авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ

Юданова, Елена Тимофеевна

1. Суггестивная функция Языковык средств

англоязычного политического дискурса

1.1. Российская

государственная Библиотека

diss.rsl.ru

2003

Юданова, Елена Тимофеевна

Суггестивная функция Языковык средств

англоязычного политического дискурса

[Электронный ресурс]: Дис.... канд. филол

наук

: 10.02.04.-М.: РГБ, 2003 (Из фондов

Российской Государственной Библиотеки) Германские языки Полный текст:

http://diss.rsl.ru/diss/03/1084/031084016.pdf Текст воспроизводится по экземпляру, накодятцемуся в фонде РГБ:

Юданова, Елена Тимофеевна Суггестивная функция языковык средств англоязычного политического дискурса Санкт—Петербург 2003 Российская государственная Библиотека, 2003 год (электронный текст).

/ / / О^ - fo////J' Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена

На правах рукописи

ЮДАНОВА ЕЛЕНА ТИМОФЕЕВНА СУГГЕСТИВНАЯ ФУНКЦИЯ ЯЗЫКОВЫХ СРЕДСТВ АНГЛОЯЗЫЧНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА Специальность: 10.02.04 - германские языки Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель д. фил. наук, проф.

М.В. НИКИТИН Санкт-Петербург ОГЛАВЛЕНИЕ Оглавление Введение Глава I. Политическая суггестия как объект междисциплинарных исследований 1.1. Теоретические основы суггестивной лингвистики 1.1.1. Языковая суггестия на донаучном и научном этапах 1.1.2. Суггестивная функция языка 1.1.3. Бессознательное - язык - сознание 1.1.4. Языковая суггестия и теория происхождения языка 1.2. Определение языковой суггестии 1.2.1. Языковая суггестия vs персуазивность 1.2.1.1. Языковая суггестия vs аргументирование, убеждение 1.2.1.2. Языковая суггестия vs манипуляция сознанием 1.2.2. Языковая суггестия vs гипноз 1.3. Психологическая парадигма научного описания языковой суггестии 1.3.1. Бессознательное психическое 1.3.2. Теория установки 1.3.3. Языковая суггестия в условиях функциональной асимметрии мозга 1.4. Социально-психологическая парадигма научного описания политической суггестии 1.4.1. Социально-политическая масса 1.4.2. Массовое сознание vs массовая психология 1.4.3. Политический миф 1.5. Суггестивный политический дискурс 1.

6. Основы прагмалингвистического научного описания политической суггестии 1.6.1. Общая теория деятельности как методологическая основа описания суггестивной политической коммуникации и реализующих ее текстов 1.6.2. Роль коммуникативной ситуации в процессе речевого воздействия 1.6.3. Параметры прототипической коммуникативной ситуации политической суггестии 1.6.4. Коммуникативные стратегии политической суггестии Выводы по Главе I Глава II. Стратегии политической суггестии и языковые средства их выражения в англоязычном политическом дискурсе 2.1. Англоязычный политический дискурс в контексте истории политической суггестии 2.2. Экстралингвистический фактор статусного авторитета лидера в истории англоязычного суггестивного политического дискурса • 2.3. Классификация стратегий политической суггестии 2.4. Лингвистические средства моделирования категории времени англоязычного суггестивного политического дискурса (АСПД) 2.5. Суггестивные стратегические особенности локализма АСПД 2.6. Стратегия моделирования идентификации суггерендов 2.7. Стратегия сакрализации 2.8. Стратегия моделирования центробежной мотивации 2.9. Стратегия моделирования категории эмотивности 2.10. Суггестивные мифологемы АСПД. Суггестивная стратегия спекуляции ценностями 2.11. Стратегия моделирования категории модальности Выводы по Главе II Заключение Библиография Источники npHiyiepOB и^ ВВЕДЕНИЕ Смена общенаучной лингвистической парадигмы последней четверти двадцатого века под эгидой исследования человеческого фактора в языке четко обозначила необходимость привлечения в лингвистическую науку данных таких отраслей гуманитарного знания как психология, социология, политология, культурология. Все чаще объектом ^ лингвистического исследования становится детерминанта речевого поведения - авербальная составляющая психики человека - мир интенций, эмоций, оценок. Суггестивная лингвистика как самое молодое и комплексное из современных лингвистических направлений, наследуя теоретические наработки психолингвистики и социальной психологии, избирает объектом научного исследования языковую суггестию.

В качестве научной проблемы языковая суггестия вошла в лингвистическую теорию со стороны психологии и физиологии высшей нервной деятельности человека. Именно в рамках психологии языковая ^' суггестия впервые из области интуитивного знания перешла в сферу аналитических суггестивных методик. Изучению феномена суггестии посвятили свои труды классики российской нейропсихологии В.М.

Бехтерев, И.П. Павлов, психологи П.И. Буль, М.А. Белов, Г.А. Гончаров, С Ю. Мышляев, A.M. Свядощ, М.С. Смирнов.

Зарубежные психотерапевты-практики К. и С. Андреас, Г. Бейтсон, Б. Боденхамер, Р. Бэндлер, Дж- Гриндер, Р. Дилтс, М. Холл, М. Эриксон в рамках школы нейролингвистического программирования (НЛП) разработали собственные суггестивные системы. При всем богатстве практических наработок НЛП, однако, вряд ли может претендовать на статус полноправной научной лингвистической теории.

Ряд современных российских лингвистов - А.К. Киклевич, Л.Н.

Мурзин, А.А. Романов, Е.А. Потехина, И.Ю. Черепанова, философ пал еопсихолог Б.Ф. Поршнев - рассматривают суггестию в качестве ключевой темы науки о 'языке и намечают перспективы максимально комплексного решения лингвистической проблемы языковой суггестии.

Обзор теоретической литературы демонстрирует, что наиболее перспективные направления лингвистического исследования языковой суггестии - прагмалингвистическая теория и теория речевой деятельности - на данном этапе не нашли должного отражения в теории суггестивной лингвистики. Будущее научного исследования языковой суггестии видится нам за привлечением терминологического аппарата и методологии коммуникативно-функционального подхода. На наш взгляд, выделение суггестивной коммуникации как одной из функционально детерминированных форм речевого общения позволит максимально исчерпывающе определить специфику осуществления языковой суггестии в рамках различных коммуникативных ситуаций (политическая коммуникация, индивидуальная психотерапия и т.д.).

Предметом диссертационного исследования являются языковые средства суггестии в рамках политической ритуальной коммуникации.

Лингвистически ориентированные системные исследования суггестивной политической коммуникации как особой формы речевой деятельности, насколько нам известно, не проводились ни в отечественной, ни в зарубежной лингвистике.

Актуальность диссертационного исследования обусловлена существующим в современной лингвистике интересом к процессам речевого воздействия и текстам, в которых реализуется целевая установка на воздействие, а также потребностью всестороннего и комплексного изучения и научного описания суггестивной коммуникации и реализующих ее текстов с лингвистических позиций.

Основная цель исследования заключается в системном научном описании суггестивной политической коммуникации и выявлении языковых средств, используемых для реализации суггестивной интенции в суггестивном политическом дискурсе. Системность описания обеспечивается благодаря реализованному в работе междисциплинарному подходу к объекту исследования, при котором к научному анализу привлекаются данные, полученные не только в лингвистике, но и в других отраслях знания (психологии, социологии, теории массовой коммуникации ИДр.) Для достижения цели исследования в нем решаются следующие ^ конкретные задачи:

- определяется статус суггестивной коммуникации в общем контексте речевой деятельности человека;

- формулируется определение суггестивной коммуникации и выявляются ее основные прагматические характеристики;

описываются условия осуществления речевого макроакта политической суггестии^ как основной единицы суггестивной коммуникации;

- дается характеристика суггестивному политическому дискурсу как V языковой форме реализации речевых макроактов политической суггестии;

- определяется понятие "коммуникативная стратегия политической суггестии", которое рассматривается как основа развертывания суггестивного политического дискурса;

- раскрывается сущность суггестивного политического дискурса как специфического акта суггестивной коммуникации;

- выявляются и анализируются основные стратегии англоязычной политической суггестии и языковые средства их выражения.

В соответствии с целью и задачами исследования в качестве основных методов анализа использовались метод лингвистического наблюдения и описания, метод дедуктивного выявления коммуникативных стратегий, метод контекстуально-интерпретационного анализа, метод квантитативного и статистического анализа, метод контент-анализа, а также опрос информантов.

