авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«vy vy из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Шейгал^ Елена Иосифовна 1. Семиотика политического дискурса 1.1. Российская ...»

-- [ Страница 4 ] --

И, наконец, прототип-образец дает возможность представить себе категорию в целом на основе знания тех ее отдельных членов, которые соот­ ветствуют либо идеалу, либо его противоположности. Пример образца в каче­ стве реплики-реакции можно получить в направленном ассоциативном экспе­ рименте (Назовите лучшего/худшего политика, какого вы знаете. Приведите пример идеального / приближающегося к идеалу / хорошего политика). Так, для американцев образцовым президентом является, прежде всего, А.

Линкольн.

Таким образом, применительно к концепту «политик» такие виды прототипов, как типичный пример и образец, вербализуются через политические антропонимы, а социальный стереотип и идеал - через разверну­ тое описание и комические номинации политиков. Типичный пример политика соотносится с его социальным стереотипом, а образец соответствует идеалу.

Выводы по главе I Принятое в работе широкое понимание политического дискурса позволи­ ло включить в него элементы неинституционального общения (по критерию содержания) и выявить точки пересечения с другими разновидностями дискур­ са. Особую роль в существовании политического дискурса играет дискурс масс-медиа, являющийся в современную эпоху основным каналом осуществле­ ния политической коммуникации. Опосредованность политической коммуни­ кации фактором масс-медиа способствует регулированию дис'ганции между лидером и массами и определяет такую характеристику политического дискур­ са, как театральность.

К числу конститутивных признаков политического дискурса относятся также следующие: преобладание массового адресата, доминирующая роль фак­ тора эмоциональности и значительный удельный вес фатического общения, смысловая неопределенность и связанные с ней фантомность, фидеистичность и эзотеричность, дистанцированность и авторитарность, а также динамичность языка политики.

Интенция борьбы за власть является определяющим признаком полити­ ческого дискурса как разновидности институционального общения. Данная ин­ тенция реализуется в инструментальной функции политического дискурса, ко­ торая, в свою очередь, конкретизируется в следующих функциональных вари­ антах: интеграция и дифференциация групповых агентов политики;

агональ ность и гармонизация отношений участников общения, интерпретация мира политики, акциональная, контролирующая и побудительная функции.

Анализ концептов «власть» и «политик» показал, что они задают основ­ ные ценностные координаты знакового пространства политического дискурса и позволяют очертить в нем основные референциальные «точки притяжения», генерирующие номинативное обеспечение предметной области «мир полити­ ческого».

ГЛАВА II КАТЕГОРИЗАЦИЯ МИРА ПОЛИТИКИ В ЗНАКАХ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА CeMHOTiwecKoe пространство политического дискурса представляет со­ бой систему знаков, ориентированных на обслуживание сферы политической коммуникации. В семантике этих знаков отражается реальность мира полити­ ки, интерпретированная тем или иным лингвокультурным сообществом. Ре­ зультатом интерпретации внеязыковой реальности является ее категоризация «подведение явления под определенную рубрику опыта, процесс членения внутреннего и внешнего мира человека сообразно сущностным характеристи­ кам его функционирования и бытия» (КСКТ: 42).

Исходя из положения о том, что «знаковость сущности есть функция, ар­ гументом которой является опыт» (Кравченко 1999:9), естественно полагать, что классификация и рубрикация знаков политического дискурса отражает специфику категоризации опыта в сознании носителей языка - участников по­ литического дискурса.

Задача данной главы - выявление возможных оснований категоризации знаний о мире политики в знаках политического дискурса и разработка типо­ логии знаков по этим основаниям.

1. Типология знаков политического дискурса Основными параметрами структурирования семиотического простран­ ства политического дискурса являются: 1) оппозиция в плане выражения;

2) оппозиция по коннотативной маркированности;

3) оппозиция по характеру референции;

4) оппозиция по функциональной направленности. Первые три вида оппозиции будут рассмотрены в рамках данного раздела, а последней бу­ дет посвящен следующий, второй раздел.

1.1. Оппозиция в плане выражения: вербальные - невербальные знаки Семиотическое пространство политического дискурса формируется зна­ ками разной природы - вербальными, невербальными и смешанными. К вер­ бальным знакам относятся слова и устойчивые словосочетания, прецедентные высказывания и тексты (политическая афористика), к невербальным - флаги, эмблемы, портреты, бюсты, здания, символические действия и, наконец, зна­ ковые или символические личности - сами политики. К смешанным знакам принадлежат гимн (сочетание поэтического текста и музыки) и герб (сочета­ ние геральдических символов и вербального девиза).

В данном разделе мы рассмотрим специфику четырех типов невербаль­ ных знаков в политическом дискурсе: человек как знак, знаковые действия (поведенческие знаки), символические артефакты и графические символы (символические изображения).

• Политик как знак В современной семиотике существуют различные подходы к интерпре­ тации человека как знака: «человек как подобие Богу, как знаковое выражение, как означающее и как актер» (Познер 1996: 42).

Мы полагаем, что знаковая сущность политика проявляется в следую­ щих аспектах:

а) Политик как представитель группы, как метонимический знак, заме­ щающий группу. С этой функцией связана персонализация политических пар­ тий и движений - их в современной России так много, что названия перестают выполнять идентифицирующую функцию, тогда как по именам лидеров они легко опознаются (движение Лужкова, партия Лебедя). Будучи представите­ лем политической группы, политик одновременно предстает и как символ оп­ ределенных политических взглядов, концепций, направлений. Эта знаковая связь наиболее явно проявляется в предложениях тождества типа Горбачев это перестройка и гласность. Гайдар - это реформы.

б) Политик как актер, как исполнитель роли (в театральном, а не социо­ лингвистическом понимании), сам создает свой имидж или подыгрывает тому имиджу, который для него разработан. Ролевой образ является воплощением определенных черт внешности и поведения {царь, оракул, царедворец, каска­ дер, вундеркинд, бузотер, строптивец, император тайги, смесь Стеньки Ра­ зина и некоего византийского императора).

Назовем наиболее узнаваемые «маски» в современном российском поли­ тическом дискурсе: клоун (Жириновский);

крепкий хозяйственник, смекали­ стый, работящий мужик (Лужков);

режущий правду-матку грубоватый, бес­ компромиссный вояка, «железный дровосек» (Лебедь);

студент-отличник, пай мальчик (Кириенко);

царь (Ельцин).

В политической журналистике нередко встречается интерпретация роле­ вого образа, исполняемого политиком: Стал говорить «от себя», стараясь предстать в образе умудренного жизнью старейшины России, ведущего диа­ лог с ровесниками. Сам президент играет образ строгого ~ нет, даже не от­ ца нации, по радио он выступать перестал - тренера плохо сласнсенной ко­ манды. По телевизору его показывают в образе оракула, вещающего чаще всего банальности (из разных источников).

в) Политик как носитель определенной политической функции: серый кардинал, страшилка, тень, экономический диктатор, деспот второй номер, выдвиженец, опытный хозяйственник, умелый монетарист, безгласный депу­ тат, буфер, паровоз реформ.

Распространенным приемом обозначения политической роли-функции является использование антропонима: Нет смысла гадать, кто может стать Аденауэром и Эрхардом по-российски. Кокошин стал и Рыбкиньш, и Батури ньш одновременно (ИЗВ, 12.03.98). Степашин удачно эксплуатирует роль доброго Пиночета (ИЗВ, 9.07.99).

г) Политик как воплощение психологического архетипа.

Психологи и психоаналитики подчеркивают значимость подсознания в восприятии массами имиджа политика. При недостаточном знании восприятие образа политика происходит с опорой на архетипы, концентрирующие в себе древний опыт человечества в области сексуальных и семейных отношений:

старший брат, постылый муж, коварный обольститель, ж;

естокий отчим, строгий отец, мудрый Патриарх, ж;

ених, надеж;

ный мужик, за которым баба не пропадет (А. Белкин // ИЗВ, 17.08.99;

Л. Щеглов // КП, 25.09.99).

• Поведенческие знаки Действие, поступок становятся знаком, если у него появляется второй план, предназначенный «для прочтения». Рассуждая о семиотике поступка, Г.Г. Почепцов приводит пример строительства государства методами семио­ тики, цитируя В. Ключевского (Курс русской истории. М., 1912): царь Иван Грозный уезжает из столицы, захватив с собой казну, утварь, иконы, платье...

«Это - как будто отречение от престола с целью испытать силу своей власти в народе.... Все замерло, столица мгновенно прервала свои обычные занятия;

лавки закрылись, приказы опустели, песни замолкли. В смятении и ужасе го­ род завопил, прося митрополита, епископов и бояр ехать в слободу, бить че­ лом государю, чтобы он не покидал государства». «Иван Грозный совершает семиотический акт (поскольку перед нами квазиотречение), получая на него чисто семиотический ответ на следующем ходе» (Почепцов 1998: 67).

Среди поведенческих знаков политического дискурса выделяются риту­ альные и неритуальные действия или события.

Ритуальные политические события представляют собой действия цере­ мониального характера, например, инаугурация, парад, праздничная демонст­ рация и другие патриотические церемонии. Под ритуальностью понимается отсутствие элемента новизны, предсказуемость, запрограммированность, тра­ диционность, преобладание фатики над информативностью. Фатические знаки в политической коммуникации используются для демонстрации единения и патриотизма, их предназначение - вызывать чувство удовлетворения и радо­ сти от этого единения. К сугубо фатической коммуникации следует отнести и так называемое «общение руководителя с народом», например, посещение предприятий, воинских частей или магазинов.

