авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 11 |

«vy vy из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Шейгал^ Елена Иосифовна 1. Семиотика политического дискурса 1.1. Российская ...»

-- [ Страница 5 ] --

Типичным приемом маркирования врага является трансформация антро­ понима в этноним, основанная на абсолютизации или приписывании признака иноэтничности: Придет час гнева простолюдина и сметет он ненавистную нерусскую власть ельциных, Чубайсов, Немцовых, Уринсонов, Лившицев и других педократов-садистов (ЗРД, №10, 1991). Даже президент... обратился к рус­ ской идее...Он выразил мысль, что не Чубайсы и бурбулисы, а сам народ дол­ жен развивать эту идею (ВП, 24.12.97). В выражении отчуждения в данном случае также важную роль играет форма множественного числа в значении гиперболической множественности. Генерализующее обобщение становится основой для пейоративного отчуждения благодаря тому, что «говорящий, от рицательно оценивая тот или иной объект, доводит эту отрицательную оценку до предела тем, что исключает объект из своего культурного и/или ценностно­ го мира и, следовательно, отчуждает его, характеризуя его как элемент другой, чуждой ему и враждебной ему культуры, другого - чуждого - мира» (Пень ковский 1989: 57).

Лингвистической базой ярлыка является свойство всякого наименования идентифицировать объект через определение его существенных характери­ стик. Именуя и давая определение объекту, мы тем самым накладываем на не­ го определенные ограничения. Не случайно глагол definite (определять) в ла­ тинском языке восходит к значению «ограничивать». Ср. рассуждения Р.Г. Апресяна: «Язык активно используется властью как средство ограничи­ вающего (рестриктивного) воздействия. Он может восприниматься властью как самостоятельный рестриктивный механизм, требующий постоянного вме­ шательства и контроля. Это, в частности, реализуется в именовании, в отстаи­ вании определенных названий, переименовании, творении новых имен и т.д.»

(Апресян1997: 135). Р. Барт считает, что власть, скрытая в языке, связана пре­ жде всего с тем, что «язык - это средство классификации и что всякая класси­ фикация есть способ подавления: латинское слово ordo имеет два значения:

«порядок» и «угроза» (Р. Барт 1994: 548 ).

Обращает на себя внимание тот факт, что навешивание ярлыков обычно происходит при помощи существительных. Д. Болинджер отмечает, что суще­ ствительное выражает предубежденное отнощение и фиксирует стереотипы гораздо сильнее, нежели прилагательное или глагол, поскольку существитель­ ное в силу своей номинативной специфики представляет качества человека как постоянные (Bolinger 1980: 79). Классифицируя, раскладывая по ячейкам, при­ знаковое имя как бы пригвождает объект номинации к позорному столбу, окончательно и бесповоротно.

Еще одним важным лингвистическим фактором, способствующим пре­ вращению нейтрального слова в инвективный ярлык, является его многократ ное упоминание в негативном контексте, благодаря чему оно буквально «вко­ лачивается в сознание», конденсируя в себе привнесенные контекстом нега­ тивные ассоциации (Bachem 1979: 66).

Количественное накопление негативности может достигаться не только повторением, но и гиперболизацией. Нарочитое преувеличение отрицательных последствий действий политического оппонента, достигаемое с помощью дисфемизмов, делает последние мощным оружием политической борьбы: Пер­ воначально планировалось, что «наглая, циничная репетиция захвата нашей территории» пройдет в черте Владивостока (речь идет всего-навсего о со­ вместных с американцами флотских учениях) (КП, 6.08.98). В результате гай даровско-чубайсовского грабежа который год в стране царствует смута и развал, властвует произвол финансово-чиновничьей олигархии (ПР, 19.04.97).

Агрессивность инвективы является градуируемой величиной. Во первых, она связана с ингерентными характеристиками имени, а именно сте­ пенью эмоциональности, экспрессивности и табуированности. Чем выще сте­ пень интенсивности и эксплицитности эмоций, чем ярче коннотация грубости, связанная с нарушением этического табу, тем сильнее агрессивный заряд ин­ вективы.

Во-вторых, агрессивность инвективы коррелирует со степенью ее кос­ венности. Косвенность инвективы снижает интенсивность агрессии. Градация степени косвенности инвективы зависит от характера ее адресованности. В проанализированном материале можно выделить пять типов инвективной ад­ ресованности, расположив их по степени увеличения косвенности и, соответ­ ственно, уменьшения степени агрессивности:

- инвективы, обращенные непосредственно к собеседнику («Ты - пре­ ступник!»), в частности, в позиции вокатива: Оккупанты, забирайте свои ишотки быстрей - Россия-мать зовет ;

- инвективы, обращенные к конкретному третьему лицу («Он - преступ­ ник!»): Боделан - преступник!;

Ле Пен -убийца!;

- инвективы, относящиеся к определенному обобщенному лицу -соби­ рательному субъекту («Они все - преступники!»):...губернатор публично на­ звал прокуратуру «бандой», «безответственными людьми» и пригрозил уст­ роить «зачистку»;

... словечко из неполитического лексикона ~ «жулье», ко­ торым Лукашенко окрестил всех, кто трудится на московском телевидении (ИЗВ, 5.03.98);

- инвективы, отсылающие к неопределенному третьему лицу («Нет преступникам!»), относительно которого адресат вынужден совершать про­ гностическую деятельность (Кто же преступник?);

«Хочу сделать образец новый центр силы, откуда начнется реконструкция России, которая научит уважать себя и не позволит ж;

уликам себя позорить. Хватит верить прохо­ димцам, деньги в Россию привлекают под демократическими лозунгами и тут же их воруют» (А. Лебедь // КП, 24.03.98). Импликация данного высказыва­ ния такова: жуликами и проходимцами являются те, кто сейчас стоит у власти;

- инвектива относится не к политическому субъекту, а к его деятельно­ сти и ее продуктам, например, проводимый командой президента курс кргши нально-демократических реформ.

Степень агрессивности инвективы зависит также от характера предика­ ции: как более агрессивные воспринимаются оценки, выраженные в форме прямой предикации, т.е. когда инвектива находится в позиции сказуемого (Мечьяр - диктатор!). Непрямая предикация со скрытой агрессивностью про­ слеживается в косвенных речевых актах, например в обвинении, выраженном в форме похвалы: «Давайте введем в колшссию по коррупции Брынцалова. Он отлично знает, как воруют деньги. И его присутствие там, я думаю, не по­ мешает» (В Шандыбин // СГД, 5.02.98). В косвенных речевых актах агрессии инвективная предикация скрыта в пропущенном логическом звене: У Лебедя хорошие данные быть начальником тюрьмы (- следовательно. Лебедь - пло­ хой политик) (В. Жириновский // КП, 10.02.98) Наименее «жестким» средством вербальной агрессии является ирония.

Ирония менее эмоциональна и более интеллектуальна. Использование иронии в инвективной функции свойственно преимущественно прессе и политикам демократической ориентации, характеризующимся взвешенным, рациональ­ ным подходом к анализу политических событий В отличие от ярлыка и бран­ ной лексики ирония является средством вторичной номинации и всегда высту­ пает как скрытая, косвенная инвектива: Хамский тон допускает только «ближайший друг и союзник». Врагов у «батьки» было больше, чем сочувст­ вующих (ИЗВ, 28.05.98). Кроме того, иронические номинации - единственный тип инвектив, содержащий насмешку. Эти три фактора - наличие насмешки, сниженная эмоциональность и вторичность номинации - делают иронию наи­ менее агрессивным типом инвектив.

Суммируем на схеме 4 все рассмотренные средства выражения вербаль­ ной агрессии в политическом дискурсе.

Схема 4. Средства вербальной агрессии в политическом дискурсе Бранная лексика Маркеры Ярлыки Иронические чуждости номинации Обеденная Общие «иозывалки»

лексика пейоративы Специальные Политические Антропонимы 1ТН0НИМЫ пейоративы терш1ны бивалентные ОтриЦетельно термины оценочные термины Политические пейоративы Дисфемизмы Сопоставим проанализированные средства вербальной агрессии с точки зрения их языкового статуса (специализированное - неспециализированное средство выражения агрессии) и степени специфичности (прототипности) для политического дискурса.

• Бранная лексика представляет собой специализированные общеязыко­ вые знаки вербальной агрессии, непрототипные для политического дискурса.

• Маркеры чуждости - это специализированные общеязыковые знаки вербальной агрессии, прототипные для политического дискурса.

• Иронические номинации являются косвенным, а потому - неспециали­ зированным выражением вербальной агрессии, неспецифическим для полити­ ческого дискурса.

• Ярлыки, будучи прототипным для политического дискурса видом ин­ вективы, относятся к неспециализированным знакам вербальной агрессии.

Таблица Типология знаков вербальной агрессии в политическом дискурсе Специализированностъ знаков агрессии Прототипностъ для по­ Специализированные Неспециализированные литического дискурса Прототипные Показатели чуждости Ярлыки Непрототипные Бранная лексика Иронические номинации Итак, к прототипным для политического дискурса знакам агрессии отно­ сятся маркеры чуждости и инвективы-ярлыки, при этом ярлыки являются не специализированными, а транспонированными знаками агрессии. Превраще­ ние слова в ярлык связано с размыванием понятийного ядра слова и индуци­ рованием резко отрицательной коннотации враждебности («не нащ» - «пло­ хой, вредный, опасный»).

