую течением и волнами;

представьте себе, что в конце стебля прицепился какой-нибудь клубок водорослей, похожий на голову, и можно ли ручаться, что, увидев такую штуку с корабля, мы не стали бы утверждать, что своими глазами видели «морского змея»? Во всяком случае мы должны согласиться, что макроцистис заслуживает того, чтобы мы причислили его к гигантам растительного мира.

Я, к сожалению, не знаком с историей открытия гигантских водорослей, но от одного из авторитетнейших ученых слушал, что в этом деле очень большие заслуги принадлежат нашим русским кругосветным путешественникам. Чрезвычайный научный (а также и технический) интерес представляют собой гигантские водоросли по своему химическому составу. В живом растении при содержании до 80 % воды заключается столько калийных соединений, что чистого калия может быть извлечено до 1 % веса живого растения.

Макроцистис относится ботаниками к классу Бурых водорослей, из низших растений;

он занимает, следовательно, самое низкое положение в системе растений сравнительно с нашими гигантами. Хвойная секвойя относится к значительно более высокому рангу;

еще выше однодольная ротанговая пальма, и, наконец, эвкалипт принадлежит к одному из высокоорганизованных семейств класса Двудольных.

Итак, наши четыре гиганта – очень разнохарактерная «компания» по своему складу и строению. Их объединяет лишь то, что все они – гиганты, что на них ярче всего видно, как умеют расти самые различные растения.

Пигмеи 1. Бактерии После беседы о гигантах растительного мира естественно сказать, хотя бы вкратце, о растениях-пигмеях. Далеко ходить за ними не приходится: они везде и вокруг нас, и на нас, и внутри нас;

но видеть их не так-то легко: нужен хороший микроскоп и уменье им пользоваться. Растительных пигмеев надо искать среди простейших микроорганизмов. Тут не стоит ставить вопрос о том, что побивает рекорд малости;

растения или животные. И те и другие могут быть одинаково малы, а главное – в этом мире пигмеев организмы настолько просты по своему строению и жизненной деятельности, что различие между животным и растением во многих случаях совершенно исчезает.

Впрочем, оговоримся, что пользующиеся самой широкой и самой дурной славой микроорганизмы, порождающие чуму, холеру, туберкулез, дифтерит, разные тифы и т. д., относятся определенно к миру растений, к классу Бактерий, из низших растений [19]. Не стоит поднимать вопроса и о том, какая именно бактерия самая маленькая. Есть столь малые, что их невозможно измерить;

есть несомненно и такие, которые совершенно ускользают от глаза, хотя бы вооруженного самыми совершенными микроскопами и ультрамикроскопами.

Чтобы приблизительно ознакомиться с размерами растительных пигмеев, возьмем для примера одну из мелких, хорошо изученных бактерий – бактерию инфлуэнцы. Ее диаметр – приблизительно половина микрона (микрон – тысячная доля миллиметра). Чтобы изобразить ее заметной точкой, надо брать увеличение в 1000 раз, т. е. такое увеличение, при котором ваш мизинец имел бы длину метров в 60–70 (высота 15-этажного дома!).

Рис. 14. Бактерии инфлуэнцы. (Увеличено в 1000 раз.) Для изображения гигантов нам приходилось уменьшать их в 1000 раз, для изображения пигмеев их приходится в 1000 раз увеличивать, и все же пигмей на рисунке выходит примерно в 300 раз меньше гиганта, следовательно, в натуре отношение их размеров равно приблизительно 300 миллионам. 2. Бактерии в почве Вы, конечно, знаете, что не всякие бактерии зловредны. Существует много бактерий безвредных, много полезных, а много и таких, без которых едва ли была бы возможна жизнь человека, да и всей органической природы.

Вот перед вами колхозное поле пшеницы. Урожай отличный. Это поле удобрялось навозом, а в предшествующие годы на нем рос клевер, дававший урожай семян и богатые укосы сена. Навозное удобрение перепрело, перегнило, разрыхлило почву и внесло в нее питательные элементы. Все это сделали бактерии. Всякое гниение – работа бактерий. Все гиганты и растительного и животного мира, умирая, делаются добычей этих пигмеев.

Мы бактерий, конечно, не видим, но их в почве очень много. На гектаре поля, в том верхнем слое почвы, который вентилируется атмосферным воздухом, содержится 400– килограммов бактерий. Сколько их штук, считайте сами (на грамм надо взять в среднем не менее миллиарда бактерий). Почему после клевера урожай пшеницы особенно богат? Клевер внес в почву драгоценнейшие азотистые соединения. Это опять сделали бактерии.

Выдерните корешок клевера;

на нем (как и на корнях большинства бобовых растений) вы увидите желвачки или клубеньки, которые на первый взгляд могут показаться какими-нибудь болезненными образованиями;

между тем это огромные скопления бактерий, неутомимо работающих для удобрения почвы.

При рассматривании под микроскопом разные клубеньковые бактерии часто имеют вид не просто палочек, а разветвляются, образуя то крестики, то рогулечки, называемые бактероидами.

Рис. 15. Корни бобового растения с клубеньками.

Клубеньковые бактерии умеют улавливать азот атмосферы и вырабатывать содержащие азот вещества, усвояемые растениями, не образующими таких клубеньков. Есть основание предполагать, что с этими бактериями были, по крайней мере в некоторых отношениях, сходны те первые организмы, с которых началась органическая жизнь на Земле.