К символическим действиям неритуального характера можно отнести политические акции, которые представляют собой театрализованную метафо­ ру. Примерами таких символических акций служат сожжение чучела политика или инсценированные похороны: В Ульяновске состоялись похороны малого бизнеса. Гроб, сколоченный из сосновых досок, выставлен возле городской мэ­ рии. На черной траурной ленте - имя почившего: «Предпринимательство».

Венки - «от президента России», «от правительства» и «от городской думы»

(КП, 29.09.98). Данная акция - определенным образом организованная во вре­ мени и пространстве последовательность коллективных действий - является знаком, поскольку несет информацию не о себе самой («это похороны кого то»), а служит средством выражения протеста против действий властей. Набор метафор, символизирующих гибель предпринимательства, надписи на венках - иронические аллюзии на виновников происщедщего-используются для ин­ терпретации и оценки этих действий.

Справедливости ради, следует отметить, что в современном политиче­ ском дискурсе мы вряд ли обнаружим примеры символических действий в чистом виде - как правило, они совершаются в комбинации с вербальными знаками.

•Артефакты как политические символы К традиционным артефактам, выступающим в качестве символов выс­ шей власти,относятся скипетр, держава, меч, одежда (мантия), головные убо­ ры (корона, диадема, венец, тиара). Символическая ценность головных уборов заключается в том, что они визуально увеличивают рост тех, кто их носит, и, таким образом, предстают как символ возвышающейся власти. В большинстве современных сообществ эти символы стали исключительно достоянием исто­ рии.

К категории символов-артефактов, сохранивших свою значимость и в наши дни, относятся здания и помещения, в которых располагаются власть предержащие. Как правило, они находятся на возвышении - это трон, дворец, башня, Капитолий, Кремль, трибуна (президиума, мавзолея). «Каждое иерар­ хически расчлененное сообщество нуждается в возвышении и сакральном по­ читании места, где восседает вождь, король или император, для того, чтобы в официальных случаях возвышаться над «простыми смертными». Поэтому са­ ми троны были символически абсолютизированы и во многих речевых оборо­ тах обозначали «имперскую власть» (Бидерман 1996: 273).

Социально значимое место общения, или социокультурный локус (Щу­ кин 1997), является важным компонентом коммуникативного события: марки­ руя ситуацию общения, оно задает тональность и стилистику коммуникации:

традиционно обстановка, в которой происходит отправление власти, предна­ значена для внушения чувства почтения и благоговения.

В политическом дискурсе существуют коммуникативные события и со­ отнесенные с ними жанры, которые имеют четко выраженную «привязку» к определенным социокультурным локусам. Прежде всего, это большинство жанров институциональной коммуникации. Социально-политические институ­ ты (государственные учреждения) располагают некоторыми материальными ресурсами, в которые входит и физическое пространство определенных зданий и помещений. Функциональная ориентированность таких зданий и помещений сообщает им семиотичность - их мысленный образ закрепляется в сознании как знак определенного события. К политическим локусам с устойчивой собы­ тийно-жанровой связью относятся, например, здание парламента с залами за­ седаний, предназначенными для проведения парламентских слушаний, опре­ деленные залы и кабинеты в Кремле и Белом доме для торжественных прие MOB, рабочих заседаний, встреч с иностранными государственными деятелями, переговоров, подписания соглашений, пресс-конференций и пр.

Существуют локусы переменной функциональной ориентации, освя­ щенные традицией, например, актовые или концертные залы, где проводятся партийные съезды, или ступени Капитолия в Вашингтоне, на которых всту­ пающий в должность президент произносит инаугурационную речь. Сюда же можно включить избирательные участки, временно организуемые в помеще­ ниях иного назначения. Вся обстановка на избирательных участках должна подчеркивать торжественность момента и способствовать тому, чтобы голо­ сующий осознал судьбоносность своего решения. Следует особо подчеркнуть роль таких микро-локусов, как кабинка для голосования и урна для избира­ тельных бюллетеней, придающих коммуникативному акту голосования неко­ торый ореол сакральности.

В качестве квази-артефакта в роли символа власти можно рассматривать семиотическое расположение политических фигур в пространстве. Место пер­ соны №1 (президента, премьер-министра и пр.) за столом переговоров или в зале заседаний обычно четко выделено и противопоставлено остальным. Рас­ положение других членов собрания соответствует их иерархическому положе­ нию во властной структуре, и физическая дистанция (степень приближенности к «персоне №1») в данном случае абсолютно соответствует дистанции соци­ альной. В этой связи уместно вспомнить пресловутый эпизод с ельцинским «пересаживанием» министра внутренних дел: «Не так сели. Сергей Вадимо­ вич, пересядьте, пожалуйста». Это высказывание было расценено как пред­ вестник грядущих кадровых перемен, которые не замедлили вскоре произойти - министр внутренних дел был назначен премьер-министром. Когда в процес­ се утверждения структуры нового кабинета решался вопрос о разграничении полномочий первых вице-премьеров, журналисты внимательно следили, кто же займет место за столом по правую руку от премьера (это место считается индикатором более высокого властного статуса), т.е. фактически решался во­ прос о том, кто из двух первых «первее».

• Графические символы Политический дискурс любых эпох немыслим без использования графи­ ческих символов, к которым относятся национальные эмблемы, флаги, гербы, эмблемы политических партий и движений.

В качестве иллюстрации приведем выдержки из «Энциклопедии симво­ лов» Г. Бидермана:

Простые по структуре образные знаки с высоким сигнализирующим значением в Новое время часто становились символами политических движений, причем их впечатляю­ щее воздействие на глубинные слои личности представляют пока недостаточно исследо­ ванную область психологии, тем не менее оно, бесспорно, существует. Знаки с горизон­ тально-вертикальной структурой производят впечатление статичности, оборонительности, консервативности, в то время как знаки с акцентом на диагоналях связаны с динамическо агрессивными движениями. Это впечатление формировалось, конечно, неосознанно, а воз­ никало чугь ли не автоматически в сфере устремлений отдельных массовых движений. В качестве примера может служить свастика как символ нацистской партии, которая диаго­ нальной установкой наводит на мысль о мобильности, вращении, круговороте и наступа­ тельном духе;

крест рыцарей тевтонского ордена, который безуспещно пыталось противо­ поставить свастике австрийское корпоративное государство с 1933 до 1938 г., напротив, производил впечатление статичности и «тупости». Политические движения агрессивного или наступательного характера почти всегда проявляют себя в зубцах и остриях (например, зубцы звезд, удвоенный рунический знак «зиг» - символ СС;

крест с остриями стрел на концах - символ венгерской партии «Скрещенные стрелы» перед второй мировой войной, три стрелы - эмблема австрийской социал-демократии) (Бидерман 1996: 211, 262).

Фасции (дикторские связки прутьев или розг) в Древнем Риме были символом вла­ сти административных служащих;

как символ исполнительной власти в связку розг встав­ ляли топор палача. Фасции символизировали у итальянских фащистов концентрированную власть корпоративного общественного строя, а топор - абсолютный авторитет (Там же:

282).

Иногда в качестве политических символов используются изображения зверей и цве­ тов. Орел, царь птиц, и лев, царь зверей, как символы верховной власти используются во многих гербах и государственных эмблемах. Сокол в древнем Египте был символом цар ской власти, поскольку «его взор парализует птиц так же, как лик фараона - врагов его». В новейшее время сокол (как и ястреб) обозначает сторонника жесткого политического курса в противоположность голубю, символизирующему миротворческое движение. Использова­ ние фигур зверей как политических символов может носить шутливый характер (например, осел как символ демократов и слон как символ республиканцев в США) (Там же: 188, 211,254).

В Новое время во Франции красная гвоздика была цветочным символом роялистов^ позднее - символом социал-демократии в немецкоязычных регионах (прежде всего в «день труда». Первого мая). Приверженцы христианско-социального движения носили белую гвоздику (Там же: 52).

Анализ толкований графических символов показывает, что в них обна­ руживаются два семантических слоя:

1) относительно дискретная иконическая семантика, которая читается по принципу «от части к целому» или «перенос по аналогии» (серп - орудие кре­ стьянина - символизирует власть крестьянства;

топор палача, исполнителя на­ казаний - воплощает право власти на наказание;

власти царя зверей льва упо­ добляется сила и авторитет власти в человеческом обществе);

2) менее дискретный семантический слой графо- и цветосемантики впечатление от цвета и графической формы изображений;

некие абстрактные смыслы, рождаемые ощущениями от цвета и формы (например, стрела связа­ на с такими символическими значениями, как импульс, быстрота, угроза и це­ ленаправленность).

В семиотическом пространстве политического дискурса целый ряд по­ литических реалий получает множественное означивание. Это явление соот­ носится с одним из элементов семиозиса, который Ч. Пирс назвал интерпре тантой (семиозис, по Ч. Пирсу, включает элементарную триаду отношений:

объект - знак - интерпретанта). Будучи «знаком, наложенным на знак», по­ нятие интерпретанты включает в себя интраязыковые синонимы, парафразы и развернутые описания, интерязыковую трансляцию и межсемиотические пре­ образования (трансмутации), в частности преобразования вербальных знаков в невербальные. «Каждая следующая интерпретанта имеет тенденцию усиливать понимание и достигать семантической инновации» (Себеок 1995: 41).