В качестве примера рефлексии по поводу семантической эволюции по­ литических терминов приведем высказывание аналитика М. Соколова: «Наши политики обладают феноменальной способностью компрометировать полити­ ческие термины. Слова демократы, правовое государство, рыночные рефор­ мы делались сперва затертыми пятаками, затем обретали иронический смысл, затем - и прямо ругательный» (ИЗВ, 10.10.98). Анализируя эволюцию семан тики слова фашизм в русском языке, он же пишет, что «в конце концов слово приобрело не терминологический, а чисто эмоциональный смысл. Одним ру­ гательством в русском языке стало больше - зато одним важным политиче­ ским термином меньше» (ИЗВ, 7.08.98). В последнее время резко эволюцио­ нировало в сторону политического ругательства слово олигарх, ставшее, по су­ ти дела, синонимом выражения «враг общества №1».

Ярлыком слово делает именно идеологическая установка - onerfKa поли­ тического противника с позиций своей группы «наш - не наш». Очень точно характеризует ярлык как «аксиологическое имя, знак неприятия другого»

Л.О. Чернейко (1996: 42). Можно утверждать, что основным логическим приемом вербальной агрессии служит маркирование чуждости, а политиче­ ские ярлыки являются следствием прагматической транспозиции знаков ори­ ентации. Сдвиг в сторону инвективности означает и сдвиг к полюсу фатики, поскольку инвектива является способом осуществления фатического общения (Жельвис 19976). Преобладание фатики над информативностью свойственно знакам агрессии, так же, как и знакам интеграции: «Что такое коммунист или демократ? Что на самом деле означают эти названия? Трудно сказать. Просто положительный и отрицательный ярлыки, воплощение добра и зла (god and devil terms)» (Graber 1976: 296).

Проецируя на политическую коммуникацию предложенную В.В. Демен­ тьевым типологию фатических интенций (ухудшение, улучшение и сохране­ ние межличностных отношений) (Дементьев 1997), можно интерпретировать фатически-ориентированные знаки политического дискурса следующим обра­ зом: знаки интеграции направлены на поддержание и укрепление отношений консенсуса между агентами политики, а знаки агрессии - на усиление кон­ фликтных отношений агентов политики.

Границы между тремя функциональными типами знаков (интеграции, ориентации и агрессии) не являются жестко фиксированными. Эволюция прагматики знаков делает возможным семиотические преобразование одного типа в другой. Основным направлением этой эволюции является превращение знака ценностной ориентации либо в знак вербальной агрессии, либо в знак интеграции, т. е. движение от информатики к фатике (выхолащивание деск­ риптивного содержания и усиление прагматического). Проиллюстрируем ска­ занное на схеме:

Схема 5 Эволюция прагматики знаков политического дискурса фатика информативность фатика положительная эмотивность нейтральность отрицательная эмотивность • ^ интеграция ориентация агрессия В заключение отметим, что семантическую базу функциональной клас­ сификации знаков политического дискурса составляет оппозиция «свой - чу­ жой», она оказывается релевантной для всех трех типов знаков. Интеграция есть объединение «своих» и обособление от «чужих», агрессия всегда направ­ лена против «чужих», ориентация - это распознавание, различение «своих» и «чужих» (отсюда возможность идеологической полисемии как следствие двойной ориентации знака - с точки зрения «своих» и с точки зрения «чу­ жих»).

Выявленная в ходе исследования функциональная триада является сис­ темообразующей для семиотического пространства политического дискурса:

она характерна для всех типов знаков, отражающих мир политического, и, как будет показано далее, проецируется на интенциональный и жанровый аспекты политического дискурса.

3. Мифы и мифологемы в политическом дискурсе Фантомность политического сознания, фидеистическое отношение к слову, магическая функция ПД - все это обусловило важную роль мифа в по­ литической комм)Т1икации. Соответственно, мифологема (вербальный носи тель мифа) относится к ключевым знакам политического дискурса. Задача данного раздела - проанализировать социально-психологические факторы и лингвистический статус существования мифа в политическом дискурсе.

В бытовом сознании носителей русского языка миф определяется как: 1) сказание, передающее древнее представление о происхождении мира и явле­ ний природы, о богах и героях;

2) недостоверный рассказ, вымысел (Ожегов 1990;

ССИС 1992). Аналогичное значение имеет соответствующая английская лексема myth: 1) а traditional/ancient story based on popular beliefs/of unknown authorship serving to explain natural or historic events;

2) widely believed but false story or idea/any fictitious story or unscientific account, theory, belief etc. (Long­ man 1992;

Webster 1994).

Обратим внимание на комментарий Б. Линкольна, полагающего, что в семантике слова лшф значимо не столько денотативное содержание (недосто­ верность повествования), сколько выражение «чувства отчуждения и превос­ ходства по отношению к социальной группе, в которой обычно циркулирует данный нарратив» (Lincoln 1989: 24). По сути дела, речь здесь идет о не зафик­ сированной в словарях идеологической коннотации, об имплицитной оппози­ ции «мы - они»: выражение снисходительного неодобрения по отношению к истории, которую члены некоей социальной группы считают достоверной и авторитетной, тогда как социальная группа, к которой относит себя говоря­ щий, считает эту историю фальшивкой.

В современной литературе по культурологии отмечается неоднознач­ ность понятия «миф»: «В традиционном понимании миф - это возникающее на ранних этапах повествование, в котором явление природы или культуры пред­ стает в одухотворенной и олицетворенной форме. В более поздней трактовке это исторически обусловленная разновидность общественного сознания. В но­ вейших толкованиях под мифом подразумевается некритически воспринятое воззрение» (Гуревич 1992: 43). Миф в политическом дискурсе большинство современных исследователей трактуют как принимаемые на веру определен ные стереотипы массового сознания ( Маслова 1997: 73;

Водак 1997: 23;

Geis 1987: 27;

Edelman 1977: 71;

Hahn 1998: 118).

С психологической точки зрения миф - это способ интерпретации акту­ альных явлений, вызывающих интерес или беспокойство;

не случайно активи­ зация мифологического мыпшения отмечается именно в кризисных политиче­ ских ситуациях. «В отчаянных ситуациях человек всегда склонен обращаться к отчаянным мерам, и наши сегодняшние политические мифы как раз и есть та­ кие меры. В случае, когда здравый смысл подводит нас, в запасе всегда остает­ ся сила сверхъестественного, мистического» (Кассирер 1996: 205).

Одним из важнейших социальных факторов, способствующих появле­ нию политических мифов, является отсутствие четких социальных ориентиров, что характерно для ситуации политической нестабильности и кризиса: «Если у вас нет среды с предсказуемым поведением, нет указателей и различимых ролей, вы вынуждены цепляться за образы, мифы, смысловые подпорки» (Г. Павловский // ИЗВ, 15.09.98). Миф направлен на сглаживание социальных противоречий, он служит средством адаптации к объективной ре­ альности для социальных групп, не способных рационально анализировать сложные ситуации.

В концепции, которую развивает A.M. Лобок, миф рассматривается как смыслонесущая реальность, неизмеримо более сильная, нежели реальность как таковая: «Что же такое миф? Первое и самое очевидное: миф есть ложь. Но к первому добавляется второе: не просто ложь, а ложь, в которую верят. И не просто верят, а верят самозабвенно, с полной внутренней отдачей. Вопреки фактам и доводам рассудка. Если это и мир лжи, то только для внешнего на­ блюдателя. Для человека, находящегося внутри мифа, он есть мир абсолютной и непререкаемой истины. А это значит: миф есть ложь, имеющая сверхзначи­ мый характер для человека» (Лобок 1997: 30). Именно поэтому любой миф об­ ладает чрезвычайно высокой энергией сопротивления по отношению к каким угодно фактам и событиям.

В качестве когнитивной предпосылки возникновения мифа выступает феномен фетишизации символа, механизм которого, как показано в работе П. Сорокина, заключается в том, что некий «объект, функционируя в течение продолжительного времени как носитель определенного значения, нормы или ценности, идентифицируется с ним до такой степени в умах субъектов взаи­ модействия, что он имеет тенденцию стать самодостаточной ценностью....

Он часто трансформируется в фетиш, сам по себе любимый или уважаемый, внушающий страх или ненависть. Случаи фетишизации символических про­ водников можно наблюдать как среди первобытных, так и среди цивилизован­ ных людей во всех сферах общественной жизни, на каждой стадии развития.

Единственная разница состоит в фетишизируемых объектах. Австралиец фе­ тишизирует брусок дерева;

истинно верующий - икону или имя святого;

мо­ нархист - портрет своего властителя;

коммунист - портреты Ленина или Ста­ лина» (Сорокин 1992: 215).

Одним из важнейших лингвистических механизмов мифообразования, свойственным всем типам мифологем, является гиперболизация. В качестве примера процитируем Б.Ю. Нормана, анализирующего общественно политический компонент слова залп: «Многие поколения советских людей традиционно связывали начало новой эры с залпом «Авроры», так что само это выражение превратилось в устойчивое словосочетание, во фразеологизм. И никто, кажется, не задумывался: а ведь залпа-то, собственно говоря, и не было.

Залп, как свидетельствует словарь русского языка, - это одновременный вы­ стрел из нескольких стволов. А крейсер «Аврора» стрелял из о д н о г о ору­ дия! Однако социальная и эмоциональная окраска слова залп оказалась на­ столько ярче и «выше» нейтрального выстрел, что незаметно произошла под­ мена: обыденный выстрел превратился в торжественный залп» (Норман 1996:

123). Развивая мысль автора, следует подчеркнуть, что в данном случае имела место не только денотативная (один - много), но и коннотативная гиперболи­ зация (индуцирование и усиление эмотивности). Все это, вместе с переключе нием стилистического регистра и изменением тональности (обыденная - воз­ вышенная), способствовало формированию идеологической коннотации («наш»): «наш» залп «Авроры» известил о начале «нашей» революции.