Некогда Земля была раскаленной, ярко светящейся звездочкой;

потом она остыла и покрылась твердой корой;

на этой коре возникли и стали развиваться организмы. Какими свойствами должны были обладать эти организмы-пионеры, создавшие первую почву для дальнейших жизней?

Они были организованы, разумеется, чрезвычайно просто, и они должны были уметь усваивать азот атмосферы.

Рис. 16. Бактероиды из клубеньков вики. (Увеличено в 1000 раз.) Рис. 17. Бациллы столбняка. (Увеличено в 1000 раз.) В более глубоких слоях почвы бактерий мало;

там находят себе приют лишь так называемые «анаэробные» бактерии, которые не только не нуждаются в чистом воздухе, но даже боятся его. Среди них встречаются страшные бациллы столбняка. Если они попадают в кровь, человек падает, его тело изгибается медленными, мучительными судорогами, и через несколько дней наступает смерть. Землекопы и огородники чаще всего являются жертвами этого ужасного недуга, бороться с которым медицина научилась лишь недавно. Любопытная деталь, прекрасно иллюстрирующая капиталистическую «мораль». Во время первой мировой войны миллионные армии укрывались друг от друга в окопах. Масса солдат погибла бы от столбняка, если бы не делали предохранительных прививок. Но, спасая солдат от столбняка, их обрекали на гибель от снаряда, пули, газа. Впрочем, об этом мало думают капиталисты, организующие бойни народов. Им надо только «пушечное мясо», и тогда они оберегают его от столбняка, чтобы сделать мишенью для пули.

3. Диатомеи Можно ли искать красоты в мире растений-пигмеев? Едва ли может быть речь о красоте форм всех этих круглых комочков разных кокков, палочек разных бацилл, бактероидов, извилистых спирилл и т. д., но красивые явления другого рода могут давать и бактерии. Любовались вы когда-нибудь нежным синеватым свечением гнилушек, зеленоватым светом «Иванова червячка», свечением моря? Все это – дело бактерий. Лет тому назад [20] были произведены интересные исследования, обнаружившие, что во всех случаях свечения животных – инфузорий, слизняков, жуков, глубоководных рыб и т. д. – свечение обусловливается присутствием бактерий. Во всех этих случаях имеется дружественное сожительство (симбиоз) животного и бактерий на основе взаимных услуг.

Животное дает бактериям приют и пищу, бактерии за «стол и квартиру» снабжают животное освещением.

Чтобы начать удивляться вычурной красоте растительных форм, нам надо от бактерий перейти к растениям несколько более высокой организации. Обратимся к одноклеточным водорослям, бацилляриям, или, как их иначе называют, – диатомеям. Они много крупнее бактерий, но все-таки еще пигмеи. Для рассматривания их нужен микроскоп с увеличением раз в 100, в 200. Распространены разнообразнейшие диатомеи весьма широко и в морских, и в пресных водах. Их формы – вернее сказать, формы их кремневых панцирей – бесконечно разнообразны и иногда поражают совершенно фантастической, своеобразно-изящной вычурностью [21]. Покажите несведущему человеку рисунок 18, – и он, наверное, будет недоумевать. Что такое тут нарисовано? Гирьки, брелочки, какие-то диски, кустики с веерами? Нет, это только маленький уголочек того, что открывает микроскоп среди растений-пигмеев.

Рис. 18. Диатомовые водоросли (сильно увеличено).

Говоря о диатомеях, нужно, конечно, иметь в виду не только одно разнообразие и красоту форм этих маленьких растений. Оказывается, что диатомовые, которые живут в верхних слоях воды различных водоемов, рек, морей и океанов, образуя планктон, являются подчас единственным кормом рыб и их мальков. Ученые изучают планктон, его развитие и строение и таким путем определяют места наилучшего улова рыбы. В прежние эпохи истории Земли диатомовые достигали местами такого значительного развития, что сохранившиеся в ископаемом состоянии остатки их крепких панцырей образовали настоящую горную породу почвы из чистого кремнезема, которую человек теперь применяет в различных целях (например, при изготовлении динамита).

4. Самое маленькое цветковое растение Может быть, вам, читатель, мало интересны эти растительные пигмеи, которых можно видеть только в микроскоп;

может быть, вы предпочитаете хоть и более крупных пигмеев, но из «настоящих» растений, из растений с корнями, стеблями, листьями и цветами? Познакомимся мельком с некоторыми из таких пигмеев.

Какое из цветковых растений меньше всех на свете? Прежде чем определенно ответить на этот вопрос, вспомним одно крошечное растение, отлично всем знакомое – вспомним обыкновенную мелкую ряску (Lemna minor), своими кругленькими листиками иногда сплошь покрывающую поверхность стоячей воды в прудах, в лужах, в болотистых заводях, в канавах и пр. Все растение состоит из листика и единственного погруженного в воду корешка. Мы будем попросту говорить «листик», хотя ученые ботаники доказали, что это совсем не листик, а сплюснутый стебель. Пусть будет так;

это нам не так важно.

