авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |

«vy vy из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Шейгал^ Елена Иосифовна 1. Семиотика политического дискурса 1.1. Российская ...»

-- [ Страница 2 ] --

Еще одним каналом взаимодействия художественного и политического дискурса является направленное использование официальной пропагандой тех или иных, содержательно не связанных с политикой, произведений литературы и искусства в интересах господствующей идеологии, с целью формирования определенной ценностной картины мира. Так, например, в нацистской Герма­ нии фольклор использовался как инструмент внедрения в сознание населения нацистского мировоззрения. Идеологи Третьего рейха привлекали исследова­ ния по германскому фольклору для обоснования теорий «жизненного про­ странства» и оправдания территориальной экспансии на восток. В списке книг для обязательного чтения, рекомендованных национал-социалистической ассо­ циацией учителей, на первом месте были исландские и древнегерманские саги, легенды и героические сказания, немецкие народные сказки и басни, рассказы из древней германской истории, воспитывавшие веру в незыблемость герман­ ского порядка и боевой дух германского народа (Kamenetsky 1972).

В целом можно заключить, что, в отличие от агитации и пропаганды, призванных оказать прямое, непосредственное влияние на политические взгля­ ды и действия, художественный дискурс косвенным образом, через эстетиче ское воздействие, служит формированию политического сознания, политиче­ ских предпочтений и диспозиций.

Политический дискурс сближает со спортивно-игровым дискурсом мо­ мент агональности (состязательности): «Политика всеми своими корнями глу­ боко уходит в первобытную почву игравшейся в состязании культуры», - пи­ шет автор классического труда по игровому элементу культуры Й. Хёйзинга (Хёйзинга 1992: 238). Основу политического дискурса составляет непрекра­ щающийся диалог-поединок между «партией власти» и оппозицией, в котором противники время от времени нападают друг на друга, держат оборону, отражают удары и переходят в наступление. Не случайно метафоры игры, спорта и бое­ вых действий занимают важное место в корпусе политических метафор (Бара­ нов, Караулов 1991). В политическом дискурсе находят отражение все основ­ ные элементы спортивного и игрового состязания: наличие противника, борьба соперников, этика поединка, правовые нормы (регламент и правила), стратегия и тактика борьбы, победа, поражение, триумф победителя, приз (выигрыш).

С наибольшей очевидностью состязательность политического дискурса проявляется в таких его формах, как парламентские дебаты и предвыборные кампании. И. Хёйзинга сравнивает парламентские дебаты с «беспрерывным матчем, в котором определенные матадоры пытаются объявить друг другу шах и мат, не нанося при этом ущерба интересам страны, которой они служат с полной серьезностью» (Хёйзинга 1992: 233). Он отмечает также: «Еще более, чем в британском парламентаризме, игровой элемент очевиден в американских политических нравах. Еще задолго до того, как двухпартийная система в Со­ единенных Штатах приняла характер двух спортивных команд, чье политиче­ ское различие для постороннего едва ли уловимо, предвыборная пропаганда здесь полностью вылилась в форму больших национальных игр» (Хёйзинга 1992: 234).

Состязание политических соперников проходит в основном в заочной форме через средства массовой информации, и его интенсивность резко воз­ растает по мере приближения очередных парламентских или президентских выборов. Заочная дуэль, которую ведут претенденты на президентский пост в период предвыборной кампании, завершается теледебатами - словесным по­ единком лицом к лицу, исход которого во многом определяется риторическим мастерством соперников и другими составляющими их публичного «имиджа».

С точки зрения состязательной стороны политического дискурса интерес для исследователей представляют методы диффамации противника, формы проявления речевой агрессии, риторические приемы демонстрации силы.

Поскольку война, как известно, есть продолжение политики другими средствами, то политический дискурс неизбежно должен иметь точки сопри­ косновения с военным дискурсом (Денисова 1996). Областью их взаимодейст­ вия являются такие жанры, как военная доктрина, военно-политическое согла­ шение, ультиматум, мирные переговоры, т. е. жанры, обеспечивающие идеоло­ гию и ход военных действий с позиций воюющих сторон.

Итак, в определении границ политического дискурса мы исходим из его широкого понимания и включаем в него как институциональные, так и неин­ ституциональные формы общения, в которых к сфере политики относится хотя бы одна из трех составляющих: субъект, адресат или содержание общения. По левый подход к анализу структуры политического дискурса позволил выявить сферы его соприкосновения с другими разновидностями институционального дискурса (рекламным, научным, педагогическим, юридическим, религиозным, спортивным, военным), а также с неинституциональными формами общения (художественный и бытовой дискурс). Особую роль в бытии политического дискурса играет дискурс масс-медиа, являющийся в современную эпоху основ­ ным каналом осуществления политической коммуникации, в связи с чем пра вомерно говорить о тенденции к сращиванию политического общения с дис­ курсом масс-медиа.

2. Функции политического дискурса Вопрос о функциональной специфике того или иного типа институцио­ нального дискурса можно рассматривать в двух планах: а) с точки зрения его преим)ацественной ориентации на выполнение той или иной общеязыковой функции;

б) с позиции его системообразующей интенции, в противопоставле­ нии другим видам дискурса.

В современной лингвистике подходы к определению функций языка вос­ ходят к работам К. Бюлера и Р. Якобсона. К. Бюлер исходит из трех ведущих компонентов акта коммуникации (отправитель, получатель, предметы и ситуа­ ции), в соответствии с которыми выделяются ведущие функции языка: экспрес­ сивная, апеллятивная и репрезентативная (Бюлер 1993: 34).

По аналогичному принципу Р. Якобсон разграничивает щесть функций языка в зависимости от ориентации на один из компонентов коммуникации:

адресант, адресат, референт, сообщение, контакт, код (Якобсон 1975: 198).

Коммуникативная (референтная, денотативная) функция ориентирована на ре­ ферент, эмотивная/экспрессивная функция соотносится с автором отправителем сообщения;

фатическая функция связана с установлением кон­ такта, метаязыковая функция направлена на толкование и раскрытие свойств кода, поэтическая функция сосредоточивает внимание на сообщении ради него самого.

Функцию, ориентированную на адресата, Р. Якобсон называет конатив ной, или апеллятивной. В литературе встречаются также термины «волюнта тивная», «вокативная», «призывно-побудительная» - все они выражают идею реализации воли, интенции отправителя сообщения, его воздействия на адреса­ та. Наиболее предпочтительным в ряду обозначений данной функции, на наш взгляд, является термин «регулятивная функция» (Мечковская 1996), по­ скольку он подчеркивает роль языка в регуляции поведения адресата (путем побуждения к действию или ответу на вопрос, путем запрета действия или со­ общения информации с целью изменить намерения адресата совершить опре­ деленное действие и т.п.). А.А Брудный, конкретизируя понятие регуляции человеческой деятельности посредством языка, выделяет такие разновидности регуляции, как активация (побуждение к действию), интердикция (запрет) и дестабилизация (рассогласование, нарушение деятельности) (Брудный 1998).

В.Г. Борботько среди функций речевой регуляции обособляет инспиратив (во­ одушевление), противопоставляя его прескриптиву: инспиратив создает рече­ вым путем благоприятные условия для деятельности адресата;

он «...выгодно отличается от прескриптива тем, что активность в данном случае не навязыва­ ется адресату, а достигается путем сообщения ему соответствующей диспози­ ции, на базе которой формируется затем и мотив, и направление деятельности»

(Борботько 1988: 39). Особенно эффективен инспиратив в сфере идеологиче­ ского воздействия в целях агитации и пропаганды.

Отмеченные выше функции являются конститутивными, определяющими природу языка в целом;

они в той или иной степени присущи языку во всех его употреблениях, хотя своеобразие того или иного дискурса определяется тем, на какую из конститутивных функций языка они ориентированы в первую оче­ редь. Так, в юридическом и научном дискурсе доминирует референтная функ­ ция, для научного дискурса, кроме референтной, значима также и метаязыко вая;

для дискурса масс-медиа в равной степени важны референтная и регуля­ тивная;

в художественном дискурсе на первый план выходят поэтическая и экспрессивная, а в бытовом общении доминирует фатическая функция. Поли­ тический дискурс, наряду с религиозным и рекламным, входит в группу дис­ курсов, для которых ведущей является регулятивная функция.

В отличие от конститутивных функций языка в целом, более частный ха­ рактер имеют функции, выполняемые отдельными единицами языка, а также связанные с употреблением языка в определенных ситуациях общения (Миллер 1988). Типовые ситуации общения в той или иной сфере общественной жизни выявляются в рамках сложившихся в социуме социальных институтов и пред­ полагают типовые статусно-ролевые характеристики участников общения и прототипное место общения. Специфика каждого вида дискурса выявляется не только через специфичность сферы и агентов общения, но также и через его интенциональность. Так, например, целью педагогического дискурса является социализация подрастающего члена общества, передача ему накопленных зна­ ний, социальных ценностей и норм поведения (Коротеева 1998);

цель военного дискурса определяется как управление для упорядочивания действий по реше­ нию боевых, учебно-боевых и служебных задач (Денисова 1996).