В многочисленных исследованиях по психологии, философии, социоло­ гии и семиотике мифа выделяются его характерные признаки. Прежде всего, это аксиоматичность и неверифицируемость как проявление некритичности мифологического сознания (значимость момента веры). Миф, как правило, не­ доказуем, поскольку мифологическое мышление не подчиняется логике, не чувствительно к противоречиям. С аксиоматичностью мифа непосредственно связаны такие его особенности, как упрощенное видение реальности, упро­ щенно-каузальное толкование событий: миф «отменяет сложность человече­ ских поступков, дарует им эссенциальную простоту, упраздняет всякую диа­ лектику..., в организуемом им мире нет противоречий, потому что нет глу­ бины » (Барт 1996: 270). Социальный миф стягивает действительное многооб­ разие жизни к схеме, к однозначной зависимости: «Отберем частную собст­ венность - человек станет хозяином страны. Ликвидируем общественную соб­ ственность - наступит благоденствие. Назовем имена многочисленных врагов - и увидим, как «вольно дышит человек» (Гуревич 1997: 414).

Важнейшим свойством мифа является его внерациональность, примат образно-эмоционального начала: «Миф оказывается первичной и древнейшей формой власти - властью организованных эмоций, инстинктов и чувств»

(Кравченко 1999: 16). Э. Кассирер отмечает, что рациональная организация легко поддерживается в мирное, спокойное время, в периоды стабильности и безопасности, тогда как в «критические моменты человеческой социальной жизни рациональные силы, сопротивляющиеся выходу на поверхность старых мифических концепций, не могут быть уверены в себе» (Кассирер 1996: 205).

Значимость мифа в политической коммуникации связана с тем, что по­ литика основана не столько на глубоко проработанных интеллектуальных концепциях, сколько на пропаганде, а пропаганда, по справедливому замеча нию политолога А.Н. Савельева, - «это язык аллегорий, гипнотизирующий массы, язык мифологем и мифосюжетов.... Масса ищет ослепления и сен­ сации, а не логики. От вождя или пропагандиста нужно только умение искрен­ него и яркого обоснования того или иного шага. У массы нет ни времени, ни желания изучать аргументы, взвешивать все «за» и «против» (Савельев 1998;

167).

Слабость рационального начала и упрощенность восприятия ситуации приводят к определенному искажению картины реальности, поэтому «полити­ ческие мифы не обязательно выдумка, чаще это полуправда или полуложь»

(Geis 1987: 30), а «в худшем случае миф представляет собой опасную фальси­ фикацию» (Nimmo, Combs 1980: 9).

Миф есть продукт спонтанного коллективного творчества, он свойстве­ нен массовому сознанию. Обязательным условием существования мифа явля­ ется широкая поддержка общественного мнения. Миф как вторичная семиоти­ ческая система «конституирует вторичную реальность, в которую, в свою оче­ редь, верят и обязаны верить все члены данного коллектива» (Водак 1997: 23).

Данная мысль Р. Водак переплетается с известным высказыванием Э. Касси рера: «Миф - это персонифицированное желание группы» (Кассирер 1996:

205). Мифы характерны для политически наивных, не сведущих в политике людей, составляющих социальную среду существования мифов, хотя творца­ ми мифов могут быть и политические эксперты, сознательно «запускающие их в оборот», преследуя определенные политические цели.

Рассмотрим отличия мифа от смежных понятий - утопии, легенды, ху­ дожественного произведения.

Как показало исследование И.И. Кравченко, миф имеет много общего с утопией. Сходство мифа и утопии заключается, прежде всего, в том, что они являются двумя формами иррационального отношения к действительности.

Основные различия, по мнению автора, сводятся к следующему: утопии, точ­ нее определенные классы утопий, сбываются, мифы же - никогда;

утопии сменяются, мифы остаются;

утопия - это конкретизация мифа, который вы­ ступает как историческая универсалия;

утопия структурно сложнее мифа: она, как правило, состоит из трех частей (критической, проективной и конструк­ тивной), тогда как миф одночастен, и лишь в скрытом виде включает критику (Кравченко 1999: 4).

Кроме того, миф отличается от утопии по временному параметру: «Уто­ пия представляет собой идеализированное видение будущего. Миф, который имеет дело исключительно со сферой будущего, в строгом смысле является не мифом, а утопией» (Nimmo, Combs 1980: 26). На наш взгляд, логичнее не про­ тивопоставлять утопию мифу, а рассматривать ее как разновидность мифа, ориентированную на вектор будущего.

Различие между мифом и легендой, по мнению В.А. Масловой, может быть сформулировано так: «миф - непроизвольная форма мышления, легенда -продукт сознательного творчества» (Маслова 1997: 81). Ею же предлагается разграничение мифа и художественного произведения по критерию доверия:

«Если это доверие - условность, игра, то перед нами художественное произве­ дение. Если же доверие - безусловная данность, то это миф» (Маслова 1997:

80).

Миф - это выдумка или особая реальность? Именно здесь, как считает А.Н. Савельев, проходит различие между собственно мифом и мифом полити­ ческим. «Миф как реальность - это культурный миф, а политический миф из­ начально - всегда выдумка, вслед за которой у мифотворца и мифопотребите ля может возникать ощущение реальности. Политический миф является при­ способлением некоторого культурного мифа для политических целей, но, в от­ личие от культурного мифа, в его основе всегда лежит некая концепция. Поли­ тический миф характеризуется не только определенной картиной мира, но и концепцией социальной Истины, некоей точкой во времени, связанной с исто­ ком национальной истории и культуры, образом будущего (понятым как воз­ вращение к истокам) и резкой оппозицией «мы - они» (образ союзника и образ врага)» (Савельев 1998: 161). Кроме того, по мнению автора, современный миф отличается от архаического «короткодействием» и значительно большей значимостью текста по сравнению с символикой и ритуалом. Тем не менее, как справедливо замечает И.И. Кравченко, современная политическая мифология не избавилась от ритуального начала, хотя формы ее ритуальности сильно из­ менились. «Они уже не связаны (или почти не связаны) со сверхъестествен­ ными потусторонними силами, но по-прежнему связаны с социальными ри­ туалами (культами, нерелигиозными формами веры, знаками почета, полити­ ческими и идеологическими формулами, сценическими действиями - шест­ виями, манифестациями и пр.)» (Кравченко 1999: 11).

Политический миф самым тесным образом связан с идеологией. Идеоло­ гия насаждает господствующую систему ценностей, которая отражается в се­ мантике мифологем. С одной стороны, мифология участвует в формировании национального или классового самосознания, с дрзтой стороны, «мифологиза­ ция может стать вторичным порождением идеологии, если в ней усиливается тенденция внушения в сознание общества превратного понимания действи­ тельности» (Ерасов 1997: 163).

Идеологи используют мифы для создания иллюзии реальности с целью интерпретации действительности в желательном для них направлении. «В СССР официальная мифологизация использовалась при создании великих строек коммунизма, освоении целины, строительства БАМа. Хотя затраты труда и средств не соотносились с функциональной полезностью этих меро­ приятий, но мифологизированная связь между «освоением природы» и «по­ строением лучшего будущего» диктовала крупномасштабную деятельность»

(Ерасов 1997: 163).

В докладе Г. Зюганова на IV съезде КПРФ (апрель 1997 г.) читаем: «Не­ пререкаемый авторитет наших российских аксакалов Расула Гамзатова и Махмуда Эсамбаева еще и еще раз подтвердил и нерушимую дружбу народов России». В ситуации, когда в стране нарастает тенденция к дезинтеграции субъектов федерации, и повсеместно вспыхивают межнациональные конфлик­ ты, использование мифологемы нерушимая дружба народов России выглядит как попытка представить желанную социалистическую действительность прохшюго в неизменном, законсервированном виде. Однако, по сути дела, она носит характер заклинания и, на наш взгляд, преследует единственную цель добиться «клятвы на верность» от единомышленников. Импликация в данном случае такова: «Если ты веришь в это или, по крайней мере, делаешь вид, что веришь, то ты - наш, свой».

Важнейшими функциями политического мифа, выделяемыми в работах разных авторов (Гудков 1996;

Гуревич 1992;

Кассирер 1996;

Кравченко!999;

Маслова 1997;

Пятигорский 1996;

Denton, Woodward 1985;

Edelman 1964, 1977;

Geis 1987;

Nimmo, Combs 1980;

Parenti 1994;

и др.), являются следую­ щие;

Объяснительная функция. Миф выступает как средство соци­ альной ориентировки, способствует лучшему пониманию массами сложных политических понятий и теорий.

Функция о п р а в д а н и я определенных политических действий. По­ литики часто прибегают к языку мифов в попытке убедить избирателей в пре­ имуществах своих политических программ и своих достоинствах как кандида­ тов на тот или иной пост.

Функция п о д д е р ж а н и я стабильности системы, защиты (легитимация) существующего порядка. Например, как отмечал известный ан­ трополог Б. Малиновский, писавший о жителях меланезийских островов, ми­ фы происхождения (myths of origin) служат для легитимизации притязаний на собственность, статусных различий и власти определенного клана (цит. по:

(М. Parenti 1994:98)).

Связующая функция, благодаря которой носители одной мифоло гаи осознают свое единство. Мифы способствуют поддержанию единства об­ щества, обеспечивают связь между индивидом и политическим сообществом.

Р е г у л я т и в н а я (манипулятивная, персуазивная) функция. Миф яв­ ляется сильным средством внушения, политическим оружием, способным подчинять, группировать и направлять людей. Мифы мотивируют и стимули­ руют определенное поведение, формируют приверженность к определенной политике.