Ряска весьма быстро может размножаться. У краешка листика вырастает новый листик, который затем отделяется и начинает самостоятельную жизнь. Ряска – растение ц в е т к о в о е;

но видели ли вы когда-нибудь ряску с цветами? Она цветет очень-очень редко.

Рис. 19. Ряска малая (Lemna minor) и вольфия бескорешковая (Wolfia arrhiza): а – ряска, увеличенная в 10 раз, б – вольфия, увеличенная в 10 раз, в – схематический разрез цветущей вольфии, увеличено в 10 раз, г – вольфия в натуральную величину.

Помню, в давнишние времена моих мальчишеских увлечений ботаникой мне страстно хотелось найти цветущую ряску. Меня особенно подзадоривал рассказ отца про одного знаменитого ботаника, который несколько лет понапрасну искал цветов ряски, а потом нечаянно наткнулся на прудик, сплошь покрытый цветущей ряской. Много разных растительных редкостей удавалось мне находить в то время, но цветущей ряски, несмотря на все старанья, я так и не нашел. Мало того, гораздо позднее, уже взрослым человеком, я иногда, вспоминая прежние неудачи, часами перебирал несметные количества рясок, но никогда ни одного цветочка не находил. Раза два-три в жизни видал их цветы, но только в гербариях. Как выглядят цветы ряски? На краешке листика вырастает крохотная чешуйчатая колбочка, из которой торчат рыльца и две тычиночки. Все это в булавочную голову величиной. Это и цветком-то как будто бы совестно назвать, но ботаники считают это даже не просто цветком, а целым соцветием из одного женского и двух мужских цветов! Самое мелкое в свете цветковое растение сходно с ряской, но только еще примерно вчетверо меньше. Называется это растение – вольфией, или ряской бескорешковой (Wolfia arrhiza).


Крохотные листочки ее сверху плоские, а снизу выпуклые. Корешка нет. Цветочек вроде как у нашей ряски, но всего с одной тычинкой. У нас в районе Москвы вольфия не встречается, но южней, на Украине, она водится довольно часто и, как и наша ряска, иногда сплошь покрывает стоячие воды. Если вам, читатель, приведется где-нибудь под Киевом или под Харьковом встретить заросли вольфии, не советую вам стараться найти цветочек. Даром время потеряете! Вольфия, занесенная к нам из теплых стран, как полагают ботаники, никогда не цветет в Европе.

5. Альпийские растения Боюсь, что вольфия вам мало понравилась. Какое же это «настоящее» растение, какие же это «настоящие» цветы! Возьмем растения покрупней, но зато уж самые «настоящие», и все-таки заслуживающие прозвища пигмеев. Очень много разнообразных красиво цветущих растений весьма небольшой высоты можно встретить среди высокогорной «альпийской» флоры: на Кавказе, в Средней Азии, в горах Сибири, в Альпах Западной Европы и т. д. Эти растения приспособились к жизни вблизи границы вечных снегов;

они успевают цвести и приносить плоды за ту очень недолгую пору, когда они освобождаются из-под снега. Розетка прикорневых листьев, очень коротенький стебелек и немного крупных ярких цветов, часто всего на два-три сантиметра возвышающихся над почвой;

некоторые же из таких растений приносят всего только по одному цветку. На рисунке 20 изображена для примера одна из альпийских генциан, или горечавок ( Gentiana ).

Ее ярко-синий цветок во много раз длиннее стебелька и кажется растущим прямо из земли.

Другой рисунок (рис. 21) представляет в натуральную величину экземпляр горной формы одуванчика. У него цветок всего на 2 сантиметра возвышается над землей. Припомним еще одну из ив, растущих в высокогорных областях и в холодной тундре. Это – уже древесное растение: его стебель многолетний;

но как не идет название «дерева» или даже «кустарника»

к этим стелющимся по земле стебелькам, от которых веточки с сережками цветов лишь сантиметров на пять поднимаются вверх!

Рис. 20. Высокогорная генциана в натуральную величину.

Рис. 21. Горная форма одуванчика (Taraxaam officinale) в натуральную величину.

В современную нам эпоху такие ивы-пигмеи встречаются лишь в полярных областях да на высоких горах;

но в так называемые ледниковые эпохи, когда полярные льды продвигались далеко по направлению к экватору, передвигались вместе со льдами и карликовые ивы. Еще более поразительна, быть может, карликовая береза (Betula nana), растущая в полярной и высокогорной тундре. Нередко где-нибудь на побережье Северного полярного моря можно в таком «березовом лесу» собирать грибы, которые… ростом выше самих березок [22]. Остатки этих карликовых ив и березок на различных глубинах торфяных болот находят во множестве в таких местах, где самая ива и березка давным-давно исчезли.

Помимо более крупных остатков, в торфе сохранилось очень много пыльцы цветов различных видов ивы. В недавнее время было произведено тщательное исследование пыльцы древесных растений в торфяниках различных стран на различных глубинах. Долгая, кропотливая работа ученых увенчалась успехом;

удалось выяснить многие вопросы о распространении ив в разные эпохи, а вместе с тем восстановить некоторые новые подробности истории передвижения льдов.

Рис. 22. Высокогорная ива (Salixherbacea) в натуральную величину.

Рис. 23. Старая сосна-карлик, выращенная в горшке.