в результате исследования сформулированы следующие научные положения, выносимые на защиту:

1. Политическая суггестия - это исторически сложившаяся, закрепленная в общественно-политической коммуникативной практике особая форма речевого воздействия, осуществляемая на базе определенных типов текста и реализующая попытку адресанта (суггестора) корректировать установку адресатов (суггерендов) путем подачи информации таким образом, чтобы ее восприятие осуществлялось без критической оценки, бессознательно.

2. Единицей суггестивной политической коммуникации является речевой макроакт политической суггестии, в основе которого лежит прототипический образец, совокупность правил осуществления речевого действия, за которым конвенционально закреплена суггестивная иллокутивная сила коррекции установки суггерендов. Конкретизация прототипа речевого макроакта политической суггестии происходит в реальной ситуации общения в форме текста. Суггестивный политический текст - это текст, доминирующей коммуникативной функцией которого является коррекция социально-политической установки суггерендов.

3. Суггестор производит текст в соответствии с коммуникативными стратегиями политической суггестии. В основе политической суггестии лежат следующие стратегии: стратегия моделирования V, мифологического хронотопа, стратегия моделирования национальной идентификации суггерендов, стратегия сакрализации, стратегия мифологизации, стратегия моделирования центробежной мотивации, стратегия моделирования эмотивности, стратегия моделирования модальности.

4. В инструментальном аспекте суггестивная стратегия рассматривается как система осуществляемых суггестором суггестивных техник - операций выбора и комбинирования, тематического оформления и текстового кодирования коммуникативных действий под контролем соответствующей стратегической цели. Суггестивные техники эксплицируются в структуре текста посредством системы разноуровневых поддающихся лингвостилистической интерпретации средств языковых маркеров политической суггестии, суггестивная функция которых реализуется только в условиях текстового целого, в их взаимодействии между собой, с другими элементами текстовой структуры, а также с элементами экстралингвистической информации. В качестве языковых маркеров политической суггестии в текстах англоязычного политического дискурса выступают средства фоносемантического, лексического, грамматического и синтаксического уровней.

Научная новизна исследования обусловлена тем, что впервые предпринимается попытка комплексного научного описания суггестивной политической коммуникации с прагмалингвистических позиций. Новой можно считать также предлагаемую модель лингвистического анализа суггестивного политического дискурса, основанную на установлении функциональной зависимости между суггестивными целями дискурса и соответствующими языковыми средствами их достижения посредством экспликации суггестивных стратегий в ритуальной политической коммуникации.

Теоретическая значимость работы заключается в научном обосновании статуса политической суггестии как особой функционально детерминированной формы речевой деятельности, определении ее интегральных и дифференциальных прагматических характеристик и системном анализе стратегий политической суггестии, который может использоваться в качестве модели для анализа других типов суггестивного дискурса. Полученные в работе результаты служат обоснованием теоретических основ суггестивной лингвистики, ведут к углублению знаний и представлений о природе и механизмах речевого общения и тем самым способствуют развитию общей теории коммуникации и теории речевой деятельности.

Практическая значимость исследования состоит в том, что его основные положения, выводы и языковой материал могут быть использованы для методической разработки и проведения спецкурсов по прагмалингвистике, социолингвистике, теории коммуникации, в лекциях и на семинарах по стилистике и лингвистике текста, на практических занятиях по английскому языку, в компаративных межкультурных исследованиях суггестивного политического дискурса. Кроме того, результаты исследования могут найти применение, с одной стороны, в качестве практических рекомендаций по оптимизации воздействия на суггерендов в условиях политической коммуникации, а с другой, в разработке стратегий контрсуггестии, направленных на противостояние воздействию политического внушения.

Материал исследования составили политические обращения английских и американских официальных политических лиц: ритуальные обращения, как то: ежегодные обращения американских президентов к нации "the State of the Union Address", Рождественские обращения Британской королевы, а также обращения "по ситуации" Президентов США и Премьер-министров Великобритании двадцатого века - в количестве 77 речей.

Языковой материал был отобран на основании следующих критериев:

устная форма первоначального обращения его официальный характер освещенность средствами массовой информации исторически зафиксированное наличие значительной иллокутивной силы в текстах ведущих политических деятелей англоязычных стран, которое реализуется отнесением текста к числу "великих речей" национальной истории.

В качестве фонового лингвистического материала использовались также тексты канадского и австралийского ритуального политического дискурса.

Объем и структура работы: диссертация состоит из введения, трех глав и заключения. Содержание работы изложено на 181 странице машинописного текста., К основному тексту прилагается библиографический список, включающий 239 наименований, в том числе 53 на иностранных языках.

Во Введении обосновываются актуальность, научная новизна, теоретическая и практическая значимость работы;

формулируются цель и основные задачи исследования;

называются основные методы научного анализа и излагаются положения, выносимые на защиту.

В первой главе "Языковая суггестия как объект междисциплинарных исследований" рассматривается историческая основа изучения комплексного явления языковой суггестии;

анализируются основные психологические, социопсихологические и лингвистические концепции языковой суггестии, в качестве методологической основы лингвистически ориентированного описания политической суггестии выбирается прагмалингвистическая парадигма;

дается определение политической суггестии, речевого макроакта политической суггестии, суггестивного политического дискурса и описываются их существенные характеристики.

Во второй главе "Стратегии политической суггестии и языковые средства их выражения в англоязычном политическом дискурсе" выявляются суггестивные стратегии и техники, типичные для англоязычного суггестивного политического дискурса, и описываются разноуровневые языковые., средства, используемые для реализации целеустановки макроакта по;

Й1Тической суггестии.

В Заключении подводятся итоги исследования и указываются перспективы дальнейшего изучения проблемы.

Апробация работы. Основные положения диссертации отражены в 3 публикациях, а также были изложены в докладах на аспирантских семинарах кафедры английской филологии РГПУ им. А.И.Герцена в 2002 2003 г.

ГЛАВА 1. ЯЗЫКОВАЯ СУГГЕСТИЯ КАК ОБЪЕКТ МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ Что во многих отношениях удивительно и малопонятно, это всемогуш,ество слов в психологии толп..Могуш;

ество, которое происходит не из того, что говорится, а из их "магии", от человека, который их говорит, и атмосферы, в которой они рождаются.

Обращаться с ними следует не как с частицами речи, а как с зародышами образов, как с зернами воспоминаний, почти как с живыми сушествами.

С. Московичи "Наука о массах" 1. 1. Теоретические основы суггестивной лингвистики 1. 1. 1. Языковая суггестия на донаучном и научном этапах исследования Языковая суггестия - явление, по обш;

ему мнению исследователей, не менее древнее, чем собственно язык - уходит своими корнями в далекое прошлое человечества. Возникнув как неотъемлемый компонент коммуникации в период "ранней тирании слова над человеческим разумом", внушение по ходу истории принимало все новые и новые формы: шаманские заговоры первобытных племен, евангельские истории исцеления словом, новояз сверхдержав двадцатого века.

На заре человечества люди пытались найти идеальные слова, породить лечебные тексты — заговоры, молитвы, мантры, формулы гипноза и аутотренинга. Самые удачные из них запоминали, переписывали, передавали из поколения в поколение. Человек, профессионально владеющий языком, считался чародеем. На почве эзотерических лингвистических знаний жрецов родились древнейшие философии языка:

ведийское учение о слове, учение о Логосе древнейших греческих мыслителей, библейская философия слова [Бахтин, 1986].

За многовековую историю своего существования языковая суггестия значительно расширила сферу своего применения. Если служители религиозных культов издавна пользовались внушением главным образом для разжигания фанатичной веры в богов и укрепления авторитета церкви, то современные суггесторы решают своей практикой бесконечно широкий круг задач: от индивидуальной и групповой психотерапии до укрепления государственной власти. Казалось бы, языковая суггестия подверглась "секуляризации", однако глубинная связь суггестивной практики с культом, магией, ритуалом прослеживается и по сей день.

Первый исследовательский интерес к языковой суггестии был проявлен со стороны служителей религиозных культов. Жрецы, маги наиболее образованные люди своего времени - возвели внушение словом в ранг высшего секретного знания, и на протяжении многих веков суггестия находилась в тесных объятиях мистики, что неизбежно отвращ,ало прогрессивную мысль от признания и исследования настояш,его явления.