Основной функцией политического дискурса (или языка политики - в данном случае терминологическое различие для нас не принципиально) являет­ ся его использование в качестве инструмента политической власти (борьба за власть, овладение властью, ее сохранение, осуществление, стабилизация или перераспределение). Однако данная функция по отношению к языку политики настолько же глобальна, насколько коммуникативная функция всеохватываю­ ща по отношению к языку в целом. Поэтому по аналогии с тем, что все базовые функции языка рассматриваются как аспекты проявления его коммуникативной функции, мы будем говорить о функциях языка политики как об аспектах про­ явления его инструментальной функции.

Р. Дентон и Г. Вудвард подчеркивают противоречивость функций, свой­ ственных политической коммуникации: «Политическая коммуникация выпол­ няет функцию посредующего звена, нередко замещающего собственно физиче­ ское насилие и делает возможным изменения в обществе в сторону упорядочи­ вания, прокладывает путь к компромиссам, делая факты и аргументы достоя нием общественности. В то же время это язык фракционности (разделения), противопоставления общества на друзей и врагов. Он может обострить разли­ чия до степени непоправимости или, наоборот, сгладить их. Его способность трансформировать общество в лучшую сторону внушает оптимизм, но широко распространенное злоупотребление им вызывает отчаяние. Итак, политическая риторика многолика: она может информировать, воодушевлять, успокаивать, разделять и сеять вражду» (Denton, Woodward 1985;

14).

Анализ работ, посвященных данному вопросу (Bergsdorf 1978;

Corcoran 1979;

Denton, Woodward 1985;

Elder, Cobb 1983;

Schaffiier, Porsch 1993;

Smith, Smith 1990), позволил выделить в рамках инструментальной функции языка по­ литики следующие функции:

1. социального контроля (создание предпосылок для унификации пове­ дения, мыслей, чувств и желаний большого числа индивидуумов, т. е. манипу­ ляция общественным сознанием);

2. легитимизации власти (объяснение и оправдание решений относитель­ но распределения власти и общественных ресурсов);

3. воспроизводства власти (укрепление приверженности системе, в част­ ности, через ритуальное использование символов);

4. ориентации (через формулирование целей и проблем, формирование картины политической реальности в сознании социума);

5. социальной солидарности (интеграция в рамках всего социума или от­ дельных социальных групп);

6. социальной дифференциации (отчуждение социальных групп);

7. агональную (инициирование и разрешение социального конфликта, выражение несогласия и протеста против действий властей);

8. акциональную (проведение политики через мобилизацию или «нарко­ тизацию» населения: мобилизация состоит в активизации и организации сто ройников, тогда как под наркотизацией понимается процесс умиротворения и отвлечения внимания, усыпления бдительности).

Мобилизация к действию является, пожалуй, наиболее значимым прояв­ лением инструментальной функции языка политики, который должен стимули­ ровать к совершению действий.

Стимулирование может ос)Ш1ествляться в фор­ ме прямого обращения - в жанрах лозунгов, призывов и прокламаций, а также в законодательных актах. Другим каналом стимулирования к действию являет­ ся создание соответствующего эмоционального настроя (надежда, страх, гор­ дость за страну, уверенность, чувство единения, циничность, враждебность, не­ нависть). И, наконец, стимулировать ответные действия могут речевые акты, являющиеся заместителями действий - угроза, обещание, обвинение. Напри­ мер, угроза применения силы может привести к окончанию забастовки, обеща­ ние поддержки в международном союзническом договоре будет сдерживать потенциального агрессора, боязнь обвинений в нарушении прав человека удержит правительство от преследования диссидентов. Важным стимулом к политическим действиям служат такие речевые акты, как выражение поддерж­ ки и доверия.

К перечисленным следует добавить еще некоторые функции политиче­ ского языка, выделенные в работе Д. Грейбер: распространение информации (information dissemination), «определение повестки дня» (agenda setting), проек­ ция в будущее и прошлое (projection to future and past) (Graber 1981: 198) Рассмотрим подробнее содержание этих последних функций.

Распространение информации о состоянии дел в политическом сообще­ стве - одна из наиболее значимых функций политического дискурса по отно­ шению к народным массам. Это обусловлено тем, что люди в большинстве случаев напрямую не соприкасаются с миром политики, и база их знаний в этой области складывается преимущественно на основе предлагаемых им вер­ бальных «картинок», а не на основе собственного опыта политического уча стия. Сообщения о состоянии дел могут выступать в форме описаний, мнений, сравнений, выводов и обобщений;

они могут быть реализованы в самых разно­ образных жанрах - неформальная беседа, интервью, пресс-конференция, по­ слание конгрессу и т.д.

Помимо явной, эксплицитной информации, эти сообщения могут вклю­ чать имплицитно-коннотативный слой информации (эмотивно-окрашенные ключевые слова, выражающие базовые политические ориентации и ценности, патриотические символы, эвфемизмы и пр.). Имплицитная информация может быть также получена выводным путем, «чтением между строк»: значимым мо­ жет оказаться то, где и когда, при каких обстоятельствах делается сообщение, манера преподнесения информации (интонация, выражение лица, жесты). Ау­ дитория может сделать вывод об уровне культуры и интеллекта оратора, о его политических предпочтениях (хотя сам он об этом прямо говорить не будет), о его честности и искренности, агрессивности или склонности к компромиссам.

Что касается второй функции - «определение повестки дня», то, на наш взгляд, вместо буквального перевода термина agenda setting, предложенного Д. Грейбер, предпочтительнее использовать номинацию «функция выдвиже­ ния», отражающую суть данного явления («определение повестки дня» пони­ мается как выдвижение определенных вопросов в центр общественного внима­ ния). Суть этой функции заключается в контроле за распространением инфор­ мации: в зависимости от того, изберут ли политики ту или иную тему для пуб­ личного обсуждения, она будет находиться в центре или на периферии общест­ венного внимания. В свою очередь, вопросы, попавшие в центр внимания, оп­ ределяют характер действий, предпринимаемых общественностью. Анализируя реализацию данной функции, Д. Грейбер отмечает действие «эффекта гало»

{гало - круги в атмосфере, возникающие и расходящиеся вокруг источника све­ та): значимость фигуры политика (или активность СМИ, выступающих в каче­ стве суррогатных политических деятелей) привлекает дополнительное внима мне к выдвигаемой проблеме. Политики, как правило, стараются исключить из повестки дня темы, обсуждение которых может представить их в невыгодном свете;

особенно ярко это проявляется в период предвыборных кампаний.

Проекция в будущее и прощлое. Значительная часть политической ком­ муникации посвящена прогнозированию будущего и размышлениям о про­ шлом (воссозданию прошлого). Прошлое предоставляет образцы и свидетель­ ства положительного или отрицательного опыта, апелляция к которым исполь­ зуется как аргументативный прием. Романтизированные воспоминания о про­ шлом, подчеркивая преемственность политического курса, способствуют соз­ данию ощущения надежности и безопасности. Проекция в будущее включает прогнозирование последствий выбора той или иной альтернативы (светлое бу­ дущее или конец света), идеализированное изображение грядущих чудес и все­ общего благоденствия в случае проведения политики того или иного кандида­ та. Не удивительно, что ведущим речевым жанром при проведении избира­ тельных кампаний является обещание. Существуют и официальные жанры по­ литического дискурса, сценарии которых целиком или преимущественно ори­ ентированы на будущее - партийная программа, инаугзфационное обращение, политическая реклама.

Говоря о специфике реализации в политическом дискурсе общеязыковых функций, нельзя не остановиться на особенностях проявления в нем референт­ ной (отражательной) функции языка. В парадигме современной когнитивисти ки язык выступает как механизм, обеспечивающий систему взаимодействия че­ ловека и внешнего мира: мир не дан человеку непосредственно, а созидается им и интерпретируется (Langacker 1987);

«мы создаем мир с помощью нашей психики» (Фрумкина 1999), а язык выступает в качестве инструмента интер­ претации. Не случайно Р. Лангакер предлагает называть дискурсом такой объ­ ект исследования, который отражает мир, созданный субъектом (Langacker 1987).

В результате интерпретации создается определенная картина политиче­ ской реальности, которая внедряется в сознание членов полрггической общно­ сти. Анализируя политический дискурс, мы убеждаемся, что различия в интер­ претации одних и тех же фактов создают совершенно разные реальности.

В политическом общении интерпретация действительности происходит двояко: более эксплицитно, в текстовых формах, и более имплицитно - через номинативные единицы. В первом случае сами политики объясняют значи­ мость тех или иных событий, раскрывают их причинно-следственные связи и корреляции с другими событиями, выносят суждения и дают оценку. В номи­ нациях политических сущностей власть языка проявляется следующим обра­ зом: поскольку словесные дефиниции становятся политической реальностью, определяющей программу действий, то те политические фигуры, чьи дефини­ ции (номинации) принимаются обществом, получают неоспоримое преимуще­ ство. По выражению одного из лидеров движения за гражданские права в США Стокли Кармайкла, «ситуацией владеет тот, в чьей власти толкование этой си­ туации» (цит. по: (Graber 1981: 204)). Д. Хан сравнивает дефиницию (наимено­ вание) с шорами на лошади: фокусируя внимание на одном, она исключает из поля зрения другое. «Могущество дефиниции - в ее способности создавать или разрушать» (Hahn 1998: 65). Дефиниции формируют отношение к проблемам и личностям в политике: они могут персонализировать абстрактные понятия и тем самым сделать их близкими и понятными, однако могут и деперсонализи­ ровать людей, снижая их общественный статус и подвергая их опасности стать объектом агрессии.