6. Японские деревца Карликовые ивы и березы – курьезны, но никак не могут быть названы красивыми. Если искать красоты среди деревьев-пигмеев, то лучше всего, пожалуй, обратиться к тем крошечным деревьям разных пород, которые с большим искусством умеют выращивать в Китае и Японии. Даже не любя садоводных фокусов, нельзя не восхищаться своеобразным изяществом развесистых деревьев, которые за 60, за 80 да и за все 100 лет, посаженные в цветочный горшок и постоянно подрезаемые, вырастают не более 30– сантиметров ростом.

Еще о пигмеях …О Волга! колыбель моя!

Любил ли кто тебя, как я?

Н.А. Некрасов Волга цветет Слышали ли вы, юные читатели, о том, как «цветет Волга?» Признайтесь, не покажется ли вам даже странным такой несуразный вопрос? Представить себе цветущей Волгу, с ее голубыми широкими просторами, с ее могучими волнами, которые величаво катит она к далекому Каспию, с ее зелеными берегами и бархатисто-сыпучими песчаными отмелями, надо как будто бы чересчур много и фантазии и излишней смелости. Вспомните, как часто приходилось вам проезжать по реке в самой обычной лодке в тихий летний вечер, когда Волга бывает тиха и спокойна. Как звонко в такие вечера булькала вода, разрезаемая острым носом лодки, создавая своеобразную музыку, столь хорошо знакомую каждому истому волжанину с малых лет!.. Так неужели эта чистая и тихая волжская гладь цветет?

Неужели весла которые опускаете вы в гладкую поверхность реки, опускаются в цветущую воду? Так ли это? Да, юные друзья, это именно так! Конечно, это не надо понимать в том смысле, что здесь под спокойной гладью реки растут какие-то подводные луга, что от нашего взора спрятались под водою какие-либо ряски, белые нимфеи или зеленые рдесты, – таких растений, разумеется, здесь нет и в помине, но зато здесь, в текущей речной воде – свой своеобразный мир пигмеев, мелких, микроскопических растений, которые мы сможем увидеть с вами только «вооруженным глазом» – через микроскоп.

Микроскоп вошел теперь в жизнь каждой лаборатории, стал необходимым инструментом для всякого биолога и для каждой школы. Самый простой школьный микроскоп открывает совершенно новый мир перед нами;

мир невидимых простым глазом «наших врагов и друзей», которые широко и обильно населяют океаны и моря, озера и реки, воздух и почву, живут иногда массами на ледниках и пловучих льдах, по безжизненным скалам и в горячих ключах… Вот о таком-то населении волжской воды и позвольте вам, юные друзья, рассказать! Для вылавливания микроскопически мелких растений, которые свободно плавают не прикрепленными ни к каким предметам, в толще воды (такие растения вместе с такими же микроскопически мелкими животными, как вы уже знаете, называют «планктон»), пользуются особыми сетками.

Планктонные сетки чаще всего имеют коническую форму и делаются обычно из шелка, употребляемого для изготовления мельничных сит. Сетка состоит из металлического латунного кольца диаметром до 25 см, к которому прикреплен сшитый конусом мельничный шелк. Ко дну сетки надо прикрепить аптечную баночку из-под мази, верхний край которой имеет перетяжку. Обрезав конец конуса так, чтобы диаметр отверстия был равен диаметру стаканчика, привязывают сетку к горлышку банки.

Под металлическим кольцом в сетке на равном расстоянии друг от друга проделывают три небольших отверстия и продергивают через них три коротких шнура, сходящихся над центром отверстия в одной точке. Здесь их скрепляют вместе «уздечкой», связанной с длинным шнуром «линем».

Вооружившись такой сеточкой и пропустив через нее большое количество волжской воды, мы много раз добывали планктон в Волге около г. Горького [23], а потом, взяв микроскоп, рассматривали свою добычу, исследуя ее, по возможности, с большим увеличением. Изумительная по изяществу картина открывалась перед нами!

Много мельчайших планктонных животных снуют в самых различных направлениях в освещенном «поле зрения» микроскопа;

в огромном количестве всюду как бы разбросаны микроскопические растения – водоросли, то, чаще, буро-желтые, то бесцветные, то, реже, с ярко-зеленой окраской или с нежно-голубоватым оттенком.

Среди этих невидимых простым глазом обитателей «волжской цветущей воды», конечно, надо поставить на первое место известные уже вам диатоме и, или кремнеземки.

Они неизменно господствуют в волжской воде в течение всего года и особенно летом и осенью, когда некоторые из диатомей достигают необыкновенно пышного развития. К планктонным диатомовым, которые встречаются только плавающими в массе воды, нередко присоединяются еще и некоторые такие их виды, которые ведут донный образ жизни и прикрепляются к каким-либо донным или прибрежным, погруженным в воду предметам.

Они отрываются от них и уносятся токами воды в различных направлениях, присоединяясь к планктонным организмам и превращаясь таким образом тоже в вечно блуждающих «бездомных странников» водной стихии.

Оригинально и удивительно строение диатомовых – этих одноклеточных растений, живущих или одиночно, или целыми колониями. Размеры диатомей вовсе ничтожны. Самые крупные из них едва достигают 400–500 микронов в длину, а микрон – это ведь 1/ миллиметра, т. е. наиболее крупные диатомеи не превышают по своим размерам полумиллиметра. На одной обыкновенной почтовой марке самых крупных из них уместится около 5000 штук, а на простой почтовой открытке – более 150 000.