Обраш;

ение науки к изучению феномена суггестии уже в двадцатом веке связано с актуализацией таких понятий, как бессознательное, первичная установка, массовое сознание. Первоначально языковое внушение стало объектом сугубо психологических исследований и именно в рамках психологии перешло из области интуитивного знания в сферу аналитических суггестивных методик. Изучению феномена суггестии посвятили свои труды классики российской нейро-психологии В. М.

Бехтерев, И. П. Павлов, психологи Г.А. Гончаров, С. Ю. Мышляев, А. М.

Свядош,. Собственные суггестивные системы разработали зарубежные психотерапевты-практики К;

и С. Андреас, Р. Бэндлер, Дж. Гриндер, М.

Эриксон. Научный интерес к воздействующим текстам и "волевому языку" проявили такие ученые как Ж. Вандриес, В. фон Гумбольдт, А. С.

Бархударов, Н. В. Крушевский, В. Вундт, Р. Роллан, Л. П. Якубинский, Э.Сепир, К. Бюлер, Е.Д.Поливанов. Целый ряд современных российских лингвистов - И. Ю. Черепанова, А. А. Романов, Л. Н. Мурзин, философ палеопсихолог Б. Ф. Поршнев - рассматривают суггестию в качестве ключевой темы науки о языке.

Объектом лингвистического исследования языковая суггестия становится лишь в последние десятилетия прошлого века, в момент смены общенаучной парадигмы, когда языковая личность и ее глубинные прагматические и когнитивные структуры оказались в центре внимания лингвистов. Интерес к человеческому фактору в языке вызвал к жизни, наряду с когнитивной лингвистикой, прагмалингвистикой, психолингвистикой, суггестивную лингвистику - самое молодое и комплексное из лингвистических направлений.

Приходится признать, что на данном этапе ни прагмалингвистическая теория, ни семиотика, ни психолингвистика оказываются по-настоящему не привлечены к исследованию языковой суггестии. Общая теория речи, психолингвистика, психология, физиология речи не уделяют суггестии сколько-нибудь существенного внимания, хотя, можно полагать, это как раз и есть центральная тема всей науки о речи, речевой деятельности, языке [Поршнев, 1974]. Экспериментирование с нею до сих пор остается монополией медицины (психиатрии и физиологии высшей нервной деятельности человека), и потому научное познание этого феномена, "этого атома или, если угодно, этого атомного ядра со скрытыми в нем силами и энергиями происходит медленно и остается однобоким, утилитарным, бедным" [Поршнев, 1972: 14], в то время как именно суггестивная лингвистика открывает новые горизонты лингвистической науки.

1. 1.2. Суггестивная функция языка По определению "Лингвистического энциклопедического словаря", функции языка представляют собой проявление его сущности, его назначения в обществе, то есть являются его основообразующими характеристиками. Двумя главнейшими, базовыми функциями языка традиционно признаны: коммуникативная - быть "важнейшим средством человеческого общения" и когнитивная (познавательная, гносеологическая) - быть "непосредственной действительностью мысли" [ЛЭС, 2002: 564].

Однако, выходя за пределы собственно языка в сферы социологии, психологии, политологии, культурологии, лингвисты все чаще приходят к выводу о том, что функция языка заключается не в информировании, а в побуждении [Киклевич, Потехина, 1998].

Уже Ж. Вандриес в работе "Язык" писал о том, что "человек говорит не только для того, чтобы выразить мысль. Человек говорит также, чтобы подействовать на других и выразить свои собственные чувства. Волевой язык еще почти не изучался. Однако же он имеет свое значение, которое становится особенно ясным при изучении проблемы происхождения человеческого языка" [Вандриес, 1990: 147].

"Именно ответа другого ищу я в речи, - заявляет Ж. Лакан. Именно мой вопрос конституирует меня как субъекта" [Асмолов, 1994: 55]. Иными словами, язык служит средством взаимодействия индивидуумов, воздействия одного на другого или других. Речь не только служит средством общения и орудием кодирования полученного опыта. Она является одним из наиболее существенных средств регуляции человеческого поведения [Лурия, 1963].

Краеугольным камнем теоретических основ суггестивной лингвистики является решение вопроса о ведущей функции языка в пользу волюнтативной, инфлюативной или суггестивной функции - функции осуществления влияния и воздействия. Вторую сигнальную систему, по мнению представителей суггестивно-лингвистического направления, никак нельзя свести к информативной коммуникации: язык является прежде всего средством инфлюативной коммуникации, то есть посредством языка в первую очередь осуществляет не информирование, а прямое влияние на реакцию собеседника [Киклевич, Потехина, 1998].

Принципиальная позиция суггестивной лингвистики заключается также в том, чтобы рассматривать язык как единственное, а не одно из наиболее существенных средств регуляции человеческого поведения. В самом деле, вдумаемся: какие же еще средства могут быть поставлены в тот же ряд? Этические устои? Экономические отношения? Юридические нормы? Однако все они существуют лишь до тех пор, пока их конституирует язык.

Язык моделирует социальное взаимодействие и служит инструментом социальной власти, так как использование языка предполагает осуществление власти [Блакар, 1987]. Неоспоримо велика роль языка в формировании оценок и убеждений. По определению Т.А. ван Дейка, действие каждого речевого акта заключается в преднамеренном вмешательстве в систему знаний, убеждений, намерений, желаний и оценок слушателя [ван Дейк, 1989].

Язык навязывает определенное видение вещей в силу того, что он является тканью языковой картины мира. Каждый естественный язык отражает определенный способ восприятия и организации мира.

Выраженные в нем значения складываются в некую единую систему взглядов, своего рода коллективную философию, навязываемую в качестве обязательной всем носителям языка. Используя язык манипулятивно, искажая и видоизменяя языковые модели, оказывая на них целенаправленное корректирующее воздействие, мы, соответственно, можем моделировать картины мира отдельных индивидов, групп или даже всего общества.

В парадигме современной когнитивистики язык признан механизмом, обеспечивающим взаимодействие человека и внешнего мира: мир не дан человеку непосредственно, а созидается им и интерпретируется [Langacker, 1987];

"мы создаем мир с помощью нашей психики" [Фрумкина, 1999: 30], а язык выступает в качестве инструмента интерпретации. В процессе интерпретации мира через.язык баланс в соотношении "язык - реальность" может измениться в сторону установления примата языка над действительностью. Не случайно многочисленные лингвисты наряду с остальными функциями языка выделяют функцию конструирования языковой реальности, называя ее, например, креативной функцией [Норман, 1997] или функцией создания иллюзий [Соломоник, 1995]. Б. Ю.

Норман характеризует креативную функцию языка "как такое положение дел, при котором языковые сущности оказываются первичными по отношению к суш,ностям.внеязыковым" [Норман, 1997: 30]. "Благодаря относительной независимости языка в совокупности "человек - реальность - знаковая система", язык может создать иллюзорную действительность, подменяя ею реальный мир" [Соломоник, 1995: 219].

Способность языка создавать иллюзии и конструировать особую реальность обусловлена объективными и субъективными факторами.

jk/ Объективная причина заключается в относительном характере нашего знания о мире: словесные знаки в момент своего возникновения отражают недостаточный и несовершенный уровень знания. Наивное познание, закрепленное словесными суррогатами, создает картину мира, не вполне соответствующую реальности. Субъективный фактор связан с сознательным, намеренным искажением реальности субъектом речевой деятельности.

Наряду с креативной функцией исследователи выделяют магическую, "заклинательную" функцию, которая может рассматриваться как частный -«г случай регулятивной функции языка [Мечковская, 1996;

Супрун, 1996].

Магия слова - это попытка воздействия на явления действительности, стоящие за языком. В основе отношения к слову как к магической силе лежит неконвенциональна;

я трактовка языкового знака (представление о том, что название является частью самого предмета). К проявлениям магической функции относятся табу, табуистические замены, заговоры.

молитвы, клятвы и присяги, обожествление священных текстов [Мечковская, 1996;

Черепанова, 1996].

Вера в магию слова, в определенной степени сохранилась и у современного человека и проявляется не только в религиозном, но и в других видах дискурса, в том числе и в политическом дискурсе. Р. Барт, характеризуя политический язык как язык, который "вырабатывается непосредственно в ходе политического праксиса и в силу этого направлен скорее на производство, чем на отражение, отмечает, что "устранение или возвеличивание слов обладает в нем едва ли не магической действенностью;

с упразднением слова как бы упраздняется и референт, запрет на слово воспринимается как ликвидация явления" [Барт, 1994:

526].