Магическая функция - создание и «разгадка» политических зага­ док, поддержание состояния веры по отношению к политическому вождю и проводимому политическому курсу, а также разного рода обещаниям и обяза­ тельствам.

Из сказанного следует, что мифы санкционируют и укрепляют общест­ венные, в том числе и политические, ценности, задают смысловые ориентиры культуры, структурируя принятую в обществе парадигму социального и куль­ турного поведения.

Языковым носителем мифа является мифологема, которая относится к ключевым знакам политического дискурса. Языковое существование полити­ ческого мифа непосредственно связано с такими характеристиками политиче­ ского дискурса, как фантомность и фидеистичность, что и отражается в праг­ матической структуре значения мифологемы.

Отличительным признаком мифологемы является фантомный денотат либо несуществующий, либо настолько неясный и размытый, оторванный от реальной действительности, что это создает простор для работы ложного соз­ нания. «Миф о социализме и коммунизме вытесняется мифом о рынке и демо­ кратии. Их фантастические образы, витающие над Россией, имеют мало обще­ го с конкретной, жесткой, в одних условиях - эффективной, в других - нет, противоречивой системой отношений, ценностей, механизмов, какой в дейст­ вительности является реальная демократия на Западе» (Баталов, 1993: 8).

Аналитики отмечают характерную для фантомного состояния сознания завороженность словом, веру в магию слова. Частная собственность, рыноч­ ные отношения, демократия - все эти понятия казались нам едва ли не вол шебными. Мы верили: достаточно заменить ими обрыдшее плановое хозяй­ ство и нерушимое единство партии и народа - и «все будет хорошо» (КП, 30.11.97).

Фидеистичность можно представить в виде шкалы, полюсами которой являются абсолютная вера и полное безверие. Полюс веры «оязыковляет» ро­ ждаемые фантомным политическим сознанием мифы, закрепляя их за языко­ выми мифоносителями - мифологемами. Шкала фидеистичности коррелирует с оценочной шкалой: вера соотносится с положительным полюсом оценочной шкалы, неверие - с отрицательным. Вера чаще выступает как немаркирован­ ный член оппозиции, выражается преимущественно тональностью дискурса («серьезно»). Противоположный полюс шкалы (неверие, недоверие) имеет специальные маркеры - знаки скепсиса и разоблачения: правда, истина, на самом деле, фактически, ложь, фальшивка, мистификация, сказка, обман на­ рода, очередной миф, мифический, мол, дескать, так называемый, разве­ ять/разрушить миф. Употребление этих маркеров сопровождается ирониче­ ской тональностью, которая в письменной речи обычно передается кавычками.

Политический дискурс отражает борьбу между теми, кто создает мифы,и теми, кто их разоблачает. Не случайно в политическом дискурсе весьма час­ тотны формулировки мифологем, преподносимые в контексте разоблачения:

Еще одним мифом является популярная сказка об «олигархии», которая очень нравится тем, кого зачисляют в эту категорию (ТР, 20.11.97);

«Правое дело»

приступит к развенчанию мифа: во всех бедах России повинны Чубайс и Гай­ дар (КП, 1.06.99);

Демонстрации в Минске развеяли миф об экономическом процветании (ИЗВ, 15.04.98);

О Чубайсе сложено немало мифов. Один из них - о его выдающихся способностях генерировать идеи. На самом деле он лишь талантливый компилятор чуж;

их изобретений (ВП, 6.12.97).

Согласно нашей концепции, языковое существование мифа имеет статус прецедентного феномена. К числу прецедентных относятся феномены, харак­ теризующиеся следующими признаками: 1) они хорошо известны всем пред ставителям лингво-культурного сообщества, имеют сверхличный характер;

2) актуальны в когнитивном плане (познавательном и эмоциональном) - в на­ циональном менталитете существует инвариант их восприятия;

3) обращение к ним постоянно возобновляется в речи представителей лингвокультурного со­ общества и не требует дополнительной расшифровки рши комментария (Караулов 1987: 216;

Красных, 1998: 51);

4) обладают ценностной значимо­ стью для определенной культурной группы (Слышкин 1999).

Рассмотрим типы мифологем по соотношению с прецедентными фе­ номенами: прецедентный текст, прецедентное высказывание и прецедентное имя (Красных, 1998:52).

1) Мифологема-текст - это прецедентный текст, представляющий со­ бой историографию политического движения или «легенду» политического деятеля - то, что, перефразируя определение А. Ф. Лосева, можно назвать чу­ десной личностной историей (Лосев 1991: 134).

Мифологеме-тексту соответствует миф-нарратив, т.е. сюжетно развернутое повествование, обладающее элементами легенды, предания, сказ­ ки. Классическим примером мифа-нарратива является канонический сборник рассказов о Ленине для детей (истории «Ленин и печник», «Ленин на суббот­ нике» и пр.). В когнитивную базу среднего американца, по данным словаря культурной грамотности Э. Хирша (Hirsch et. al. 1993), входят два наиболее известных предания о первом президенте США Дж. Вашингтоне, созданные его первым биографом в качестве «моральных историй», предназначенных молодежи как образец для подражания. В одном из них {«Washington and the Cherry Tree») прославляется его честность: молодой Джордж, срубив подарен­ ным ему топориком любимое вишневое дерево отца, нашел в себе мужество признаться в содеянном (/ cannot tell а lie). В другом превозносится его сила:

юноша сумел перебросить серебряную монету через реку Раппахэннок.

В ряде исследований выявляется сходство архаического мифа и совре­ менного политического нарратива. Так, в частности, в работе Н.С. Щербини Н Й проводится аналогия между мифом Ветхого Завета и структурой тотали­ О тарного мифа России, между образами Сталина и Иисуса Навина: вождь как рупор Бога, наказание отступников (диссидентов) за нарушение догмата (из­ вращение Слова), вождь - великий продолжатель дела вождя-патриарха, поли­ тическое чудо (вечно живой Ильич) и т. д. (Щербинина 1998).

Определенными чертами мифа-нарратива обладает каноническая версия истории КПСС. Л.П. Семененко доказывает правомерность рассмотрения «Краткого курса истории ВКП(б)» в качестве типичной волшебной сказки, ко­ торая поддается описанию в терминах сказочных функций В.Я. Проппа (1928).

Приведем примеры некоторых выявленных автором параллелей: герой искатель (большевики), жертва (народ), вредитель (царь, правительство и пр.), волшебное средство («всепобеждающее революционное учение»), схватка ге­ роя и вредителя (революция, гражданская война), уничтожение вредителя, во­ царение героя (большевики превращаются в правящую партию) (Семененко 1998).

Мифы-нарративы широко используются в современной предвыборной рекламе. Они представляют собой портрет кандидата либо в жанре биографи­ ческого жизнеописания, либо в жанре интервью с родственниками, друзьями, учителями. И хотя здесь налицо элементы мифотворчества - идеализация ге­ роя, превознесение его подвигов (добрых дел), но эти тексты не являются пре­ цедентными, поскольку в них представлен миф сегодняшнего дня, творимый у нас на глазах, еще не отошедший в историю и, соответственно, не успевший стать объектом апелляции в политическом дискурсе.

2) Мифологема-высказывание, содержание которой составляет миф пропозиция.

Миф-пропозиция представляет собой суждение - констатацию ложного или неверифицируемого мнения. Это суждение может быть эксплицировано как в развернутом виде - в форме предложения, так и в свернутом виде - в форме непредикативных единиц, в частности словосочетаний. Здесь необхо димо сделать оговорку относительно того, что термин «высказывание» мы, вслед за В. В. Красных, используем в более широком, чем традиционное, по­ нимании, поскольку для прецедентного высказывания фактор предикативно­ сти не является определяющим (Красных 1998: 53, 73).

Миф-пропозиция, выражающий развернутое суждение, реализуется в различных жанрах политической афористики - афоризмах, пословицах, лозун­ гах. Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны.

Анархия-мать порядка «Prosperity is just around the comer» (H. Hoover).

Особая разновидность мифологемы-высказывания - предвыборные ло­ зунги, представляющие собой обещания и призывы.В мифологемы их превра­ щает характерная для лозунгового жанра гиперболизация и апологетика, со­ общающая пропозиции момент нереального преувеличения: Every Man is а King. You Never Had It So Good. Каждой семье - отдельную квартиру. Каж­ дой женщине - муж;

а.

В свернутом виде миф-пропозиция выражается клишированным слово­ сочетанием типа «миф о...», которое легко трансформируется в предикатив­ ную структуру {миф о том, что...»: миф о всесилии коллективизации (Кол­ лективизация всесильна), о кризисе капитализма (Наступил кризис капита­ лизма), о безошибочном политическом инстинкте российского президента (Российский президент обладает безошибочным политическим чутьем).

Мифологемы, являющиеся устойчивыми словосочетаниями неклиширо ванного типа, для развертывания своего пропозиционального содержания в полную предикативную структуру требуют наличия в когнитивной базе ком­ муникантов определенных знаний:

а) знание прецедентного текста, из которого они извлечены, например, капиталистическое окружение {-^ Пока существует капиталистическое ок­ ружение, будут существовать вредители, шпионы и диверсанты...);

б) знание прецедентной ситуации, например, интернациональная по­ мощь (ситуация оккупации Чехословакии советскими войсками в 1968 г.);

в) знание как прецедентной ситуации, так и прецедентного текста.