Проиллюстрируем сказанное на примере. Некая политическая реань ность, предположим, партия КПРФ, семиотически воплощается в фигуре сво­ его лидера: человек по фамилии Зюганов выступает как знак, поскольку несет информацию не только о себе самом, но и о возглавляемом им групповом по­ литическом агенте. Его портретное изображение (в кабинетах руководителей и на плакатах во время демонстраций) является, с одной стороны, иконическим знаком Г. Зюганова как личности и, с другой стороны, опосредованно высту­ пает как знак партии (который используется в функции выражения политиче­ ской лояльности, приверженности к партии). Наконец, имя политика служит условным знаком его как личности и, опосредованно, через метонимическую связь, становится обозначением партии и ее политической линии.

Аналогично, языковые номинации типа Белый дом, Кремль, Охотный ряд. Старая площадь, Лубянка являются опосредованными обозначениями ор­ ганов и ветвей власти: само здание по принципу смежности (в нем размещает­ ся власть) превращается в символ, например, исполнительной власти, и его ус­ ловное вербальное обозначение точно также развивает символическое значе­ ние {противоречия между Кремлем и Белым домом).

Таким образом, в плане межсемиотических трансмутаций мы имеем де­ ло с тройной знаковой репрезентацией:

(1) человек/артефакт/локус как символ власти -^ (2) его невербаль­ ный, графический коррелят (изображение) - (3) вербальный коррелят (наиме­ нование).

На более конкретном уровне эта цепочка выглядит следующим образом:

политик — его портрет - его имя;

здание - его изображение - его название.

1.2. Оппозиция по коннотативной маркированности Специфика коннотативного аспекта знаков политического дискурса ана­ лизируется многими исследователями. Противопоставление нейтральной и коннотативно нагруженной лексики получает у разных авторов разное тер­ минологическое обозначение.

X. Лассвелл разграничивает в политическом дискурсе два пласта знаков, текстов, событий. Первый, Miranda («чудесное») - все, что связано с чувства­ ми, ориентировано на политическую мифологию, склонно вызывать восхище­ ние и энтузиазм, укреплять веру и лояльность. К сфере Miranda относятся гимны и флаги, торжественные церемонии, национальные герои и окружаю­ щие их легенды.

Второй пласт X. Лассвелл называет Credenda («символ веры») - полити­ ческая доктрина, все то, что относится к области логики, мнений и убеждений, касающихся проявлений политической власти в обществе. Наиболее ярко этот слой политического дискурса проявляется в конституциях, хартиях, офици­ альных декларациях и пр. (Lasswell 1949).

М. Эдельман предложил деление вербальных политических знаков на референтные знаки (referential symbols) и знаки-конденсаты (condensation sym­ bols) (Edelman 1964). У других авторов знакам-конденсатам соответствует «за­ ряженная лексика» (loaded words) (Bolinger 1980), «хорошие» и «плохие» яр­ лыки (good and bad labels) (Green 1987).

Ha чем основано противопоставление референтных знаков и знаков конденсатов? Каковы специфические свойства знаков-конденсатов, обеспечи­ вающие их особую роль, особую значимость в политическом дискурсе?

Референтные знаки строго денотативны, эмоционально нейтральны, они являются экономным способом отнесения к предметам и ситуациями объек­ тивной действительности;

такие знаки способствуют логическому осмысле­ нию ситуации (governor, candidate, election).

Знаки-конденсаты вызывают сильную аффективную реакцию, которая ассоциируется с обозначаемой реалией. Они концентрируют в себе патриоти­ ческую гордость, память о прошлой славе или унижении, тревогу и беспокой­ ство, надежду на будущее величие и т. п. {social progress, repression, freedom fiighters, independence). В отличие от референтных знаков с четко очерченным денотатом, знаки-конденсаты характеризуются более расплывчатым и неопре­ деленным денотатом (Edelman 1964: 6).

Следует иметь в виду, что грань, разделяющая эти два типа знаков, не является жестко фиксированной, и знак может переходить из одного разряда в другой. Восприятие того или иного знака как чисто референтного или эмотив но нагруженного варьируется в зависимости от говорящего, его когнитивной базы и социально-политических установок, а также от ситуации общения. В определенной политической ситуации такие, казалось бы, сугубо «техниче­ ские» термины, как государство, парламент, выборы, указ, заседание могут приобрести длинный шлейф образных, оценочных, эмотивных коннотаций.

Ч. Елдер и Р. Кобб справедливо подчеркивают, что различие между эти­ ми двумя типами знаков основывается не на природе референта, оно выявля­ ется в результате приписывания ему оценочных смыслов с позиций опреде­ ленного индивида или группы (Elder, Cobb 1983: 33). Однако общность оценок того или иного референта не означает совпадения его когнитивных контуров у разных говорящих. Так, например, в нормальном демократическом обществе большинство его членов привержены демократии, ценят свободу и испыты­ вают отвращение к насилию. При этом нередко оказывается, что за этими тер­ минами для разных людей стоят совершенно разные вещи: там, где один видит насилие, другой может увидеть свободу выражения;

то, что для одного являет­ ся проявлением социального контроля, другой воспримет как насилие и нару­ шение демократических прав. Следует подчеркнуть, что политические конно­ тации всегда носят групповой характер, они основаны на групповых ценностях и стереотипах.

В своем исследовании языка как средства пропагандистского манипули­ рования Т. М. Бережная (1988) использует термин «нагруженный язык» для обозначения языковых средств, характеризующихся наличием широкого спек­ тра конденсированных смысловых, эмотивных, идейно-политических конно таций. Заметим, что более точным переводом термина Д. Болинджера «loaded language» (Bolinger 1980), как нам кажется, был бы - «заряженный язык». Т.

М. Бережная предлагает дальнейшую рубрикацию «нагруженного языка» на эмоционально-оценочные слова (аффективы) и «слова-лозунги» или «полити­ ческие аффективы». Судя по примерам автора, в первую группу (будем назы­ вать ее «общие аффективы») попадают единицы, апеллирующие к общечело­ веческим ценностям (достоинство, милосердие, мечта, идеалы, истина, ду­ ховный, патриотизм, согласие, защита, гордость), тогда как ко второй отно­ сятся единицы, выражающие политические ценности (свобода, прогресс, на­ циональные интересы, демократия, коммунизм, самоопределение, колониа­ лизм, империализм, эксплуатация, репрессии, расизм, истеблишмент).

В дальнейшем для обозначения коннотативно нагруженных знаков по­ литического дискурса мы будем пользоваться термином «политические аф­ фективы», который представляется нам наиболее удачным русским корреля­ том для английского «condensation symbols».

По мнению Д. Грейбер, значимость политических аффективов в полити­ ческой коммуникации обусловлена их способностью:

- вызывать богатые образные ассоциации, извлекать из памяти яркие картинки прошлого опыта;

- активизировать сильные эмоции, провоцировать желаемую реакцию и тем самым служить сильным мобилизующим средством;

- обеспечивать быструю категоризацию понятия (вхождение в языковую картину мира политического), пропуская его через тот или иной «оценочный фильтр». Например, полицейская акция против радикальной организации «Черные пантеры» может в массовой коммуникации получить ярлыки с диа­ метрально противоположной оценочной ориентацией (геноцид либо операция по обеспечению безопасности), что кардинальным образом будет влиять на дальнейшие действия обеих сторон;

- служить экономным, понятным для масс, и в силу этого, эффективным обозначением сложных политических реалий, что значительно облегчает про­ цесс коммуникации ( Graber 1976: 291-294).

В то же время, как справедливо отмечает Д Грейбер, отмеченные пре­ имущества политических аффективов имеют свою оборотную сторону, их ма нипулятивное использование может приводить и к отрицательным последст­ виям:

- они упрощают и искажают картину реальной действительности, осо­ бенно за счет установления ложных каузальных связей (общественное негодо­ вание направляется не на истинного виновника или причину негативных явле­ ний);

- денотативная расплывчатость и двусмысленность знаков-конденсатов может привести к серьезным политическим разногласиям между социальными группами;

- они притупляют способность политических агентов к рациональным действиям, к критическому осмыслению действительности (Там же: 308).

Тем не менее важнейшим преимуществом политических аффективов является их суггестивный потенциал. Магнетизм их аффективного заряда на­ столько сильно подавляет их дескриптивное содержание, что они превраща­ ются в знаки-регулятивы, которые напрямую стимулируют или подавляют оп­ ределенное поведение «Умелое манипулирование политическими аффектива ми является одним из важнейших орудий в арсенале власти любого правителя.

От умения манипулировать ими в значительной мере зависит успех или неус­ пех политического лидера. Это умение является основной составляющей ха­ ризмы политического лидера» (Там же: 297).