Но это же настоящие гиганты в этом мире пигмеев! Обычно же наши пресноводные диатомеи и того мельче, достигая в своей длине 130–150 микронов: таковы, например, пиннулярии, имеющие в длину 50-140 микронов и всего 7-13 микронов в ширину;

таковы и обычные волжские водоросли – мелёзиры, в длину едва достигающие 20–25 микронов, а чаще и того короче. Вот таких пиннулярии на одной почтовой марке уместится уже до 000 штук, а самых крупных мелёзир – около 2 000 000;

сколько же таких пигмеев можно разместить на почтовой открытке или одной страничке какого-либо вашего учебника?

Сосчитайте-ка сами, и вы получите совсем «астрономические» числа!

Рис. 24. Мелёзира (сильно увеличено).

Рис. 25. Сурирелля (сильно увеличено).

Даже самые крупные из наших волжских диатомей – сурирелли имеют в длину 350–400, а в ширину 125–150 микронов;

а это ведь подлинные великаны среди остальных микроскопических обитателей «цветущей» волжской воды, но и их на почтовую марку влезает около 6000 особей. Нечего говорить, что и по весу все эти водоросли совсем ничтожны, но, развиваясь в воде массами, они образуют там довольно изрядное население.


Мы не подсчитывали точно количество диатомей в наших волжских пробах, но вот какие данные об этом известны в науке. В июне-июле в одном литре воды пресных водоемов количество диатомей достигает иногда двухсот миллионов особей, составляя в сыром виде более 70 граммов по весу. Очень обильны диатомеи также в сентябре-октябре, когда их в одном литре воды можно насчитать более ста миллионов.

Рис. 26. Астерионелля (сильно увеличено).

Рис. 27. Табеллярия (сильно увеличено).

Любопытно, что летом в речной воде преобладают одни формы диатомей, а осенью – совсем другие;

так, летом в наших пресных водах после спада вешних вод наиболее пышно развиваются изящные колониальные звездочки – астерионелли, количество которых в отдельных пробах достигает 134 миллионов в одном литре воды, а число табеллярий в такой же пробе превышает 62 миллиона. Однако совсем не та картина открывается при исследовании осеннего планктона: в сентябре-октябре астерионелли и табеллярии отходят на второй план, делаясь очень редкими в пробах воды, но зато нитчатые, колониальные мелёзиры развиваются особенно пышно, достигая почти ста миллионов штук в одном литре воды.

Астерионелли – для лета, а мелёзиры – для осени так характерны для Волги около г.

Горького, что можно даже летний планктон Волги так и называть «астерионеллевым», а осенний – «мелёзировым» планктоном.

Если к диатомеям волжской «цветущей» воды присоединить еще различные зеленые и сине-зеленые водоросли и бурые перидинеи, то, как видите, эта компания микроскопических растительных обитателей Волги и довольно разнообразна, и образует довольно порядочное население по числу, да и по весу.

Прозрачная волжская вода цветет десятками-сотнями миллионов невидимых простому глазу растений;

одни из них приходят на смену другим, одни «отцветают», другие «зацветают». Это совсем сходно с тем, что мы привыкли видеть в лесу, на лугу и в поле.

Многие из вас знают, когда и где именно надо собирать медуницы и баранчики, ландыши и незабудки, васильки и ромашки. Так и в волжской «цветущей» воде: в июне там много астерионелль и сине-зеленых, осенью – мелёзир и астерионелль, зимой – мелёзир и т. д.

Различие здесь только, пожалуй, в том, что лес, луг и поле зимой погружаются в период покоя и собирать там крупные цветущие растения не удается;

ну а волжская вода цветет круглый год, и каждая проба воды, даже взятая из-подо льда, приносит богатое и разнообразное население живых растительных организмов.

Но можно ли, в самом деле, скажете вы, даже и сравнивать в какой-либо степени – ничтожные диатомеи или еще более мелкие сине-зеленые водоросли с нашими чудесными растениями лесов и полей? Сколько изящества, сколько красоты в скромном букете из ландышей, сколько прелести в простых венках из васильков и ромашек!

Где же со всем этим богатством красок и форм спорить невзрачным диатомеям и их спутникам – зеленым и сине-зеленым водорослям? Однако и здесь микроскоп открывает нам удивительные и весьма поучительные вещи;

в этом отношении и здесь на первом месте следует поставить те же диатомеи.

Диатомеи – одноклеточные растения;

тело их состоит всего из одной клеточки.

Рассмотрите внимательно при большом увеличении микроскопа хотя бы обычную нашу пиннулярию, и, прежде всего, вы сможете отметить, что вся водоросль в живом состоянии окрашена в буровато-желтый цвет, потому что внутри клеточки ее, кроме зеленого красящего вещества, имеется еще особое желтоватое вещество – диатомин. Когда клетка диатомеи отмирает, диатомин легко извлекается из нее водой, и мертвая водоросль окрашивается тогда в зеленый цвет.

Поэтому-то обычно при рассматривании диатомеи в микроскоп всегда, кроме буро-желтых особей, можно видеть и зеленоватые и зеленые клеточки их.