Исследования А, Вежбицкой, В. Клемперера, А.Г. Хроленко и др.

предлагают огромный корпус примеров, подтверждающих могущество языка как инструмента социально-политической власти и идеологии. Как это не прискорбно, но нам приходится признать действенность суггестивных механизмов в языке, находящемся на службе у идеологии, так как язык ложной идеологии направлен на то, чтобы сузить горизонты мысли и освободить речь от сознания. Тоталитарное моделирование языковой картины мира, по наблюдению лингвистов, осуществляется посредством клиширования, тавтологических повторов, десемантизации слов, аббревиации, сужения лексического состава языка и прочих лингвистических средств [Вежбицка, 1993;

Хроленко, 1998].

1.1.3. Бессознательное - язык - сознание Вместе с суггестивной лингвистикой на смену дихотомии зависимостей "язык - сознание", господствовавшей в науке долгие десятилетия, приходит моделированная данными психологии триада "бессознательное - язык - сознание".

Действительно, взаимообусловленность языка и сознания самоочевидна. Гипотеза лингвистической относительности Сепира-Уорфа, восходящая к идеям В. Гумболдта о том, что язык навязывает человеку нормы познания, мышления и социального поведения, регулярно находит свое подтверждение: мы можем познать, понять и совершить только то, что заложено в нашем языке [Сепир, 1934;

Уорф, 1960]. Сознание пленник языка, ограничено им. Язык - инструмент сознания, его плоть и кровь. В статье Д. Мосса и Э. Кипа постулируется: "Наша открытость миру не просто структуриргуется языком, но также трансформируется с его помощью. Человек живет в мире, пересотворяемом непрерывно с помощью собственного языка" [Moss, Keen, 1981: 115]. Знание о взаимозависимости языка и сознания выходит за рамки лингвистической науки и укореняется в философии [Витгенштейн, 1958;

Gadamer, 1975].

Однако, как демонстрирует психология, сознание является лишь вершиной айсберга человеческой психики. Бессознательное, определяемое в современной психологической науке предельно широко, предопределяет сознательное поведение, протекание эмоциональных реакций, возникновение интенций и. мотивов. Если современная наука претендует на полноту описания человеческого фактора в языке, то конечной целью лингвистического исследования должно стать изучение именно области бессознательного.

Лингвистика шаг за шагом продвигается вперед в осознании этой необходимости. В. А. Звегинцев замечает: "Лингвисты, пожалуй, даже несколько неожиданно для себя обнаружили, что они фактически еще не сделали нужных выводов из того обстоятельства, что человек работает, действует, думает, творит, живет, будучи погружен в содержательный (или значимый) мир языка, что язык в указанном аспекте, по сути говоря, представляет собой питательную среду самого существования человека, и что язык уж во всяком случае является непременным участником всех тех психических параметров, из которых складывается сознательное и даже бессознательное поведение человека" [Звегинцев, 1979: 69].

Майкл Берк в докладе "Аффективное будущее когнитивной парадигмы" на конференции Бельгийской Ассоциации Англистики и Высшего Образования в ноябре 2002 года в Брюсселе заявляет: "In the last twenty years linguistic study has made the great leap from the text to the mind.

The next step is to acknowledge just what a mind-based linguistics truly means, namely that in addition to consciousness and cognition there is also the subconscious and emotion. The cognitive linguistic mind is essentially an emotive linguistic mind. Beyond the present rigidity of the cognitive paradigm lies that emotive human mind: the true source of language and communication" (3a последние двадцать лет лингвистическая наука сделала великий шаг от текста к сознанию. В будущем ей предстоит по-настоящему осознать природу когнитивной лингвистики и понять, что наряду с сознательным и познанием существует также бессознательное и мир эмоций. Когнитивное лингвистическое сознание является в первую очередь чувствующим лингвистическим сознанием. Современная жесткая когнитивная парадигма скрывает чувствующий человеческий разум - главный источник языка и общения) [http//www.beAAt/ling/conf/].

Суггестивная лингвисти1са подбирает ключи к бессознательному при помощи языка, так как язык оказывается единственной доступной науке "дверцей" в а-вербальную область чувств, оценок и действий.

В действительности, связь языка и бессознательного научно может быть отслежена даже дважды: на "выходе" и на "входе". "На выходе", посредством языка, бессознательное красноречиво "выдает" себя. И речь здесь идет не только о теории оговорок 3. Фрейда. "В структуре языка, в его материале и формах слова - всюду отражена установка, лежащая в его основе" [Узнадзе, 2001: 414]. "Высветление" бессознательного психического, проявляющего себя в языке, шаг за шагом становится объектом исследования психо- и прагмалингвистики, лингвистической семантики, семантики синтаксиса, а также психиатрической лингвистики и лингвистики измененных состояний сознания. Так, вербальная реализация признаваемых исходными прагматических, интенциональных, мотивационных структур психики человека, находящихся за пределами сознания, изучается в рамках прагмалингвистики. Проявления бессознательного на уровне поверхностных структур в виде общих языковых категорий - языковых универсалий - исследуется семантикой синтаксиса. Семантика вместе с когнитивной лингвистикой посвятили себя поиску методов исследования семантической структуры психики человека.

Психиатрическая лингвистика и лингвистика измененных состояний сознания отслеживают сбои в языковой системе, вызванные нарушениями психических функций. Психолингвистика рассматривает взаимосвязь языка и бессознательного сквозь призму конкретной языковой личности.

Суггестивная лингвистика наследует научные наработки всех существующих лингвистических дисциплин, однако подходит к исследованию корреляции бессознательное - язык с принципиально другой стороны - со стороны "входа" языка в бессознательное. Язык в рамках суггестивной лингвистики постулируется в первую очередь как средство воздействия на бессознательное психическое - самый надежный путь к бессознательному [Черепанова, 1998].

Все поколения исследователей языковой суггестии единодушны в определении ее бессознательной природы. "Как зачатие может не требовать лично-сознательного участия, так и оплодотворение словом не предполагает непременно ясности сознания, раз только слово уже родилось в общественную среду от слово-творца или, точнее, слово культиватора" - говорит философ рубежа девятнадцатого-двадцатого века Павел Флоренский о языковой суггестии - в его терминологии "магии слова". "Магически мощное слово не требует, по крайней мере, на низших ступенях магии, непременно индивидуально-личного напряжения воли, или даже ясного сознания его смысла. Оно само концентрирует энергию духа... И речь, как ни считают ее бессильной, действует в мире, творя себе подобное" [Флоренский, 1994*: 273].

Однако до конца решить проблему природы внушения до сих пор не удалось. Так, представители психологического направления суггестивной науки объясняют действие суггестивной функции языка тем, что имея материальные корни, слово может производить и материальные изменения в организме человека. Произнесенное слово может оказывать непосредственное прямое воздействие на собеседника, изменять состояние его сознания. По силе суггестивного воздействия слово может быть сравнимо с физиологическими факторами. Нет тех функций в организме, которые при известных условиях нельзя было бы возбудить, затормозить или извратить прямым или косвенным внушением [Платонов, 1963].

Представители же суггестивной науки со стороны лингвистики предпочитают мистифицировать языковую суггестию, объясняя ее существование такими имманентными языковыми свойствами как недосказанность, диффузность, внутренние противоречия. Л.Н. Мурзин, исследуя "суггестивно-магическую функцию языка", в качестве источника суггестии называет сам язык. По мнению исследователя, язык - есть внутренний семиотический мир, самодостаточный и внутренне свободный, который коррелирует с миром действительности, но не сводится к его отражению. Исследователь подчеркивает, что носитель языка воспринимает знак не аналитически;

впечатление неясного, таинственного - "данности" - зачаровывает его [Мурзин, 1998].

Придерживаясь материалистических позиций, мы со своей стороны не склонны, однако, возводить языковую суггестию в ранг изотерической данности. Мы также не хотели бы свести объяснение суггестивной функции языка к элементарным физиологическим механизмам.

На наш взгляд, языковая суггестия является сложным лингвистическим явлением, охватывающим все уровни языковой личности: вербально-семантический, когнитивный и мотивационно прагматический. Экспериментально доказано, что языковая внушаемость требует полноценного владения языком: лица, лишенные возможности или способности содержательного анализа текста (иностранцы, глухонемые, умалишенные), не поддаются суггестивному воздействию [Киклевич, Потехина, 1998].

