авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Александр Васильевич Цингер Занимательная ботаника Александр Васильевич Цингер Занимательная ботаника ...»

-- [ Страница 4 ] --

Около них обычно можно найти сколько угодно семян, выпавших из зрелых, рассыпавшихся шишек. Семена эти совсем не похожи на «кедровые орехи»: они много меньше, легче и снабжены большим, прочно держащимся крылом. Не очень высокому, но сильно разрастающемуся вширь кедру совсем бы не подходили бескрылые семена. В начале лета вокруг кедров можно видеть молодые всходы в разных стадиях развития. Курьезно наблюдать эти первые моменты жизни кедра, способного переживать тысячелетия.

Рис. 109. Ливанский кедр в возрасте 2000 лет.

Мне хочется упомянуть еще о двух-трех кедрах, которые привелось мне видеть в Гурзуфском парке. На вид они значительно старше кедров Никитского сада. Весьма вероятно, что им уже далеко за сто лет. Приезжей публике показывают в Гурзуфе «Пушкинский» платан – чинар (Platanus orientalis), под которым будто бы поэт любил отдыхать, любуясь видом на море. Это предание мне представляется очень сомнительным.

Правда, этот платан очень грандиозен;

но ведь платаны растут быстро. «Пушкинский»

платан выглядит лишь немногим старше одного из платанов (в Никитском саду), которому заведомо всего лет 70. «Пушкинскому» платану, надо полагать, лишь около ста лет. Но тогда, во времена Пушкина, жившего в Гурзуфе в 1821 году, этот платан мог быть только семечком. По-моему, если в Гурзуфе остались еще деревья, которые мог видеть Пушкин, то это – старейшие из кедров Гурзуфского парка.

Рис. 110. Веточка ливанского кедра (Cedrus Libani) с шишкой.

У нас, на севере, кедры жить не могут. Северяне, попадающие в Крым, по характеру хвои часто принимают их за лиственницы, и только вглядевшись в крупные (до сантиметров), оригинальные по форме и окраске шишки, догадываются, что перед ними что-то совсем новое.

Уроды в мире растений Под названием «уродов» здесь никак не следует предполагать каких-нибудь особенно безобразных, противных растений. Нет, я имею в виду «уродство» лишь в смысле того или другого отклонения от обычного, нормального типа. Беседой о некоторых уродствах я хотел бы приохотить читателя к наблюдению, собиранию и регистрации подобных – иногда очень редких – фактов. Именно в этой области ученый специалист никак не может обойтись без помощи любителей. Тут очень многое зависит от случайности: ботаник может за всю свою жизнь встретить меньше интересного материала, чем группа любителей за одно лето.

Любительские наблюдения могут быть очень ценными еще потому, что некоторые уродства в одних районах чрезвычайно редки, а в других – иногда очень небольших районах – наоборот, встречаются настолько часто, что делаются скорее похожими на правило, чем на исключение. Нашу родную флору в этом отношении далеко нельзя считать изученной.

Начну с «уродов», которые многим представляются привлекательными.

1. Ненормальная сирень Кто из вас в майские дни, перебирая душистые кисти цветущей сирени, не искал в них цветочки с пятью лепестками?

Среди нормальных четырехлепестных [88] цветков попадается некоторый процент с лепестками, с 5, с 6, с 7 и т. д. Как велик этот процент? Я думаю, мы не ошибемся, если скажем, что один цветок с 3 или 5 лепестками приходится на несколько сотен нормальных цветов. Далее, по-видимому, следует признать, что цветы с 6, 7, 8 и т. д. лепестками встречаются приблизительно тем реже, чем больше число лепестков. Можно было бы, пожалуй, предполагать, что 8 лепестков (удвоенное нормальное количество) встречается чаще, чем 6 или 7;

такое предположение, насколько я знаю, не оправдывается. До какого наибольшего количества лепестков может доходить аномалия? До 12 лепестков найти сравнительно нетрудно. Наибольший цветок, найденный мною лично, имел 18 лепестков [89]. Цветок был неправильный, продолговатой формы, и вся его середина занята желтыми пыльниками тычинок, которых, вместо нормальных двух, была целая куча, делавшая цветок похожим на корзиночку сложноцветного.

Рис. 111. Сирень. Нормальный цветок, 5-лепестковый и 18-лепестковый.

С юности я долгие годы был почему-то убежден, что на белой сирени многолепестные цветы встречаются чаще, чем на лиловой, но когда я однажды попробовал подтвердить это подсчетом на значительном числе кистей, перевес (очень небольшой и, разумеется, случайный) получился на стороне лиловой сирени. Мое предубеждение, вероятно, зависело от того, что на белой сирени мои глаза скорее подмечали ненормальные цветы. Описанный выше 18-лепестковый цветок был лиловый. Если процент многолепестных цветов не зависит от окраски венчика обыкновенной сирени, то он, по-видимому, определенно зависит от вида ее. У так называемой «персидской» сирени аномальные цветы довольно часты;

наоборот, у темноцветной, почти совсем не пахнущей «венгерской» сирени лишь очень редко можно найти трехлепестные и пятилепестные цветы.

2. Зеленоголовый клевер У ползучего клевера иногда вместо белых венчикоз вырастают пучки крошечных тройных листьев, так что головка получается приблизительно обычной величины, но зеленого цвета. Это одна из тех аномалий, которые указывают на то, что лепестки венчика суть видоизмененные листья. Я слыхал от ботаников, что у клевера такая аномалия – не редкость;

но сам я находил такой клевер лишь три раза: два раза под Москвой и один раз в Шварцвальде. Во всех трех случаях встречалось по несколько экземпляров, находившихся друг от друга на расстоянии не более 50 шагов. У других видов клевера я такой аномалии не встречал, хотя красного клевера (в посевах) мне приходилось, разумеется, наблюдать несравненно большее количество экземпляров, чем ползучего.

Рис. 112. Нормальный и четверной лист клевера.

3. Кленовые крылатки Однажды мне пришлось видеть клен (наиболее у нас обыкновенный – остролистный – Acerplatanoides), сильно поломанный бурей. Перебирая гроздья еще зеленых крылаток на сломанных сучьях, я нашел по несколько штук тройных, четверных и пятерных крылаток;

встретилась даже одна шестерная. Раньше я лишь изредка встречал тройные и четверные;

а здесь их было по две, по три на каждой из двух десятков пересмотренных гроздьев. Может быть, это был особенно склонный к «уродству» экземпляр клена;

может быть, дело объяснялось особой плодовитостью клена в тот год, – я не знаю [90].

Рис. 113. Нормальная и тройная крылатка клена.

Наблюдать ненормальные кленовые крылатки нелегко. Пока они зеленые висят на дереве, их трудно рассмотреть;

а осенью, когда они опадают, все они, как нормальные, так и ненормальные, распадаются на отдельные семянки с одним крылышком. Тут, кстати сказать, любителю ботаники представляется случай наблюдать, как удивительно целесообразно устроена крылатка, которая при падении быстро вертится и при малейшем ветре относится в сторону. Чтобы оценить совершенство такого парашюта, попробуйте сделать искусственную семянку, которая вертелась бы так же хорошо, как натуральная. 4. Ненормальные валерианы Часто у нас встречающаяся валериана (Valeriana officinalis, т. е. валериана аптечная) привлекала меня еще в детстве. Я собирал ее для различных целей: и как красивый, приятно пахнущий цветок для букета, и для старушки-бабушки, мастерившей самодельные лекарства, и для мальчишеской забавы. Я давал корень валерианы кошке и наблюдал, как, обнюхивая и облизывая этот корень, кошка радовалась и точно пьянела. В более зрелом возрасте я собирал довольно много валерианы для гербариев отца. Она интересна тем, что встречается в различных видоизменениях. Окраска цветов ее колеблется от чисто белого до очень темного розового;

но на этот признак ботаники обычно обращают мало внимания. Более важными считаются видоизменения в форме и расположении листьев. Обычно листья бывают супротивные (т. е. по два, один против другого), но встречаются экземпляры с о ч е р е д н ы м и (т. е. спирально расположенными) листьями, а также с мутовчатыми, по три листа в каждой мутовке. Разыскивать эту последнюю, редкую разновидность было в свое время моей специальностью [91].

Рис. 114. Валериана (Valeriana officinalis): а – нормальный экземпляр, б – ненормальная, тройная мутовка листьев.

5. Уродливая еловая шишка Собирая разные редкости для школьного музея, мои крымские ученики разыскали в одном из садов гималайскую ель (Picea morinda), обильно покрытую шишками, сплошь одинаково уродливыми;

у всех у них была развита и содержала семена лишь очень небольшая часть шишки. Дело было в исключительно холодном году, но другие деревья той же гималайской ели были с нормальными шишками. Какие шишки были у того же дерева в следующем году (после очень теплой зимы), – не знаю, так как мне пришлось уехать в другие места.

Рис. 115. Нормальная и ненормальная шишки гималайской ели (Picea morinda) (1/2 нат.

величины).

6. Трехдольный грецкий орех 1921 год нам в крымской школе жилось иногда голодновато. Ялтинский отдел народного образования помогал всякими продуктами, какие только можно было найти, и прислал нам однажды несколько мешков грецких орехов.

Рис. 116. Трехдольный грецкий орех.

Одна из школьниц постарше принесла мне один из доставшихся ей орехов;

она подметила, что орех этот необыкновенный: делится не на две, а на три дольки. Этот редкостный экземпляр, каких я никогда ни раньше, ни после не видывал (а уж сколько орехов приходилось видеть!), был пожертвован в музей Никитского ботанического сада [92]. Может быть, вам, читатель, посчастливится найти подобные орехи? Интересно было бы такой орех посадить и вырастить редкостный «трехдольный» всход.