На фоне общей бурой окраски в клетке живой диатомеи заметны блестящие желтые капельки – это жирное масло, которое получается у диатомей в результате их питания. У зеленых растений, как известно, таким продуктом их жизнедеятельности является крахмал, а вот у диатомовых, да и у многих свободно плавающих в воде водорослей вместо крахмала образуется именно масло. Эта особенность имеет для таких мелких плавающих растеньиц большое значение: крахмал тяжелее воды (он тонет в воде), а масло, жирное, легче воды (плавает на поверхности ее), и развитие в клетке диатомеи масла значительно снижает ее общий вес, делает ее более легкой. Такая клетка более свободно переносится токами воды, она дольше не тонет, не погружается на дно водоема… Рис. 28. Ископаемые диатомеи (сильно увеличено).

Но, конечно, самым замечательным является у диатомовых строение оболочки их клетки. Во-первых, вся оболочка сильно пропитана кремнеземом;

недаром эти водоросли иногда и называют кремнеземками. От отложения большого количества кремнезема оболочка делается крепкой и плотной;

она буквально превращается в своеобразную скорлупу, в панцирь. И не думайте, что этот панцирь у таких микроскопических растений непрочен или хрупок – вовсе нет. Слыхали ли вы, что такое трепел, или горная мука? Его называют также полировальным сланцем, так как, растирая эту тонкослоистую землистую желтоватую породу, приготовляют из нее полировочный порошок, который применяют также для тепловой изоляции и как связующую массу при изготовлении динамита. Так вот этот трепел и состоит почти исключительно из прекрасно сохранившихся панцирей отмерших диатомей.

Образование трепела в природе очень поучительно. Он развит местами на огромных площадях и залегает нередко мощными пластами: его много в Ульяновской области, в Татарской АССР, в горах Крыма и Кавказа и т. д. Можно быть уверенным, что там, где много трепела, когда-то давно, 20–30 миллионов лет тому назад, было море, в планктоне которого в массе жили морские диатомеи. В морях и сейчас их большое разнообразие и великое множество: они быстро размножаются, отмирают, обесцвечиваются и разрушаются, но крепкие панцири их остаются неизмененными и падают на дно, образуя на дне моря большие пласты из кремневых скорлупок.

Так было и в древних морях, которые потом стали мелеть, наконец совсем высохли, и то, что раньше было морским дном, оказалось на дневном свете под лучами солнца. Ставшее сухим морское дно с пластами из панцирей водорослей-кремнеземок превратилось под действием подземных сил в горные цепи, и вот мы сейчас находим этот трепел в горах или по холмам, легко проходя по некогда бывшему морскому дну и по тем остаткам планктонных диатомей, которые в массе заселяли исчезнувшее древнее море.

И не замечательно ли то, что панцири-скорлупки, пролежав миллионы лет сначала на дне моря, а потом в горных породах, ничуть не изменили ни своей формы, ни рисунка?

Попробуйте растереть трепел в порошок между пальцами, посмотрите на получившийся порошок, и вы увидите, что панцири диатомей совсем не повреждены вами. Да, они настолько прочны и крепки, что даже под давлением массивных горных пород не изменились! Вот каковы их прочность и крепость, а ведь вся клеточка диатомеи едва достигает полумиллиметра. Не правда ли, блестяще решена в природе сложная техническая задача: построен панцирь-скорлупка для живого организма, который и простым глазом не виден и построен с поразительным разнообразием и тонкостью! Кто знает, оказалась ли бы под силу такая задача всей нашей тончайшей современной технике?..

Но дело не только в прочности и крепости панциря-скорлупки. Во всем этом «сооружении» (если его можно так называть) вскрываются еще куда более сложные технические «ухищрения природы».

Оказывается, каждый такой панцирь состоит всегда из двух маленьких половинок-створочек: одна из них едва крупнее другой и надета на нее своим свободным краем, как крышка на коробку. Свободные края двух створок панциря только слегка, узкой полоской заходят друг за друга, и эту полоску, где створка заходит за створку, называют пояском. Вот почему такую кремнеземку всегда можно рассматривать в различных видах:

или с о створки, или, повернув ее на 90°, – с пояска.

В этом вы можете и сами легко убедиться: стоит лишь, заметив то, что вы только что наблюдали в микроскоп, не сдвигая препарат с его места, осторожно и слегка постучать по покровному стеклышку препарата, как вы сейчас же увидите, что некоторые диатомеи примут другой вид. А дело все в том, что сначала вы их видели со створки, а теперь от легкого сотрясения они перевернулись на 90°, и вы видите их с пояска, или наоборот.

Таким образом, оболочка диатомей не только крепкий панцирь, но это еще микроскопическая изящная коробочка с маленькой, плотно пригнанной крышечкой, то круглая или продолговатая, то трехугольная, то в виде прямоугольника, то в виде лодочки, то как тончайшая палочка и т. д.

Наконец, самой изумительной чертой в строении створок панциря диатомей является их рисунок. Створки диатомей всегда покрыты тончайшим рисунком из различных выростов, шипиков, балочек и бугорков, причем расположены все они всегда так правильно, так симметрично верно, все линии их так геометрически точны, что недаром именно панцири диатомей (а не что-либо другое) используют для проверки оптических свойств микроскопов. Препараты из таких кремневых панцирей прилагаются всегда к хорошим микроскопам, и все, даже самые большие увеличения никогда не открывают каких-либо мельчайших изъянов в рисунке и структуре этих удивительных сооружений великого зодчего – природы.