Отмеченные свойства политических аффективов (редукция дескриптив­ ного содержания, магия коллективных эмоций, мощный мобилизационный по­ тенциал) способствуют их использованию в качестве слов-лозунгов и ключе­ вых слов. Слова-лозунги предназначены для выдвижения на передний план в агитационных целях актуальных политических реалий. Под ключевыми сло­ вами, вслед за Р. Бахемом, будем понимать «ядерные слова политических док­ трин, парольные слова политических группировок» (Bachem 1979;

63). Иначе говоря, ключевые слова могут служить в качестве маркеров, дифференцирую­ щих политических агентов, что является важным критерием при анализе со­ циокультурной вариативности политического дискурса.

1. 3. Оппозиция по характеру референции Один из возможных подходов к созданию типологии знаков, отражаю­ щих ту или иную предметную область, - классификация знаков в соответствии с классификацией отображенных в них реалий.

Известные нам политологические словари и словари политического языка построены по алфавитному принципу, и в них отсутствует тематическая руб­ рикация политического лексикона (политических реалий) (Бакеркина, Шеста кова 1998;

СП 1992;

Халипов 1995, 1997;

Safire 1993). В связи с этим пред­ ставляет интерес рассмотреть тематическую классификацию политической лексики с точки зрения отражения в ней основных компонентов мира полити­ ческого.

Понятие политического института включает совокупность политических ролей и норм, реализация которых имеет жизненно важное значение для опре­ деленных социальных групп или общества в целом (Зеркин 1996;

Гаджиев 1997;

Водак 1997). Политические роли, таким образом, составляют важнейший компонент политической структуры: роль конкретизируется в политиках, во­ площающих данную роль (легитимно обладающих данным ролевым стату­ сом), а также в политических программах, принимаемых решениях, проводи­ мых акциях и политической деятельности, связанной с исполнением данной роли. Поэтому предлагаемая референтная классификация лексики, обозна­ чающей мир политического, включает четыре основные рубрики (категории):

субъекты политики, политические режимы, политическая философия и идео логия, политические действия. В качестве ведущей выступает категория поли­ тического субъекта, а остальные категории связаны с ней отношением логиче­ ской производности, поскольку отражают формы существования, принципы (нормы) существования и виды деятельности политического субъекта.

• Субъекты политики - политические институты и представители этих институтов - Кремль, Дума, правительство, верхняя палата, президент, спикер, депутат, губерна­ тор, администрация президента и пр.;

- групповые агенты политики (названия партий и движений, а также членов и сторонников этих организаций) - Аграрная партия, Либерально демократическая партия. Партия экономической свободы, либералы, рефор­ мисты, елъцинисты и пр.;

- политические антропонимы (имена известных политиков).

Отметим, что антропонимы являются ключевыми словами большинства политических текстов, и в этом проявляется общеязыковая закономерность, состоящая в том, что ономастичность выступает как важный параметр тексту­ альности (Супрун 2000).

• Политические системы и формы государственного устройства анархия, деспотия, республика, либерально-демократическая система, парла­ ментская республика, президентская республика, диктатура, авторитаризм, монархия, тоталитаризм, социализм с человеческим лицом, шведский социа­ лизм, унитаризм, федерализм, конфедерация и пр.

• Политическая философия /идеология (включая политические прин­ ципы и ценности, лозунги и названия программ, политические символы) мир, свобода, равенство, справедливость, братство, победа, патриотизм, гражданственность, национальное достоинство, классовая солидарность, партийная дисциплина, свобода слова, права человека, либерализм, консерва­ тизм, радикалы, экстремисты, власть (авторитет, сила, насилие, принуоюде ние, господство, подчинение, лидерство) и пр.

• Политические действия /события (а также методы, стратегии, прие­ мы) - бойкот, демонстрация, пикет, забастовка, митинг, выборы, референ­ дум, плебисцит, переговоры, инаугурация, импичмент, брифинг, сессия парла­ мента, лоббирование, оппозиция, вотум недоверия, воззвание, указ. Консти­ туция, хартия, листовка, обращение и пр.

Возможен и другой подход к референтной типологии знаков политиче­ ского дискурса - это типология, построенная по иерархическому принципу.

Референтная иерархия политических знаков предлагается в монографии Ч. Эл дера и Р. Кобба (Elder, Cobb 1983). Толчком к разработке этой классификации послужило наблюдение о различной значимости разных политических симво­ лов в социально-политическом опыте разных индивидов. В основе устанавли­ ваемой авторами иерархии, как нам представляется, лежат два критерия: сте­ пень абстрактности знака, понимаемая как щирота охвата референтной облас­ ти, и степень исторической устойчивости /динамичности политических реа­ лий. По этим критериям выделяются три уровня иерархии, которые можно ус­ ловно представить в виде следующих формул: «все и всегда», «часть и всегда/ длительно», «часть и сейчас» (первый компонент здесь обозначает степень ох­ вата социума знаком, а второй - длительность его актуального существования в рамках данного социума).

Верхнюю ступень данной иерархии занимают знаки, которые соотносят­ ся с национальным политическим сообществом в целом, например: The Flag, America, the Constitution, Old Glory, democracy, liberty, equality.

11иже расположены знаки, которые представляют определенную поли­ тическую систему (regime). Здесь выделяются две подгруппы: а) структуры и роли, свойственные данной системе: The President, Congress;

FBT, б) нормы и ценности, свойственные данной политической системе: One Man, One Vote;

due process, free enterprise, equal opportunity.

Низшая ступень в иерархии принадлежит «ситуативным знакам» (situ­ ational symbols) - это знаки, отражающие политическую реальность сегодняш него дня: имена действующих политиков, названия политических доктрин и программ, актуальные политические проблемы, текущие политические собы­ тия, например: The Reagan Administration, Ralph Nader, NRA, Right to Life, Gun Control.

Большинство знаков политического дискурса имеет когнитивное и аф­ фективное измерения: когнитивный компонент включает в себя знание о по­ литической реалии (причем это может быть не столько объективное знание, сколько то, что принимается на веру), а аффективный (эмотивный) компонент определяется характером оценочного знака и интенсивностью эмоций, прово­ цируемых соответствующим референтом. Ч. Элдер и Р. Кобб делают предпо­ ложение о том, что «символический вес» знака (т. е. его значимость в системе ценностей индивида и глубина эмоциональной реакции на него) варьируется в зависимости от его положения в референтной иерархии знаков и зависит от того, к какому кругу проблем, референтных областей и контекстов он может быть применим, у какого круга людей он способен вызвать эмоциональный отклик и каковы интенсивность этой эмоциональной реакции (Elder, Cobb 1983: 39^0). Это предположение подтверждается следующими тенденциями, выявленными авторами:

1) Чем выше уровень знака в символической иерархии, тем выше его «символический вес» (т. е. шире круг коммуникантов, у которых он вызывает эмоциональную реакцию, и выше интенсивность этой реакции);

например, свобода обладает большим символическим весом, чем экономическая рефор­ ма.

2) В плане онтогенеза речи аффективные коннотации, связанные со знаками более высоких уровней, развиваются раньше и дольше сохраняются в речевой деятельности индивида. Так, например, дети обычно приобретают эмоциональное отношение к национальному флагу и базовым политическим институтам задолго до того, как они знакомятся с большинством «ситуатив­ ных» политических знаков.

3) Изменение эмоциональной ориентации по отношению к базовым зна­ кам (символам высшего уровня) влечет за собой соответствующее изменение эмоциональной ориентации по отношению к знакам низшего порядка. Напри­ мер, если человек разочаровался в институте выборов (соответственно, знаки голосование и выборы приобретают для него отрицательно-оценочную конно­ тацию), вряд ли для него знаки типа Правое дело или Голосуй, а то проигра­ ешь! будут иметь большой символический вес. С другой стороны, изменение аффективной реакции на знак низшего порядка (например, смертная казнь), как правило, не влечет за собой аналогичного изменения по отношению к зна­ кам высшего порядка (например, демократия, законность).

4) Чем выше в иерархии находится знак, тем универсальнее эмоцио­ нальная реакция на него в языковом сообществе (общность реакций у разных индивидов и социальных групп). Например, знаки типа/оос? stamps {талоны на льготную покупку продуктов) или deregulation {отмена государственного ре­ гулирования) наверняка, вызовут большее разнообразие эмотивных реакций, чем free enterprise {свободное предпринимательство) и national security {на­ циональная безопасность).

5) В диахроническом плане политический знак может менять свой статус в референтной иерархии: типичным примером такой трансформации является переход имен выдающихся политических лидеров из ситуативных знаков в национальные символы. Следует подчеркнуть, что подобного рода мена «сим­ волического веса» неизбежно сопровождается изменением аффективной со­ ставляющей знака. Используя термин Г. Циммермана, этот процесс можно на­ звать валоризацией знака (букв, «повышение стоимости») (Zimmermami 1975).

«Символический вес» знака и характер его аффективной составляющей имеют большое значение для выполнения знаком его основных семиотических функций в рамках политического дискурса, особенно функций интеграции и дифференциации коммуникантов -агентов политики.