7. Многоголовые одуванчики В начале лета, когда всюду желтеют одуванчики (Taraxacum officinale), присматриваясь попристальнее, среди тысячи экземпляров удается иногда заметить двухголовые или трехголовые экземпляры, точнее выражаясь, экземпляры, у которых на одном стебле помещаются две или три корзиночки цветов. Стебли таких экземпляров бывают иногда только утолщеннее, а иногда представляют собою ясно заметное сращение по всей длине двух или трех стеблей.

Мне встретился однажды подобный многоголовый урод, в котором слились по крайней мере восемь корзиночек и восемь стеблей. Вместо стебля получилась широкая, суживающаяся книзу рубчатая пластина, а цветы образовали большую продолговатую щетку в одну головку, но длиной раз в шесть больше. Это был действительно «урод».

8. Безъязычковые одуванчики Гораздо чаще многоголовых встречаются одуванчики, у которых все цветы лишены обычных желтых язычков. Зеленые, обыкновенно довольно крупные головки таких растений легко замечаются среди нормальных экземпляров. Очень убедительные соображения говорят за то, что безъязычковые цветы представляют сабой один из случаев так называемого атавизма, т. е. проявления признаков, свойственных отдаленным предкам наших современных одуванчиков. Аналогичное явление наблюдается, например, иногда даже у ребенка, который родится покрытый шерстью или с зачаточным хвостом.

9. Пятишпорный львиный зев Рассматривая цветок львиного зева (Linaria vulgaris, льнянка, или дикий лен), наблюдая, как пчелы и маленькие шмели влезают в эти цветы за нектаром и производят опыление, нельзя не удивиться целесообразности всех деталей устройства этого двугубого цветка с длинным ш п о р ц е м. Цветы эти изредка бывают с двумя или тремя шпорцами;

но более часты и более интересны цветы с пятью лепестками, которые бывают со шпорцами, а иногда без них. Такие цветы ботаники называют п р а в и л ь н ы м и в отличие от обыкновенных симметричных цветов. Такие экземпляры, как и безъязычковые одуванчики, тоже – проявление атавизма [93].

Рис. 117. Нормальный (симметричный) и ненормальный (правильный) цветок льнянки (Linaria vulgaris).

Перечень разнообразных растительных «уродов» можно было бы продолжать без конца, но ограничимся перечисленными. Я завел всю беседу лишь с тем, чтобы побудить вас присматриваться к «уродам» растительного мира.

«Уроды» – очень показательны. Они напоминают нам о той непрекращающейся борьбе растений за существование, которая приводит к господству более приспособленных к условиям жизни растений.

Раненые растения 1. Полезные ранения Когда приходится знакомиться с теми представлениями о жизни природы, которые имели наши предки две-три тысячи лет тому назад, поражает смесь верной, иногда довольно тонкой наблюдательности с самыми странными предрассудками и фантастическими толкованиями. Тот факт, что у растений, как и у животных, есть разделение на мужской и женский пол, был для некоторых растений подмечен еще в глубокой древности.

Народы, населявшие южное побережье Средиземного моря, Малую Азию и Аравию, с незапамятных времен разводили финиковую пальму, которая и в наши дни, как в старину, служит кормилицей миллионов людей. Финиковая пальма – растение двудомное. Мужские и женские деревья, даже для поверхностного взгляда, различаются общим характером соцветий. Мужские особи не дают плодов;

но уже в стародавние времена сведущий хозяин берег и выращивал их, понимая, что это – не бесполезный «пустоцвет», а носитель мужского начала, оплодотворяющего женские экземпляры. Роща пальм, среди которых нет мужского экземпляра, была бы бесплодна, но человек из опыта многих поколений уже тысячи лет тому назад знал, как сделать такую «вдовствующую» рощу обильно плодоносящей. Он срезал где-нибудь на стороне пучки мужских соцветий и привязывал их к кронам цветущих пальм своей рощи. В этом случае современному ботанику, современному садоводу остается только удивляться и восхищаться сметливостью своих древних собратьев.

Рис. 118. Мужской и женский экземпляры финиковой пальмы (Phoenix dactylifera) по древнеегипетскому рисунку, сделанному 3500 лет тому назад. (На мужском экземпляре соцветия не изображены.) Но возьмем другое растение, культура которого, может быть, еще старше культуры фиников;

возьмем виноград. Гроздья сочных сладких ягод древние тоже считали «плодом любви»;

но тайна устройства и жизни обоеполого цветка винограда древним была неизвестна;

они считали, что виноград рождается от любви между лозой и тем деревом, по которому она вьется. Поэтому для получения обильных, хороших плодов рекомендовалось в качестве опоры для лоз выбирать крепкие, «мужественные» деревья, например прочный вяз.

Нам теперь трудно себе представить, как это наши предки не подмечали, что не только живое дерево, но и сухие колья, и каменная стена, и какие-нибудь веревки могли отлично служить опорой виноградной лозе, отнюдь не делая ее бесплодной. А между тем предрассудок о связи между деревом и лозой держался долго и прочно. Когда лоза становилась менее плодоносной, это объяснялось тем, что она слишком «утомляется» в непрестанном объятии со своим супругом… Чтобы помочь делу, рекомендовалось дать лозе «отдохнуть»;

ее отцепляли от дерева и на некоторое время клали для отдыха на землю.

Как можно было делать такую чепуху? – может быть, воскликнете вы, читатель;

но подождите смеяться!

Представления древних виноградарей о любовном утомлении лозы были, разумеется, сплошной нелепостью;

но не было ли действительной пользы в том «отдыхе», который устраивали лозе? Может быть, польза была;

но как раз не в отдыхе, а в том «беспокойстве», в тех повреждениях, которые при этом наносились лозе. Современный нам виноградарь, чтобы получить обильный урожай хорошего винограда, немало калечит свои лозы: поздней осенью или самой ранней весной производится обрезка побегов, оставляется лишь несколько почек, иногда – всего две;

после периода цветения производится чеканка, т. е. обрезка верхушек новых побегов;

побеги подвязываются и при этом неизбежно несколько скручиваются. Если все эти операции несомненно полезны для плодоношения, почему же не мог быть полезен и тот «отдых», который давали своим лозам древние?

2. «Острою секирой ранена береза» При вопросе о более обильном цветении и плодоношении поврежденных, раненых растений мне неизменно вспоминается одна сценка из далеких лет моего детства.

Будучи еще мальчишкой, пришел я однажды в весеннее время к пожилому крестьянину – дяде Григорию.

Подхожу к избе и вижу новость: в палисадничке перед избой стоят шесть молоденьких березок;

стволики уже беленькие, а молодые листочки яркие, блестящие.

– Здравствуй, дядя Григорий! Какие у тебя березки хорошие!

– Да, ничего себе. Я их осенью из лесу привез. Думал, уже велики, пожалуй не примутся, а они ишь как весело пошли!

– А эта, какая сильная! Вся уже цветет! – говорю я, указывая на березку, сплошь увешанную желтозелеными сережками.

– Ну, это ты, мой милый, дела не понимаешь. Не оттого она цветет, что сильна, а оттого, что болеет;

попорчена она. Сам ли я по нечаянности заступом ее задел, или ребята соседские баловались, соку из нее хотели достать, – только, видишь, здесь она попорчена.

Дядя Григорий показал мне на стволике, недалеко от земли, место, обвязанное мочалкой и замазанное глиной.

– Я замазал, да все-таки, думаю, не пропала бы.

Опасение крестьянина было основательно: к концу лета эта березка захирела и погибла.

– Вот ты думал, березка сильная, – говорил мне дядя Григорий, – а она, милый мой, не от силы, а перед смертью своей цвела.

3. «Раненые» деревья Неоднократно потом приходилось мне видеть преждевременное и неестественное обильное цветение пораненных деревьев. Идешь, например, по дороге, обсаженной липками;

липки еще молодые, цветов на них понемножку;

но вдруг встретишь две-три, резко выделяющиеся богатством цветочного убора. Подойдешь поближе, осмотришь деревца, и почти всегда оказывается, что они и только они одни среди своих товарищей – либо были задеты осью проезжавшего экипажа, либо еще как-нибудь поранены.

Однажды осенью я проезжал по недавно срубленному лесу. Около избушки лесника уцелел лишь один развесистый дубок.

В тот год был урожай на желуди, повторяющийся у нас обычно через каждые три года.

Во всех окрестных лесах было много желудей, но дубок около «конторы» был покрыт желудями в таком количестве, какого я никогда ни раньше, ни после не видывал. Судя на глаз, желудей было по крайней мере вдесятеро больше нормального количества. Осмотрев дубок, я увидел в нижней части ствола глубокие выемки, сделанные топором.

Вероятно, дубок сперва хотели срубить, а потом решили оставить «при конторе» в качестве коновязи для приезжавших.

Попал я как-то к приятелю на дачу, под Москвой. Идем по дачной улице и видим за одним из заборов ряд молодых сосен. Одна из них обильно покрыта шишками.

– Наверно, – говорю я приятелю, – эта сосна раненая.

– С чего это ты взял? – говорит приятель, который ботаникой совсем не интересовался.

– А вот давай пари держать. Я в первый раз в этих местах, глаза мои хуже твоих, а я все же издали вижу, что сосна – раненая.

Подошли к забору.

– Никакой на сосне раны нет, – говорит приятель.

Я подхожу, осматриваю все, что можно видеть через забор;

нигде никакой царапины не заметно. Отошли несколько шагов, вдруг приятель говорит:

– А ведь ты прав! Посмотри, что в сосне!

Сбоку стало видно, что сзади в сосну вбит огромный гвоздь, к которому была прикручена толстая проволока, протянутая параллельно забору, вероятно, для сторожевой собаки.

Видел я раз старую ветлу. Огромный сук ее, идущий почти от самого корня, отщепило ветром и повалило на землю;

но он оставался еще соединенным ее стволом и корнем. Весной на этом суку сережки сидели заметно гуще, чем на остальном дереве [94].