Рис. 29. Пиннулярия. Оболочка слева – с пояска, справа – со створки, внизу – в поперечном разрезе (сильно увеличено).

Взгляните на рисунки наших волжских диатомей: некоторые их изображения действительно могут поразить изяществом, тонкостью и ювелирностью рисунка панцирей.

Вот звездочки астерионелли (рис. 26), наиболее частого жителя волжского планктона;

эта целая колония – сколько в звездочке лучей, столько здесь и палочковидных особей, а вся-то колония в диаметре редко превышает 200–250 микронов.

Представьте себе какое-либо мельчайшее анкерное колесико из маленьких ручных дамских часов: самое мелкое из таких колесиков имеет диаметр около миллиметра, – его нельзя как следует рассмотреть без лупы!.. Но ведь тонкая работа часовой техники в 5–6 раз крупнее самой большой астерионелли;

разумеется, ни один самый искусный часовой мастер не сможет сделать металлическое анкерное часовое колесо размерами с астерионеллю.

Но у астерионелли есть еще замечательное приспособление: когда колония жива, то между ее лучами как бы натянуты тончайшие слизистые нити, отчего вся колония в целом делается похожей на маленький зонтик или парашют. Да это и действительно самый настоящий парашют, который медленно переносится токами воды, не тонет в воде, а по-настоящему «парит» в ней.

А вот крупные сурирелли (рис. 25): какое богатство рисунка на их створках, сколько тончайших бороздок и балочек, бугорков и причудливых фестонов рассыпано по ним как украшения;

вот небольшие диатомы (рис. 30);

вот навикуля и амфора, изогнутые плеуросигма и цимбелля (рис. 31–34);

и везде такое изящество, такая тонкость, что любой гравер, любой художник позавидует и выдумке и мастерству природы.

Рис. 30. Диатома (сильно увеличено).

Рис. 31. Навикуля (сильно увеличено).

Рис. 32. Амфора (сильно увеличено).

Рис. 33. Плеуросигма (сильно увеличено).

Рис. 34. Цимбелля (сильно увеличено).

По поводу тонкой ювелирной работы на створках диатомей позвольте напомнить вам замечательный рассказ «Левша» Н. М. Лескова [24]. Вы, конечно, читали это произведение, где автор повествует о том, как наши тульские оружейники, состязаясь с англиискими мастерами, подковали микроскопическую заводную блоху. А эта удивительная блоха, заводимая ключиком и прыгающая, сделанная англичанами специально для русского императора Александра I и поднесенная ему в Лондоне, когда он осматривал лондонские кунсткамеры, должна была показать русским все мастерство тогдашней английской техники.

Когда такую замысловатую игрушку поднесли государю, и он и его адъютанты насилу даже рассмотрели ее на большом золотом блюде: так была она мала!..

Но уязвлено было русское самолюбие, и вот тульские оружейники решили показать своему государю, что их мастерство куда тоньше «аглицкого»: они взяли да и «подковали»

лапки заводной микроскопической блохе. Да не только подковали, а на каждой подкове еще и выгравировали фамилии мастеров, а когда одного из них – Левшу – спросили, почему же нет нигде его имени, он сказал:

– Я… гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, там уже никакой мелкоскоп [25] взять не может.

Велико было сказочное мастерство тульских оружейников, но и оно, пожалуй, бледнеет перед тонкостью и правильностью тех сложных мельчайших рисунков, какими украшены микроскопические створки диатомей.

А вспомните-ка, кстати уже, и того замечательного королевского портного, об искусстве которого так хорошо известно по превосходной «Песне о блохе», написанной нашим гениальным композитором М. П. Мусоргским [26]. По прихоти своего сумасбродного короля этот портной, как поется в песне, сшил блохе кафтан, отделанный золотом и пурпуром… Замечательно было, очевидно, и мастерство этого легендарного портного, но все же и оно не может идти ни в какое сравнение с природой, изготовляющей так нарядно и искусно оболочку-одежду для невидимых глазу кремнеземок!

Вот сколько подлинной красоты и совершенства открывает нам микроскоп в строении диатомей!

Рис. 35. Колониальные водоросли: внизу – эудорина, вверху – пандорина (сильно увеличено).

Может быть, вы теперь, юные читатели, согласитесь со мной в том, что при наблюдении этих микроскопических планктонных жителей Волги мы встречаемся, так же как и при знакомстве с крупными цветковыми растениями, и с необыкновенной пышностью, и с художественной тонкостью структуры, и с такой красотой, какие пока что могут спорить с техникой и искусством человека! Мы задержались несколько на обзоре диатомей потому, что они наиболее характерные жители волжского планктона, да и, конечно, самые интересные и и оригинальные представители речной «цветущей» воды. Одних диатомей достаточно, чтобы стало ясным, сколько поучительного и занимательного можно рассмотреть в этом мире растительных пигмеев, какие чудесные картины открывает микроскоп перед нашим взором.