2. Функциональная структура семиотического пространства Как уже отмечалось выше, суть политики составляет борьба за власть конфликтующих сил и интересов. Соответственно, общение в политической сфере отражает ситуацию борьбы за власть (захват или удержание власти), а политический дискурс служит инструментом этой борьбы, и его основные функции (функциональные блоки) являются аспектами проявления этой инст­ рументальной функции. Две из них носят наиболее общий характер. Акцио нальная функция политического дискурса обусловлена тем, что политическая деятельность по существу является деятельностью вербальной: «в политике «говорить» - значит «делать» (Бурдье 1993: 206). Для реализации данной функции не требуются какие-либо специфические единицы и средства, она осуществляется «всей массой» политического дискурса. Вторая функция контроль над установками и поведением электората - также является неотъем­ лемой характеристикой политического дискурса в целом;

она реализуется не за счет специальных знаковых единиц, а вследствие осуществления тех или иных речевых действий, стратегий и тактик.

Что касается других функций (интерпретация /ориентация, интеграция /дифференциация, агональность /гармонизация), то их осуществление связано с использованием специфических знаковых средств, составляющих семиоти­ ческую базу политического дискурса. Содержание политической коммуника­ ции на функциональном уровне можно свести к трем составляющим: форму­ лировка и разъяснение политической позиции (ориентация), поиск и сплоче­ ние сторонников (интеграция), борьба с противником (агональность). Соответ­ ственно, в семиотическом пространстве политического дискурса будем раз фаничивать три типа знаков: знаки ориентации, интеграции и агональности.

Эта функциональная триада проецируется на базовую семиотическую оппозицию политического дискурса «свои - чужие»: ориентация есть не что иное, как идентификация агентов политики (кто есть кто? где свои и где чу­ жие?), интеграция - сплочение «своих», агональность - борьба против «чу­ жих» и за «своих».

Оппозиция «свои - чужие» является культурной константой, одним из важнейших противопоставлений в жизни и устройстве общества, сохраняю­ щих свое значение на протяжении веков (Степанов 1997), наряду с другими концептуальными оппозициями, отражающими архетипные представления об устройстве мира («мужской - женский», «старший - младший», «верх - низ», «жизнь - смерть», «свет - тьма» и др.) (Маслова 1997).

Оппозиция «свои - чужие» или, по К. Шмитту, «друг - враг», определя­ ет специфику политического, так же, как оппозиция «добро -зло» является ба­ зовой для области морального, «прекрасное - безобразное» в области эстети­ ческого, «полезное - вредное» или «рентабельное - нерентабельное» - в сфере экономического. «Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обо­ значить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциа­ ции или диссоциации... Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непремен­ но оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и вы­ годно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой» (Шмитт 1992: 40).

Таким образом, любые ценностные противопоставления в политическом дискурсе будут являться вторичными по отношению к оппозиции «друг враг», производными от нее. «Всякая религиозная, моральная, экономическая, этническая или иная противоположность превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разде­ лять людей на группы друзей и врагов » (Там же: 45). Противопоставление «свои - чужие» в политическом дискурсе может эксплицироваться как оппо­ зиция различных социокультурных ценностей: это может быть материальный и образовательный статус, этническая принадлежность и даже, в качестве по­ литической метафоры, - состояние здоровья: Борьба идет между здоровыми и больными. Здоровые - это все мы, законопослушные граждане России. А больные - это все преступники, независимо от того, чем они занимаются и где работают. Нам надо вырвать свое родное национальное искусство из рук растленных и больных (ВЗР, №11, 1997).

В политическом дискурсе оппозиция «свои - чужие» реализуется как эксплицитно, при помощи специальных маркеров, так и имплицитно - в виде идеологической коннотации политических терминов, через тональность дис­ курса, его подчеркнутую этикетность или анти-этикетность, а также целена­ правленный подбор положительной или отрицательной оценочной лексики «Свои» часто маркируются возвышенной лексикой и торжественно приподнятой тональностью, в то время как для указания на «чужих» использу­ ется сниженная лексика и презрительно-саркастическая тональность (графиче­ ским эквивалентом которой являются кавычки). Рассмотрим пример: Прези­ дент Ельцин и его антинародное правительство в угоду своим зарубеж:ным хозяевам преднамеренно губят Россию. Вслушайтесь в колшентарии разных теледам из Думы. Да там, в нашей Думе, с их слов, дурак на дураке. С ухмыл­ кой чернят Рохлина, Зюганова, Жириновского и многга-многих других. А нам, зрителям, слушателям, читателям нужны не высосанные из пальца коммен­ тарии, а факты. Выводы мы можем сделать и без ваших «демократических»

домыслов (СР, 12.09.98). В приведенном отрывке, типичном для дискурса «патриотической оппозиции», представлен почти весь «джентльменский на­ бор»: помимо специализированных маркеров чуждости, противопоставленных маркерам «нашести», отмечается высокая концентрация отрицательно оценочной лексики {домыслы, происки, антинародное, губят) и сниженной лексики {ухмылка, дурак на дураке, высосанные из пальца, теледамы), кавыч­ ки используются как показатель иронии и скепсиса.

Рассмотрим специфику трех функциональных типов знаков политиче­ ского дискурса. Среди них имеются как специализированные, так и транспо­ нированные единицы. Специализированные знаки используются в прямом значении и в своей первичной функции, тогда как для транспонированных знаков характерно наличие семантических, прагматических и функциональ­ ных сдвигов.

2. 1. Знаки ориентации Ориентироваться в поле политики - значит знать, с кем ты и против ко­ го, а также за что и против чего бороться. Функцию ориентации в семиотиче­ ском пространстве политического дискурса выполняют знаки, отсылающие к основным компонентам мира политического: политическим субъектам и поли­ тическим ценностям (идеологиям). Именно к данному классу знаков относятся все политические термины. Знаковыми репрезентантами политических субъ­ ектов являются названия политических институтов и институциональных ро­ лей, имена политиков, исполняющих данные роли, номинации социокультур­ ных локусов - мест пребывания властных органов.

Номинации субъектов политики ассоциативно связаны с номинациями политических ценностей и соотносятся с базовой шкалой политических ориен­ тации, прототипным выражением которой служат стертые пространственные метафоры, являющиеся межкультурными универсалиями: правые, левые, крайне правые, крайне левые, центр, левый центр, правый центр. Шкала по­ литической ориентации, помимо пространственных, традиционно задается также в цветовых терминах (белые, красные, розовые, коричневые, зеленые и т.п.).

Следует подчеркнуть значимость пространственной метафорики в раз­ работке ориентационного аспекта политической семиосферы: поле политики представляется языком как пространство, в определенных местах которого расположены те или иные политические субъекты.

Где же грань, отделяющая правых и левых центристов? (ИЗВ, 6.07.99).

ЩПР - градусов на 15 правее центра (В. Жириновский // ТВ, 31.05.99).

Политические субъекты семиотически осознаются в вертикальном изме­ рении («народ - власть»;

властная иерархия «выше - ниже») и в горизон­ тальном измерении (противопоставление групповых субъектов - партий и движений, ветвей и органов власти). Горизонтальные перемещения по разным векторам в пределах поля символизируют динамику политического процесса Если коммунист осознает необходимость осуществления рыночных преобра­ зований, значит, наше общество назад уже никогда не пойдет. Оно стало прозревать, и своим левым крылом идет в сторону реформ, рынка, собствен­ ности (КП, 21.04.98).

Пространственные перемещения символизируют и движение по власт­ ной вертикали: Почему ж:е в результате ему так и не довелось переехать в «Белый Дом» на Краснопресненской набережной? (= не стал премьер министром?) (СР, 16.05.98).

Многомерность политического пространства наглядно изображается при помощи системы координат. Следует иметь в виду, что хотя семантика основ­ ных ориентационных терминов правые - левые содержит инвариантный ком­ понент (правые в целом во всех культурах ассоциируются с консерватизмом, а левые - с радикализмом), тем не менее в каждом политическом сообществе с его специфической политической культурой и текущей политической ситуа­ цией эти термины соотносятся с разными идеологиями и ценностями. Так, ос­ новными координатами политического пространства современной России счи­ таются: ось «административно-командная - рыночная идеология» и ось «ре­ альный федерализм - унитаризм». На пересечении этих двух осей располага­ ются все основные политические силы страны.

В качестве примера можно привести схему из статьи И. Харичева, гене­ рального директора Центра прикладных избирательных технологий (ИЗВ, 6.07.99), учитывая при этом, что «расклад» политических сил, их ориентации постоянно меняются, и подобные схемы быстро утрачивают свою политиче­ скую актуальность:

Схема 3. Пространство политических ориентации в России (июль 1999) реальный федерализм 9Голос России 9Вся Россия 9НДР 9Новая сила •Яблоко ^Правое дело административно рыночная командная ^ идеология идеолог!

• Честь и Родина *Духовн]ре наследие • Трудовая Россия •КПРФ 9 Отечество •ЛДПР унитаризм Вследствие того, что оппозиция «свой - чужой» играет ведущую роль в формировании ориентационного пространства политического дискурса, то для него оказывается характерной не столько концептуальная, сколько прагмати­ ческая антонимия. Авторы данного термина М.В. Китайгородская и Н.Н. Роза­ нова отмечают, что структура такой антонимической пары является подвиж­ ной и допускает возможность разного лексического наполнения в соответст­ вии с меняющейся политической ситуацией, например, Ельцин - Горбачев (до августа 1991 г.), Ельцин ~ съезд (после августа 1991) (Китайгородская, Розано­ ва 19956: 101). Приведенный список антонимов можно продолжить, исходя из политической ситуации 1998-1999 гг.: Ельцин -Дума, Ельцин - Луснсков, Ель­ цин - Примаков.