Много таких примеров мог бы я припомнить. Однако припоминаются и исключения.

На ненормально богато цветущих деревцах иногда не удавалось заметить никакого повреждения, и, наоборот, приходилось встречать пораненные деревья, которые цвели, как здоровые. Но мне это представляется только редкими исключениями.

Как правило, раненые деревья быстро хиреют, умирают. У нас в СССР, где озеленяются целые города, где к распространению и охране зеленых насаждений привлечены миллионы трудящихся, школьников, пионеров – каждое деревцо, каждый кустик должны заботливо оберегаться. Зеленые насаждения ведь не являются для нас роскошью или только украшением. Зеленые насаждения – необходимый спутник социалистического переустройства нашей страны, составная часть наших мероприятий по оздоровлению быта.

Хранить деревья от поранений – благодарная задача!

Случаи, когда раненое растение продолжает жить нормально, редки. Я пробовал найти в литературе что-нибудь касающееся этого явления, но в тех книгах, какие попадались мне в руки, не только объяснения, но даже упоминания об этом явлении не встречалось.

Однажды я спросил у брата-ботаника, не знает ли он каких-нибудь исследований по этому вопросу. Брат сказал мне:

– Каких-нибудь научных работ на эту тему мне не попадалось. В общих чертах явление это есть один из случаев ответа растительного организма на воздействие внешних факторов, в конечном счете дающий возможность поскорее создать потомство. Детали здесь, пожалуй, могут скорее интересовать садоводов, чем ботаников. Садоводам, конечно, иногда очень важно каким бы то ни было путем получить побольше цветов или плодов, хотя бы за счет некоторого ослабления менее полезного растения. Обрезки и «омолаживание» фруктовых деревьев именно для такой цели и делаются.

4. Омоложенные мандарины Вот что писала «Правда» об одной победе советских ботаников [95].

«Жизнь мандарина укладывается в сроки жизни человеческой. К 25–30 годам мандарин достигает своего расцвета. В 50 лет он начинает стареть. В 70–75 лет умирает. Но бывает и так, что дерево погибает в самом расцвете своих сил. Пышная крона вдруг начинает сохнуть, прирост новых веточек прекращается, плоды мельчают, и их становится все меньше, – в конце концов дерево приходится срубить. Можно ли спасти дерево, у которого самая корневая система поражена неизлечимым недугом?

Оказывается, можно!

Ученый сотрудник Всесоюзного института влажных субтропиков Н. В. Р ы н д и н совместно с садоводом-практиком Г е н р и х с о н о м проделали нынешней весной, в году, интересный опыт. Отобрав в мандариннике Сухумского ботанического сада тридцать деревьев, корневая система которых была полуразрушена, Н. В. Рындин над каждым из них произвел операцию своеобразного омоложения.

Надо знать, что мандарин, как и всякое другое плодовое дерево, прививается к дичку.

Дичок служит здесь как бы насосом, подающим культурному растению живительные соки земли. Разрушение «насоса» неминуемо ведет к гибели всего растения. Операция, произведенная Н. В. Рындиным, в том и состояла, что он попытался сменить «насосы».

Под больным деревом сажался в грунт новый молодой дичок. Макушка дичка срезалась, в больном дереве, чуть выше пораженной части ствола, делался надрез, в этот надрез вводилась срезанная макушка, после чего место соединения замазывалось и перевязывалось, как при обычной прививке.

Весь расчет сводился к тому, что больное дерево, получив столь оригинальный протез, начнет им пользоваться сначала как добавочным «насосом», а в дальнейшем уже в качестве штамба (основного ствола).

Тридцать операций с больными мандаринами удались на славу. Почти все новые дички привились к старым деревьям и начали на них «работать». В наиболее тяжелых случаях было привито сразу по два дичка: впоследствии можно будет видеть, какую «ногу» мандарину оставить, а какую «удалить».

5. Двухэтажные цитрусы Весь январь этого года мне удалось пробыть в Крыму в Никитском саду, и, зная, что уже больше года в саду работает Н. В. Рындин, я был рад побеседовать с советским цитрусоводом-изобретателем. Мне хотелось от самого автора слышать, как он прививал новые дички-протезы» к больным мандариновым деревьям.

Действительно оригинальная и остроумная выдумка! Для Крыма и Молдавии, где сейчас поставлена задача широкого внедрения культур цитрусовых, все это имеет большое практическое значение. Но это интересно и с теоретической точки зрения;

ведь все здесь сводится, в сущности, к пересадке кроны дерева или ее части со старого подвоя на новый, более молодой подвой. Как же приживается здесь старое деревце на новом «фундаменте»?

Вот вопрос для изучения!

Рассказал мне Нил Васильевич Рындин и еще об одном своем интересном изобретательстве, о так называемой «двухэтажной» культуре цитрусовых, которую он проводил на Кавказе. Культура цитрусовых, и в первую очередь мандаринов, развилась на Кавказе особенно широко только после Великой Октябрьской социалистической революции;

до этого мандариновые сады на Кавказе занимали всего 400 га;

в первую же и вторую пятилетку под насаждениями цитрусовых было уже 20 000 га;

в 1935 г. было собрано миллионов плодов, а в декабре 1947 г. было снято 685 миллионов штук мандаринов… Но вот в чем беда! Лучше других цитрусовых, как вы знаете, живут под кавказским небом Колхиды мандарины;

они наиболее выносливы. А вот лимоны и апельсины в нашем климате уживаются плохо. Это слишком большие неженки теплого Средиземноморья. Вот почему около 95 % всех цитрусовых насаждений у нас приходится на мандарины, на лимоны же всего 4 %, а на апельсины – едва только 1,5 %.

Тогда Н. В. Рындин задумался над тем, нельзя ли все-таки заставить расти и лимоны в открытом грунте без всякой покрышки на зиму;

нельзя ли заставить нежное растение лимона переносить суровые зимние холода? Ведь лимон уже при морозе 4° замерзает, а на побережье Кавказа, не говоря уже о Крыме и Молдавии, зимой морозы нередко и более суровы. Как же тут быть? А не проделать ли с лимонами, подумал Нил Васильевич, то, что в свое время проделывал И. В. Мичурин с яблонями и рябинами, с вишней и черемухой. Не соединить ли вегетативно – нежные лимонные ветви с более выносливыми мандаринами?

Обдумав это новое начинание, Н. В. Рындин приступил к опытам.

Рис. 119. «Двухэтажное» мандаринно-лимонное дерево.

– Вместо закладки в открытом грунте лимонных насаждений, – говорит Нил Васильевич, – я решил использовать плодоносящие более морозовыносливые, чем лимон, цитрусовые, и в первую очередь взрослые деревца мандарина. В вершину кроны выносливого низкорослого мандарина я привил почку лимона, из которой начал развиваться побег. Такому побегу не надо собственных корней, так как на него будут работать мощные корни и густая листва мандаринового дерева. – Побег лимона, – продолжает Нил Васильевич, – растет необыкновенно быстро. Через полтора года этот побег превращается уже в цветущее деревце 1–2 метра высотой, а через 2 года после прививки мы с него снимали первый урожай лимонов. Это лимонное деревце так и живет на мандарине;

получаются действительно «двухэтажные» деревья, с которых ежегодно можно снимать с «верхнего этажа» – лимоны, а с «нижнего» – мандарины.

Само по себе это уже замечательно! Но важнее то, что рындинские лимоны значительно лучше переносят морозы, да к тому же часто самый холодный воздух, как самый тяжелый, собирается внизу, у поверхности земли, и на высоте «второго этажа» теплее.

Правда, от такого превращения мандаринового дерева в двухэтажное лимонно-мандариновое урожай мандаринов несколько снижается, но зато это с лихвой покрывается урожаем лимонов. Выяснилось, кстати, еще одно замечательное свойство плодов лимонов с «двухэтажных» деревьев. Выросшие на них лимоны по виду и вкусу такие же, как обычно, но зато по величине и по весу они превосходят плоды обычных лимонных деревьев в полтора, в два, а то и в два с половиной раза. Урожай лимонов, да еще более крупных – ведь это почти «бесплатное приложение» к урожаю мандаринов.

Такое вегетативное сближение растений различных видов, родов, а иногда и совсем разных семейств – дело, конечно, не новое. Цветоводы давно ухитрялись прививать на один штамб шиповника по несколько сортов роз, так что такие штамбы во время цветения делались похожими на большие букеты из роз различной окраски.

У Б е р б а н к а [96] в Калифорнии было плодовое дерево, запривитое 400-ми различных сортов. В Калифорнии нередко и сейчас применяется перепрививка кроны для «переделки» лимонных садов в апельсинные и наоборот, в зависимости от спроса рынка на те или иные плоды… Через 2–3 года перепривитое деревце начинает плодоносить, восстанавливая новую крону: на лимонном стволе появляются ветви с апельсинами, а на апельсинном – ветви с лимонами.

Однако есть и существенное различие между тем, что делал на Кавказе Н. В. Рындин, и тем, что делают калифорнийские фермеры-садоводы. При п р и в и в к е в крону – на одном корне остаются и лимон и мандарин, при перепрививке кроны – один вид (лимон или апельсин) удаляется полностью за исключением ствола и остова основных сучьев. Но это и понятно: американский цитрусовод озабочен прежде всего тем, чтобы подчинить свою культуру спросу рынка, а наш советский цитрусовод главной своей задачей ставит продвижение на север культуры лимона. А отсюда и другие приемы возделывания, отсюда и то новое, что мы услышали от Н. В. Рындина… Когда я приехал в Никитский сад, Н. В. Рындин уехал на Кавказ для осмотра цитрусовых насаждений и вернулся несколько позже. Было, конечно, интересно узнать о судьбе цитрусовых в Грузии и Аджарии после суровой зимы 1950 г. От жестоких морозов сильно пострадали не только эвкалипты, но даже и многие мандариновые деревья, не говоря уже о лимонах и апельсинах.