Теоретически значимым кажется нам допущение о том, что языковая суггестия не ограничивается рамками "сигнала сигналов" - словом.

Очевидно, мы можем говорить о суггестивной функции морфологических, синтаксических, фонологических средств. Психолигвистические исследования подтверждают это в полной мере: представительнице Грузинской школы установки Р. Г. Мшвидобадзе удалось зафиксировать существование неосознаваемых морфологических и синтаксических параметров в языке, влияющих на социальную перцепцию [Мшвидобадзе, 1984].

По нашему мнению, суггестивная функция является функцией текста, то есть реализуется в корпусе текста в той или иной мере на каждом из его структурных уровней. Мы рассматриваем языковую суггестию как лингвистическую проблему, требующую комплексного решения.

Мы разделяем мнение Г.В. Колшанского, который находит разгадку механизма суггестии в некоторой относительной семантической свободе языка, и иллюстрирует данное положение анализом процесса индивидуальной психотерапии, где для создания целебно воздействующей идеальной картины слово используется не просто в его прямом и переносном значении, но и в целях внушения пациенту реальности той картины, которая создается врачом для исцеления больного [Колшанский, 1990].

Развивая эту мысль, мы утверждаем, что язык является универсальной суггестивной системой в той мере, что с помощью языка мы можем моделировать суггестивную картину мира, отраженную в психике воспринимающей аудитории суггерендов.

1.1. 4. Языковая суггестия и теория происхождения языка Выясняя "исходные рубежи" второй сигнальной системы с помощью эволюционной морфологии мозга, афазиологии, генетической психологии, исследователи языковой суггестии приходят к выводу о том, что появление языка напрямую связано с явлением суггестии. Б.Ф. Поршнев рисует следующую картину первых дней возникновения языка как средства общения: "Перед нашим умственным взором отнюдь не добрые дикари, которые добровольно подавляют в себе вожделения и потребности для блага другого: они обращаются друг к другу средствами инфлюации, к каковым принадлежит и суггестия, для того чтобы подавлять у другого биологически полезную тому информацию, идущую по первой сигнальной системе, и заменить ее побуждениями, полезными себе" [Поршнев, 1974:

417]. "Ключ ко всей истории второй сигнальной системы, движущая сила ее прогрессирующих трансформаций - перемежающиеся реципрокные усилия воздействовать на поведение другого и противодействовать этому воздействию. Эта пружина, развертываясь, заставляла двигаться с этапа на этап развитие второй сигнальной системы, ибо ни на одной из противоположных друг другу побед невозможно было остановиться" [Поршнев, 1974: 434].

Как показывают палеоантропологические находки, из всех зон коры головного мозга человека, причастных к речевой функции, то есть ко второй сигнальной системе, эволюционно древнее прочих лобная доля, в частности ее префронтальный отдел, ответственный за механизмы внушаемости. Из этого факта ученые делают вывод о том, что у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, то есть не сообщение чего-либо от одного к другому, а особый род влияния одного индивида на другого - особое общение еще до прибавки к нему функции сообщения.

Палеоантропологами доказано, что древнейшие зоны речевой деятельности возникают в моторной (двигательной), а не сенсорной (чувствующей) области коры. Это развивает выдвинутый выше тезис:

вторая сигнальная система, родилась как система принуждения между индивидами, что делать и чего не делать.

В самом общем виде действие механизма суггестии в трактовке Б. Ф.

Поршнева подтверждается концепцией социального происхождения выс­ ших психологических функций человека, развитой известным советским психологом Л. С. Выготским применительно к психическому развитию ребенка [Выготский, 1956]. Согласно Выготскому, все высшие психические функции суть интериоризованные социальные отношения:

человек и наедине с собой сохраняет функции общения. А общение в социуме, как известно, всегда предполагает наличие социальной стратификации, иерархии подчинения и воздействия.

На заре человечества тяжесть борьбы за существование постоянными стрессами "расшатывала генетический фонд первобытных людей, делая его многообразным. Соответственно разнообразными становились и их индивидуальные способности, расширялся диапазон выраженности инстинктов и потребностей и, прежде всего, инстинктов роста, познания и свободы. Все это приводило к усложнению иерархии сообщества, к частному перемещению индивидов по уровням и к трудностям управления коллективом. Возрастала роль доминирующих индивидов и лидеров. Для контроля над сообществом и управления им необходимо было оптимизировать сбор и обработку информации о его состоянии.

Усложняющиеся формы труда и борьбы, взаимодействующие с развивающимся мышлением, требовали более тонкого и информи­ рованного управления" [Якушин, 1985: 135]. Социальное лидерство в первую очередь было связано с лидерством коммуникативным, языковым:

по сей день примитивные народы, которые живут охотой, часто называют главу семьи просто "говорящий" [Якушин 1985: 121].

Версия теории происхождения языка, представленная в статье "Манипуляция сознанием" С.Г. Кара-Мурзы, возвращает нас к проблеме картины мира в языке и суггестии. Возникновение современного мыслящего человека, по мнению публициста, связано с анатомическими изменениями - развитием третичных полей коры головного мозга. Они позволили удерживать в памяти впечатления от окружающего мира и проецировать их в будущее. И первобытный человек стал жить как бы в двух реальностях - внешней ("реальной") и внутрипсихической ("воображаемой"). Очевидно, это надолго погрузило человека в тяжелое невротическое состояние, справиться с которым было очень трудно, потому что воображаемая реальность была, по-видимому, даже ярче внешней и очень подвижной, вызывала сильный эмоциональный стресс ("парадокс нейропсихической эволюции").

Этот стресс, по мнению С.Г. Кара-Мурзы, затруднял адаптацию людей к окружающей среде. Лучше приспосабливались и выживали те коллективы (стаи), в которых вожаки и другие авторитетные члены сообщества научились издавать особые звуки-символы. Их особенность была в том, что они воздействовали на психическое состояние сородичей стимулирующим и организующим образом и, согласно догадкам психологов, снимали у них тягостное невротическое состояние. Так возникло слово, сила которого заключалась не в информационном содержании, а в суггестивном воздействии. Люди испытывали потребность в таком слове и подчинялись ему беспрекословно. Так возник особый класс слов-символов - заклинания.

В этом отношении, по мнению исследователей онтогенез речи, повторяет филогенез. До того, как ребенок начинает понимать членораздельную речь, он способен правильно декодировать "праслова" издаваемые с разной интонацией инфлюативные звуки. Позже слова и запреты взрослых оказывают большое суггестивное воздействие на ребенка, и ему не требуется никаких логических обоснований. "Мама не велела" - главный императив послушания. А если просвещенные родители начинают логически доказывать необходимость запрета, это лишь приводит ребенка в замешательство, подрывая силу родительского слова.

Итак, как мы видим, внушаемость посредством слова - есть глубинное свойство психики, возникшее гораздо раньше, чем способность к аналитическому мышлению. Обратившись к современным психологическим теориям, описывающим отнюдь не первобытных людей с примитивными потребностями первой сигнальной системы, мы заметим, что потребности воздействовать на себе подобных не только не исчезли, но и неимоверно возросли [см., напр.: Шостром Э., 1992;

Джеймс М., Джонгвард Д., 1993;

Литвак М. Е., 1992;

Литвак М.Е., 1994;

Карнеги Д., 1989;

Берн Э., 1991;

Игнатенко А., 1994 и др.].

По мере усложнения и совершенствования языка, усложнялись и методы суггестии и контрсуггестии. По наблюдениям исследователей лишь один процент современного психически сохранного населения относится к "гипнотическим виртуозам", то есть обладает способностью к глубокой и скорой вовлеченности во внушение [Белов, Мусхелишвили, Смирнов, 1989]. Однако в той или иной степени внушаемость до сих пор остается неотъемлемой характеристикой психики человека.

Отмечено, что повышенная предрасположенность к внушаемости наблюдается:

у детей у лиц, находящихся в состоянии сна, у лиц, находящихся в состоянии наркотической интоксикации у лиц, находящихся в состоянии аффекта у лиц с низким уровнем интеллектуальных способностей у лиц, составляющих группу [Киклевич, Потехина, 1998].