Специфика прагматической антонимии, на наш взгляд, заключается не столько в ее нестабильности (это, скорее, следствие), сколько в том, что ее се­ мантическое основание составляет идеологическая оппозиция «свой - чужой».

Прагматическая антонимия нарушает законы «нормальной» языковой логики, по которой президент - парламент, народ - правительство никак не могут считаться антонимами - в их семантике нет противоположных или противо поставленных денотативных компонентов. Их оппозиция диктуется экстра­ лингвистической ситуацией, в которой обозначенные референты оказываются по разные стороны политической баррикады.

Явление прагматршеской антонимии противоречит также и законам на­ учной логики, что составляет предмет определенного беспокойства для поли­ тологов: «Политические представления сегодня полны ложных, с точки зрения политологии, оппозиций, которые являются реальными делениями политиче­ ского поля и поэтому имеют под собой социальное основание, хотя никак не обоснованы теоретически. К наиболее очевидным относится, например, оппо­ зиция между «демократами» и «патриотами». Это противопоставление - а ведь есть еще многие другие - с точки зрения теории оказывается мнимым и в то же время политически опасным, поскольку оно воспроизводит экстремизм как правого, так и левого толка. Действительно, никакая концепция демокра­ тии не предполагает разрушения собственного государства, равно как и замена диктатуры бедных диктатурой богатых - это еще не демократия» (Качанов 1994: 140). Дело, вероятно, в том, что язык в данном случае отражает на уров­ не обыденного, массового (а не научного) сознания не абстрактные политиче­ ские реалии, а реалии именно сегодняшнего дня. Точнее было бы определить суть этой оппозиции так: «те, кто называет себя демократами,- те, кто называ­ ет себя патриотами», учитывая при этом смысловые смещения, отклонения от прототипной семантики соответствующих научных терминов.

Итак, политические ориентации связаны с противопоставлением субъек­ тов политики. Но, поскольку политические ценности носят групповой харак­ тер, и в этом смысле противопоставляются общечеловеческим ценностям, то все ценностные противопоставления {президент - Дума, патриоты - либера­ лы, Отечество - Кремль и пр.) в массовом политическом сознании существу­ ют не абсолютно, а относительно, как бы в «отфильтрованном» виде, пропу­ щенные сквозь фильтр оппозиции «свои - чужие». Наличие компонента «свои» - «чужие» в семантике политических терминов превращает их в идео логемы, а гиперболизация данного компонента способствует подавлению соб­ ственно референциального содержания, что и позволяет использовать их как знаки интеграции или агрессии.

2.2. Знаки интеграции В интеграции агентов политики особую роль играют невербальные зна­ ки - национально-государственные символы (флаг, герб, гимн) и эмблемы по­ литических партий и движений, портретные и скульптурные изображения во­ ждей, помещаемые в общественных местах, ритуальные поведенческие знаки (возложение венков, «выход вождя в народ»). Символы государственности выполняют функцию самоидентификации нации, являются ее «визитной кар­ точкой», своеобразной «меткой своей территории», олицетворением незави­ симости и суверенитета страны. Не случайно, вызванная распадом советской империи тенденция к самоопределению субъектов федерации сопровождается активным созданием или возрождением внешних атрибутов государственно­ сти.

Символы государственности всегда глубоко эмоциональны, они пред­ ставляют собой концентрированное выражение политических чувств, прежде всего патриотизма. Государственный символ - это не только эмоциональное воплощение нации, но и выразитель общенациональной идеи. «Герб - это вещь мистическая. Его символика олицетворяет духовную энергию народа»

(Н.С. Михалков).

Гимн является музыкально-поэтическим эквивалентом герба или флага.

По меткому выражению Н.С. Михалкова, «гимн - это народная молитва». В опубликованной «Комсомольской правдой» подборке предлагаемых читате­ лями вариантов текста российского гимна мы видим проявление чувств рядо­ вого человека к своей стране: выражение патриотизма, гордости за историю страны и ее богатства, прославление героизма, вера в светлое будущее, декла­ рация национальных ценностей.

Компонент «свои», суть которого составляет отождествление групповых агентов политики, выступает как смысловая доминанта знаков интеграции.

Это позволяет говорить о преобладании у этих знаков фатики над информа­ тивностью, поскольку особенность фатического общения состоит в десеманти зации номинативных единиц и направленности на сам процесс общения, а именно, на отношения между коммуникантами (Винокур 1993;

Дементьев 1997).

Вариантами фатического значения, выражаемого знаками интеграции в политическом дискурсе, являются: групповая идентичность, солидарность, поддержка, лояльность к вождю и системе. Выражающий лояльность агент тем самым как бы заявляет о своей интеграции с режимом. Вербальное выра­ жение лояльности к системе - непременный атрибут некоторых церемониаль­ ных действий и событий (например, инаугурация, объявление войны). Выра­ жение лояльности к вождю в ситуациях неритуального характера свидетельст­ вует об определенной степени авторитарности данной системы.

Невербальным средством выражения лояльности к системе, помимо го­ сударственных символов, могут служить портретные и скульптурные изобра­ жения вождей, помещаемые на улицах и в государственных учреждениях.

Степень семиотичности данных иконических знаков зависит от характера по­ литической культуры: она выше в тоталитарной культуре, для которой харак­ терна фетишизация всех ипостасей вождя. Можно сказать, что знаковое со­ держание портрета лидера в разных культурах варьируется от простого напо­ минания о том, кто является главой государства, до превращения его в поли­ тический тотем.

Интегрирующую функцию выполняют лозунги и девизы: выражая руко­ водящую идею, цель политической борьбы, они призваны сплотить привер­ женцев данной идеи, дать им возможность испытать и выразить чувство соци­ альной солидарности (Работают бесплатно только рабы. Мы не рабы!;

Не хотим быть бесправными в правовом государстве!;

Так победим! Область и город - в единстве сила!).

Преимущественно фатический характер объединяющих лозунгов обу­ словливает их клишированность. По мнению Т.М. Николаевой, наличие у со­ циальных групп сплачивающей системы речевых клише базируется на извечно существующем страхе индивида оказаться в положении социального аутсай­ дера. Поскольку оптимальные условия существования клише предполагают стабильность социального деления, то естественно, что обилие лозунгов кли­ шированного образца возникает во время или после революций (Николаева 1995). Представляется интересным предположение Т.М. Николаевой о том, что именно пролетарская революция потребовала такого обилия лозунгов, так как городской пролетариат еще не приобрел своей сплачивающей системы клише, в отличие от давно имевшего эту систему крестьянства - так называе­ мая «народная мудрость» (Там же).

Девиз можно считать вербальным эквивалентом флага или эмблемы, он выступает в качестве маркера социальной идентификации - принадлежности к той или иной общественно-политической силе и одновременно выражает объ­ единяющую идею. Например, активисты недавно созданной партии Россия молодая придумали себе девиз Они устали, настало наше время.

Создавая новые партии и коалиции, их лидеры стараются давать им на­ звания, которые эксплицитно или имплицитно выражали бы идею единства, объединения {Общее дело, Союз правых сил, Вся Россия, Отечество, За Побе­ ду, Наш Дом Россия, Единство).

Коннотативный аспект лозунгов, девизов и программных названий представляет собой комбинацию двух аспектов: собственно эмотивный план (чувство уверенности, оптимизма, гордости, надежды) и социально политическая коннотация, которая сводится к имплицитному утверждению (М вместе. У нас общая позиция».

(ы К специализированным вербальным знакам интеграции, позволяющим политикам отождествлять себя с аудиторией, апеллировать к общей нацио­ нальной, статусной и прочей социальной принадлежности, относятся маркеры «своих»;

- инклюзивное мы;

- лексемы совместности (вместе, все, наш, единство, единый, блок, со­ юз, объединение);

- лексические единицы с компонентом совместности, выступающие в функции вокатива с коннотацией «я свой» (друзья, товарищи, братья и сест­ ры, сограждане, россияне, коллеги, земляки, муоюики);

- формулы причастности (Д как и все...);

- грамматические формы непрямого императива (1-е л. мн. ч.) со значе­ нием включения в сферу его действия говорящего (Давайте сделаем нашу Ро­ дину сильной... Не позволим агрессорам...).

Неспециализированными (транспонированными) маркерами интеграции являются термины ориентации, выполняющие функцию парольных лозунго­ вых слов. Семантика пароля («я свой», «я с вами») выступает на первый план, когда политик употребляет тот или иной термин не столько для обозначения референта (политической ситуации и пр.), сколько в качестве доказательства своей принадлежности к определенной политической группировке, привер­ женности определенной идеологии. Именно поэтому по парольным словам политическим аффективам - легко идентифицировать группового субъекта дискурса, например: пролетарский интернационализм, правительство народ­ ного доверия, преданность делу Ленина, социалистические идеалы (коммуни­ сты);


дерлсава, отечество, соборность, православие (национал-патриоты);

рынок, реформы, свобода слова, права человека (либералы). Наличие лозунго­ вых слов в речи политика служит для его соратников своеобразным свидетель­ ством политической благонадежности говорящего.