– Вот сейчас, – сказал Нил Васильевич, – мой метод разведения «двухэтажных»

деревьев и сможет оказать нам посильную помощь. Лимонные деревья все погибли;

погибли и некоторые «верхние этажи» у «двухэтажных» деревьев, но зато во многих случаях «нижние этажи» их сохранились. Однако многие «верхние этажи» только обмерзли, но не погибли. Лимонные деревья обычной культуры придется теперь вырубить, а затем несколько лет ухаживать за молодыми посадками, не получая от них ни одного плода.

– А вот у «двухэтажных» цитрусов, – говорит Нил Васильевич, – у которых погибли только верхние, лимонные, «этажи» (а их у Н. В. Рындина на Кавказе было уже несколько тысяч), мы снимем погибшие верхние лимонные части и привьем в сохранившую жизнь крону новые побеги. В течение первых двух лет мощная корневая система, рассчитанная на прокорм населения двух «этажей», будет снабжать только один мандариновый «этаж» и тем самым повысит урожай мандаринов, а через два года подрастут и вторые «этажи» и начнут плодоносить молодые лимоны. А там, где верхние «этажи» только подмерзли, мы весной проведем подрезку ветвей, и они будут продолжать развиваться.

Вот, юные читатели, подлинная переделка растений;

вот как теоретические размышления ученого ботаника приводят к оригинальным выдумкам практики.] Наблюдения и опыты, касающиеся «раненых» растений, мне думается, могут дать немало любопытного материала для любительских работ. Всякий внимательный любитель может легко то там, то здесь подметить особенности цветения поврежденных деревьев.

Аккуратная регистрация наблюдений, может быть, выяснила бы тут какие-нибудь закономерности и новые подробности. Многое могли бы выяснить сколько-нибудь планомерно производимые опыты. Я, конечно, не могу рекомендовать читателю пойти с топором в лес, в сад или на бульвар, надрубать там деревья и следить потом, как они будут цвести. Такие «опыты» могут позволить себе лишь хулиганы, которые понесут за них соответствующее наказание;

но в лесных порослях, заведомо почему-нибудь обреченных на уничтожение, в больших древесных питомниках, где есть лишние, подлежащие «сокращению» перестарелые саженцы, возможно производить и непосредственные опыты.

Можно было бы, например, выяснить вопросы: у каких деревьев, в каком возрасте можно наблюдать явление ненормально обильного цветения вследствие раны? В какую пору года должно быть произведено поранение, чтобы получился наибольший эффект? А что получится, если цветы пораненного деревца срезать, не дав им распуститься? Мы знаем, что цветы и плоды отнимают очень много сил у растения. Может быть, пораненная березка, вроде той, которую я видел в детстве, была бы способна благополучно выжить и залечить свою рану, если бы с нее удалить цветы?

Я уже приводил указания, что семена пораненных деревьев обладают меньшей всхожестью. В какой мере меньшей? Из ста желудей со здорового дуба, наверное, могут взойти желудей 80, если не больше;

а какой процент взошел бы из желудей с надрубленного дуба или с дуба, поврежденного молнией? Опыты на подобные темы вполне доступны любителям и, может быть, могли бы дать небезинтересные практические результаты.

Получается ли неестественно обильное цветение у поврежденных травянистых растений? Мне, насколько помнится, такого явления – по крайней мере в резко заметной форме – наблюдать не приходилось;

кое-какие курьезы другого рода с пораненными травами я видел. Приведу два особенно памятных мне примера.

Однажды на полянке молодого леса я наткнулся на рядок скошенной травы, случайно забытой при уборке покоса. Уже засохшая и почерневшая трава пролежала, вероятно, с месяц и несколько раз поливалась дождями.

На этой темной полоске виднелась цветущая, как-то странно изогнувшаяся заячья капустка.

Нагнувшись, я увидел, что она скошена под корень и лежит на земле, но верхняя часть стебля со щитком розовых цветов изогнулась кверху. Я хотел поднять стебель, но на это потребовалось некоторое усилие: он точно прилип к земле. Оказалось, что горизонтальная часть стебля успела выпустить множество тонких корешков, которые уже укрепились в земле. Срезанная косой заячья капустка, вероятно, благополучно могла бы жить, заново укоренившись, если бы я не потревожил ее.

Рис. 120. а – заячья капустка (Sedum purpureum), срезанная косой, но продолжающая жить;

б – очиток едкий (Sedum acre), способный долго жить в гербариях.

Какая упорная, настойчивая жизнеспособность! Я принес заячью капустку домой и показал брату Николаю.

– Да, – сказал он, – это прекрасный пример жизнеспособности, свойственной почти всему семейству Crassulaceae (Толстянковых): недаром у них такие мясистые стебли и листья с запасами питательных веществ. Заячья капустка еще не так цепляется за жизнь, а, например, очиток едкий – тот в гербарии, стиснутый между листами бумаги, иногда живет по нескольку лет.

Рис. 121. Пораненный одуванчик с образовавшимся на стебле листом.

Второй запомнившийся мне случай такой. На садовом лужке, который был скошен еще в начале лета, я нашел одуванчик, стебель которого был, по всей видимости, поранен косой.

След раны был ясно заметен на стебле, а отщепившийся заусенец развился в довольно большой зеленый лист. Такую аномалию – одуванчиковый стебель с листом посредине, – я видел единственный раз в жизни. Несколько раз потом я пытался вызвать образование такого листа искусственно. Пробовал надрезать стебли перочинным ножом или бритвой, но всегда безрезультатно. Едва ли неудача происходила от недостаточной аккуратности надрезов, которые я пробовал делать на разные лады. Может быть, я надрезал стебли, уже слишком развитые? Может быть, следовало выбирать момент, когда стебель только что начинает развиваться? Не знаю. Во всяком случае, был бы очень рад, если бы читатель попробовал повторить эти нехитрые опыты и добился успеха.

Ботанические курьезы «Куда на выдумки природа таровата!»

И. А. Крылов 1. Растение, поворачивающееся как жук Вам, наверное, случалось видеть какого-нибудь жука (майского, навозного или хоть «божью коровку» – безразлично), лежащего на спине. Что он делает, стремясь вернуться в нормальное положение? Во-первых, он силится оттолкнуться от земли своими жесткими надкрыльями;

во-вторых, протягивает лапки, стараясь зацепиться за какую-нибудь опору: если это ему удается, то задача значительно облегчается.

Весьма сходным способом умеет, в случае необходимости, поворачиваться одно растение, которое нетрудно найти и у нас, скажем, в районе Москвы.

Если вы приглядывались к растительности песчаных склонов и сосновых боров, вы, наверное, замечали оригинальные зеленые «розетки», встречающиеся иногда целыми стаями. Это Sempervivum soboliferum, т. е. живучка побегоносная, которую в народе называют почему-то «молодилом». Цветущие живучки, по крайней мере в наших местах, – большая редкость, мне лично ни разу в жизни не встретившаяся. Но живучке цветы и не нужны: она отлично распространяется побегами, на которых вырастают молодые розеточки.

Часто эти «детки» вырастают рядом со своей «матерью», но иногда побег проходит между листьями так, что «детка» оказывается сидящей на материнской розетке. Достаточно выросши, она сваливается на землю. Иногда это получается от какого-нибудь случайного толчка: либо капля дождя, либо удар ноги прохожего, либо упавшая с сосны шишка и т. п.

заставляет молодую розетку оторваться от матери. Упав на землю, розетка, разумеется, далеко не всегда оказывается в надлежащем положении – донцем к земле;

она может лечь и на бок, а то и совсем донцем вверх. Тут-то она и начинает действовать, подобно жуку, хотя и несравненно медлительней. Если розеточка легла боком, ее нижние листья оказываются затененными и вследствие этого начинают усиленно расти. Эти листья, действуя подобно надкрыльям жука, поворачивают розеточку в нормальное положение.

Рис. 122. Живучка (Sempervivum soboliferum).

Если же розеточка упала донцем вверх, поворот производится при помощи корешков, действующих наподобие лапок жука. Корешок, внедрившись в землю, тянет в свою сторону и заставляет розеточку поворачиваться. Если одновременно тянут два или три корешка, поворот получается в сторону «равнодействующей силы». Если корешки случайно тянут в противоположные стороны с одинаковой силой, розеточка повернуться не может, и растение погибает. Если вы имеете возможность добыть несколько молодых живучек, вы легко можете проследить все детали описанных явлений. Для этого надо положить розетки в разных положениях на мокрый песок в какой-нибудь тарелке и выставить эту тарелку где-нибудь на солнце. Полный поворот розетки совершается иногда в неделю, а иногда только недели в три, – много медленнее жука.

Любопытно было бы и жука и живучку заснять на кинематографическую ленту и пускать первый фильм сильно замедленным темпом, а второй – сильно ускоренным, чтобы повороты происходили примерно в одинаковый срок. Тогда сходство между движениями жука и растения было бы особенно наглядно.

Странно, что ботаники к поворотам живучки долгое время мало приглядывались. Тем более велика заслуга нашего советского ботаника Н. Г. Холодного [97], который еще лет десять назад тщательно исследовал и прекрасно описал это любопытное явление.

2. Молодая тыква… вверх корнями Можно ли заставить растение хоть недолгое время расти вверх корнями? Оказывается, можно! Это курьезное явление можно воспроизвести, вероятно, с очень многими растениями;

но лучше всего это делается со всходом крупносеменной тыквы. Посадите семя в землю и наблюдайте всходы. Наступает момент, когда из земли показывается изогнутый стебелек, один конец которого уходит в землю и укрепляется там корешками, а другой – остается соединенным с семенодолями, еще заключенными в оболочке семени. Давление соков в стебельке стремится этот стебелек выпрямить и поставить вертикально. Так как конец, соединенный с корешками, держится в земле прочней, чем семенодоли, то при выпрямлении стебля семенодоли вытаскиваются из оболочки и оказываются наверху стебля. Так выпрямляется стебелек обычно. Но попробуйте вокруг семени землю слегка уплотнить, а около корешков, наоборот, сильно разрыхлить.