В процессе интерпретации мира через язык баланс в соотношении «язык - реальность» может измениться в сторону установления примата языка над действительностью. Не случайно многие исследователи политического дискур­ са говорят о функции конструирования языковой реальности. Б.Ю. Норман предлагает называть эту функцию языка креативной (Норман 1997), а А. Соло М Н К - функцией создания иллюзий: «Благодаря относительной независимо­ ОИ сти языка в совокупности «человек - реальность - знаковая система», язык мо­ жет создать иллюзорную действительность, подменяя ею реальный мир» (Со ломоник 1995: 219). Б. Ю. Норман характеризует креативную функцию языка как такое положение дел, при котором языковые сущности оказываются пер­ вичными по отношению к сущностям внеязыковым: «Многие «образцово социалистические» явления {НЭП, ГОЭРЛО, субботник, ударничество, спец распределитель, перестройка) появились вначале на бумаге как словесные конструкты. Вообще вся история утопического социализма - яркое подтвер­ ждение креативной функции языка» (Норман 1997: 30).

Способность языка создавать иллюзии и конструировать особую реаль­ ность обусловлена объективными и субъективными факторами. Объективная причина заключается в относительном характере нашего знания о мире: сло­ весные знаки в момент своего возникновения отражают недостаточный и несо­ вершенный уровень знания. Наивное познание, закрепленное словесными сур­ рогатами, создает картину мира, не вполне соответствующую реальности.

Субъективный фактор связан с сознательным (и нередко злонамеренным, в интересах отдельных лиц или групп лиц) искажением реальности, которая подменяется словесными лозунгами. Такое массовое искажение действитель­ ности характерно, прежде всего, для пропагандистской машины тоталитарных режимов. «От словесной завесы, создающей свой иллюзорный мир-заменитель, чрезвычайно трудно избавиться. Люди, подвергнутые интенсивной «промывке мозгов», зачастую не могут освободиться от словесного тумана до конца своих дней» (Соломоник 1995: 220).

Тесно связана с креативной функцией магическая («заклинательная») функция, которая может рассматриваться как частный случай регулятивной функции языка (Мечковская 1996;

Супрун 1996). Магия при помощи слова это попытка воздействия на явления действительности, стоящие за словом. В основе отношения к слову как к магической силе лежит неконвенциональная трактовка языкового знака (представление о том, что название является частью самого предмета). К проявлениям магической функции относятся табу, табуи стические замены, заговоры, молитвы, клятвы и присяги, обожествление свя­ щенных текстов (Мечковская 1996;

Черепанова 1996).

Вера в магию слова в определенной степени сохранилась и у современно­ го человека и проявляется не только в религиозном, но и в политическом дис­ курсе. Р. Барт, характеризуя политический язык как язык, который «вырабаты­ вается непосредственно в ходе политического праксиса и в силу этого направ­ лен скорее на производство, чем на отражение, отмечает что «устранение или возвеличивание слов обладает в нем едва ли не магической действенностью, с упразднением слова как бы упраздняется и референт - запрет на слово «дво­ рянство» воспринимается как ликвидация самого дворянства» (Барт 1994: 526).

Следует иметь в виду, что языковая реальность может структурироваться двумя способами: тоталитарным и демократическим. На наш взгляд, именно тоталитарный политический дискурс по целому ряду параметров сближается с религиозным, в том числе и по фидеистическому отношению к слову. «Стар­ шему поколению в нашей стране хорошо известен опыт произвольного изъятия из обращения целого ряда понятий, таких, например, как донос, сострадание, Бог, достоинство, доверие, честь и насаждения новых типа коллективизация, враг народа, пролетарская культура, классовый подход, социалистический реализм» (Ключарев 1995: 215).

Из сохранившихся с древних времен проявлений магической функции языка наиболее значимыми в современном политическим дискурсе, по нашему мнению, являются табуистические замены или эвфемизмы. При этом нельзя не согласиться с мнением Н.Б. Мечковской о том, что наряду с магическим («ин­ струментальным») отношением к слову, табу в современном обществе ослож­ няется и другими целями, в частности, такими, как идеологический контроль и манипулирование массовым сознанием. Сознательный отказ от части соответ ствуюш;

его языка во времена резких идеологических сдвигов явился причиной массовых лексических замен, осуществленных в годы наиболее «крутых» в ми­ ровой истории революций - французской конца XVII в. и русской 1917 г.

(Мечковская 1996: 134).

Проводя параллель между современными политическими системами и примитивным обществом, Э. Кассирер отмечает, что в тоталитарном государ­ стве политические лидеры принимают на себя те функции, которые в перво­ бытном обществе были возложены на колдунов и шаманов,- избавление от со­ циального зла и предсказание будущего. «Наши политики очень хорошо знают, что большие массы людей легче привести в действие с помощью силы вообра­ жения, чем применяя грубую физическую силу.... Политики стали чем-то вроде предсказателей судьбы, пророчество превратилось в существенный эле­ мент новой техники управления. Они обещают самые невероятные и даже со­ вершенно невозможные вещи, снова и снова сулят людям «золотой век» (Кас­ сирер 1996: 206 - 208).

Еще один аспект сближения тоталитарного политического дискурса с ре­ лигиозным заключается в восприятии политического лидера, вождя как боже­ ства, наделенного сверхъестественными возможностями и выдающимися каче­ ствами (мудростью, прозорливостью, дальновидностью, чувством справедливо­ сти) и в то же время недосягаемого для диалога. «Магические речевые акты имеют по сути своей двух адресатов - реального участника священнодействия, для которого слушание имеет значение соучастия в магии, и формального, сверхъестественного адресата, для которого бессмысленно характеризовать цель участия в общении. Между прочим, именно участие сверхъестественного адресата в речевом акте нередко беспокоит других участников, поскольку они не получают подтверждения наличия контакта: Он (Господь Бог, Сталин или Щ)езидент), кажется им, не знает о чем-то, происходящем на этом свете, а наши сообщения (молитвы, письма или послания) до Него не доходят, и потому от Него требуют чуда как выявления связи» (Супрун 1996: 32).

Многие исследователи отмечают роль ритуала в реализации магической функции языка: «Ловкое применение магического слова - это еще не все. Что­ бы оно имело максимальный эффект, новое слово нужно подкрепить новыми ритуалами» (Кассирер 199: 206). Магическая функция (в противовес рацио­ нальному, осмысленному использованрпо языка) проявляется в пропаганде, на­ сыщенной ритуальным действом, церемониальностью, флагами, плакатами, ло­ зунгами, музыкой, парадами, постоянной демонстрацией власти (Bosmajian 1983: 17).

Итак, из общеязыковых функций наиболее актуальной для политического дискурса является регулятивная/побудительная (в частности, такие ее проявле­ ния, как запрет и воодушевление). Специфику референтной функции языка со­ ставляет ярко выраженная креативность языка политики, что позволяет гово­ рить о смыкании в политическом дискурсе референтной и магической функций языка.

Функциональная специфика политического дискурса по отношению к другим видам дискурса проявляется в его базовой инструментальной функции (борьба за власть). Все основные функции политического дискурса, являющие­ ся аспектами проявления борьбы за власть, могут быть попарно сгруппированы в пять блоков, в рамках которых они связаны либо отношением противопостав­ ления (1, 2), либо отношением логического следования (3, 4, 5):

1-й - интеграции и дифференциации групповых агентов политики;

2-й - атональности и гармонизации (конфликт и консенсус);

3-й - акциональной и информационной функций (осуществление политиками политических действий и информирование о них);

4-й - интерпретации и ориентация (создание «языковой реальности» поля политики и обеспечение существования в данной реальности);

5-й - контролирующей и побудительной функций (манипуляция сознанием и стимулирование действий электората).

3. Системообразующие признаки политического дискурса 3.1. Специфика институциональности Политический дискурс относится к институциональному виду общения.

Институциональный дискурс - это дискурс, осуществляемый в общественных институтах, общение в которых является составной частью их организации.

Социальный институт внешне представляет собой совокупность лиц, учрежде­ ний, снабженных определенными материальными средствами и осуществляю­ щих конкретную социальную функцию. С содержательной стороны социаль­ ный институт представляет собой «определенный набор целесообразно ориен­ тированных стандартов поведения в определенных ситуациях» (Социология 1996: 235).

К важнейшим социальным институтам относятся политические институ­ ты (парламент, правительство и др.), которые обеспечивают установление и поддержание политической власти. Необходимость установления в обществе властных отношений диктуется ограниченностью материальных и социальных ресурсов (таких, как безопасность, статус, престиж, доступ к информации).

Стандартизованные образцы поведения правомочных лиц, обеспечивающих данную социальную функцрпо, воплощаются в социальных ролях, характерных для данного института (монарх, президент, премьер-министр, спикер, лидер партии и пр.).

Рассмотренное выше понимание социального института позволяет очер ттъ основные параметры институционального дискурса: набор типичных для данной сферы ситуаций общения (речевых событий), представление о типич­ ных моделях речевого поведения при исполнении тех или иных социальных ролей, определенная (ограниченная) тематика общения, специфический набор интенций и вытекающих из них речевых стратегий.