Подобное распределение максимальной эффективности внушения подтверждает тот факт, что внушаемость - есть базисное свойство человеческой психики, а языковая суггестия - исторически сложившаяся закрепленная в общественной практике форма взаимодействия индивидов.

1. 2. Определение языковой суггестии Этимологический анализ слов "суггестия" и "внушение" в первом приближение дает представление об этом явлении как об одном из способов речевого воздействия: -— suggestio - lat. присоединять, прибавлять, присовокуплять;

внушать вън-уши - др. рус. - вносить в — уши. В ряду прочих видов речевого воздействия (гипноз, манипуляция сознанием, убеждение) суггестия выделяется как специфическое психосоциобиологическое явление.

Обратимся к традиционным определениям внушения. Первым описал настоящее явление в свете собственной концепции дифференциации первой и второй сигнальных систем И. П. Павлов.

Внушение, по его мнению, есть "упрощенный типичнейший условный рефлекс человека" на том основании, что "слово - благодаря всей предшествовавшей жизни взрослого человека, связано со всеми внешними и внутренними раздражителями, приходящими в большие полушария, все сигнализирует, все их заменяет и потому может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражения" [Павлов, 1950: 72]. Таким образом, в рамках теории И. П. Павлова внушение признается нейрофизиологической реальностью, однако трактуется предельно широко - как всякое речевое воздействие.

В. М. Бехтерев определяет суггестию как "оживление у испытуемого или прививание ему путем слова соответствующего внешнего или внутреннего раздражения" [Бехтерев, 2001: 236]. Особо подчеркивается в его определении тот факт, что внушение осуществляется в условиях "отвлечения волевого внимания и средоточения". По образному выражению психолога внушаемое проникает в психику "не с парадного входа", а "с заднего крыльца, ведущего непосредственно во внутренние ее покои" [Бехтерев, 1999: 37].

Определение суггестии находим и в психологии 3. Фрейда, который смещает акценты и на первый план выдвигает проблему межличностных отношений осуществляющего внушение суггестора и подвергающегося внушению суггеренда. Внушение, по его мнению, есть «убеждение, основанное не на мыслительной работе, а на эротической связи» между ними. Фрейд убежден, что по самой своей природе смысловые образования нечувствительны к вербальным воздействиям, несущим чисто информативную нагрузку. Иными словами, «только общение, выражающее смыслообразующие мотивы и служащее основой для эмоциональной идентификации с Другим, может изменить личностные смыслы пациента» [Асмолов, 1994: 55]. Подобная трактовка была в дальнейшем разработана целым рядом представителей направления психоанализа, которые понимали внушение как психосоциобиологическзпю нерасторжимую сущность, действующую на бессознательном уровне, архаичном, доречевом, досексуальном, и передающую аффективные влияния одного индивида на другого [Шерток, 1992].

Определение А. М. Свядощ конкретизирует возможное содержание языковой суггестии: «Путем внушения могут вызываться ощущения, представления, эмоциональные состояния и волевые побуждения, а также оказываться воздействие на вегетативные функции без активного участия личности, без логической переработки воспринимаемого. Внушение подача информации, воспринимаемой без критической оценки и оказывающей влияние на течение нервно-психических процессов»

[Свядощ, 1982:205].

Б. Ф. Поршнев в качестве ведущего признака языковой суггестии предлагает вьщелить ее функциональную направленность на изменение существующей установки. По его мнению, суггестия добивается от индивида действия, которого не требует от него совокупность его интеро-, экстеро- и проприорецепторов. Чтобы расчистить себе дорогу, суггестия должна отменить стимулы, исходящие от них всех. Следовательно, суггестия есть «побуждение к реакции, противоречащей, противоположной рефлекторному поведению отдельного организма»


199]. Ведь нелепо внушать что-либо, что организм и без этого стремится выполнить по велению внешних и внутренних раздражителей, по необходимому механизму своей индивидуальной нервной деятельности.

Незачем внушать и то, что все равно и без этого произойдет. Можно внушать лишь противоборствующее с импульсами первой сигнальной системы.

Принципиально важный вопрос о природе суггестии был поставлен еще в начале двадцатого века немецким психологом Л. Левенфелдом, который утверждал, что стоит разделять процесс внушения (suggeriren) и его результат (suggestion). В рамках современной теории речевых актов это противоречие исчезает-: внушение не может сводиться ни к одностороннему вербальному воздействию, ни к его результату, так как, будучи коммуникативным актом, оно предполагает наличие, по крайней мере, двух участников, которые совместно решают определенные задачи при помощи своих речевых действий или диалогических шагов.

В рамках прагмалингвистики мы определяем внушение как специфическую коммуникативную ситуацию, характеризующуюся определенными мотивами, целями, установками, условиями, арсеналом средств (вербальных и невербальных), действиями, операциями и результатами.

Как один из способов речевого воздействия языковая суггестия стоит в одном ряду с убеждением, манипуляцией сознанием, гипнозом.

Чтобы точнее очертить особенности языковой суггестии, рассмотрим каждое из этих явлений и проведем демаркационную линию между ними и внушением.

1. 2. 1. Языковая суггестия vs персуазивность Целый ряд основополагающих дифференциальных признаков суггестии выделяется путем сличения ее с персуазией или персуазивностью - максимально общим понятием, объединяющим аргументацию и манипуляцию сознанием. Так, Е. А. Гончарова сравнивает персуазию и суггестию, исходя из значения латинских корней обоих слов, и отмечает, что в слове "суггестия" "заложена сема подчинения одного сознания другому" [Гончарова, 2001: 123]. Суггестия ассоциируется с "нашептыванием", "вуалированием влияния на сознание, в первую очередь опорой на образное сознание, стремлением направить в определенное русло систему ценностных представлений". Исследователь подчеркивает, что в отличие от персуазивности, "затрагивая чувственно-ассоциативные стороны сознания, суггестия способна лишь опосредованно влиять на не речевые формы деятельности" [Гончарова, 2001: 125].

Обратим внимание на то, что в своем определении исследователь неоднократно обращается к понятию "сознание", однако каждый раз атрибутирует его по-новому: образное, чувственно-ассоциативные стороны, подчиненное сознание. Складывается впечатление, что слово "сознание" не вполне удовлетворяет Евгению Александровну в этом контексте. К тому же, как неоднократно отмечается в исследованиях, персуазивность в не меньшей степени вуалирует влияние на сознание.

Очевидно, ответом на это противоречие служит тот факт, что суггестор основным объектом своего воздействия выбирает отнюдь не сознание, а психические структуры, лежащие за его пределами. И если для персу азивности характерны следование логике или псевдологике, рациональность или псевдорациональность, диалогичность или псевдодиалогичность, общение "на равных" или имитация такового, то суггестия основана на подчеркнутой авторитарности, монологичности, эмоциональности и иррациональности.

Особо важный момент затрагивает Е.А. Гончарова, когда говорит о том, что в обыденной жизни суггестия и персуазивность сливаются воедино. Действительно, в современной обыденной коммуникации вряд ли можно найти внушение "в чистом виде". Суггестию "чистой пробы", (или гипноз) можно обнаружить на психотерапевтических сеансах, в заговорах "медиумов" и "целителей", в практике ряда сект;

однако частью регулярной массовой коммуникативной практики она, по счастью, не является. В обыденной коммуникации суггестия присутствует только как один из функционально-детерминированных компонентов и, действительно, чаще всего смыкается с персуазивностью (манипуляцией сознанием или аргументацией).

1. 2. 1.1. Языковая суггестия vs аргументирование, убеждение Под аргументированием принято понимать ментально-речевую деятельность, направленную на убеждение реципиента (аудитории) в истинности, вероятности или приемлемости некоторого положения, выдвигаемого адресантом. Осознанное принятие данного положения может привести к изменению посткоммуникативного поведения реципиента [А.В. Калачинский, Ю.В. Рождественский, Н.А. Безменова, Н.Н. Кохтев, А.П. Алексеев, В.И. Курбатов, Н.Ю. Фанян и др.].

Отсюда вытекает первое принципиальное различие между аргументированием (убеждением) и суггестией (внушением): "Убеждение - это воздействие одного человека на другого доводами разума;

это сознательное восприятие слова. Внушение - это также словесное воздействие, но воспринимаемое без критики" [Варшавский, 1973: 4].