В качестве примера рассмотрим мифологему Manifest Destiny (доктрина «судьбоносной предопределенности», которая использовалась в XIX в. для оп­ равдания экспансии США на запад). Прецедентной ситуацией, с которой соот­ носится данная мифологема, является война с Мексикой 1846-1848 гг. и ан­ нексия Техаса 1845 г. Прецедентным текстом послужила передовая статья од­ ного из журналов, в которой говорилось: Юиг manifest destiny is to overspread the continent allotted by Providence for the free development of our yearly multi­ plying millions» (Safire 1993:434).

В плане выражения миф-пропозиция в максимальной степени может быть свернут до однословного наименования - политического термина {свобо­ да, коммунизм, капитализм, демократия). Казалось бы, научный термин и миф - вещи несовместимые, и, тем не менее, основные политические термины, будучи политическими аффективами, нередко оказываются мифологемами.

Это происходит в случае расхождения, вплоть до противоречия, их сигнифи­ кативного и денотативного (референтного) содержания.

С одной стороны, они имеют достаточно четко структурированный сиг­ нификат и поддаются недвусмысленному определению в терминологических словарях. Так, например, демократия определяется следующим образом:

1) народовластие;

2) форма государственного устройства, основанная на признании народа источником власти, на принципах равенства и свободы;

в современном обществе «демократия» означает признание власти большин­ ства при соблюдении прав меньшинства, а таксисе верховенство закона, раз­ деление властей, выборность основных органов государства, наличие широких прав и свобод граждан (Халипов 1997: 92).

С другой стороны, реальная дискурсивная практика современной рос­ сийской политики показывает, что термин демократия в нем функционирует именно как мифологема, поскольку эксплицированные в терминологической дефиниции признаки сигнификата не находят поддержки в обозначаемой дей ствительности, т. е. налицо феномен фантомного денотата. В связи с этим в дискурсивной практике нередко встречаются различные толкования содержа­ ния данного термина, и обсуждается степень соответствия прототипного и ре­ ального денотата. Борис, который вроде бы вел нас от того, что называлось коммунизмом, к тому, что назвали демократией и реформой, а привел, оказы­ вается,к тому, что называют криминальным беспределом (ИЗВ, 24.09.98).

Попробуйте объяснить, что демократы не были на самом деле таковыми, что нам еще далеко до демократии, и то, что получилось, вовсе не демокра­ тия (тВ,2Ъ.01.Щ.

3) Мифологема-антропоним. В ассоциативной зоне политического ан­ тропонима, имеющего статус прецедентного имени, фиксируется миф-образ или фрейм. Практически все имена более или менее известных политиков, попадающих в фокус общественного мнения и, соответственно, массовой коммуникации, являются в той или иной степени мифологемами. Возьмем в качестве примера мифологему Н.С. Xpyuf.ee. Имя политика, выступающее в функции мифоносителя, содержит в своей когнитивной структуре приписы­ ваемые политику атрибуты (в частности, простонародность Хрущева), память о связанных с ним «хрестоматийных» прецедентных ситуациях, особенно в форме исторических анекдотов (например, как Хрущев стучал ботинком по столу в ООН), а также те языковые рефлексы политической коммуникации (лозунги, памятные фразы и пр.), для которых характерна либо апокрифич­ ность (недостоверность авторства), либо денотативная фантомность, обуслов­ ленная особенностями языковой личности данного политика: Кукуруза - цари­ ца полей! Мы вам покажем кузькину мать!

Отдельные фрагменты образного фрейма мифологемы-антропонима мо­ гут актуализироваться в поверхностной структуре - в прозвищах и устойчивых номинативных сочетаниях, например. Железный Феликс, мудрый Сталин, де­ душка Ленин, the Great Communicator (R. Reagan), Machiavelli of Massachusetts (J. Adams), Colossus of Independence (J. Adams), The Little Magician (M. Van Buren), Honest Abe (A. Lincoln).

Компонент образного фрейма антропонима может дублироваться ми фом-нарративом. Так, в политическом фольклоре, созданном почитателями А.

Линкольна, есть история, повествующая о его честности: однажды «честный Эйб», будучи продавцом сельской лавки, прошагал несколько миль, чтобы от­ дать сдачу покупателю, по ошибке заплатившему больше, чем нужно (Tuleja 1994: 223).

Итак, мы рассмотрели типологию мифологем по их языковому статусу (типу вербальной единицы - мифоносителя). Другими возможными парамет­ рами структурирования корпуса политических мифологем являются: характер референции, аксиологическая направленность, временная отнесенность, базо­ вая семиотическая функция.

Предлагаемая типология мифологем по характеру референции осно­ вана на классификации Д. Ниммо и Дж. Комбса (Nimmo, Combs 1980: 26-27), которые выделяют четыре категории мифов:

Базовые мифы (master myths) - мифы глобального характера, охваты­ вающие коллективное сознание всего общества. Существуют и транснациональные базовые мифы. Для американского национального созна­ ния релевантны три вида базовых мифов: а) миф основания (foundation myth), который рассказывает об истоках нации, борьбе за независимость и основании Конституции;

б) поддерживающий миф (sustaining myth), призванный укреп­ лять политические отношения (например, между церковью и государством);

в) эсхатологическиймиф (eschatological myth), связанный с проекцией судьбы нации на ее прошлое и настоящее.

К числу важнейших базовых мифов относится миф национальной идеи, о необходимости создания которого постоянно говорят и многие современные российские политики. Для американцев таковым является миф об американ­ ской мечте (the American dream), имеющий две ипостаси: материалистическую и моралистическую. Материалистический аспект американской мечты - вера в индивидуализм, независимость и опора на собственные силы, а также одобре­ ние конкуренции, стремления к богатству и успеху. Суть моралистического аспекта американской мечты - вера в соблюдение христианского долга перед ближними, в равенство и демократию, в реформы и мораль (Nimmo, Combs 1980: 108).

Мифы "они и мы" (myths of «us and them»), или групповые мифы. К групповым мифам относятся: а) мифы политических институтов, важнейшим из которых является институт президентства;

б) мифы политических партий («партия войны», «партия мира», мифы о демократах или республиканцах);

в) мифы социальных классов /слоев, например., мифы об имущих и неимущих («haves» and «have nots»). Апелляция к групповым мифам или их создание обычно активизируется в период предвыборной кампании.

Героические мифы (heroic myths) связаны с выдающимися фигурами американской истории. Любопытно, что, по мнению авторов, к «легендарным»

фигурам относятся не только герои (Washington, Jefferson, Lincoln), но и зло­ деи (R. Nixon), и дураки (Billy Carter);

Псевдо-мифы (pseudo-myths) - мифы сегодняшнего дня, находящиеся в процессе становления. Это кратковременные мифы, которые впоследствии мо­ гут войти (а могут и не войти) в политический фольклор следующих поколе­ ний. Псевдо-миф конструируется вокруг фигуры современного политика в рекламных целях. Многие политики, особенно в период предвыборной кампа­ нии, стремятся организовать восприятие своей фигуры в качестве «простого человека», стойко переносящего трудности неудачника, гонимого диссидента, жертвы несправедливости (heroic underdog). В создании и распространении та­ ких мифов большую роль играют средства массовой информации. Псевдо­ мифами, по мнению авторов, их делают используемые рекламными специали­ стами псевдо-ассоциации со знаменитостями, апелляции к псевдо-событиям.

обсуждение псевдо-проблем, на самом деле представляющих собой «бурю в стакане воды».

Уязвимым местом этой в целом интересной классификации является то, что авторы не дают эксплицитной формулировки ее общего основания. На наш взгляд, здесь следует разграничивать два принципа классификации, связанных с двойственностью референции мифологемы. Референт традиционно понима­ ется как объект действительности, соотносимый с языковой единицей. Рефе­ рентом мифологемы является, с одной стороны, субъект собственно мифа (о ком миф?), а с другой стороны, - субъект дискурса, носитель мифа (кто знает?

кто верит? кто рассказывает?).

По характеру референта - субъекта собственно мифа четко просматри­ вается трехчастная типология мифологем:

- национальные (выражающие базовые мифы);

- групповые (обозначающие групповые мифы);

- личностные (фиксирующие миф, окружающий отдельную политиче­ скую фигуру). К последней группе относятся как героические мифы, референ­ ты которых уже вошли в историю, так и псевдо-мифы, референты которых мо­ гут через некоторое время исчезнуть с политического горизонта.

Что касается классификации мифологем по характеру политического субъекта-мифоносителя, то в ней не может быть личностных мифологем, по­ скольку миф не может существовать в сознании только одного или нескольких индивидов, он всегда является продуктом массового сознания. Поэтому по данному параметру разграничиваются два типа:

- общенациональные (глобальные) мифологемы, носителем которых является глобальный /национальный субъект: их содержание составляют базо­ вые мифы и героические мифы, свойственные коллективному сознанию обще­ ства, всей нации в целом;

- групповые мифологемы, носителем которых выступает групповой субъект (их содержание представляют мифы «они и мы» и псевдо-мифы, свой­ ственные коллективному сознанию отдельных социальных слоев или групп).

Таким образом, получаем две типологии мифологем по характеру референции:

Схема 6. Типы мифологем по характеру референта 1. Референт - субъект мифа 2. Референт - субъект дискурса Общенациональные Общенациоц^льные master myths ^ ^ ^ ^ ^ master myths Fpynno^ie ^^heroic myths \ myths of «us and them» Групповые v myths of «us and them»

Личностные-— heroic myths pseudo-myths ^pseudo-myths С аксиологической точки зрения разграничиваются мифы, утвер адающие положительные ценности, и мифы, ниспровергающие отрицатель­ ные ценности, или, по определению П.С. Гуревича, мифы-идиллии и мифы кошмары (Гуревич 1997: 409).