Институциональное общение, в отличие от межличностного и художест­ венного, является статусно-ориентированным.

В институциональном дискурсе обычно участвуют две стороны: представители институтов (сотрудники) и кли­ енты. Сотрудники - это профессионалы, облеченные властью в своей области (юристы, врачи, педагоги, священники, администраторы и т.д.), клиенты - лю­ ди, нуждающиеся в их услугах (Agar 1985). В поле политики непрофессионалов (массы, население) тоже можно рассматривать как клиентов политических ин­ ститутов, основное назначение которых - обеспечение порядка и законности, т.е. в конечном итоге, нормальной жизнедеятельности общественного организ­ ма. Можно говорить о клиентах в политической коммуникации и в более узком смысле: вспомним, например, такой жанр, как наказы избирателей депутатам чем не заказ для сферы обслуживания? М. Эгер рассматривает в качестве поли­ тических организаций, ориентированных на клиентов (client-oriented organiza­ tions), политические лобби, движение по защите прав потребителей, экологиче­ ские движения и др.

Отличие политической коммуникации от других видов институциональ­ ного общения заключается, во-первых, в том, что «клиент» в политической коммзт1икации, как правило, массовый, реже групповой и еще реже - индиви­ дуальный, тогда как в медицинской, юридической, административной, торго­ вой, педагогической и прочих профессионально-организационных сферах кли­ ент преимущественно индивидуальный, реже групповой и никогда - массовый.

Во-вторых, различие проходит по преобладающему субъектно-адресатному вектору общения. В принципе здесь возможны следующие варианты коммуни­ кации: институт - институт, представитель института -» представитель инсти­ тута, институт ^ граждане;

институт ^ гражданин;

представитель института граждане;

представитель института г гражданин.

в отличие от таких социальных институтов, как юридические, педагоги­ ческие, медицинские и др., где типичной является коммуникация между от­ дельным гражданином и представителем института, которая носит двунаправ­ ленный, хотя и не равностатусный характер, в политическом дискурсе, наобо­ рот, гражданин как личность, как отдельный член общества, вступает в комму­ никацию с институтом достаточно редко, причем это взаимодействие осущест­ вляется преимущественно в направлении «гражданин -^ институт». Это взаи­ модействие реализуется в следующих жанрах: а) письма и телеграммы в под­ держку или, наоборот, против действий какого-либо политика/политической организации, причем данный жанр не предполагает ответных (в том числе и речевых) действий со стороны институтов;

б) обращения граждан с жалобами (или доносами), на которые институты реагируют вербально и/или акциональ но.

Коммуникация по линии «институт - гражданин» сводится к актам по­ ощрения (награждения, объявления благодарности) и порицания (например, письмо в газету или официальное заявление с осуждением действий граждани­ на). Общение в политической сфере достаточно редко осуществляется на уров­ не «представитель института —• индивидуальный клиент». Такого рода обще­ ние происходит, например, в ситуации приема граждан депутатом или «выхода вождя в массы» с кратковременной остановкой для беседы со «случайным»

представителем толпы.

М. Эгер определяет институт как «социально узаконенное специальное знание вместе с людьми, уполномоченными проводить его в жизнь» (а socially legitimated expertise together with those persons authorized to implement it) (Agar 1985: 164). Тем самым подчеркивается информационная сторона институ циональности: более высокий статус представителя института по отношению к клиенту (и, соответственно, обладание властью) в значрггельной степени бази руется на доступе к информации и возможности ею распоряжаться, отсюда возможность манипулировать сознанием и действиями клиента.

3.2. Специфика информативности Специфика информативности в том или ином типе дискурса определяет­ ся в рамках противопоставлений «информативность - фатика» и «информа­ тивность - экспрессивность» или «рациональность -о^ иррациональность (эмоциональность)».

Многие исследователи политического дискурса отмечают в нем примат ценностей над фактами, преобладание воздействия и оценки над информиро­ ванием, эмоционального над рациональным (Ealy 1981;

Lasswell 1950;

Elder, Cobb 1983;

Edelman 1964;

Hacker 1996;

Миронова 1997;

Герасименко 1998;

Ша ховский 1998а). В отличие, например, от языка науки, предметом которого яв­ ляется объективная реальность, политический язык преимущественно побуди­ телей, нацелен на оказание влияния, стимулирование и воодушевление адреса­ та.

Традиционно критериями информативности считаются небанальность, релевантность и адекватность в подаче информации;

эти же признаки с проти­ воположным знаком становятся критеррими фатики. Безусловно, прав Е.В. Клюев, утверждая, что первый из этих признаков (небанальность /содержательная новизна) является важнейшим критерием информативности (Клюев 1996: 218).

Фатика как антипод информативности (банальность содержа­ ния/отсутствие новизны) коррелирует с ритуальностью коммуникации: их сближает отсутствие установки на новизну, стремление к стандартности и сте­ реотипности. Ритуальные речевые акты отличает фиксированность формы и «стертость» содержания, т.е. незначимость собственно вербальной стороны вы­ сказывания (Гудков 1998). Ритуал исключает свободу выбора - принимающие участие в ритуале вынуждены подчиняться его законам. «Религиозные, юриди­ ческие, терапевтические, а также частично - политические дискурсы совер­ шенно неотделимы от такого выполнения ритуала, который определяет для го­ ворящих субъектов одновременно и их особые свойства, и отведенные им ро­ ли» (Фуко 19966: 71).

Ритуал противопоставлен и диалогу как свободному обмену мнениями, и игре, где проявляется свобода самовыражения личности. «Ритуальный язык не может быть языком диалога. Его функция заключается не в выяснении позиции собеседника, а в обозначении того, что положение дел остается прежним, что все «играют в одну игру» и вполне удовлетворены ею. Такая функция языка в точности соответствует функции заклинания в первобытных обществах. При­ нятие участия в ритуале есть не что иное, как периодическая «клятва на вер­ ность» социуму» (Баранов 1997: 109).

Поскольку власть как психологический феномен включает иррациональ­ ный и эмоциональный уровни (Водак 1997: 79), общение на политические темы никогда не бывает нейтральным или объективным, ему свойственна оценочная акцентированность, пристрастность, аффективность. Даже тексты новостей, по определению претендующие на беспристрастность и объективность, формули­ руются в рамках определенного идеологического фрейма интерпретации (Hacker 1996;

Fiske 1993).

М. Эдельман, говоря об аффективности, как о важной составляющей зна­ ка в политическом дискурсе, подчеркивает биологически обусловленный ха­ рактер аффективных реакций: «При определенных условиях язык становится последовательностью сигналов-раздражителей (по Павлову).... Медик, слы­ шащий фразу «обязательное медицинское страхование» реагирует не на сло­ варные значения составляющих ее слов, а на закрепленные за ними ассоциации с моральными и экономическими проблемами и тревогами, существующими в обществе.... Ключевые слова политического дискурса, такие, как например.

интересы общества, национальная безопасность, способны оказывать мощное успокаивающее или возбуждающее действие» (Edelman 1964: 116).

Психологи отмечают действие «принципа постоянства» в восприятии по­ литической информации: люди предпочитают интерпретировать политические стимулы в соответствии со своими уже сложившимися диспозициями и ожида­ ниями (Elder, Cobb 1983). Социально-политические установки играют роль компенсатора когнитивного дефицита - иными словами, они моделируют реак­ цию людей не только на знакомые, но и на неясные, непонятные социально политические ситуации и, тем самым, позволяют минимизировать риск и опас­ ность, содержащиеся в таких ситуациях (Дилигенский 1996: 156). Анализируя взаимосвязь между основными компонентами социально-политических устано­ вок личности - когнитивным, ценностным и аффективным, Г.Г. Дилигенский отмечает особую значимость ценностных и эмоциональных компонентов для людей, активно включенных психологически в общественно-политическую жизнь. Рассмотрим предлагаемый в работе Г.Г. Дилигенского спектр аффек­ тивных реакций в их соотношении с основными когнитивными компонентами социально-политических установок (таблица I).

Таблица 1. Компоненты социально-политических установок Аффективные компоненты Когнитивные компоненты 1. Типология общественных систем (капи­ Удовлетворенность, конформизм, фатализм, тализм - социализм, демократия - тотали­ умеренный критицизм, нонконформизм, не­ таризм, свободное общество и пр.) довольство, протест, радикальный негати­ визм 2. Принципы, регулирующие социально- Любовь - ненависть, отвращение;

энтузиазм, экономические и социально-политические страсть - равнодушие;

доверие - недоверие, отношения страх, ужас 3. Отношения между личностью и обще­ Ощущения достоинства - униженности, за­ щищенности - беззащитности, свободы - за­ ством, права и достоинство личности висимости личности 4. Уровень стабильности экономической и Уровень психологической тревожности по поводу «критических» проблем общества социально-политической ситуации 5. Социально-групповая структура обще­ Эмоциональное восприятие представителей собственной и других социальных и этниче­ ства, межэтнические отношения ских групп: дружелюбие, миролюбие - враж­ дебность, агрессивность Если когнитивный компонент установки представляет в психике реаль­ ность мира внешних объектов и ситуаций (знание о том, какова действитель­ ность на самом деле), то ценностный компонент выражает отношение человека к этой реальности, основанное на представлении о должном, желаемом (знание о том, какой должна быть действительность). Аффективный компонент устано­ вок наиболее полно отражает их истинную значимость в психологической структуре личности: «установка, не имеющая отчетливо выраженного эмоцио­ нального компонента, скорее всего является «слабой» и не играет большой ро­ ли в мотивации и поведении человека» (Дилигенский 1996: 187).