Главный корень при этом лучше подрезать. Тогда силы, выпрямляющие стебелек, вытащат из земли корешки, и растение окажется стоящим вверх корнями [98]. Корешки будут расти вниз, к земле, а стебель будет расти вверх. Рост стебля быстрее роста корешков, а потому они никак не достанут до земли. Однако растение некоторое время может жить за счет запасов питательных веществ в семенодолях. Когда эти скудные запасы иссякнут, растение погибнет. Впрочем, некоторое питание, вероятно, дает хлорофилл стебелька. При этих опытах у меня однажды получилась растущая вверх корнями тыквочка с развитыми зелеными семенодолями, у которых лишь самые кончики были зажаты в земле. Эта тыквочка жила долго – недели три – и смогла даже дать пару листьев.

Рис. 123. Всходы тыквы (1/2 натуральной величины).

3. Прыгающие орехи Поздняя осень. На улице мрачная слякоть. Мои страждущие позвонки и все суставы ноют, как гнилые зубы. Настроение – менее всего подходящее для мыслей о жаре, о солнце, о тропическом флоре. Телефонный звонок. Говорит Н.

– Я к вам с ботаническим вопросом. Мне подарили какой-то тропический орешек, привезенный не то из Индии, не то с островов Бали, не то из Америки. Орешек замечательный: он прыгает! Да как прыгает! Я его оставил на ночь у себя на письменном столе, а утром нашел на полу в противоположном углу комнаты. Не можете ли объяснить мне, что это такое?

Рис. 124. Прыгающий орех.

– Сам я, – говорю, – таких орешков никогда не видел, но читать про них приходилось.

Прыгают они потому, что внутри сидит личинка. С какого растения такие орешки и какая в них живет личинка, сказать не сумею. – А где бы можно было об этом узнать поподробнее?

– Поезжайте лучше всего в Ботанический институт.

Дня через три Н. говорил мне по телефону:

"Ну, был я в Ботаническом институте у М. Встретил он меня как нельзя любезней, тем более что он, оказывается, знал эти орехи только по литературе, но никогда живьем их не видал. Проделывая опыты, мы сделали любопытное наблюдение. Лежа на столе, орех прыгает очень слабо;

а если положить на ладонь – отлично подскакивает, примерно на сантиметр, и делает иногда «сальто-мортале». Тут, вероятно, действует теплота руки.

Объяснил явление М., как и вы говорили, тем, что в орехе сидит личинка.

– Как же, – спросил я М., – могла она туда забраться? В орехе ни малейшей дырочки даже в лупу не заметно.

– А это ничего не значит. Насекомое положило крошечное яичко в завязь цветка. Когда из завязи вырос плод, из яичка выросла личинка, которая росла, питаясь внутренностью ореха.

– Мне все-таки, – говорю, – не верится, чтобы там была личинка.

– Тем не менее это так, – сказал мне М.

– Если так – жертвую орех. Вскройте его!

М. срезал часть оболочки, и в орехе действительно оказалась толстая, жирная гусеница.

Любопытно, что, когда я привез орех домой, он оказался опять целым. Гусеница заделала отверстие чем-то вроде шелка. Однако орех более уже не прыгает. Гусеница, надо думать, либо закоконировалась, либо подохла".

Попав на квартиру Н., я попытался зарисовать прыгающий орех в нескольких позах. Но на вид и по цвету он сходен с обыкновенным кедровым орешком и ничего интересного не представляет.

Из разговоров с ботаниками и по справкам в литературе я узнал, что прыгающими орехами бывают плоды нескольких тропических видов из рода себастианиа (Sebastiania), относящегося к семейству Молочайных [99]. В этих плодах живут гусеницы маленькой бабочки Саrpocapsa saltitans из семейства Листоверток (Torticidae).

В Европу «прыгающие орехи» были впервые привезены в 1854 г. из Мексики, где и до сих пор уличные торговцы часто продают их в качестве игрушек.

Как происходит прыжок ореха? Гусеница, держась за стенку ореха самой задней парой брюшных ножек, быстро изгибает свое тело вверх. Так как гусеница довольно массивна, то при этом движении получается заметное смещение вверх общего центра тяжести ореха и гусеницы.

Явление получается подобное такому. Представьте себе, что вы стоите на дне очень легкой, просторной, закрытой коробки и что ваши ноги как-нибудь прикреплены ко дну.

Если вы при этом будете подпрыгивать, вместе с вами будет подпрыгивать и вся коробка.

Орехи подпрыгивают месяца два, потом гусеницы закоконируются, прыжки прекратятся, а еще месяца через три-четыре из орехов вылезут бабочки.

Позднее мне удалось достать несколько «прыгающих» орехов, и все приблизительно так и случилось. Первое время орехи скакали превосходно и тем лучше, чем теплее было в комнате. Когда они угомонились, я положил их в коробочку и забыл о них примерно на полгода. Вспомнив, я открыл коробочку и увидел такую картину. Два ореха остались без изменения (гусеницы или коконы в них, очевидно, погибли), у третьего же ореха было видно аккуратное кругленькое отверстие. Рядом лежала мертвая бабочка вроде крупной моли серого цвета. Едва ли эта нежная бабочка сама могла проделать отверстие в стенке ореха.

Здесь, надо полагать, еще гусеница предусмотрительно проделала главную работу, а бабочке оставалось только сделать последний нажим, чтобы открыть выход во внешний мир.

4. Увечные листья сирени В начале беседы об «уродах» у нас была речь о многолепестковых цветах сирени. Теперь мы обратим внимание на другую ненормальность, которую часто можно наблюдать на той же сирени. Эту ненормальность легко проследить не только в ту великолепную пору весны, уже переходящей в лето, когда сирень цветет, но и в любое время до поздней осени, пока только у сирени держатся листья.

Всегда супротивно расположенные листья сирени могут служить образцом листьев ц е л ь н о к р а й н и х. Ни зубчиков, ни каких-либо извилин по краям нормального листа сирени не заметно. Однако попробуйте пересмотреть повнимательней листья на большом кусте сирени, и вы, наверно, найдете несколько листьев, у которых край не вполне ровный, а имеет хоть маленькую, но заметную выемочку. Найдя лист с выемочкой, обратите внимание на то, что супротивный лист тоже непременно имеет выемочку на симметричном месте.

Как и почему получаются эти изъяны на цельнокрайних листьях? Тут естественно вспоминаются садовые разновидности сирени с вырезными листьями. У одной разновидности сирени (персидской) выемочки в листьях настолько велики, что доходят почти до средней жилки, так что лист имеет почти перистую форму. У другой разновидности листья уж совсем настоящие перистые, так что, увидев куст без цветов, малоопытный ботаник, пожалуй, не скоро догадается, что перед ним сирень.

Естественно возникает догадка: не проявляется ли в изъянчиках листьев их наклонность принять перисто-рассеченную форму? С тех пор как я познакомился с садовыми экземплярами такой ненормальной персидской сирени, я именно так и думал. Однако эта моя догадка была наивным заблуждением. Мне нисколько не стыдно за эту ошибку, особенно после того, как я узнал, что и некоторые заправские ботаники и садоводы держались совершенно такого же взгляда.

Рис. 125. Супротивные листья сирени с изъянчиками на симметричных местах (уменьшено);

а – схема расположения зачаточных листьев в почке (увеличено).

На деле, как это выяснил выдающийся советский снециалист по хирургии растений Н.

П. Кренке [100], тут происходит иное, весьма любопытное явление. Здесь имеется налицо один из случаев, когда растение само себя ранит. Листья, находясь еще в зачаточной стадии внутри почки, увечат друг друга. Листья сирени в почке расположены так, что половинка одного листа входит в промежуток между двумя половинками другого, супротивного листа.

Молоденьким листочкам внутри почки так тесно, что дело иногда доходит до обиды.

Вырастая, листочки нажимают друг на друга краями и наносят взаимные увечья.

Рис. 126. Листья персидской сирени: а – простая форма, б – разновидность с перисторассеченными листьями, в – разновидность с перистыми листьями.

Следы этих увечий мы и находим на выросших листьях в виде изъянов. Если осенью, зимой или самой ранней весной сиреневую почку сильно помять, то увеличится вероятность, что из этой почки листья выйдут с изъянами. Я пробовал делать такой опыт, но недостаточно аккуратно, так что результаты получались не столь убедительные и эффектные, как мне того бы хотелось.

Может быть, вам, читатель, это удастся лучше?

5. Цветы-невидимки В начале беседы о разных кедрах и соснах мы упоминали так называемые китайские орехи. Вам, читатель, вероятно, самые орехи знакомы;

но случалось ли вам видеть их на живом растении [101] ?

Оригинальную особенность этого растения из семейства Бобовых представляет то, что в период созревания плодов цветоножки удлиняются и бобы закапываются в землю. Итак, цветы развиваются среди воздушной стихии, а плоды сами сажаются в землю. Очень остроумно и целесообразно! [102] Но спросим сведущих ботаников, не бывает ли растений, у которых, наоборот, цветы развивались бы под землей, а плоды вылезали наружу? На первый взгляд такая комбинация представляется нелепостью. Но среди курьезов, созданных бесконечно изобретательной природой, нашлось и такое растение!

Вы, может быть, прежде всего спросите:

– Да разве возможны подземные цветы?

Рис. 127. Китайский орех (около 1/2 натуральной величины).