Мифы-идиллии (рынок, приобщение к мировой цивилизации, религиозное возрождение России) раскрывают светлую картину желанной или воплощен­ ной идиллии, спасительной утопии. Мифы-кошмары эксплуатируют страх пе­ ред будущим, абсолютизируют идею заговора, угрозы благополучию и про­ цветанию, стремятся персонифицировать злую силу;

их основная стратегия поиск виновников. Наиболее часто упоминаемые враги в современном россий­ ском политическом дискурсе - коммунисты, демократы, сионисты, олигархи, пресса. У американцев в качестве внутренних врагов выступают республикан­ цы или демократы, радикальные организации этнических и религиозных меньшинств, профсоюзные лидеры, в качестве внешних врагов - коммунисты, ((империя зла» (the Evil Empire).


С аксиологической точки зрения, когда мы говорим «миф о...» (миф о Западе, миф о Сталине, миф о предперестроечном СССР), то имеем в виду, что образ, стоящий за мифологемами, не соответствует реальной действитель­ ности. Он либо приукрашивается, идеализируется (миф-идиллР1я), либо демо визируется, рисуется исключительно в черных красках (миф-кошмар).

Применительно к мифологемам-антропонимам аксиологическая ориен­ тация воплощается в архетипной ролевой оппозиции, свойственной мифиче­ скому сознанию - противопоставлении «героев» и «злодеев». Становление мифологемы героя сопровождается процессом сакрализации политика и его имени, становление мифологемы злодея - процессом демонизации. Демониза ция, в частности, может явиться следствием десакрализации при резкой смене дискурсивной ценностной парадигмы (как это произошло с именами советских вождей) (Гудков 1996: 64).

Рассмотрим текст, нацеленный на десакрализацию образа Ельцина. Это один из множества текстов подобного рода, появившихся в годы заката прези­ дентской карьеры, поэтому его можно считать фрагментом сверхтекста под условным названием «Ельцин - плохой президент»: Возьмем хоть главного политика страны. Родился в бараке, отец порол... Дитя росло, ничему толком не училось, дралось со сверстниками. Школа, институт, потом работа ма­ леньким «начальником». Долгая и нудная карьера «в рядах партитой номенк­ латуры». Потол1 «революция», но не настоящая, опять же «антиноменкла­ турная». Бесконечные речи по телевизору, ни одну из которой теперь невоз­ можно вспомнить. Друг Билл, друг Гельмут... Много водки, много закуски.

Печень, галлюцинации, реанимации... Словом, полное отсутствие биографии.

Оглянешься - вспомнить нечего, не жизнь, а сутолока. Теперь даж:е и не скажешь уж;

е, где позабыл себя, когда изменил тому, маленькому Борьке.

Даже и заплакать над собой не получается. Некому плакать. И что? В чем смысл такой жизни? В том, чтобы занимать чужое место? (ДД, 5.11.99).

Дискурсивную стратегию, примененную в данном тексте, можно назвать стратегией аннигиляции - вербальное «уничтожение» политика, полное раз­ рушение существовавшего когда-то положительного образа. Эта стратегия реализуется через тактику принижения (стилистическое снижение, ирониче­ ское окавычивание, лексические средства преуменьшения значимости, скоп­ ление отрицательно-оценочной лексики) и тактику отрицания (отрицается нормальное детство, здоровый образ жизни, осмысленная и значимая полити­ ческая деятельность и просто наличие биографриеских событий). Кульмина­ цией развития данной стратегии служит появляющаяся далее в тексте прямая эксплицитная констатация идеи аннигиляции: Каким образом тень по имени Ельцин могла стать Президентом России? Кто такой Ельцин без «подпор­ ки»? Ноль.

А вот пример текста, нацеленного на создание нового мифа о политике, начинающем восхождение к вершинам власти. Сакрализация здесь еще только в зародыше. В статье под названием «Дерзость» речь идет о претендующем на пост мэра политике, молодость которого является главным аргументом его оп­ понентов и недоброжелателей. Автор, поддерживающий дерзость молодого политика, в качестве основного аргумента использует апелляцию к прецедент­ ным именам - текстовые вставки посвящены успехам выдающихся личностей в российской истории, достигнутым в молодом возрасте: Петр Первый в лет разбил под Полтавой шведов, создал мощный флот... Дмитрий Менделе­ ев в 34 года сделал открытие мирового значения... А.В. Суворов в 24 года был уже бригадным генералом...Георгий Жуков закончил войну победой над фа­ шистской Германией в 45 лет...Дмитрию Донскому не было и тридцати лет, когда он поднял Русь и вывел ее на Куликово поле... (ДД, 10.09.99). Таким об­ разом, имплицитно создается мифообраз супергероя, достойного стать народ­ ным избранником.

Вследствие социально-политической неоднородности общества возмож­ но существование мифологем, относящихся к одному и тому же социальному феномену, но различающихся ценностной ориентацией. Например, американ­ ские мифологемы-высказывания, выражающие отношение общества к бедным:

The Poor are Victims (Бедность оправдана, так как бедняки являются жертвами социальной, экономической, расовой и прочей несправедливости);

The Lazy Poor (Бедность нельзя оправдать, бедняки сами в этом виноваты, так как они не в состоянии воспользоваться возможностями, которые общество в равной мере предоставляет всем).

Такого рода аксиологическая амбивалентность присуща именно группо­ вым мифам, отражающим ценности групповых субъектов политики. Одна и та же мифологема существует в двух вариантах, отличающихся идеологической коннотацией «наш - не наш» и соотносящихся с разными полюсами шкалы фидеистичности (вера - скепсис), например, мифологема Ленин в дискурсе коммунистов и либералов.

По временной отнесенности разграничиваются три группы мифологем:

• мифологемы, несущие мифы о прошлом: мифы основания, мифы ле­ гендарных исторических личностей и пр.;

• мифологемы, выражающие лозунги сегодняшнего дня и создающие мифические образы действующих политиков;

• мифологемы, направленные в будущее: названия утопий {KOjMMyHUSM), нереализованных проектов {star wars - ироническое название проекта СОИ), ставшие политическими афоризмами предвыборные обещания.

Поскольку мифологемы относятся к ключевым знакам политического дискурса, то, естественно, представляет интерес вопрос об их соотношении с функциональной типологией знаков. Подход к классификации мифологем по базовой семиотической функции показал, что они коррелируют с семио­ тической триадой «интеграция -ориентация - атональность».

К знакам интеграции относятся мифологемы-«идиллии». Они могут быть ориентированы в будущее (способствует воодушевлению масс во и я общей далекой, но светлой цели), в прошлое (утверждают общие ценно м сти) И И В настоящее (выявляют общность позищ1Й в тек)тцих политических Л событиях).

К знакам о р и е н т а ц и и принадлежат, прежде всего, мифологемы высказывания, содержащие формулировку ключевых понятий - ценностных доминант политического дискурса, прескрипцию надлежащих действий или объяснение закономерностей политических событий, например: У коммуни­ ста нет других привилегий, кроме привилегии быть впереди. Перестройке нет альтернативы. Кроме того, любой миф, носителем которого является группо­ вой субъект политики, может выступать в качестве средства идеологической ориентации, поскольку вынуждает коммуниканта занимать позицию внутри или вне данного мифа;

К атональным знакам относятся, преимущественно, мифологе мы-«кошмары», создающие образ врага и выполняющие функцию вербапьной агрессии, например, американские империалисты, мировой жандарм (police­ man of the world).

Набор мифологем (прецедентных текстов, высказываний и имен) в каж­ дой лингвокультуре всегда национально специфичен. Наиболее ярко это про­ является в базовых мифах, лежащих в основе национальной идеи, например, миф «об особом пути России» или миф о мессианстве Америки (Hahn 1998:

127).

Национально-культурная специфика политических мифологем просле­ живается по ряду параметров. Во-первых, разграничиваются мифологемы реалии и мифологемы-интернационализмы.

К интернационализмам будем относить:

• политические термины, выраженные собственно интернациональной лексикой греко-латинского происхождения {коммунизм, демократия, револю­ ция, диссидент);

• политические термины, интернациональные по денотативному содер­ жанию, но обозначенные соответствующей лексемой национального языка {свобода, государство, мир), в том числе калькой (холодная война, звездные войны);

• имена политиков с мировой известностью, передаваемые на другом языке при помощи транскрипции или транслитерации {Тэтчер, Gorbachev).

Национальная специфика мифологем-интернационализмов обусловлена их вхождением в культурные модели, которые опираются на базовые ценности данного общества и лежат в основе нашей интерпретации действительности.

Поэтому один и тот же объект в разных культурных моделях будет соотно­ ситься с разными точками отсчета и, соответственно, иметь разную ценност­ ную значимость.

Так, например, разное восприятие термина права человека представите­ лями русской и американской лингвокультур обусловлено оппозицией базо­ вых ценностей в их культурных моделях: с одной стороны, коллективизм и примат государственной (общей) собственности, с другой - индивидуализм и примат частной собственности. Кроме того, здесь сказывается и различный исторический опыт практики политических свобод, закрепленный в стереоти­ пах сознания, формирующих национальный менталитет.