Фактор эмотивности, на наш взгляд, является наиболее значимым при осуществлении следующих функций языка политики:

• Функция укрепления приверженности системе (в частности, через ритуаль­ ное использование символов). В языке политики всегда символы, способные вызывать сильные аффективные реакции, концентрирующие в себе патрио­ тическую гордость, память о прошлой славе, обещание будущего величия и т.д.

• функция социальной солидарности, групповой идентичности. Эмотивность знака служит мощным фактором политической интеграции - Ч. Элдер и Р.

Кобб совершенно справедливо считают, что «людей в политические группы объединяет не столько однородность мотиваций, сколько общность аффек­ тивных реакций» (Elder, Cobb 1983: 116). Соответственно, различия в эмо­ циональных реакциях на сходные ситуации способствуют социальной диф­ ференциации и отчуждению.

• Функция ориентации. При формировании картины политической реальности в сознании членов социума эмоции (через лексику эмоций) компенсируют дефицит необходимой информации, тем самым заполняя имеющиеся когни­ тивные лакуны. Это становится возможным благодаря тому, что эмоцио­ нальные реакции на определенные типы ситуаций и событий типизируются И фиксируются в социально-политическом опыте индивида, а затем, в слу­ чае повторного возникновения сходных ситуаций, воспроизводятся, позво­ ляя строить схемы их интерпретации (Thomas 1995: 314).

• Мобилизационная функция. Эмоции выступают как мотивационный импульс к действию. «Эмоции появляются, когда индивид устанавливает наличие или отсутствие соответствия между ситуациями/событиями и своими жела­ ниями, интересами или потребностями. Эмоционально маркированное несо­ ответствие заряжает индивида энергией, высвобождает силы, мотивируя его тем самым к совершению действия, целью которого является устранение этого несоответствия» (Thomas 1995: 315). Эмоциональный фактор играет важную роль в реализации инспиратива (воодушевления к действию) как ва­ рианта мобилизационной функции политического языка.

• Атональная функция. Эмоции, как известно, являются мощным мотиви­ рующим фактором вербальной агрессии, в том числе и в политическом дис­ курсе.

В политическом дискурсе соотношение информативности, с одной сто­ роны, и фатики, экспрессивности, эмотивности,- с другой варьируется в зави­ симости от жанра. Преимущественно фатически ориентированными являются жанры ритуальной коммуникации, в частности, инаугурационное обращение и прощальная речь президента (Campbell, Jamieson 1986;

1990). Американские специалисты по президентской риторике усматривают момент ритуальности в президентских теледебатах: «сам факт их проведения призван подтвердить жизнеспособность американской демократии», а кандидаты в ходе дебатов «непременно согласятся, что проблемы, стоящие перед страной, решаемы, что ее институты функционируют нормально и что страной правит народ» (НегЬеск 1994).

Е.Н. Ширяев считает, что в публицистических выступлениях в парламен­ те (в отличие от митинга) информативность должна преобладать над экспрес сивностью (Ширяев 1994: 16). Безусловно, в митинге больше экспрессии и фа тики, нежели информативности. Что касается парламентских слушаний, то, как показал анализ стенограмм заседаний Государственной Думы, соотношение информативности и эмотивности/экспрессивности зависит от тематики обсуж­ дения. Информативная функция явно превалирует, когда идет рутинная законо­ творческая деятельность, однако когда в повестке дня стоят «горячие», сугубо политические вопросы, например, утверждение кандидатуры нового премьер министра или снятие генерального прокурора, на первый план выходит аго нальная функция политического дискурса и информативность уступает место экспрессивности.

Таким образом, можно предположить, что варьирование по линии «ин формативость •о- эмотивность/экспрессивность» обусловлено не только жан­ ром, но и тем, какая функция политического дискурса превалирует в том или ином конкретном дискурсном событии. Рассмотрим в этой связи отрывок из статьи Е. Крутикова: Как расценить термин «агрессия НАТО», употребленный не в полемическом задоре очень патриотичной оюурналистики, а в официаль­ ном документе федерального правительства? Полноте. Война закончилась.

Эмоции должны уйти на второй план. А на первом ~ деньги....;

...необходимо удержать золотую середину на переговорах в Сараево и даль­ нейших консультациях с Евросоюзом. Никаких дополнительных уступок, но и больше никакга «агрессий НАТО» в официальных правительственных доку­ ментах (ШВ, 31.01.99)'.

Прежде всего следует отметить, что словосочетание агрессия НАТО здес не просто маркировано отрицательной оценочностью за счет компонента «не­ законное применение силы» в значении слова агрессия - его характеризует чрезвычайно высокий градус эмотивности и экспрессивности. Если учесть мен­ талитет среднестатистического представителя российского электората и поли Список сокращений см, в конце работы.

тических кругов национал-патриотической ориентации, а также многолетнюю историю противостояния России и блока НАТО, то можно представить себе, какой клубок эмоций (от недоверия и негодования до ненависти) оказывается вплетенным в его семантическую структуру. Все это позволяет квалифициро­ вать словосочетание агрессия НАТО как политический ярлык с ярко выражен­ ной инвективной функцией. В приведенном отрывке, следовательно, речь идет не только о нежелательности и неуместности использования эмоционально на­ груженного термина в тексте официального документа, здесь также подчерки­ вается, что инвективная эмотивность, столь естественная в полемике и ато­ нальных жанрах, абсолютно несовместима с жанром переговоров, нацеленным на установление консенсуса.

3.3. Смысловая неопределенность В политическом дискурсе наблюдается конфликт двух тенденций - к по­ нятийной точности и к смысловой неопределенности. С одной стороны, язык политики - такой же профессиональный подъязык (language for special рифозез, occupational variety), как, например, язык медиков, юристов, спортсменов, во­ енных, и, будучи таковым, он должен стремиться к точности обозначения. Точ­ ность номинации отмечается как условие профессионализма политической коммуникации, в частности парламентской речи (Даниленко 1994). В то же время номинативная точность как свойство специального подъязыка в языке политики подавляется его прагматически обусловленной смысловой неопреде­ ленностью.

Утверждение о смысловой неопределенности (ambiguity, Ambiguitat) язы­ ка политики стало уже общим местом в лингвистических трудах и политиче­ ской публицистике (Рососк 1873;

Green, 1987;

Teichmann 1991 и др.). Необхо­ димость эксплицитной интерпретации неопределенных выражений нередко стимулируется собственно политическими причинами. Интересный в этом от ношении материал приводится в статье К. Тайхман, анализирующей дискуссию в ЦК КПФ и коммунистической прессе Франции, посвященную событиям пут­ ча 1991 г. в СССР (Teichmaim 1991). В ходе этой дискуссии совершение речево­ го акта официального осуждения, фактически являющегося политическим дей­ ствием, связывается с толкованием семантики оценочных лексем путч, госу­ дарственный переворот, советские события, неприемлемый, непозволитель­ ный.

Смысловая неопределенность политического дискурса обусловлена ря­ дом семантических и прагматических факторов.

Рассмотрим некоторые семантические факторы, выделяемые в работах В. Дикмана и В. Бергсдорфа (Dieckmann 1969;

Bergsdorf 1987):

1. Абстрактность и широта значения. Политики часто пренебрегают уточ­ няющими определениями, которых требуют слова с абстрактным значением (например, демократия вместо репрезентативно-парламентская демократия).

Слова широкой семантики типа процесс, явление, миссия и др., вследствие сво­ ей референциальной неопределенности, допускают широкий «разброс» в ин­ терпретациях.

2. Сложность значения, обусловленная сложностью самого денотата. Мно­ гие единицы политического языка обозначают комплексы идей, весьма отда­ ленных от непосредственного опыта человека;

трудность понимания таких слов проистекает из сложности внеязыковой действительности, например, дефолт, импичмент.

3. Размытость семантических границ у слов градуальной семантики, в част­ ности, отсутствие четких различий в обозначении политических ориентации по шкале: реакционный - консервативный - либеральный - прогрессивный-ради­ кальный.

4. Относительность обозначения, т. е. зависимость выбора номинации от политической позиции говорящего: одна и та же платформа с позиций одного человека может быть названа реакционной, а с позиций другого - либеральной.

Комментируя приведенное толкование относительности, следует подчеркнуть, что в политическом дискурсе «позиции одного человека» не существует, по­ скольку политические ценности всегда имеют групповой характер: «В полити­ ческом дискурсе важна не столько точность, сколько общность оценок с пози­ ций группы» (Edelman 1964: 115). Данное высказывание М. Эдельмана не толь­ ко подтверждает положение о групповом характере политических оценок, но и подчеркивает особую значимость аффективно-оценочной составляющей, не­ редко подавляющей собственно информационную сторону политической ком­ муникации, что тоже выступает как фактор ее смысловой неопределенности.