Специфический набор парольных слов «отмежевывает группу от других групп и поддерживает ее изнутри постоянным употреблением одних и тех же слов. Появляется связанное с языковым употреблением чувство принадлежно­ сти к определенному коллективу (Wir-Gefiihl)» (Grieswelle 1978;

48). Благода­ ря своей социально-политической коннотации («я с вами», «я свой»), пароль­ ные слова способны выступать в суггестивной функции, способствуя успеху оратора у слушателей тех социальных групп, с которыми он желает идентифи­ цироваться.

Фатический характер текста, насыщенного парольными лозунговыми словами, проявляется в том, что при его восприятии аналитическая деятель­ ность подавляется удовлетворением от узнавания ожидаемого. Такое воспри­ ятие текста способствует укреплению солидарности сторонников. Эту мысль иллюстрирует комментарий А. Привалова: Вот обнародовал главный колшу нист семь своих предвыборных тезисов. Вчитывался кто-нибудь в них? Ни­ чуть не бывало. Сторонники восприняли их, видимо, так, как человек воспри­ нимает любимую музыку - не столько вслушиваясь в подробности, сколько радуясь привычным мотивам (ИЗВ, 18.03.00).

В процессе общения, особенно при манипулятивном воздействии, чрез­ вычайно важна фаза установления контакта, которая в нейролингвистическом программировании называется «присоединением». «Присоединение к...» соз­ дает видимость общих интересов, позволяя провоцировать у партнера чувство солидарности и готовность действовать по угодной манипулятору схеме» (Ме гентесов, Мохамад 1997: 62).

Прием «присоединения» широко используется не только в терапевтиче­ ском и рекламном воздействии, но также и в политической демагогии при об­ ращении лидера к народу в целях отождествления себя с аудиторией («я такой же, как вы»), например: Ваши беды и заботы - мои беды и заботы (обраще­ ние кандидата на пост главы администрации Волгоградской области).

Таким образом, психологической основой манипулятивного использова­ ния знаков интеграции является их способность обеспечивать контактную фа­ зу общения.

2. 3. Атональные знаки: знаки вербальной агрессии Борьба за власть имеет две стороны: борьба находящихся у власти поли­ тиков за сохранение своего положения и борьба политиков, идущих к власти.

Соответственно, агональность политического дискурса предполагает наличие знаков гомеостаза и знаков агрессии. Поскольку оба аспекта борьбы за власть предполагают борьбу против оппонентов, то знаки вербальной агрессии при­ обретают особую значимость в политическом дискурсе.

Суть вербальной агрессии в широком понимании заключается в наце­ ленности на ниспровержение оппонента, понижение его политического стату­ са (Шейгал 1999). Вербальная агрессия традиционно связывается с использо­ ванием бранных инвектив. К оскорбительным вульгаризмам в качестве сред­ ства вербальной агрессии сознательно прибегают некоторые политики. Бран­ ная лексика в речи классиков марксизма-ленинизма и их современных после­ дователей - представителей национал-патриотического направления - рас­ сматривается в работах В.И. Жельвиса (Жельвис 1998). Однако брань, на наш взгляд, не является специализированным знаком агрессии в политическом дискурсе. Коммуникативные нормы институционального общения не прием­ лют бранной инвективности, и ее следует рассматривать как прагматическое заимствование из сферы бытового общения.

К специализированным знакам агрессии в политическом дискурсе отно­ сятся, прежде всего, маркеры «чуждости»:

• Дейктические и полнозначные знаки, содержащие компонент дистан­ цирования: эти, они, и ио/се с ними, там, заморские, забугорные, заграничные и др. При употреблении этих знаков происходит как бы мысленное очерчива­ ние круга, отделяющего своих от чужих, подчеркивается, что они находятся по ту сторону границы круга. Москвичи и провинциалы: тема в ходу в столице и в глубинке России. Москвичи - презрительные «эти». Легко живущие. Захре­ бетники у подлинных, настоящих людей, которые мелкими партиями разбро­ саны по бескрайнему российскому свету (ИЗВ, 18.08.99).

• Показатели умаления значимости - идентификаторы нижнего уровня тимиологической оценки: всякие, разные, какой-нибудь там. Под тимиологи ческой оценкой понимается оценочное ранжирование по параметру «важное, существенное, значительное, серьезное - неважное, несущественное, несерь­ езное, то, чем можно пренебречь, на что не следует обращать внимание»

(Пеньковский 1995: 36).

Выражаемые данными местоимениями значения «обезразличивающего обобщения» и «обезразличивающей неопределенности» выводят референт за пределы круга «своих» и тем самым индуцируют коннотацию пейоративного отчуждения (Пеньковский 1989). Таким образом, тимиологическая оценка им­ плицирует оценку аксиологическую: умаление значимости превращается в принижение и унижение, что, в свою очередь, оборачивается отстранением и отчуждением. Рассмотрим пример, в котором одновременно реализуется ком­ бинация указанных оценочных значений: Так что когда какая-нибудь там Ла хова, приезсисая в Волгоград, говорит, что она меня редко видит, то самое малое, что я бы хотел ей сказать, так это то, что я хочу видеть ее еще ре­ же (И. Лукашев // ВГ, 21.08.99). Умаление значимости маркировано место­ именной группой какая-нибудь там, пренебрежение выражено упоминанием коллеги, равной по статусу, только по фамилии, и, наконец, отчуждение выра­ жено эксплицитно фразой «я хочу ее видеть еще peoice», что воспринимается как пародия на грубое и сниженное «я ее видал».

• Показатели недоверия к оппоненту, сомнения в достоверности его слов: кавычки и лексические маркеры якобы, так называемый, пресловутый.

Деривационно-смысловая цепочка пейоративного отчуждения в данном случае выглядит следующим образом: «сомнительный, не заслуживающий доверия»

-^ потенциально опасный - чужой, незнакомый — враг».

Вербальная агрессия в политическом дискурсе осуществляется при по­ мощи определенных лексических единиц и речевых действий. Для обозначе­ ния лексических средств вербальной агрессии будем пользоваться термином «инвектива», понимая его в широком смысле как речевую функцию нанесения оскорбления, как «любое резкое выступление, выпад против оппонента»

(Жельвис, 1997а: 137).

В корпусе инвективной лексики политического дискурса разграничива­ ются общие пейоративы со значением «негодяй», «ничтожество» {посмешище, подлец), специальные пейоративы, называющие носителей конкретных поро­ ков {извращенец, мошенник, вор, убийца, предатель, налетчик, провокатор), и обсценная лексика.

Современная речевая культура в целом не поощряет использования гру­ бых, открытых форм агрессии в публичной коммуникации. Более «цивильной»

формой речевого насилия и, как нам представляется, специфическим для по­ литического дискурса видом инвективы, является навешивание ярлыков, кото­ рое, по мнению Р.Г. Алресяна, есть не что иное, как маркирование социокуль­ турных различий, как проявление нетерпимости к иному (Апресян 1997). При­ клеивание ярлыков (стигматизация) рассматривается в социологии и психоло­ гии коммуникации как один из этапов процесса социальной девиации (Сухих, Зеленская 1998: 54).

Будучи разновидностью лексической инвективы, ярлык отличается от других инвективных средств рядом признаков. Для него характерна идеологи зированность, субъективность и предубежденность: «отрицательная оценка, которую несет в себе ярлык, не выясняет объективные свойства личности, микросоциума, явлений, событий, деятельности, а обозначает их по признаку идеологической инородности» (Дмитриева 1994: 92).

Суть ярлыка заключается в его обвинительной направленности: стано­ вясь ярлыком, имя используется не столько для характеристики денотата и от­ несения его к классу, сколько для обвинения в опасных для общества свойст­ вах. Ярлык фиксирует реальную или мнимую социальную девиацию либо с позиций общества в целом, либо исходя из представлений о политической це­ лесообразности той или иной социальной группы (политического движения).

Какие языковые средства могут применяться в качестве политических ярлыков?

Это может быть неполитическая пейоративная лексика, обозначающая отступления от социальных (преимущественно этических) норм: Семь лет в стране предатели и мародеры (Г. Зюганов // ТВ);

Это не спецпредставитель, а спецпредатель (Г. Зюганов о В. Черномырдине // ТВ);

«Россия-кукушка, со­ бирай своих рассыпанных цыплят из чужих гнезд!»;

«Московские провокато­ ры, вам не удастся отнять нашу свободу»;

«Только народ-преступник мож^ет без совести оккупировать другие народы, их угнетать, истреблять» (лозунги пикетчиков у посольства России в Риге).

Наиболее распространенные ярлыки - политические термины, прежде всего, официальные и экспрессивно-разговорные названия политических пар­ тий и движений - большевики, коммуняки, фашисты, красно-коричневые, на­ ционал-патриоты, партократы, а также наименования политиков по их дей­ ствиям и стилю поведения: диктатор, оккупант, разоритель, сепаратист, популист и др. Интересный пример контаминации двух типов пейоративов (неполитического и политического) представляет ярлык КПРФ по отношению к демократам - аббревиатура ВОР {Временный оккупационный реж;

им).

Среди ярлыков - политических терминов обнаруживаются как слова с устойчивой отрицательно-оценочной коннотацией (политические пейоративы:

фашист, диктатор, оккупант, экстремист, расист), так и нейтрально оценочные единицы, открытые для амбивалентного толкования {коммунист, тберал, вож;

дь, патриот).