Почему же нет? Теоретически говоря, подземные цветы могли бы давать все те растения, которые для плодоношения не нуждаются в опылении ни ветром, ни насекомыми, – растения, удовлетворяющиеся самоопылением. Ботаники называют такие цветы клейстогамными, т. е. замкнутобрачными. На деле из очень значительного количества таких клейстогамных растений [103] лишь немногие (около дюжины) способны, наряду с обыкновенными цветами, давать еще цветы на подземных побегах. Между прочим, подземные цветы бывают на особых разновидностях двух очень у нас обыкновенных горошков: горошка кормового, или посевного (Vicia sativa ) и горошка узколистного (Vicia angustifolia). Эти разновидности встречаются только на юге (в Крыму) и в Западной Европе.

Но не встречаются ли как исключение подземные цветы и у наших горошков? Едва ли ботаники считают это настолько невероятным, чтобы не стоило и поискать. Во всех до последнего времени известных случаях подземного цветения плоды, если они получаются, остаются под землей. В 1924 году наш советский ботаник Н. А. Троицкий в Тбилиси открыл подземные цветы, из которых образуются плоды, в ы л е з а ю щ и е на поверхность земли.


Это парадоксальное явление можно наблюдать у некоторых экземпляров луковичных растений – стернбергиа (Sternbergia colchiciflora), встречающегося на Кавказе. Это растение, по внешности имеющее сходство с крокусом или безвременником (Colchicum ) [104], цветет обыкновенно в сентябре желтыми цветами, вылезающими как бы прямо из земли. К поздней осени образуется плод. Весной появляется несколько зеленых листьев, а плод созревает и рассеивает свои семена. Листья вскоре пропадают, так что летом до нового цветения от растения над землей не видно ничего.

Рис. 128. Sternbergia colchiclflora. Целое растение, разрез луковицы с внутренним цветком, плод и семечки (натуральная величина).

Рис. 129. Луковица с внутренним цветком. Листья и часть лепестков удалены.

(Увеличено.) На некоторых из стернбергий, посаженных в Тбилисском ботаническом саду, было подмечено странное явление. Луковицы, совсем не дававшие цветов осенью, к весне выпустили одновременно с листьями готовые плоды. Троицкий выяснил, что такие плоды получаются из цветов, совершенно скрытых внутри луковицы и прикрытых колпачком из зачаточных листьев. Оплодотворение цветка происходит, разумеется, путем самоопыления.

Это не мешает семенам обладать прекрасной всхожестью. Вот цветы, которые поистине нелегко отыскивать. Их надо искать в ту пору, когда поверх земли никаких следов растения не заметно. Мало того: найдя как-нибудь хоть целый десяток луковиц, пойдите-ка угадайте, в которой из них найдется надлежащим абразом развитый цветок… Заметим, что и в этом случае, совершенно обратном китайскому ореху, приходится признать целесообразность приспособления. Цветок, скрытый в луковице, отлично защищен от разных невзгод и вредителей, а плоду было бы невыгодно оставаться под землей, так как он не мог бы рассеять своих многочисленных окрыленных семян. Это удобно лишь для китайского ореха, в котором лишь два-три семени.

Взгляните на рисунки 130, 131, 132. На них изображены некоторые ботанические курьезы.

Рис. 130. Дерево-бутылка.

Рис. 131. «Железные» растения.

Рис. 132. Юкка.

Вот рис. 130. Это любопытное дерево растет в Австралии. В дождливое время года оно собирает в своем бутылковидном стволе большие запасы влаги, которую затем использует в период длительных засух. На рис. 131 изображены некоторые очень оригинальные по форме растения, напоминающие железную ограду и ее детали. Слева – купальница, растущая во влажных районах с жирной почвой. Справа – японский «золотой шар». Снизу – побег папоротника.

Удивительные ботанические курьезы может иногда создавать природа. Вот одно из американских растений – юкка (рис. 132), дико растущее в Аризоне (Северная Америка). У нас 2–3 вида юкки вы можете увидеть в Крыму и на Кавказе. Юкка очень гибкое растение.

Во время сильной бури ствол юкки согнулся и, глубоко воткнувшись в землю, пустил корни, образовал своеобразные «ворота». Сверху быстро вырос молодой побег. Вот пример того, как природа создает ботанические курьезы.

Когда я узнаю о разных «курьезах», вроде мною описанных, мне всегда вспоминается первое выступление в Московском художественном театре замечательного народного артиста СССР В. И. К а ч а л о в а [105], который, играя старца Берендея в «Снегурочке» О с т р о в с к о г о [106], так проникновенно говорил своим дивным голосом:

«Полна чудес могучая природа».

К охотникам за растениями «Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек…» [107] В. И. Лебедев-Кумач Поля, леса и реки… Степи и горы… Пустыни и морские побережья. Сколько разнообразия, сколько богатства хранит в себе растительный покров нашей Родины! От берегов суровой Арктики до солнечной Колхиды и жаркой Туркмении, от берегов Балтийского моря до далеких Камчатки и Курильских островов раскинулись необъятные просторы нашей страны. От уровня морей и океанов в область вечных снегов поднимаются цепи гор Советского Союза.

Такой громадности не встретите нигде вы:

Пространство широко раскинутых степей Лугами здесь зовут;

начнутся ли посевы – Не ждите им конца! Подобно островам Зеленые леса и серые селенья Пестрят равнину их… Какие реки здесь!

Какие здесь леса! Пейзаж природы русской Со временем собьет, я вам ручаюсь, спесь С природы рейнской [108] … Как хорошо звучат эти замечательные некрасовские строки! Сколько в них любви к Родине, к ее природе!.. Растения всегда играли и играют до сих пор огромную роль в жизни человека, в развитии нашей культуры. Уже на заре своего развития человек, когда он еще жил в лесах, не зная огня и не имея оружия, хорошо знал те растения, корни и плоды которых он употреблял в пищу. Позже, когда человек покинул леса в поисках степей, лугов и речных долин как пастбищ для прирученных им домашних животных, он стал вводить в культуру уже известные ему растения, а также вновь встреченные и в первую очередь, конечно, хлебные. Вслед за хлебными растениями пошли в культуру плодовые и овощные, а за ними волокнистые и масличные растения. С развитием техники явилось необходимым использовать и культивировать растения, пригодные для выработки бумаги, для получения угля, для добывания из растений каучука, гутты, эфирных масел, сахара, красок и различных сложных химических соединений.

Так было, когда складывались основы человеческой культуры! Но и в наши дни растения доставляют человеку пищу, они дают нам самые разнообразные лекарственные продукты, они дают нам топливо, строительные материалы, кормят обширные стада наших домашних животных, дают материал для изготовления красок, доставляют каучук, эфирные и жирные масла и многие продукты, широко используемые в нашей повседневной жизни.

Если вы внимательно читали эту небольшую книжечку, то вы, читатель, конечно, заметили, что автор, где только мог, всегда пытался показать ту пользу, какую растение приносит человеку. Рассказывая вам о водяном орехе, о дурмане, о крошечных диатомеях, о гигантах-эвкалиптах, о подсолнечнике, о секвойях – везде автор это отмечает… Мы могли бы, разумеется, привести и еще бесчисленное количество примеров использования человеком растений. Но оставим это! Будет ли кто из вас, в самом деле, сомневаться в этом? Поговорим лучше о растениях нашей страны и о том, что можно от них получить.

Вряд ли следует, однако, рассказывать вам о том, какое огромное хозяйственное значение имеют наши леса, наши торфяные болота, наши луга и степи. О том, что наши леса дают сырье для целого ряда отраслей промышленности (лесопильной, лесохимической, бумажной, фанерной, картонной, спичечной, деревообрабатывающей) – знает всякий!

Леса – это одно из главных наших национальных богатств. Леса – хранители вод, и бережливое отношение к лесу сохраняет для населения речные воды и обеспечивает колхозам обильный урожай хлебов. Вы знаете, конечно, о Сталинском великом плане преобразования природы [109] наших степей и пустынь. Разведение лесов в виде полезащитных полос изменит природу нашего юга и избавит нас от губительных засух и суховеев востока.

Так же хорошо известно и значение т о р ф я н ы х болот как одного из основных топливных фондов многих наших электростанций, особенно тех из них, с которых начиналась электрификация нашей страны. Теперь, вы знаете, больше используется дешевый «белый уголь» – вода рек, сила которых превращается в электроэнергию мощными турбинами гидроэлектростанций. Но торф, кроме топлива, используется широко в качестве удобрения и подстилки скоту, на нем с успехом возделываются турнепс, картофель и кормовая свекла, он находит важное применение и в лечебном деле.

Хорошо известно и значение наших заливных и суходольных лугов, с которых выкашивается огромное количество сена. Все животноводство, особенно на юго-востоке и в Средней Азии, связано в первую очередь с кормовой площадью, с лугово-степными пастбищами. Во всех этих случаях нет необходимости доказывать практическое значение используемого нами растительного покрова, а надо всегда стараться улучшить наши леса, луга и болота. Следует их беречь и вести в них хозяйство так, чтобы леса и правильно восстанавливались и изменяли свой состав в желаемом для нас направлении, чтобы на лугах было меньше сорных трав, а было больше бобовых и злаков, чтобы с болот получалось больше хорошего торфа, – одним словом, чтобы и древесины, и сена, и торфа получалось больше по количеству и лучше по качеству.

Но и не об этом хотелось бы нам говорить здесь с «охотниками за растениями». Юные читатели, вы, наверное, читали майн-ридовских «Охотников за растениями»? Вспомните-ка Карла Линдена и индуса Оссаро, как они, путешествуя по джунглям Индии, разыскали оригинальные орехи пальмы-ареки и с ужасом увидели окровавленные рты у жующих эти орехи (мякоть ореха при жевании окрашивает слюну человека в кроваво-красный цвет), как они пили «шампанское», просверлив ствол винной пальмы, как они скитались в зарослях 30-метровых бамбуков, стволы которых местное население использует для постройки своих незатейливых жилищ, для выделки посуды, водопроводных труб. Нечего и говорить уже о вкусных бананах, душистых плодах дынного дерева и многих других произведениях тропической природы.