Относительность обозначения коррелирует с понятием идеологической полисемии, под которой понимается использование одних и тех же слов пред­ ставителями разных идеологий для обозначения разных понятий (Bachem 1979:

56). Идеологическая полисемия является следствием возникновения группо­ вых коннотаций, выражающих интерпретацию политической реальности с по­ зиций той или иной социальной группы (типичные примеры: демократия, сво­ бода, солидарность, социализм, либерал, консерватор, реакционный, прогрес­ сивный и пр.). Суть идеологической коннотации заключается в закреплении в качестве компонента смысловой структурой слова одного из звеньев базовой семантической оппозиции политического дискурса - «свой -чужой», или, по К.


Шмитту, «друг - враг» (Шмитт 1992). Идеологические коннотации неизбежно сопровождаются достаточно прозрачными оценочными импликациями «свой (друг) - хороший, чужой (враг) -» плохой».

К. Шмитт подчеркивает зависимость идеологртческих коннотаций от су­ ществования политических оппозиций в обществе: «Все политические понятия, представления и слова имеют полемический смысл;

они предполагают кон­ кретную противоположность, привязаны к конкретной срггуации, последнее следствие которой есть разделение на группы «друг/враг», и они становятся пустой и призрачной абстракцией, если эта ситуация исчезает. Такие слова, как государство, республика, общество, класс, суверенитет, правовое государст­ во, абсолютизм, диктатура, план и т.д., непонятны, если неизвестно, кто in concreto должен быть поражен, побежден, подвергнут отрицанию и опроверг­ нут посредством именно такого слова» (Шмитт 1992: 42).

Идеологическая полисемия, по мнению Р. Бахема, является вполне есте­ ственной, неотъемлемой чертой открытого плюралистического общества. Эта мысль перекликается с точкой зрения В. Бергсдорфа, который противопостав­ ляет неопределенность основных терминов языка политики в демократических государствах и языковую узурпацшо тоталитарных идеологий (Bergsdorf 1978).

Говоря о прагматических факторах неопределенности политического языка, необходимо рассмотреть причины, заставляющие политиков стремиться не к снятию, а к сохранению неопределенности понятийного содержания зна­ ков:

1. Ведущая роль прескриптивно-побудительной и воздействующей функ­ ции в иерархии функций политического языка. «Суть политической борьбы со­ стоит в борьбе за присвоение языковых символов, за право определять (и тем самым контролировать) их содержание. Конечной целью политика является не столько уточнение понятийного содержания ключевых терминов, сколько про­ воцирование желаемой реакции адресата» (Green 1987: 2).

2. Манипулятивность политического дискурса. Неопределенность высту­ пает как важнейший инструмент манипулирования и лежит в основе следую­ щих стратегий: а) вуалирования, затушевывания нежелательной информации, что позволяет приглушить, сделать менее очевидными неприятные факты;

б) мистификации, сокрытия истины (сознательное введение в заблуждение);

в) анонимности, деперсонализации, как прием снятия ответственности.

3. Стремление спасти лицо. Благодаря использованию очень абстракт­ ных, или слишком неопределенных выражений говорящему легче скрыть свое невежество (незнание, неинформированность) и легче при необходимости впо­ следствии отрицать сказанное. «Политики должны все время быть настороже, чтобы не дать противнику возможности воспользоваться их слабостью - каки­ ми-либо промахами, допущенными в речи. Не допустить этого можно, лишь прибегая к языку, который может быть непрозрачным, неконкретным или пус­ тым. Того, кто ничего не сказал, невозможно обвинить во лжи» (Crystal 1995:378).

4. Потребность избегать конфликтности в общении. Неопределенность выступает как средство преодоления коммуникативных затруднений, позво­ ляющее говорящему избегать крайностей, занимать умеренную, нейтральную позицию при обсуждении спорных вопросов, и тем самым способствует сгла­ живанию противоречий между коммуникантами. «Для говорящего может быть важнее пожертвовать ясностью понимания ради усиления доверия и завоевания симпатий адресата» (Hamilton, Mineo 1998: 6). Намеренное использование не­ точного языка как коммуникативная стратегия связано также с проявлением осторожности. В политике, как известно, одно непродуманно сказанное или не­ верно истолкованное слово может спровоцировать серьезный конфликт.

5. Стремление избежать контроля за своими действиями. «Использование многозначных, неопределенных понятий - эффективный прием, которым поль­ зуются опытные политики и спичрайтеры. Контекстуальная неопределенность понятий, использованных в текстах политических программ, затрудняет в по­ следующем эффективный контроль за выполнением взятых обязательств и по­ зволяет успешнее «лавировать», подчиняя свои действия моральным нормам ситуативной этики» (Ключарев 1995: 214).

В качестве семиотического механизма различных проявлений смысловой неопределенности выступает феномен неточной референции. Е.В. Клюев выде­ ляет следующие разновидности референциальной девиации, приводящие к не­ точно референцированным коммуникативным актам:

слово соотносится с чрезмерно широким кругом референтов;

с абстрактным референтом;

с референтом, по-разному трактуемым;

с неизвестным референтом;

с «чужим» референтом;

с нес)тцеств)тощим референтом (Клюев 1996: 215).

Нетрудно заметить, что первые три вида референциальной девиации кор­ релируют с уже упомянутыми выше семантическими факторами смысловой неопределенности.

Направленность на несуществующий или «чужой» референт порождает фантомность знака, а соотнесенность с неизвестным референтом создает его эзотеричность. Эти свойства политического дискурса станут предметом обсуж­ дения в последующих разделах.

3.4. Фантомность Социологи отмечают фантомность как состояние политического созна­ ния. Современное пространство политических значений складывается из фан­ томов значений, не имеющих никаких «означаемых», не укорененных ни в ка­ кой реальности, кроме их собственной - мира самореферентных знаков (Ваи drillard 1981).

Для «самореферентных знаков», т.е. слов, в значении которых отсутству­ ет денотативный компонент (отсутствует реальный предмет обозначения), Б.Ю. Норман предложил термин «лексические фантомы». К лексическим фан­ томам относятся обозначения вымышленных существ в фольклоре и литерату­ ре (мифологкгаеские и литературные фантомы), терминологическое закрепле­ ние ошибочных научных концепций (концептуальные фантомы) и, наконец, идеологические фантомы, в которых отрыв слова от денотата обусловлен идео­ логической деятельностью человека, разработкой той или иной социальной утопии, поддерживанием определенных социальных иллюзий (Норман 1994:

53).

Б.Ю. Норман отмечает, что «социализм в СССР, который 70 лет строился (и «был построен»), в значительной мере был социализмом на бумаге. Он об­ служивался огромным количеством слов-призраков, за которыми в реальной жизни ничего не стояло (либо стояла их полная противоположность), напри­ мер: слуги народа, равенство, социальная справедливость, остров Свободы, союз нерушимый республик свободных» (Норман 1994: 56). Подобного рода проявления двоемыслия в духе оруэлловского «новояза» {Мир есть война) яв­ ляются крайним случаем эксплуатации политических фантомов, который мож­ но охарактеризовать как политическая энантиосемия. В качестве примеров та­ ковой можно также привести употребление номинации борьба за мир на фоне жесточайшей гонки вооружений, использование термина ускорение - в период глубочайшего упадка народного хозяйства;

бесконечное повторение заклина­ ния об экономических реформах, не соотнесенное ни с какой более или менее внятной программой действий правительства.

В приводимых ниже рассуждениях социолога Ю.Л. Качанова обращают на себя внимание следующие моменты, связанные с фантомами политического дискурса: а) неудовлетворенность их расплывчатой семантизацией рождает по­ требность в постоянном определении и толковании таких номинаций;

б) фан­ томная языковая реальность неизбежно превращается в реальность политиче­ скую: «...множественность интерпретаций, игра со значениями, которые ничего не означают, приводят к тому, что «новая реальность» самореферентных значе­ ний, поддерживаемых властью, все увереннее цензурирует нашу политическую повседневность. Например, что такое «ваучер»? Именной приватизационный чек? Но позвольте, если он именной, то почему Президент своим указом раз­ решил покупать и продавать ваучеры? А что такое приватизация? Комплекс мероприятий, имеющий своей целью замену неэффективного собственника эффективным? Но почему же приватизируются в первую очередь рентабель­ ные, а не убыточные предприятия?» (Качанов 1994: 88).

Тенденция к созданию лексических фантомов в языке политически в большей степени характерна для тоталитарного дискурса, для семиотики импе­ рии, которая нуждается в фантомах в целях самосохранения. «Имперская склонность к возвеличиванию себя, к гигантомании, обрекает империю на по­ рождение фиктивных кодов. Они есть и поддерживаются аппаратом подавле­ ния. Они активно поддерживаются аппаратом восхваления» (Почепцов 1998:

77).

Фантомность денотатов политического дискурса объясняется специфи­ кой истинностного аспекта политических суждений. Сошлемся на мнение Ю.Л. Качанова: «Сила политического суждения обусловлена только его моби­ лизующим действием. В этом заключается кардинальное отличие поля полити­ ки от поля науки, где сила суждения измеряется степенью его соответствия ис­ тине.... Политическое суждение - предложение, программное требование, предсказание - не может быть верифицировано, подтверждено или опроверг­ нуто политически. Оно правдиво в той мере, в какой высказывающий его агент или группа может осуществить его» (Качанов 1994: 129 - 131).