Как правило, не совпадают по коннотации мифологемы, фиксирующие образы политических лидеров других стран. Коннотативная лакунарность мо­ жет проявляться в трех аспектах:

- полное отсутствие коннотации;

например, антропоним Дж. Картер у нас, скорее всего, коннотативно нейтрален, тогда как у американцев его имя вызывает ассоциации с простаком, недалеким человеком;

- несовпадение оценочных знаков;

например, имя кубинского вождя Ф. Кастро традиционно, в силу определенных историко-политических факто­ ров, имело высоко положительную оценку в русской лингвокультуре и отри­ цательную - в американской;

- несовпадение по объему: ассоциативно-коннотативная зона политиче­ ского антропонима в «своей» культуре всегда неизмеримо богаче, поскольку уровень фоновых знаний своих» носителей языка намного выше, чем у пред­ ставителей чужой культуры. Например, антропонимы А. Линкольн к А. Lincoln совпадают по оценочному знаку (+), однако для представителей русской лин­ гвокультуры положительная оценка вытекает из знания того, что он отменил рабство, выиграл гражданскую войну, сохранив целостность страны, был од­ ним из самых выдающихся американских президентов, и американцы его по­ читают. Представителям русской лингвокультуры, скорее всего, неизвестно его простонародное происхождение;


неизвестны его прозвища {Railsplitter, Honest Abe);

неизвестно, что он был прекрасным оратором, остроумным чело­ веком;

мудрым, умеренным, гуманным и трезвомыслящим государственным деятелем;

что он был не просто самым уважаемым, но самым любимым аме­ риканским президентом, что ему посвящали свое творчество известные амери­ канские поэты, драматурги и кинематографисты.

Коннотативные различия мифологем-антропонимов приводят и к их расхождению по базовым функциям, в частности, одно и то же имя политика может выполнять интегрирующую функцию в одной культуре (например, Рей­ ган, Горбачев - для американцев) и использоваться в функции вербальной аг­ рессии - в другой {Рейган, Горбачев - для русских).

Мифологемы-реалии либо вообще не имеют эквивалентов в другой лин гвокультуре и при необходимости транслируются описательно, либо присут­ ствуют в ней в качестве экзотизмов - знаков чужой политической культуры.

Если интернационализмы могут характеризоваться только коннотатив ной лакунарностью, то мифологемы-реалии отличаются, прежде всего, денота­ тивной лакунарностью: их денотаты отсутствуют в когнитивной базе предста­ вителей иной культуры. Денотативно лакунарными для чужой лингвокульту­ ры, как правило, являются мифологемы, представляющие мифы-нарративы (политический фольклор) и мифы-пропозиции, например, domino theory «теория домино», согласно которой установление коммунистического режима В одной из стран какого-либо региона неизбежно приведет к революционным переворотам в других государствах.

Логическим следствием денотативной лакунарности является лакунар­ ность коннотативная. Например, мифологема Camelot (Камелот), восходящая к названию столицы короля Артура и его благородных рыцарей, содержит идеализацию президентства Дж. Ф. Кеннеди, романтический миф о минувшей эпохе аристократизма и элегантности.

В заключение, обобщая размышления по ходу проведенного анализа, представим нашу концепцию смысловой структуры политической мифологе­ мы. Специфику денотативного ядра значения мифологемы составляет опреде­ ленная степень фантомности денотата. Значение мифологемы характеризуется обширной коннотативной зоной, в которую входят: эмотивная коннотация («идиллия» - «кошмар»), идеологическая коннотация («наш - не наш»), ассо­ циативная «аура» (конденсат фоновых знаний, сгусток культурной памяти).

Кроме того, коннотация мифологемы включает компонент фидеистической оценки «верю - не верю». Это либо безусловная вера, и тогда мифологема конструирует вторичную реальность для того, кто верит;

либо это полюс скеп­ сиса, и мифологема становится орудием разоблачения в устах ниспровергате­ лей политической доксы.

Наличие идеологической коннотации в смысловой структуре мифологе­ мы позволяет полагать, что всякая политическая мифологема одновременно является идеологемой. Взаимосвязь мифологемы и идеологемы очень точно сформулировал П.С. Гуревич: «Миф нередко черпает соки не из жизни, а в среде «своих». Не прекратится его жизнь, пока есть общность единоверцев.

Это наверняка понимали идеологи прошлых лет, ставя рядом такие понятия, как вера и единомыслие» (Гуревич 1992: 53).

Аксиологическая направленность и эмотивная маркированность мифо­ логем в сочетании с нечеткостью денотативного компонента позволяют отно сить их к категории политических аффективов, отражающих ценностные структуры общественно-политического сознания.

4. Политическая афористика: жанры и функции.

Значительное место в семиотическом пространстве политического дис­ курса занимает афористика, которая фиксирует в своей семантике обширный пласт знаний, отражающих опыт бытия Homo politicus. Политическая афори­ стика рассматривается как языковые рефлексы политической коммуникации, как культурный след, который оставляет в языке тот или иной активно дейст­ вующий агент политической коммуникации - это изречения политических деятелей, расхожие фразы и выражения, ставшие популярными и потому вос­ производимыми, вошедшие в фонд прецедентных высказываний той или иной лингвокультуры.

Критерий прецедентности делает возможным широкий подход к афори стике, аналог которому находим в работе Е.М. Верещагина и В.Г. Костомаро­ ва. Авторы включают в число языковых афоризмов следующие типы единиц:

1) пословицы и поговорки;

2) крылатые слова - «краткие цитаты, образные выражения, изречения исторических лиц»;

3) призывы, девизы, лозунги и «другие крылатые фразы, которые выражают определенные философские, со­ циальные, политические воззрения»;

4) общественно-научные формулы и ес­ тественнонаучные формулировки (Верещагин, Костомаров 1990: 71-72). Та­ кой подход позволяет использовать в качестве источника материала словари политических цитат, в которых представлены единицы, достаточно разнород­ ные по содержательным, формальным и функциональным признакам (Safire 1993;

McMillan 1996;

Душенко 1996;

1997;

Афоризмы 1985).

Воспроизводимость политической афористики дает основания рассмат­ ривать ее как знаковый феномен. Политическая афористика представляет со­ бой особую подсистему знаков политического дискурса, план содержания ко торых составляет множество суждений о политике. В плане выражения эти единицы могут быть как предикативными, так и непредикативными (содер­ жащими свернутое суждение). Здесь мы следуем точке зрения В. В. Красных, согласно которой в функционировании «предикативных» и «непредикатив­ ных» прецедентных высказываний нет существенной разницы (Красных 1998:

73).

Подсистема афористики является неоднородным, но структурированным множеством. В рамках политической афористики выделяются следующие ж а н р ы: собственно афоризм, пословица, максима, заголовок, лозунг, девиз, про­ граммное заявление, фраза-символ, индексальная фраза. Задачей данного раз­ дела является определение специфики категоризации знаний о мире политиче­ ского в жанрах афористики, что предполагает установление типологии этих жанров и, соответственно, выявление их содержательных и функциональных особенностей.

В работе предлагаются следующие содержательные параметры, по кото­ рым структурируется подсистема политической афористики и в которых про­ является специфика ее жанров: 1) характер референции;

2) статус прецедент ности;

3) иллокутивная сила;

4) степень дейктичности;

5) функциональная ориентация.

4. 1. Типология афористики по характеру референции.

По данному основанию выделяется три группы политической афористики:

1) Универсальные высказывания с всеобщей приложимостью - к ним относятся такие жанры, как пословица, афоризм, максима. Сфера их референ­ ции не ограничена во временном, пространственном или событийном плане:

Государства не доверяют друг другу не потому, что вооружены, а наоборот, они вооружены, потому что не доверяют друг другу (Р. Рейган/ Большая им­ перия, как и большой пирог, легче объедается с краев (Б. Франклин). Видеть легко, трудно предвидеть (Б. Франклин). Универсальной семантикой мотут обладать также некоторые лозунги и девизы, например: Свобода, равенство, братство.

2) Высказывания с частной референцией, которые ассоциируются с кон­ кретным событием, конкретной страной или конкретным политиком. В эту группу входят такие жанры, как лозунг, девиз, заголовок, программное заявле­ ние, памятная фраза. Рассмотрим примеры: Россия - страна с непредсказуе­ мым прошлым. Процесс пошел (ходовое выражение в речах М. Горбачева).

Пламя Французского сопротивления не должно погаснуть и не погаснет (Ш. де Голль). Расширение референции этих высказываний маловероятно: в первом случае речь идет именно о России, а не о какой другой стране;

второе вызывает ассоциации с образом Горбачева, хотя эта связь в сознании языково­ го коллектива постепенно стирается и остается лишь провоцируемая ею шут­ ливо-ироническая коннотация;

третье высказывание констатирует историче­ ское значение французского сопротивления и не приложимо ни к каким иным историко-политическим событиям.

3) К промежуточному типу относится жанр фразы-символа, под которым понимаются высказывания, являющиеся символом прецедентной ситуации.

С одной стороны, такие высказывания отсылают к конкретной прецедентной ситуации, а, с другой стороны, переосмысляясь, они становятся обобщающими знаками определенного класса политических ситуаций. Приведем примеры:

Чемоданы Руцкого (заявление А. Руцкого во время выступления в Вер­ ховном Совете РФ об одиннадцати чемоданах с материалами о злоупотребле­ ниях высших должностных лиц -^ «не обнародованный компромат, исполь­ зуемый в целях политического шантажа»);

Парад суверенитетов (принятие в 1990 г. деклараций о суверенитете союзными и многими автономными республиками СССР - «одновременное стремление нескольких субъектов федерации к приобретению независимо сга»);

Караул устал (разгон матросами под руководством А. Железнякова Уч­ редительного собрания в 1918 г. - «приостановление действия легитимного органа власти нелегитимными средствами»).

Рассмотрим дифференциальные признаки высказываний с универсаль­ ной референцией.