Вот об использовании различных дикорастущих растений и прежде всего растений нашей страны – «охотникам за растениями» следует очень и очень подумать. Во время своих путешествий по равнинам и горам Советского Союза юные географы и натуралисты многое могут узнать нового о практическом применении растений от местного населения. Разве мало в нашей стране таких местных знатоков окружающей их природы, которые иногда поучат любого специалиста? И это не тургеневские «касьяны с Красивой мечи» [110], только созерцающие и восхищающиеся величием природы, нет – это подлинные искатели, настоящие «пытатели» природы.


Много я в свое время путешествовал по заволжским, ветлужским и керженским лесам, где «Русь исстари уселась по лесам и болотам». Часто встречался с лесниками, и вот иногда в разговоре со старым лесником, живущим в лесной глуши на кордоне, приходилось просто поражаться тем тонким наблюдениям природы, которыми он делился. Правда, такой седой лесник «не-знай» иной раз не сразу разговорится – «А потом до пустяков Все расскажет про жуков, И про белку, и про волка, Про крота и про лису, И сидишь у деда долго До полуночи в лесу…»

Как много интересного и ценного можно получить от таких людей! Надо помнить, что введение в практику жизни целого ряда диких растений обязано именно этим знаниям местных жителей. Так были введены в практику многие теперь широко применяемые лекарственные растения (весенний горицвет, или адонис, водяной перец, болотная сушеница, чистотел и др.), большинство наших отечественных красильных растений-дубителей и подобных им, не говоря уже о многих пищевых растениях нашей дикой флоры (пряные, салатные, ягодные, орехоплодные, сахароносные и т. д.).

Рис. 133. Весенний горицвет.

Есть еще много дикорастущих растений, которые заслуживают самого глубокого внимания с хозяйственной и научной стороны. Краеведы и юные натуралисты, смелее в поиски за лучшими произведениями природы, смелее на розыски таких растений нашей страны, которые могут быть нам полезными! Давайте возьмем для нашей Великой социалистической страны все самое ценное от растительного покрова! А работы в этом направлении очень много, и она увлекательна. В самом деле, возьмите наши лекарственные растения! Аптечная и пахучая ромашка, адонис и валерьяна, трифоль и лесная малина, плаун и черника, толокнянка и золототысячник, ландыш и полынь, крушина и липа, сосна и ель, можжевельник и пихта и многие другие виды – ведь это все растения, широко везде распространенные и представляющие огромную ценность для аптек и врачевания. Изучайте их распространение и запасы – это окажет огромную помощь советскому народу!

А сколько выявлено новых лечебных растений за годы советской власти, когда поиски и изучение новых полезных растений поставлены исключительно широко? Чистотел и едкий лютик, сушеница и синюха, ольха и кровохлебка, кукушкин цвет и конские щавели, пустырник и примула – все оказались очень ценными растениями для врачевания, и узнали мы об этом именно за последние 20–25 лет. А вспомним уральские солодки, дающие лакричный корень, среднеазиатскую цитварную полынь, – общепризнанное глистогонное средство, дальневосточные лимонник и корень жень-шень, среднеазиатские шиповники-витаминоносы и эфедру, солянку и ежовник… Ведь многие из этих растений только и растут в пределах нашей Родины, а в других странах совсем не встречаются.

Несомненно еще много неизведанного хранят в себе горы Крыма и Кавказа, Алтая и Саян;

немало ценных растений в Восточной Сибири и на Урале, на Дальнем Востоке и в Средней Азии.

А возьмите-ка технические растения! Различные ивы и толокнянки, некоторые герани и гравилат, водяная гречиха и «раковые шейки», щавель и «Иван-чай», дуб и ель, ольха и береза – являются прекрасными дубильными растениями. Орешник и липа, ярутка и икотник, сибирский кизил и «лопушники» (их зовут иногда «собашники») содержат в своих семенах много ценных жирных масел, вполне пригодных для л а к о – к р а с о ч н о й и мыловаренной промышленности.

Рис. 134. Водяной перец.

А крапива и лесной камыш, заросли тростника по болотам, рогоз, соцветия которого, подобно ружейным шомполам, торчат на болотах и в заводях рек, и многие наши крупные осоки разве не могут быть использованы для выделки г р у б о г о в о л о к н а или для плетения рогож, цыновок и матов? А тимьян и пахучие мяты, степной и мускатный шалфеи, тмин, дягиль и борщевик, многие полыни и липа, все наши хвойные и многие душистые растения, которых так много в Крыму и в Средней Азии, – разве они не являются носителями эфирных масел, столь необходимых нашей парфюмерной и пищевой промышленности?

Рис. 135. Валерьяна.

А золотистый дрок и красильная ромашка, василек и зверобой, девясил и черная бузина – разве не используются населением как красильные растения? А наши советские каучуконосы: тау-сагыз, кок-сагыз и крым-сагыз, а наши кавказские белладонны и скополия?

Рис. 136. Сушеница.

Рис. 137. Лимонник.

А многие наши красиво цветущие многолетники – сибирские «огоньки»-купальницы, кавказские молочно-белые «водосборы», арктические оранжевые и лимонно-желтые маки, алтайские пушистые эдельвейсы, сибирские кремовые ломоносы, яркосиние высокогорные горечавки и многие, многие чудесные жители горных лугов и лесов? Наше цветоводство еще очень мало занималось внедрением в флору садов и парков таких растений, не говоря уже об улучшении их декоративных качеств. Попробуйте-ка в своих садиках и на пришкольных усадебных участках заняться этим интересным делом! Вы сразу увидите, как много новых возможностей откроется перед вами… Все такие примеры можно было бы множить до бесконечности: клюква и морошка, земляника и голубика, черная смородина и рябина, папоротник и многие, многие другие растения – все это виды, полезные для нас, о географическом распространении которых и, главное, об их запасах в природе мы часто знаем очень мало.

В настоящее время вопрос об использовании дикорастущих растений ставится несколько иначе, чем 15–20 лет тому назад. Вот тут без помощи «охотников за растениями»

ученым-ботаникам никак не обойтись. Сейчас особенно практически ценными будут те растения, у которых можно было бы в различных направлениях использовать их отдельные части. Если мы скажем, что «Иван-чай», растущий в массе по лесным порубкам и цветущий летом ярко-розовыми крупными цветами, можно использовать и как текстильное растение (волоски на семенах), и как дубильное (листья, стебли и корни), что толокнянку можно собирать и как лечебное растение (листья), и как прекрасный дубитель (стебли и корни) для выделки темно-зеленой кожи, если мы скажем, что тимьян не только ценное эфиро-масличное растение, но и прекрасное декоративное для цветников, или что обыкновенная наша крапива не только хорошее пищевое растение, но что это высокой ценности витаминоносное растение с содержанием многих витаминов, что это – текстильное растение (стебли), что из листьев крапивы готовятся превосходные акварельные краски, а корни ее на Кавказе заготовляются в засахаренном виде как лечебное средство от кашля и т. д., – если мы, другими словами, будем знать о наших растениях, как их широко и разнообразно можно использовать, не выбрасывая ценных подчас отходов, то мы тем самым значительно повысим значение дикорастущих растений для нашей повседневной жизни.

Несколько слов об ядовитых растениях. О нашей дафне «пережуй-лычко» вы уже читали. Но там речь шла о детской шалости и только. А есть среди наших растений и более опасные виды. Вот, например, на болотах растет очень ядовитая цикута, которой иногда неосторожные пытатели природы могут, особенно весною, тяжело отравиться. Мне вспоминается один такой печальный случай. Несколько лет тому назад в Горьковской области двое рабочих с признаками острого отравления были доставлены в больницу г.

Балахны: один из доставленных скоро скончался, другого насилу удалось спасти. Оказалось, они шли в ясный весенний день по болоту и нашли молодые мясистые и очень сладкие проростки каких-то растений, полакомились ими и были жестоко наказаны. Куски доставленных нам в лабораторию растений ясно свидетельствовали, что неосторожные путники сделались жертвами ядовитой цикуты.

А всем известные отравления весенними грибами-сморчками? Грибы эти довольно разнообразны и встречаются у нас в средней полосе и в лиственных и в сосновых лесах.

Некоторые из них (например богемский сморчок в лиственных лесах на суглинках) совершенно безвредны, а другие (например сморчки, растущие в сосновых борах на песках и имеющие неправильно смятую, извилистую шляпку) – очень ядовиты, но могут быть употребляемы в пищу;

только надо уметь их приготовить. Есть их можно, только отварив и 2–3 раза слив получившийся навар, в которой переходит все ядовитое вещество гриба.

Ядовитость грибов иногда чересчур переоценивают. В сущности, большинство грибов ядовито, и вопрос об употреблении их в пищу решается умением их приготовить. Ел же один ученый ботаник, желая доказать быстрое разрушение ядовитых веществ в грибах, мухоморы, которыми «мух морят», предварительно вымочив грибы в уксусе, чтобы разрушить их ядовитые свойства. Во многих наших местах совсем не едят прекрасных съедобных оранжево-желтых лисичек, называя их «погаными грибами», а в Германии не едят груздей, считая их ядовитыми. Но некоторые из грибов действительно очень сильно ядовиты, и следует очень остерегаться таких грибов, как, например, бледная поганка, сатанинский гриб, ложная лисичка… А сколько ядовитых растений на наших лугах и пастбищах? Сколько хлопот они доставляют нашим ветеринарам и животноводам, отравляя домашних животных?

И здесь для наблюдений масса материала, и здесь краеведы и юные натуралисты могут собрать много сведений и тем предупредить население от несчастий.

Итак, вот сколько иногда несложных, но очень важных вопросов может встать перед каждым из нас, кто любит свою родную природу, свои родные места, свои поля и леса, холмы и луга. Позвольте же мне еще раз вспомнить Н. А. Некрасова, который, приехав на свою родину, на Волгу, вдохновенно писал:

Мне лепетал любимый лес:

Верь, нет милей родных небес, Нигде не дышется вольней Родных лугов, родных полей, И той же песенкою полн Был говор этих милых волн… Юные читатели! Любите свой край, землю своих отцов, любите свою Родину!