Сказанное еще раз подтверждает тезис об особой значимости креативной и магической функций языка в политическом дискурсе. Фантомность денотатов порождает мифологемы в знаковом пространстве политического дискурса, а также обусловливает существование специфической категории прогностично сти, связанной с интерпретацией содержания политических высказываний.


3.5. Фидеистичность Фидеистичность или фидеистическое отношение к слову является прояв­ ившем магической функции языка (Мечковская 1998), она обусловлена такой характеристикой политического дискурса, как иррациональность, опора на подсознание. По наблюдениям психиатров, «сферы политики и религии для большинства из нас гораздо менее подвержены рациональным процессам, не­ жели любые другие участки систем ценностей и убеждений, находящихся под контролем сознания» (WaM 1959: 263).

Фидеистичность непосредственно связана с фантомностью. Одной из причин фантомности политической коммуникации является опосредованный характер политического опыта большинства людей: получая информацию о по­ литической действительности через групповую и массовую коммуникацию, они принимают за реальность политические фантазии, творимые и передаваемые коммуникативными посредниками - политиками и журналистами. Под фанта­ зией в данном случае понимается «правдоподобная картина мира, полученная в результате того, что опосредованно отраженный опыт интерпретируется в ка­ честве действительного положения вещей, при этом субъект интерпретации безусловно верит в подлинность этой реальности и не допускает мысли о воз­ можности ее верификации, поскольку данная фантазия соответствует его уста­ новкам и ожиданиям» (Nimmo, Comb 1983: 8). В этом определении для нас принципиально важным является то, что фидеистичность выступает как усло­ вие существования политического фантома.

Оперируя с фантомными денотатами, политический дискурс флуктуирует между полюсами абсолютной веры и полного безверия. Не случайно апелляция к вере и доверию - характерный прием агитационных текстов (Если вы уже ни­ кому не верите - голосуйте за тех, у кого слово не расходится с делом), а вы­ ражение скепсиса и опровержение мифов - распространенная стратегия разо­ блачительных текстов о политических оппонентах. Не случайно вербальное выражение доверия/недоверия составляет суть одного из специфических для политического дискурса типов речевых актов - политических перформативов.

Фидеистичность и фантомность знаков политического дискурса тесно связаны с его таким свойством, как смысловая неопределенностью.

Благодаря тому, что политические термины не имеют четкого, фиксиро­ ванного значения, политики постоянно пытаются наделить их выгодными для себя коннотациями. При этом они не просто приписывают конкретные опреде­ ления абстрактным понятиям, они обращаются с самими понятиями так, как если бы те имели материальное существование (Green 1987). По мнению Д. Грина, «явление овеществления (reification) - приписывания абстракциям свойств материальных объектов - выполняет в политике специфическую функ­ цию: люди привыкают воспринимать абстрактные понятия типа либерализм и консерватизм как нечто, реально существующее и потому подлежащее «пра­ вильному» определенрпо». В этом случае чрезвычайную важность приобретает вопрос о том, кто контролирует толкование политических терминов. Политики соревнуются за то, чтобы овеществление проходило с их позиций, чтобы иметь возможность формировать общепринятые значения этих терминов и тем са­ мым влиять на формирование категорий политического сознания» (Green 1987:

3).

Итак, связь между категориями неопределенности, фантомности и фи деистичности можно сформулировать следующим образом: в аспекте отраже­ ния фантомный денотат порождает нечеткий (неопределенный, абстрактный) сигнификат, а в аспекте референции и интерпретации фидеистическое отноше­ ние к знаку позволяет конкретизировать его в «нужном» направлении.

Убеждение в политическом дискурсе связывается преимущественно с воздействием на эмоции и подсознание, а не на разум, логическое мышление.

Особенно это характерно для общения политиков с населением, где суггестив­ ный момент преобладает над рациональным, а успех коммуникации основан прежде всего на завоевании симпатии и доверия адресата. «Именно вера - ос­ нова риторических манипуляций с людьми» (Михальская 1996: 150).

3. 6. Эзотеричность Поскольку язык политики - это, во-первых, язык власти (а язык власти язык посвященных) и, во-вторых - специальный язык для профессиональных целей, то естественно задать вопрос: в какой степени языку политики присуща такая характеристика специальных языков, как тайноречие или эзотеричность?

Р. Водак отмечает, что политический язык находится как бы между дву­ мя полюсами - функционально обусловленным специальным языком и жарго­ ном определенной группы со свойственной ей идеологией. Поэтому политиче­ ский язык «должен выполнять противоречивые функции;

быть доступным для понимания (в соответствии с задачами пропаганды) и ориентированным на оп­ ределенную группу (по историческим и социальным причинам). Последнее часто противоречит доступности политического языка» (Водак 1997: 24).

Корпоративная функция, присущая любому специальному подъязыку и жаргону, реализуется во многом благодаря тому, что специальный язык обычно непонятен для непосвященных, так как предназначен «для внутреннего упот­ ребления», для объединения «своих» и исключения «чужаков». Однако по­ скольку специфику функционирования языка политики составляет массовость аудитории, и с политической терминологией каждый из нас сталкивается прак­ тически ежедневно, то неизбежно происходит деспециализация политических терминов. В результате этот специальцый язык оказывается лишен свойства тайноречия, (Достаточно вспомнить, как быстро в повседневный язык жителей России вошли «таинственные» слова ваучер, консенсус, импичмент). Тем не менее этот «недостаток» компенсируется за счет такого свойства политическо­ го языка, как его расплывчатость, смысловая неопределенность.

Таким образом, неопределенность выступает в качестве специфического для политического (профессионального) подъязыка проявления эзотеричности.

Политики, как никто другой, умеют уходить от прямого ответа на вопрос, уме­ ют сказать много и при этом не сказать ничего. Специфика тайноречия в поли тическом дискурсе заключается не в языке политики как таковом, большинство знаков которого являюгся широко известными, общедоступными для понима­ ния, а в самом характере общения. Другими словами, эзотеричность политиче­ ского дискурса - не семантическая, а прагматическая характеристика.

Ю.В. Рождественский, анализируя риторические особенности текстов информатики, выделяет свойство криптографичности, заключающееся в том, что «система не должна давать абоненту ту информацию, которой он не вправе располагать» (Рождественский 1997: 594). Для политического дискурса этот принцип верен лишь в области государственной тайны, а в остальном его мож­ но переформулировать следующим образом: властные структуры в своих инте­ ресах (в целях политического самосохранения) ограничивают «клиенту» доступ к информации, которой он вправе располагать. Право на монопольное облада­ ние информации - это одно из проявлений власти.

Тайноречие политического дискурса находится в зависимости от степени его мифологичности: миф - это всегда тайна, загадка, ожидание чуда, вера в сверхъестественное, порождение иллюзорного сознания. «Политическая мифо­ логия обладает и своей тайнописью: особым скрытым смыслом докладов, пре­ ний, публикаций, невинных формул и секретностью не подлежащих огласке документов, компроматов и т. п.» (Кравченко 1999: 15). Мифологичность и эзо­ теричность в большей степени присущи дискурсу в тоталитарных системах.

Истинно демократическая власть в идеале открыта, она не нуждается в секре­ тах и строится на взаимном доверии власти и народа.

Оборотной стороной эзотеричности является гадательность. Рассматри­ вая гадательность как один из ведущих принципов массовой информации, Ю.В. Рождественский формулирует его следующим образом: «не следует фор­ мировать сообщения органа так, чтобы получатель массовой информации не ног бы совершить прогностической деятельности» (Рождественский 1997: 593).

Однако, если в массовой информации ведущим прагматическим принци­ пом является принцип интереса (сообщение должно быть интересным, содер­ жать новую, неизвестную информацию), и поэтому гадательность выступает как запрет на непрогностичность сообщения (получатель совершает прогности­ ческую деятельность, так как она сознательно программируется для поддержа­ ния интереса), то в политическом дискурсе получатель вынужден прибегать к прогностической деятельности вследствие неполноты и неточности сообщения, т.е. нарушения прагматических принципов качества и количества.

3.7. Роль фактора масс-медиа Особенностью политического дискурса на современном этапе является его опосредованность средствами массовой информации. СМИ является важ­ нейшим участником политической коммуникации, и исключение материалов СМИ из анализа значительно обеднило бы и исказило картину современного политического дискурса.

Благодаря СМИ граждане предстают в роли свидетелей, наблюдателей политических событий, однако они подвержены такому аналитическому прес­ сингу, что интерпретация событий нередко приобретает большую значимость, чем само событие (Gronbeck 1996: 39).

В прагматической структуре политической коммуникации представители СМИ выполняют роль медиатора - посредника между политиками и народом.

В нашем понимании роль эта в какой-то мере близка роли адресата ретранслятора, но не вполне с ней совпадает. Коммуникативная задача адреса­ та-ретранслятора заключается в получении сообщения и доведении его до дей­ ствительного адресата (Почепцов 1986). Медиатор, как нам представляется, от­ личается от ретранслятора, во-первых, тем, что далеко не всегда он является тем адресатом, которому политик-адресант намеренно передает сообщение для озвучивания перед массовой аудиторией,- нередко журналист получает текст косвенным путем, выступая в активной роли «охотника за информацией». Во вторых, процесс «ретрансляции» у медиатора, как правило, сопровождается его собственным вкладом в коммуникацию, и, таким образом,он выступает в роли соавтора политика.