• Афоризм определяется как обобщенная мысль, выраженная в лако­ ничной, художественно заостренной форме. Основными признаками афоризма считаются краткость, обобщеннось, глубина мысли, меткая выразительность и неожиданность суждения (момент парадоксальности) и обязательная цитат ность (авторство) (Фюрстенберг 1985;

Харченко 1988;

Дмитриева 1997). У че­ киста доло/сна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки (Ф. Дзер­ жинский). I ask you to judge me by the enemies I have made (F. D. Roosevelt). The only way to win World War III is to prevent it (D. Eisenhower). If a free society cannot help the many who are poor, it cannot save the few who are rich (J. F. Kennedy).

Авторство афоризма не всегда достоверно;

например, существует ряд высказываний, приписываемых Сталину: Есть человек - есть проблема, нет человека - нет проблемы. Здоровое недоверие - хорошая основа для совмест­ ной работы.

Образность является факультативным признаком афоризма (Харченко 1988). Для афоризма значимы аллюзия и намек: «Главная прагматическая цель афоризма как жанра - поставить воспринимающего перед фактом, сама «фак­ тичность», истинность которого установима лишь путем догадки - через зна­ ние таких сведений о мире, которыми человек не может не располагать, но только если он достаточно образован, опытен или остроумен» (Мартемьянов 1999:119).

Так, например, приведенный ниже афоризм оценит только тот, кто имеет представление о «логике» политической борьбы и методах диффамации со­ перника: Any party, which takes credit for the rain, must not be surprised if its op portents blame it for the drought (D. Morrow). В следующем афоризме содержит­ ся аллюзия на термин political suicide (политическое самоубийство), озна­ чающий непопулярные действия, которые могут привести к потере голосов на выборах, либо к политическому забвению: Never murder а man who is commit­ ting suicide (W. Wilson).

Содержание пословицы, в отличие от афоризма, более тривиально, в ней отсутствует момент парадоксальности;

пословица всегда образна и дидактич­ на, претендует на истинность. Что касается афоризма, то образность и дидак тичность являются его факультативными признаками. Дидактичность свойст­ венна таким разновидностям афоризма, как сентенция и максима, которые мо­ гут быть как авторскими, так и анонимными.

• Поскольку между сентенцией и максимой нет принципиальной разни­ цы - обе представляют собой моралистические изречения нравственного, эти­ ческого характера, мы предпочитаем в нашем исследовании пользоваться тер­ мином «максима», поскольку он имеет еще одно значение, принципиально важное для интерпретации политического дискурса: «правило поведения, принцип, которым человек руководствуется в своих поступках». Кроме того, этот термин имеет англоязычный коррелят (maxim = а concisely expressed prin­ ciple or rule of conduct, or a statement of general truth).

Политическая максима представляет собой суждение, содержащее обобщение некоторого политического опыта с точки зрения этических и стра­ тегических принципов политической борьбы. Максиме не свойственны образ­ ность, парадоксальность, неожиданность суждения и особая выразительность формы.

По структуре суждения выделяются две разновидности максимы:

- максима в наставительной форме содержит эксплицитный модус дол­ женствования (повелительное наклонение или модальные слова): Чтобы строить, надо знать. Чтобы знать - надо учиться (Сталин). Forgive but never forget (J. F. Kennedy). In politics a man must learn to rise above principles;

- максима в констатирующей форме содержит имплицитный модус долженствования, который выявляется в результате развертывания умозаклю­ чения следствия. Другими словами, это констатация факта, из которого следу­ ет, что нечто должно или не должно иметь место:

Всякая революция чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться (Ле­ нин) - «должна уметь защищаться».

Нет таких крепостей, которые бы не брали большевики! (Сталин) «настоящие больщевики должны брать любую крепость».

Мы на идеологии не экономим (М. Суслов) - «мы так поступаем, пото­ му что это правильно -» так должно быть».

Среди констатирующих максим значительное место занимают дефини­ ция и толкование.' Газета - не только коллективный пропагандист и коллек­ тивный агитатор, но и коллективный организатор (Ленин). Делюкратия это не вседозволенность (М. Горбачев). Революции - локомотивы истории (К. Маркс).

• Пословицы в политическом дискурсе можно разделить на две группы;

а) Пословицы общеязыкового паремиологического фонда, которые по характеру своего содержания (закономерности социальных отнощений, чело­ веческого поведения) приложимы к интерпретации политической реальности и используются политиками в речи, например: Лес рубят - щепки летят. Будет и па нашей улице праздник. А fish rots from the headfirst. You scratch my back, Til scratch yours. Root, hog, or die. (Если хочешь сохранить должность, рабо­ тай, как следует;

букв. Рой землю, боров, а то умрешь). Политическая реаль­ ность в этих пословицах выступает в качестве вторичного референта.

б) Собственно политические пословицы, возникшие в ходе политиче­ ской коммуникации и изначально отображающие политическую реальность, которая в них является первичным референтом, хотя для ее отображения ис­ пользуются образные средства: You can't beat somebody with nobody {Нельзя победить на выборах, выставив малоизвестного кандидата). You can't fight City Hall (С бюрократией бороться невозможно). If it walks like a duck and quacks like a duck, then it just may be a duck. Если нечто двигается, как утка, и крякает, как утка, значит оно вполне может оказаться уткой. (Суть этой шутливой поговорки - ответ на вопрос о том, как отличить коммуниста. Дру­ гой вариант: What smells like а skunk and looks like a skunk...).

Политическая пословица может возникать как перефразировка традици­ онной пословицы, например: Был бы человек, а статья найдется (ср. Была бы шея - хомут найдется);

Коней на переправе пристреливают (ср. Загнанных лошадей пристреливают и Коней на переправе не меняют).

Д. Ниммо и Дж. Комбс усматривают мифологичность политических по­ словиц в отсутствии логического обоснования выраженных в них обобщений:

так же, как и другие мифологемы политического дискурса, они «выполняют функцию «подручного» средства, позволяющего дать упрощенное и успокаи­ вающее объяснение сложных политических реалий» (Nimmo, Combs,1980:

145). На наш взгляд, свойство мифологичности должно, прежде всего, предпо­ лагать фантомность денотата, а отсутствие логического обоснования было бы точнее обозначить как «аксиоматичность». Это свойство, характерное также и для максимы, связано с дидаьстичностью и предполагает ощущение субъектом речи непререкаемости своего авторитета.

Суммируем сказанное в таблице 4.

Таблица Дифференциальные признаки афористики универсальной референции Признак Максима Афоризм Пословица + +/ Авторство + Образность +/ + + Дидактичность -/(+) + + Аксиоматичность + -/(+) Неожиданность и — парадоксальность + Аллюзия и намек 4. 2. Типология афористики по статусу прецедентности и степени тек­ стовой автономности.

Будучи прецедентным высказыванием, политическая афористика всегда соотносится с прецедентным феноменом - прецедентным текстом и /или пре­ цедентной ситуацией (Захаренко и др. 1997). Статус прецедентности (т. е. с каким прецедентным феноменом соотносится) коррелирует со степенью тек­ стовой автономности. По данным критериям различаются следующие типы политической афористики:

а) высказывания, являющиеся прецедентными текстами, обладающие автономным текстовым статусом (афоризмы, пословицы, максимы и лозунги как лингвокультурные тексты малых форм);

б) высказывания, отсылающие к прецедентным текстам. Они могут быть либо отрывком, изъятым из корпуса текста (программные заявления, лозунги, индексальные фразы), либо конститутивной структурной частью данного тек­ ста (заголовок и девиз);

в) высказывания, не являющиеся ни текстом, ни частью текста, а отсы­ лающие к прецедентным ситуациям - фразы-символы.

Остановимся подробнее на специфике жанров афористики с неавтоном­ ным текстовым статусом.

• Заголовок рассматривается в лингвистике текста как основной актуа лизатор текстового концепта. Он выступает в роли предтекста и выполняет прогнозирующую функцию с опорой на тезаурус читателя. «Задача заголовка как первого знака произведения: привлечь внимание читателя, установить контакт с ним, направить его ожидание-прогноз» (Кухаренко 1988: 93). Заго­ ловок - название политического блока, программы или курса, как правило, об­ ладает иллокутивной силой обещания или призыва и нередко содержит лозун­ говые слова и фразы, например: «Alliance for Progress - название предложен­ ной Дж.Ф. Кеннеди программы политики США в Латинской Америке;

(Mew frontier» - предвыборная платформа Кеннеди;

«Десять шагов в XXI век» Предвыборная платформа НДР;

«За Победу!» - предвыборная платформа КПРФ.

• Девиз определяется как краткое изречение, выражающее цель, идеалы, руководящую идею поведения или деятельности всей нации или социальной группы (Ожегов 1990;

ССИС 1992;

Webster 1994).

Девиз обычно выступает в роли подзаголовка, и его можно рассматри­ вать как часть единого заголовочного комплекса «название + девиз». По со­ держанию и прагматическим характеристикам девиз близок к программному заявлению, фактически это программное заявление в определенной текстовой позиции - позиции эпиграфа (суть эпиграфа - пояснение замысла автора в свя­ зи с его политической позицией). Например, девиз «Возродим величие Рос­ сии!» дан эпиграфом к брошюре В. Жириновского «Обречена ли экономика со­ временной России?».

Если речь идет о девизе организации, то текстом, которому предпосыла­ ется девиз, является некий сверхтекст - совокупность текстов, созданных дан­ ным групповым субъектом политики, например. Интересы нации - превыше всего! (девиз газеты «За русское дело»). Бороться за Россию и победить! (де­ виз газеты «Наше Отечество»). Девиз может относиться и к виртуальному сверхтексту, понимаемому как совокупность суждений, составляющих идео­ логию данной группы: Россия - для русских! (девиз Московского союза рус­ ского народа 1905 г.);



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.