Аргументированность высказываний, апелляция к логике слушателя выходят на первый план в убеждении. Весь арсенал используемых лингвистических средств направлен на обострение его сознательного восприятия. Убеждение активизирует работу левого полушария мозга, ответственного у нормально латерализованных праворуких индивидуумов за аналитическую переработку информации. Внушение же, напротив, правополушарно ориентировано. Оно живет по законам "логики транса", то есть характеризуется толерантностью по отношению к логическим противоречиям. Оно апеллирует к иррациональному и эмоциональному в психике слушателя, и потому сила воздействия внушения значительно превосходит результативность убеждения.

Принципиальным является также различие структур коммуникативной ситуации убеждения и внушения: языковая суггестия базируется на межличностном компоненте общения - доверии авторитету и власти суггестора, в то время как в процессе убеждения межличностный компонент оказывается иррелевантным.

1. 2.1. 2. Языковая суггестия vs манипуляция сознанием Слово "манипуляция" происходит от латинского слова manus - рука (manipulus - пригоршня, горсть, от manus и pie -наполнять). В словарях европейских языков слово толкуется как обращение с объектами с определенными намерения]у1и и целями. Особо подчеркивается, что для таких действий требуется ловкость и сноровка. Отсюда произошло и современное переносное значение слова - ловкое обращение с людьми как с объектами, вещами. Оксфордский словарь английского языка трактует манипуляцию как "акт влияния на людей или управления ими с ловкостью, особенно с пренебрежительным подтекстом, как скрытое управление или обработка" [OD, 2000]. В "Психологии манипуляции" Е. Л. Доценко находим определение: "Манипуляция - это вид психологического воздействия, искусное исполнение которого ведет к скрытому возбуждению у другого человека намерений, не совпадающих с его актуально существующими желаниями" [Доценко, 1997: 59].

Таким образом внушение и манипуляция, казалось бы, смыкаются как виды скрытого и целенаправленного вторжения в интенциональную сферу личности. Однако, очевидно, что это вторжение осуществляется принципиально разными путями. Манипуляция неизбежно ассоциируется с обманом, подтасовкой фактов, подменой аргументации и может быть приравнена к "нечестному" убеждению. Не напрасно мы говорим о манипуляции сознанием. В то время как внушение действует "помимо" сознания, в условиях значительного сужения его зоны. Кроме того, внушение в отличие от манипуляции - однозначно негативного, "грязного" явления, социального зла.- свободно от подобного рода коннотаций, находится за пределами оценок, т.к. его цели могут быть бесконечно многообразны.

1. 2. 3. Гипноз VS языковая суггестия Гипноз - крайняя форма внушения, внушенный сон, "родной брат сна" [Бехтерев, 1999: 27]. В отличие от обычного сна, когда процессом торможения охвачены большие районы коры головного мозга и связь с внешними раздражителями' прервана, при гипнозе имеет место лишь частичное торможение активности мозга и сохраняется сторожевой пункт связи гипнотизируемого с гипнотизирующим, раппорт.

Зачастую в исследовательской литературе внушение и гипноз понимаются как взаимозаменяемые понятия;

внушение трактуется как гипноз. На наш взгляд, настоящие явления принципиально различны, т.к., во-первых, при внушении и Гипнозе серьезно разнятся степени сужения сознания. И, во вторых,'^ внушение в отличие от гипноза является регулярным компонентом коммуникации. Внушение есть универсальное явление общественной жизни, неотьемлемое свойство любого нормального человеческого общения [Овчинникова, Насиновская, Иткин 1989]. По наблюдению Б. Ф. Поршнева, если двинуться к психологическому субстрату и пересказать круг регулярных наблюдений прагматики на психологическом языке, дело сведется к тому, что "с помощью речи люди оказывают не только опосредованное мышлением и осмыслением, но и непосредственное побудительное или тормозящее (даже в особенности тормозящее) влияние на действия других" [Поршнев, 1974:193].

В заключение параграфа особо отметим, что наличие конкретных языковых структур, реализующих в процессе коммуникации целеустановку внушения, позволяет выделить суггестию в качестве особой функционально-детерминированной формы речевого воздействия, осуществляемой на базе определенных типов текста и реализующей попытку суггестора корректировать установку суггерендов путем подачи информации таким образом, чтобы ее восприятие осуществлялось без критической оценки, бессознательно.

Структура процесса языковой суггестии включает в себя следующие компоненты: мотив, цель, установка, условия осуществления, арсенал средств (вербальных и невербальных), действия, операции и результат.

Первые из перечисленных компонентов выходят за рамки лингвистического знания. Комплексная природа процесса языковой суггестии, в особенности в сфере массовой политической коммуникации политической суггестии, •• требует привлечения психологической и социально-политической современных научных парадигм. В связи с этим два последующих параграфа будут посвящены описанию языковой суггестии с психологических и социально-психологических позиций.


1. 3. Психологическая парадигма суггестивной лингвистики 1.3. 1. Бессознательное психическое Главный фокус языкового суггестивного воздействия бессознательное психическое - определяется в современной психологии через противопоставление сознанию: "бессознательное психическое - есть максимально многомерная диалектическая противоположность осознаваемого психического" [Клочков, 2001: 45], то, что содержится в нашей психике в данный момент за пределами сознательного восприятия [Коледа, 2000]. "Строго говоря, любое поведение, относительно которого действующее лицо не вступает само с собою в коммуникацию, есть поведение бессознательное" [Шибутани, 1999: 248].

По оценкам психологов примерно 97% психической деятельности человека протекает на уровне бессознательного и только 3% - в осознаваемом режиме [Крысько, 2003: 333]. Наблюдения и эксперименты в совокупности позволяют думать, что соотношение сознания и бессознательного психического чрезвычайно динамично: отношение осознаваемое - неосознаваемое изменяется от момента к моменту и является градуальным [Вавалова, Ломов, Пономаренко, 1986]. Это позволяет исследователям говорить о различной степени ясности сознания, сужении сознания, измененных состояниях сознания и т.д.

Редуцированные состояния сознания связаны с компенсаторной активизацией бессознательного психического.

Наибольший интерес для построения модели взаимодействия сознания и бессознательного представляет концепция Зигмунда Фрейда о двух принципиально различных "языках" и формах мыслительной деятельности "первичного" и "вторичного" процессов. Фрейд отождествляет бессознательное с первичным процессом, характеризующимся свободой циркуляции энергии, а систему предсознательного и сознательного с вторичным процессом, где происходит задержка, "связывание" энергии.

Язык и мышление первичного процесса характеризуется следующими особенностями:

1) оперирование предметными представлениями, т. е. мнемическими следами визуальных, тактильных, слуховых и других восприятий, отличающихся слабой дифференцированностью, семантической расплывчатостью, смещённостью и конденсированностью;

2) континуальный характер мышления, пренебрежение к логическим противоречиям;

3) вневременность, или ориентация только в настоящем времени;

4) обращение со словами как с предметными представлениями.

Особенности вторичного процесса таковы: оперирование преимущественно словесными представлениями;

дискретность операций;

абстрактно-логическое мышление" [Цапкин, 1994: 87-88].

Анализируя бессознательное и его функции в деятельности человека, современные психологи приходят к позитивной характеристике бессознательного как уровня психического отражения, в котором субъект и мир представлены как одно неделимое целое. В отличие от ясного сознания, склонного к фрагментарности и разрозненности человеческого опыта, бессознательное стремится, пусть и в парадоксальной форме, к целостному постижению жизни.

Наиболее общий вывод из работ Ж. Лакана состоит в том, что бессознательное — не есть вместилище хаотических инстинктивных влечений;

оно является "той частью конкретной речи в ее трансиндивидуальном качестве, которой не хватает субъекту, чтобы восстановить целостность (континуальность) его сознательной (то есть дискретной) речи" [Цапкин, 1994: 81]. Бессознательное, согласно Лакану, структурировано как язык.

Очевидно, что наиболее глубинные уровни личности, такие как ценности, личностная идентификация, мотивация локализованы именно в мире личностных смыслов, неподконтрольных сознанию.

1. 3. 2. Теория установки Наиболее инструментальным для суггестивной лингвистики элементом личностной (и социальной) психологии является разработанная тбилисской школой концепция "целостной установки", или установки на целевой признак. "Установка выступает как форма выражения в деятельности человека того или иного содержания— личностного смысла или значения, которое может быть как осознанным, так и неосознанным" [Асмолов, 1994: 59] По Д. Н. Узнадзе, взаимоотношение между человеком и объективной действительностью имеет трехчленную структуру. Среда воздействует на субъект, который реагирует на воздействие тем или иным поведением.