В зависимости от степени такого «соавторства» можно выделить сле­ дующие функциональные варианты роли журналиста-медиатора:

- собственно ретранслятор (озв)Д1ивает напрямую высказывания политика);

- рассказчик (высказывания политика передаются не цитатно, а в пересказе);

- конферансье (его функция сводится к представлению политика и темы, по которой тот собирается выступать);

- интервьюер (предоставляя слово политику, контролирует ход коммуникации, выражает свою точку зрения);

- псевдокомментатор (ангажированный журналист, который говорит «как бы от себя», но при этом озвучивает точку зрения определенного политика);

- комментатор (ближе всего стоит к роли самостоятельного агента политиче­ ского дискурса, так как прежде всего выражает свою точку зрения, цитируя и пересказывая высказывания политиков).

Фактор СМИ оказывает влияние на такие характеристики политического дискурса, как дистанцированность и театральность, о которых и пойдет речь далее.

3.8. Дистанцированность и авторитарность Властный статус требует соблюдения определенной дистанции в обще­ нии. «Эффективное проведение политики всегда осуществлялось через симво­ лическую «пропасть». Политика всегда предполагала разделение правителя и народа;

психологическая дистанция между ними была значима в любых обще­ ственных системах, от шамана до президента как представителя высшей вла­ сти» (Gronbeck 1996: 39).

Дистанция между политиками и народом проявляется в следующих ас­ пектах:

физическая / пространственная дистанция - отделенность барьером, охрана, специальное помещение, особое расположение в пространстве: власть находится на отдалении и на возвышении (дворец, трон, трибуна мавзолея, расположение в центре, во главе стола);

коммуникативная/контактная дистанция - недоступность политиков высокого ранга для прямого речевого контакта, общение с народом только че­ рез ретранслятора;

символическая дистанция - право на обладание особыми предметами символами власти: корона, скипетр и держава, герб, президентская печать, спецсамолет, резиденция и пр.;

психологическая дистанция - ореол таинственности, священный трепет при общении с власть имущими, осознание особой мудрости и проницательно­ сти «вождя»;

информационная дистанция - монополия на информацию, ограничение доступа к информации для нижестоящих, семиотическая роль секретности.

В современном политическом дискурсе дистанция между лидером и мас­ сами разрушается благодаря вмешательству СМИ. Когда каждый шаг прези­ дента публично отслеживается и все знают, где и с кем он проводил отпуск, в каком кафе пообедал, как вел себя на похоронах матери и т.д., то образ поли­ тического лидера очеловечивается, он как бы становится «одним из нас», одна­ ко тем самым его символическая власть ослабляется. «Политической власти, которая вершится в слишком большой близости к народу, либо опасаются, ли­ бо не доверяют. Знание, уменьшая пропасть между народом и правителем, тем самым разрушает и властные отношения между ними» (Gronbeck 1996: 40). Это положение иллюстрируется известной сказкой «Волшебник Оз» (в русском из­ ложении «Волшебник Изумрудного города»), которая воспринималась совре менниками как политическая сатира: Волшебник утрачивает способность управлять страной Оз после того, как раскрывается тайна его человеческого, а не божественного происхождения.

Средства массовой информации могут не только уменьшать пропасть между народом и правителем, но и, наоборот, способствовать ее углублению через поддержание авторитета вождя - немыслимо, например, представить се­ бе публршную профанацию авторитарного слова в репрессивных (тоталитар­ ных) режимах. Таким образом, политическая дистанция обусловливает автори­ тарность политического слова/текста, подразумевающую безусловный автори­ тет его автора. Чем значительнее дистанция, тем выше авторитарность дискур­ са.

Любопытно, что М.М. Бахтин признает и авторитарность со знаком «ми­ нус»: «Связанность слова с авторитетом, - все равно признанным нами или нет, - создает специфическую выделенность, обособленность его;

оно требует дис­ танции по отношению к себе (дистанция эта может быть окрашена как поло­ жительно, так и отрицательно, наше отношение может быть и пиететным, и враждебным)» (Бахтин 1995: 114).

В авторитарном дискурсе вождь является «абсолютным Властелином языка, хозяином слов - ведь он определяет их значение. Поскольку Слово, как вся система коммуникации, находится в руках вождя, высшего авторитета, сло­ ва и знаки не могут иметь иных значений помимо тех, которые официально приписываются им» (Серио 1993: 84). Снятие неопределенности политических терминов через узурпацию их значений придает тоталитарному дискурсу кос­ ность, завершенность, неподвижность и выполняет функцию зашитного меха­ низма по отношению ко всей системе власти.

Речевое поведение авторитарной личности укладывается в русло отно­ шений господства и подчинения, для него характерны конформизм, установка на подражание, имитацию, слепое следование авторитету. Вот почему «в уело В Я репрессивного общества диалог превращается в ритуал, а диалогическую ИХ этику вытесняет ритуал лояльности» (Вовк 1995: 24).

Авторитарная коммуникация является монологичной по своей сути. Для нее не существует релевантных критериев истинности, информативности, уме­ стности, ясности - все они перекрываются единственным критерием «освящено/не освящено коммуникативным авторитетом субъекта монологиче­ ского воздействия» (или «одобрено/не одобрено им») (Семененко 1996: 50).

Авторитарность дискурса имеет в качестве своей когнитивной опоры фи­ деистическое отношение к авторитетному слову, то, что в терминах М.М. Бах­ тина можно охарактеризовать как «благоговейное приятие авторитетного сло­ ва» (Бахтин 1986: 317), в противовес активно ответному пониманию в истинно диалогическом общении.

Таким образом, одно из коммуникативных измерений, значимых для ти­ пологии политического дискурса,- это варьирование его признаков по оси «мо­ нологичность - диалогичность», к полюсам которой тяготеют, соответствен­ но, тоталитарный и демократический типы дискурса.

Диалогичность демократического дискурса заключена в его принципи­ альной полемичности. Полемичность реализуется в прагматических принципах сотрудничества и соперничества. Прагматический принцип соперничества ока­ зывается не менее значимым для политического дискурса, чем грайсовский принцип сотрудничества (Земская 1988;

Виноградов 1996а), однако вряд ли можно согласиться с СИ. Виноградовым в том, что это приводит к возникно­ вению коммуникативных конфликтов. Речевые акты угрозы, инвективы и про­ чие феномены вербальной агрессии не приводят к разрушению ткани полити­ ческого дискурса, поскольку являются естественным проявлением его атональ­ ности.

Диалогичность дискурса проявляется в том, что в нем взаимодействуют жанры и тексты, которые, вслед за Э. Лассан, будем называть дискурсом стимулом и дискурсом-реакцией (Лассан 1995). Это противопоставление пред­ ставляется существенным для анализа структуры жанрового пространства по­ литического дискурса.

Согласно разработанной Л.П. Семененко лингвистической теории моно­ лога, политический дискурс, так же, как бытовой и научный, в отличие от рели­ гиозного и философского дискурса, не является монологичным по определе­ нию и приобретае т характер монолога в результате действий, осуществляемых инициативными коммуникантами. Сценарий монологического общения пишет­ ся исключительно субъектом монологического воздействия: им создается неко­ торый исходный текст-стимул и одновременно определяется допустимый спо­ соб реагирования на данный адресованный объекту коммуникативный стимул.

Объект монологического воздействия может намереваться сказать только то, что субъект хочет от него услышать;

он не вербализует спонтанно или незави­ симо от воли партнера возникающие коммуникативные интенции, а лишь «оз­ вучивает» то, что субъект как бы вкладывает в его уста (осуществляемые объ­ ектом реактивные действия по условиям монологической игры должны соот­ ветствовать коммуникативным ожиданиям субъекта) (Семененко 1996).

Монологичный по своей сути тоталитарный дискурс базируется на праг­ матических принципах авторитета и лояльности. Для монологического обще­ ния характерно узаконенное несоблюдение диалогических максим сотрудниче­ ства или соперничества. Если в тоталитарном политическом дискурсе диало гичность имеет сугубо внешний характер - в коммуникативную практику вне­ дряются атрибуты, создающие видимость диалога (выборы, парламентские сессии, всенародные обсуждения проектов, многочисленные письма людей в адрес пленумов и съездов), то политический диалог в странах с развитой демо­ кратией приближается к естественному диалогу, ориентированному на приори­ тет личности, а не социального института.

3. 9. Театральность Театральность политического дискурса связана с тем, что одна из сторон коммуникации - «клиент», народ - выполняет в ней преимущественно роль не прямого адресата, а адресата-наблюдателя, который воспринимает политиче­ ские события как некое разыгрываемое для него действо. Понятие адресата наблюдателя близко к понятию косвенного адресата в типологии Г.Г. Почепцо ва, однако есть одно существенное различие: косвенному адресату сообщение обычно не предназначается (Почепцов 1986), тогда как наличие адресата наблюдателя не просто осознается субъектом и прямым адресатом, но самым непосредственным образом влияет на его коммуникативную интенцию, выбор стратегии и речевого поведения. Политики, общаясь друг с другом и журнали­ стами, постоянно помнят о «зрительской аудитории» и намеренно или непроиз­ вольно лицедействуют, «работают на публику», стараются произвести впечат­ ление и «сорвать аплодисменты».



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.