В качестве ярлыка нередко используется антропоним - имя политика в репрезентативно-символической функции как воплощение качеств политиче­ ского деятеля, получающих резко негативную оценку в обществе: 55-летний премьер, которого за авторитарный стиль руководства называют «словац­ ким Лукашенко», уверенно движется к установлению в пятимиллионной рес­ публике рео/сима личной власти (о В. Мечиаре // ИЗВ, 5.03.98).

Инвективную функцию в политическом дискурсе могут выполнять оп­ ределенные манипуляции с именем политика. Возвышающая и уничижающая сила имени (названия, клички, прозвища) исторически восходит к вере в маги­ ческую силу языка. Право иметь и давать имя было признаком человеческого существа. Древнеримские рабы не имели своего собственного имени и назы­ вались по имени хозяина - это было знаком того, что они лишены человече­ ского статуса. Отголоски этой древней традиции находим и в современном по­ литическом дискурсе, когда говорящий, выражая крайнюю степень презрения, сознательно избегает называть объект нападок по имени и, таким образом, как бы лишает политика имени, которого он недостоин: Euf.e парочка из... квар­ тета (извините за повторение этого слова, не знаю, как и назвать этих чет­ верых, неразрывно светящихся на экранах). Один рыжий, другой чернявый.

Молодыми реформаторами называются. Один уже поднаторел народ обма­ нывать, второй только учится, но успехи налицо. Совсем на днях этот чер­ ненький защищал другого черненького (видимо двоюродный брат) с многозна­ чительной фамилией Бревнов. Ну точно все было,_как у рыж:его, когда тот защищал своего друга - ж;

улика Коха. Так же блудливо бегали глазки, так же нес ахинею, шитую белыми нитками (СР, 12.02.98). Не случайно также в от­ крытом письме 22 сенаторов к «господину президенту Российской Федера­ ции» с требованием добровольной отставки президент ни разу не назван ни по имени-отчеству, ни по фамилии.

Для дискурса оппозиционных сил характерно использование «обзыва лок», основанных на сниженном пародировании имен известных политиков (Какорина 1996). Искаженные имена политических лидеров содержат скрытую предикацию и имплицируют обвинительное суждение: Б. Натанович Прези­ дент {— Ельцин - сионист или действует по указке сионистов);

Горбоельцин (^Ельцин ничуть не лучше Горбачева, оба они принесли народу только стра­ дания).

Пародирование имени может осуществляться за счет установления ассо­ циативных отношений по созвучию или общности корня с оценочным экс прессивом {Зорькин - Позорькин) или с распространенной бранной инвекти­ вой: ЧВС взорвался: «Ни козленков, ни козлов я не знаю и знать не хочу!»...

Черномырдин перевел дух, нахмурил брови и подняв указательный палец, строго предупредил: «В России меня никем не запугать - ни козлом, ни коз­ ленком. Я не из пугливых. А если кто-то попытается, так сразу в зубы полу­ чит. И как следует. Улс это я умею делать - я здесь профессионал» (КП, 2.06.98). В данном примере инвективное обыгрывание фамилии Козленок ис­ пользуется сначала как проявление гневной агрессии (спонтанная реакция на угрозу разоблачения), а в дальнейшем - как средство ответной инструмен­ тальной агрессии, сопровождаемое угрозой ответных действий.

Одним из распространенных средств, используемых в качестве полити­ ческого ярлыка, являются этнонимы (в качестве врага выступает представи­ тель иной этнической группы). Для политического дискурса националистиче­ ской ориентации характерна политизация этничности, т. е. замещение полити­ ческой оппозиции этнической: МЫ (русские, славяне) - ОНИ (враги, нерус­ ские, не славяне). Следует отметить, что во втором звене этой оппозиции реа­ лизуются все разновидности этнической неприязни: этнофобия (собственно этнонимы), региональный негативизм (азиаты, кавказцы. Запад), конфессио­ нальный негативизм (иноверцы, иудеи, сионисты, мусульмане), ксенофобия [инородцы, нацмены).

В расистском (националистическом) политическом дискурсе признак эт­ ничности стирается, подавляется признаком чуждости. Вследствие этого этно нимы - названия национальных меньшинств - становятся идеологемами, при­ обретая идеологическую коннотацию «чужой, не наш -^ враг». Наряду с этим признак иноэтничности трансформируется в признак социального статуса: «не наш - ниже нас в социальной иерархии - хуже нас - не достойный стоять у власти - не имеющий права на наши привилегии». Симптоматичным в связи с этим представляется название статьи о кампании по разоблачению Ю. Лужко­ ва: «Лониэ/сен в национальности». Мотивирующие эмоции - подозритель­ ность, недоверие, страх, зависть, ненависть - индуцируют у этнонима оценоч­ ную коннотацию враждебности.

Эмоции враждебности лежат в основе ментальных стереотипов, входя­ щих в ассоциативную зону этнонима. Апелляция к стереотипам выступает как дискурсивная стратегия, как своеобразный инструмент власти этнического большинства. Благодаря стереотипам неполноценность «чужого» и исходящая от него угроза становятся настолько очевидны, что не нуждаются в доказа­ тельствах.

Представляется логичным предположение П. Чилтона о том, что с ког­ нитивной и семантической точки зрения возникновение стереотипов - это процесс метонимический: стереотипы возникают тогда, когда некоторый под­ класс категории, часто периферийный, воспринимается как прототипный представитель всей категории в целом (Chilton 1994). Отсюда следует, что многие из актуализируемых стереотипных ассоциативных признаков припи­ сываются референту (этносу) без достаточных объективных оснований. Веро­ ятно, этнические стереотипы политического дискурса носят архетипный ха­ рактер, поскольку и в народных представлениях о чужих, зафиксированных в фольклоре и фразеологии, «преобладают искаженные образы, сформировав­ шиеся на основе предубеждений» (Маслова 1997: 171).

Приписывание признаков происходит на базе ментальных схем, сущест­ вующих в сознании носителей расистской идеологии, которая, по мнению Т.

ван Дейка, включает следующие категории: групповая идентичность (иденти фикация этнического «мы» - «они»), цели (дистанцирование от инородцев), нормы и ценности (типичные качества «наших», оцениваемые положительно), статусные отношения (собственное превосходство и право на социальные приоритеты), ресурсы (требующая защиты от чужих «наша» власть, террито­ рия, статус, образование, благосостояние) (van Dijk 1998b).

Питательной средой, порождающей и вербализующей этнические сте­ реотипы, является дискурсивная практика политиков и непрофессионалов от политики, в которой инородцы предстают как фактор потенциальной опасно­ сти (покушаются на нашу территорию, власть, рабочие места и т. д.). Приве­ дем примеры высказываний, иллюстрирующих распространенные стереотипы «кавказской национальности»: скупили торговую сеть города;

свободно выво­ зят деньги из региона;

поставили страну на грань уничтосжения;

всё плодят­ ся: на четырех новорожденных трое не наших;

делом не занимаются, жиру­ ют на наших хлебах;

не работают ни черта, торгуют только;

вся преступ­ ность преимущественно от них;

развращают нашу молодежь;

эти люди ок­ купировали все лучшие наши места;

чувствуют себя совершенно вольготно;

в отличие от русских, вспыльчивы и нетерпимы к чуждому мнению.

Таким образом, типовой, повторяющийся характер высказываний этни­ ческой предубежденности приводит к образованию ментальных стереотипов этноса, которые формирз^от коннотацию враждебности в семантике этнонима, что и позволяет ему функционировать для обозначения одной из ключевых ролей политического дискурса - роли врага.

Языковая ткань националистического дискурса, пропитанного духом враждебности, строится с опорой на определенную систему достаточно устой­ чивых образов-противопоставлений: а) мы белые, высокие, голубоглазые;

они смуглые, низкорослые;

б) наш мир - это свет, у нас светло-солнечное миро­ ощущение;

у них - тусклый мирок, талмудическое пространство тьмы;

в) мы устремлены вперед, в будущее - они пятятся назад, в прошлое;

г) мы краси ше, чистые, одухотворенные;

они - уроды;

д) мы полноценные, они - вырод ки, ущербные, болезненные, неполноценные;

е) мы нравственные, благород­ ные, доброжелательные;

они подлые, безнравственные, злобные;

ж) для нас характерна острота ума, сила духа, лихость, честность;

для них - изворотли­ вость, наглость, коварство, склонность к жульничеству.

Подобного рода сетка противопоставлений, создающая ассоциативную ауру ярлыков-этнонимов, помимо фиксации в сознании отталкивающего об­ раза врага, очевидно, должна также (в расчете на определенный уровень мен­ талитета) способствовать этническому самоутверждению, формированию ощущения собственного превосходства. С другой стороны, характерной чер­ той националистического дискурса является представление «МЫ» как жертвы бедной, доверчивой и простодушной. Всячески акцентируются страдания «наших» и негативные последствия разрушительной деятельности врага, при­ чем многократное употребление обезличенного пассива подчеркивает пассив­ ность и беспомощность жертвы: «нас закабаляют, оболванивают, спаивают, разлагают, планово уничтожают». Враг представлен либо как непосредствен­ ный захватчик, от гнета которого надлежит освободиться, либо как враждеб­ ная сила, оказывающая опосредованное влияние (используются штампы типа американские кукловоды Ельцина, по указке заокеанских покровителей, аген­ тура Запада).



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.