Однако кроме кремнеземок в планктоне волжской воды нередки и многие другие представители микроскопических жителей. Здесь и ярко-зеленые, и бурые, и мельчайшие голубоватые растеньица;

сколько в них тоже разнообразия, сколько изящества и прелести!..

Ярче и оригинальнее других, несомненно, зеленые водоросли.

Рис. 36. Клёстериумы (сильно увеличено).

Рис. 37. Эуаструмы (сильно увеличено).

Вот интересные колониальные эудорина и пандорина, которые понемногу попадаются почти во всех планктонных пробах с весны до осени, а сейчас же после половодья их можно найти и в довольно большом количестве. Они очень мелки, и с малым увеличением микроскопа неопытному наблюдателю их легко просмотреть;

при большом увеличении видно, что эти колонии очень изящны. В прозрачно-бесцветные слизистые маленькие шары, плавающие и вертящиеся в воде, заключены по 16 или 32 ярких и блестящих зеленых клеточки, от которых, в отдельности от каждой, отходят по два тончайших жгутика.

Постарайтесь рассмотреть эти жгутики, и вы увидите, что они проходят через слизистую массу, далеко выставляются в воду и, вращаясь, обеспечивают движение всей колонии.

Рис. 38. Педиаструм (сильно увеличено).

Когда, встретив какое-либо случайное препятствие, вся колония останавливается, то жгутики делаются очень хорошо видимыми;

тогда можно подробней рассмотреть и всю колонию. Точно какие-то своеобразные «китайские фонарики» с зелеными «огоньками»

внутри, плавают, кружась в воде, эудорины и пандорины среди бесчисленных диатомей и всей прочей компании водных пигмеев. В отдельных пробах воды очень редко можно встретить даже и такие крупные одноклеточные зеленые водоросли, как клёстериумы и эуаструмы. Это настоящие гиганты среди всех планктонных пигмеев;

особенно хороши ярко-зеленые полулунные, в виде полумесяца, клёстериумы, то сильно изгонутые, то почти веретеновидно-прямые;

некоторые из них едва умещаются в «поле зрения» микроскопа.

Клёстериумы и эуаструмы редко встречаются в планктоне Волги;

они предпочитают обычно торфяные болотца и потому в текущей чистой волжской воде – это случайные обитатели, заброшенные сюда из каких-либо речек-притоков или ручьев. Но яркость окраски, изящество общего рисунка и замечательная симметричность крупных клеток делают эти формы, конечно, наиболее эффектными представителями волжского планктона.

Рис. 39. Сценедесмус (сильно увеличено).

Все остальные зеленые водоросли очень мелки и представлены колониальными формами. Мелки, но очень красивы звездочки различных педиаструмов, которые перекатываются в токах воды, как оригинальные «игрушечные колеса»;

еще мельче сценедесмусы, колонии которых составлены из 4–8 (редко больше) клеточек, расположенных обычно в один ряд и напоминающих собою как бы маленькие пакеты или, вернее, ширмы из 4–8 створок. Много и других различных зеленых водорослей можно встретить в волжском планктоне;

велико разнообразие и среди этих обитателей Волги: то великаны среди пигмеев, то одиночные или колониальные формы;

то изящные звездчатые колонии, то бесформенные или шаровидные комки слизи с ярко-зелеными внутри них каплями, то крупные полумесяцы, то причудливо вырезанные по краю эллипсы.

Действительно, «куда на выдумки природа таровата» [27] !

Упомянем еще о бурых и голубых обитателях планктона. Очень редко попадается церациум из перидиновых водорослей [28] – несомненно, одно из оригинальнейших планктонных растеньиц. По окраске он напоминает диатомей, а по форме своей и по структуре оболочки это не менее удивительный организм, чем кремнеземки.

Рис. 40. Церациум хирундинелла (сильно увеличено).

Оболочка церациума состоит из 10–11 кусков самой различной формы: то многоугольные куски, то узкие, то с длинными, заостренными, широко расставленными в стороны выростами. Когда церациум плавает в токах воды и «парит» в ней, то он действительно напоминает как бы микроскопическую ласточку в полете, с распластанными в стороны изящными крыльями;

недаром водоросль эта по-латински и называется церациум хирундинелла, что в переводе на русский язык означает церациум ласточкин [29]. Очень любопытно, что эти роговидные – «ласточкины» – выросты у церациума бывают различной длины весною, летом и осенью: весной и осенью они сравнительно короткие, а летом – более длинные. Это, конечно, связано с тем, что для того, чтобы «парить» в холодной и более плотной весенне-осенней воде, хватает и коротких выростов, а вот в теплой и более легкой летней воде необходима уже большая площадь сопротивления и трения, чтобы не погружаться на дно, – отсюда и появление летних длиннорогих церациумов.

Куски оболочки у церациума пропитаны углекислыми соединениями, чем он несколько напоминает диатомей, но у диатомей пропитывающим веществом является кремнезем, придающий их оболочкам исключительную крепость, а оболочка перидиновых от углекислых солей хрупкая, да и недолговечная, так как соли эти легко растворимы.

Наконец, интересны мельчайшие сине-зеленые или голубые водоросли, которые так мелки, что их можно рассмотреть только при большом увеличении микроскопа. Они отличаются своей небесно-голубой окраской, развиваются иногда массами летом и осенью в волжской воде и соединены в большие колонии.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.