Последняя беседа На прощанье с моим снисходительным читателем мне хочется покаяться перед ним в одном тяжком грехе, за который часто упрекала меня совесть, когда, составляя эти очерки, перебирал я в памяти отрывочные сведения и воспоминания. Я никогда не вел сколько-нибудь систематических записей наблюденного, никогда не делал заметок о том, что случилось узнать или прочесть;

если я собирал маленькие гербарии, то никогда их как следует не хранил. Из них сохранилось и, может быть, принесло свои крошки пользы лишь то немногое, что при случае перешло в настоящие руки. Если в вас, читатель, теплится любовь к изучению растительного мира, не повторяйте моей непростительной ошибки!

Помните всегда, что ваша самая маленькая, самая непритязательная любительская работа может, хотя бы самыми слабенькими толчками, способствовать движению к великой цели познания природы;

и это особенно важно у нас, особенно в наши дни. От разнохарактерного растительного покрова, одевающего многообразные просторы нашей социалистической Родины, в огромной мере зависит благосостояние трудящихся нашего великого Союза.

Много еще не исследованного, не изученного таится в наших полях, лугах и лесах, которые нас и питают, и одевают, и греют. Мобилизуйте все пригодные для этого фронта силы!

Только при помощи организованного коллективного труда многочисленных любителей флоры можно полнее использовать богатство нашей страны.

Никогда не смущайтесь, читатель, тем, что вы – только «любитель».

Тут вовсе не необходимы глубокие познания. Пристальный глаз привычного человека может иногда видеть то, что ускользает от глаза ученого специалиста. Более ста лет тому назад не «просвещенные» рабовладельцы, и даже не ученые специалисты, а неграмотные крепостные крестьяне первые подметили, что хлебные поля заражаются ржавчинным грибком от соседства с барбарисовыми садами. Это упорно признавалось нелепым предрассудком «темного люда», пока не было доказано, что красные пятна на листьях барбариса и бурая ржавчина на хлебах есть две стадии развития одного и того же грибка.

Конечно, любитель должен кое-что знать: должен уметь высушить растение для гербария, должен уметь сделать запись, когда и где найдено растение. Полвека тому назад мой отец, первый из русских ботаников, предпринял изучение русской флоры при содействии широкого круга любителей. На его призыв из разных углов десяти-двенадцати окружающих Москву губерний присылались многочисленные любительские гербарии.

Всякая самая скромная присылка являлась более или менее ценной. Лишь очень немногие были составлены неумелыми руками, и только один гербарий был совершенно анекдотический. Растения, связанные пучками, были высушены на припеке солнца.

Различать что-нибудь в этих темных венчиках было очень трудно. Записки о месте и времени сбора были, без преувеличения, такого рода: «рано утром, возле Машкиной вершины», «в 6 часов вечера, справа от бани». В каком месте, в какое время года была это «утро» или «вечер», оставалось неизвестным. О том, в какой губернии находились упомянутая «Машкина вершина» и «баня», можно было только догадываться по почтовому штемпелю на посылке. Это было полвека тому назад;

теперь в каком угодно отдаленном углу страны любитель может добыть себе руководящие указания, как собирать растения, как делать те или другие наблюдения.

– Я могу, – говорит любитель, – уделять ботанике лишь свои немногие досуги. Что же смогу я сделать? Разве какую-нибудь самую ничтожную научную мелочь!

Да, может быть, только «ничтожную мелочь», но при словах «научная мелочь» у меня встает одно воспоминание, теперь уже подернутое флером траура, – воспоминание о том, как мне в последний раз в жизни посчастливилось видеться и говорить с незабвенным Климентом Аркадьевичем Тимирязевым. Позвольте, читатель, в этой заключительной беседе с вами рассказать один эпизод из последней моей беседы с великим нашим натуралистом.

Дело было весной 1919 г. Я был очень болен, и врачи настойчиво усылали меня на юг.

Уезжая в Крым, я прощался с Москвой, не ведая, придется ли дожить до возвращения.

Хотелось навестить и маститого К. А. Тимирязева, но беспокоить его без какого-нибудь достаточного повода я бы едва ли решился. Помог случай: К. А. в то время заготовлял иллюстрации к своим воспоминаниям. Ему хотелось иметь фотографию трибуны Галилея, находящейся во Флорентийском музее естественной истории. В этом музее на одном из международных конгрессов некогда состоялось первое публичное выступление К. А.

Тимирязева в Европе. У меня нашлось два снимка с этой Галилеевой трибуны, и я был, разумеется, счастлив оказать маленькую услугу старому ученому, к которому я всю жизнь относился с безграничным почтением.

Когда я принес снимки Клименту Аркадьевичу, разговор, естественно, начался с Галилея, Флоренции, Италии. Несмотря на сильную уже седину и давно парализованную руку, Тимирязев был полон чисто юношеской бодрости и одушевления. Каким живым блеском сияли его выразительные глаза! Право, мне казалось, что не я, а он моложе меня на четверть века!

Я твердо намеревался пробыть не более пяти минут: спросить об одной непонятной мне детали в винтовых механизмах некоторых растений и затем раскланяться. Интересовавший меня вопрос быстро был выяснен с той простотой и ясностью, которыми обычно отличаются объяснения глубоких знатоков дела;

но затем разговор снова вернулся к Галилею, затем перешел на Ньютона, на Гельмгольца, на Бунзена, на Дарвина, на самые глубокие вопросы естествознания. Я с восторгом слушал оживленную речь, в которой полновесная ценность содержания сочеталась с легким изяществом внешней формы, – сочетание, дающееся только очень большим талантам.

Я не заметил, как промелькнули полтора часа. Наконец я спохватился и стал прощаться.

– Климент Аркадьевич, – сказал я, – идя к вам, я собирался поговорить лишь об одной научной мелочи, а вы развернули передо мной картины самых высоких научных вершин.

На это он тоном ласкового, деликатного упрека сказал:

– Вы – плохой ученый, если употребляете такое само себе противоречащее выражение, как «научная мелочь». Разве в нашей науке есть мелкое и крупное? Все подлинно научное, как бы оно ни казалось мелким, – одинаково крупно, одинаково ценно.

Юные ботаники-любители! Пусть эти слова будут девизом, начертанным на вашем знамени!

О «Занимательной ботанике» и ее авторе В научно-популярной литературе, написанной для юношества, «Занимательная ботаника» – явление, несомненно, единственное и оригинальное. В авторе этих «непритязательных бесед любителя» удачно сочетались блестящее мастерство методиста-педагога, изящество стиля и тонкое наблюдение окружающей природы в ее самых, казалось бы, мелких явлениях. Это дало небольшой книге, выдержавшей уже четыре русских издания и несколько переводов, доступность в усвоении излагаемого автором материала, строгую научность в объяснении сообщаемых фактов и занимательную простоту изложения, вместе с тем свободную от какого-либо упрощенчества. Наряду с этим автор ставит ряд вопросов для наблюдений своим юным читателям;

иногда прямо говорит читателю: «Не знаю!», «Я этого не встречал!», что придает всему изложению характер действительно задушевных бесед, которые сами волнуют автора, а потому не могут не волновать и читателя.

Тем любопытнее, что эти ботанические очерки были написаны не ботаником, а физиком по специальности, принимавшим непосредственное участие в преподавании физики в Московском университете.

А. В. Ц и н г е р являлся учеником талантливых профессоров Московского университета – А. Г. С т о л е т о в а и Н. А. У м о в а, он был автором «Начальной физики», «Механики» и «Задачника по физике». Этот факт следует отметить особо и потому, что читатели и даже иногда специалисты-ботаники считают автором «Занимательной ботаники»

брата Александра Васильевича – Николая Васильевича Ц и н г е р а, выдающегося русского ботаника, специально занимавшегося изучением вопроса о видообразовании у растений, засоряющих посевы льна.

Но «родственные чувства» к ботанике, как мы знаем, не ограничивались у А. В.

Цингсра только этим. Отец его, Василий Яковлевич, был, как говорят иногда, «двойной»

доктор – доктор чистой математики и почетный доктор ботаники. Факт в истории ботаники необычайный, хотя мы и знаем, что одной из специфических и оригинальных черт «московской ботаники», связанной с Московским университетом, было именно то, что занятиям ботаникой с необыкновенной любовью отдавались не только «присяжные ботаники», но и инженеры паровозостроения, инженеры мостостроения, технологи, а о зоологах, фармакологах, преподавателях и говорить нечего. Недаром в прежнее время называли иногда в шутку «Московскую флору» Н. Н. Кауфмана «опасной книгой», которая, если уже попала кому в руки, то безраздельно увлекала того в долину Оки, в леса и луга, на холмы и склоны искать и узнавать растущие там травы.

А. В. Цингер провел свои детские и юношеские годы в атмосфере уважения и любви к ботанике, а потому неудивительно, что А. В. всегда проявлял глубокий интерес к жизни растений. Вот почему он так остроумно и начинает свое предисловие к «Занимательной ботанике», делая ссылку на чеховского Вафлю;

его родственные отношения к ботанике были куда значительней и глубже, чем у Вафли. Он это часто любил вспоминать, если заходили ботанические разговоры.

Как сейчас помню нашу первую встречу с А. В. летом 1919 г. в Никитском саду. Мне сообщили, что к нам в ботанический кабинет пришел и спрашивает ботаника какой-то новый посетитель, профессор из Москвы. Выхожу в вестибюль, где были выставлены различные экспонаты и карты;

вижу очень больного, сильно согнувшегося человека с характерными чертами лица, с чудесными лучистыми глазами и острым, проницательным взглядом.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.