Согласно теории установки объективная действительность не воздействует на поведение личности непосредственно, реакция личности опосредована ее установкой [Узнадзе, 2001]. Функция установки в регуляции деятельности — это обеспечение целенаправленного и устойчивого протекания деятельности человека. Установка выступает в качестве психологического механиЗ'Т^а стабилизации деятельности личности в непрерывно меняющихся условиях.

Установка освобождает языковую личность от необходимости принимать рещения и произвольно контролировать протекание деятельности в стандартных, ранее встречавщихся ситуациях. В рамках типичной ситуации установка дает реакцию согласно проложенному маршруту действия сигнала. Очевидно, что установка лежит в основе когнитивных фреймов восприятия.

По определению А. Добровича, "там, где под эгидой сознания сложилась личность со всеми ее ценностями, установка принимает свои бессловесные рещения до их осознания нащим "говорящим Я", иногда вовсе без осознания, но это все же рещения не в духе безличных и мрачных инстинктов, населяющих фрейдовское "Оно", а в духе данной личности" [Добрович, 1980: 36].

Научно доказано, что роль установки в восприятии реальных объектов ^ значительнее, чем роль сознания [Надиращвили, 1978]. По этой причине именно установка является главным объектом воздействия языковой суггестии.

Установку можно закрепить (легкая задача), создать (задача средней трудности) и изменить (трудная задача). В случае суггестии речь идет прежде всего об изменении установок личности или общества [Черепанова, 1996].

1. 3. 3. Механизмы языковой суггестии в условиях функциональной асимметрии мозга ^ По наблюдению учень1х, гипотеза о том, что восприятие текста сообщения происходит в условиях функциональной асимметрии мозга на практике реализуется в следующем виде: "в анализе сегментной структуры акустического сигнала доминирует левое полущарие. Для определения супрасегментной структуры выявляется преимущество правой гемисферы" [Восприятие речи, 1988: 116]. Исследователи образно сравнивают функциональную асимметрию с колеблющимися чашами весов, которые в норме имеют тенденцию склоняться то в пользу левого полушария при аналитическом восприятии, то в сторону правого полушария при восприятии эмоциональной нагрузки сообщения.

Исследователи функций правого полушария мозга отмечают следующие его особенности:

• именно оно отражает мир как участник происходящего, выявляя индивидуальные особенности объектов и событий. Нарушение его функции приводит к изменению восприятия в сторону снижения актуальности событий для человека—^тогда отмечается дереализация или деперсонализация;

,., • правое полушарие тесно связано с чувственной информацией, которая воздействует "здесь и сейчас";

перерабатывает сигналы, получаемые человеком непосредственно от своего собственного тела — в подавляющем большинстве неосознаваемые;

• с правым полушарием теснее связано непроизвольное запоминание;

• тесная связь отрицательных эмоций с правым полушарием объясняется тем, что неприятные ситуации связаны с опасностью, последняя требует быстрого и точного реагирования. Таким образом, способствуя обострению внимания, отрицательные эмоции повышают скорость реакций и тем улучшают оперативный прогноз;

• правое полушарие тесцее связано с порождением целей, а цель предполагает личную эмоциональную значимость некоего события для человека. Особо тесно правое полушарие связано с эмоциональными ч бессознательными процессами;

• правое полушарие "более искренне" и на левой половине лица выражается в большей мере "истинное чувство", тогда как на правой мимика в большей мере произвольно корректируется;

РОССИЙСКАЯ ГОСУДАРСТЕЕНИАЙ БКБЛИСТЕКД • правостороннее мышление не чувствительно к противоречиям, т.к.

действительность сама по себе не знает логических противоречий, они возникают лишь как результат взаимодействия с ней человека;

• правосторонний язык адекватен особым формам человеческой практики, где он обладает большей выразительностью, чем левосторонний. Образный язык, свойственный переработке правого полушария, оказывается в большей степени общим для всех народов [Грановская, 1991: 14-31].

Как уже было упомянуто, языковая суггестия правополушарно ориентирована и базируется на ключевых особенностях правой гемисферы мозга.

Психологами доказано, что полушария человеческого мозга работают в противофазе, то есть говоря о работе мозга мы имеем в виду попеременную активизацию и угнетение полушарий. Таким образом, суггестивное воздействие на практике связано как с активизацией правого полушария, так и с угнетением ресурсов левого.

1. 4. Социально-психологическая парадигма научного описания политической суггестии Коррекция установки максимально большего числа суггерендов может быть выделена в качестве основной цели языковой суггестии в политической коммуникации. В связи с этим в качестве целевой аудитории политической суггестии выделяется не конкретный отдельный индивидуум, но социально-политические общности - массы. Рассмотрим их основные характеристики.

1.4. 1. Социально-политическая масса Слово масса ( от Lat. - ком, кусок теста при выпекании хлеба) в современном значении впервые было употреблено в 1920 году в одной из пьес Э. Толлерса и с тех пор приобрело широкое распространение в обществе [Giner, 1976]. К сожалению, на сегодняшний день первоначальная метафора "сырой массы теста" утеряна, хотя она во многом проливает свет на природу общественных масс.

История социологии изобилует определениями "массы", большинство из которых сводится к двум, на первый взгляд, противостоящим, однако сводимым к общему знаменателю подходам.

Первый лагерь определений существует под флагом гуманистического подхода. X. Ортега-и-Гассет приравнивает массу к понятию "не выделенного ничем среднего человека": "В сущности, чтобы ощутить массу как психологическую реальность не требуется людских скопищ. По одному единственному можно определить масса это или нет. Масса всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает себя таким же, "как и все", и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью" [Ортега-и-Гассет, 2000: 45-46].

По мнению X. Арендта, массы потенциально существуют в каждой стране, ^ "образуя большинство из огромного количества нейтральных политически равнодушных" [Арендт, 1996: 415]. Г. Маркузе видит массу в людях, несвободных от пропаганды, зависимости, манипуляции, неспособных знать и понимать факты и оценивать альтернативы [Маркузе, 2000].

Таким образом, в рамках гуманистического подхода понятие "масса" противостоит свободе личности и, в первую очередь, ее свободе политического самоопределения и ассоциируется с зависимостью сознания индивида от навязываемых ему шаблонов массового общества.

Второй лагерь определений подходит к решению проблемы массы ^ описательно и представляет более широкий разброс позиций и определений. Создателем классического варианта социально психологического подхода является французский социолог 19 века Г.

Лебон. Лебон не без пафоса называет человеческую массу толпой, понимая толпу максимально расширительно, за что неоднократно подвергается критике: крайне узкое по своему фактическому положению в жизни общества явление толпы стало трактоваться непозволительно широким образом, отождествляться с массой как таковой, с гигантскими секторами в структуре общества (трудящимися классами, нациями) и даже обществом в целом [Грушин, 1979].

Сущность подхода Г. Лебона коротко можно интерпретировать так: в социальных общностях, связанных с "непосредственным" взаимодействием людей, поведение последних определяется не столько той или иной формой сознания, сколько эмоционально-психическими, бессознательными сопереживаниями, то есть общими для всех, однотипными психическими переживаниями.

Разбирая детально "превращения" индивида в толпе, Г. Лебон перечисляет его новые качества: исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, одинаковое направление чувств и идей, определяемое внушением, стремление превратить внушенные идеи в действия. По его мнению, в толпе стираются индивидуальные достижения отдельных людей и исчезает их своеобразие. Расовое бессознательное проступает на первый план, гетерогенное тонет в гомогенном [Фрейд, 1925].

По выражению Лебона, после известного состояния возбуждения, толпа способна превратиться в простой бессознательный автомат, повинующийся внушениям. Дух толпы под действием известных явлений может охватывать и целые народы. Толпе свойственны легковерие и некритичность, жажда иллюзий, а не истины, раболепие перед силой, деспотизм, догматизм и нетерпимость к инакомыслию. Групповое, примитивно-корпоративное здесь может доминировать и противостоять общечеловеческому.

Лебон не только описывает толпу, но и пытается объяснить ее природу, выделяя три основных "закона" формирования новых качеств индивида в толпе:

1) осознание численности, иллюзия всемогущества толпы и ее анонимность ведут к исчезновению чувства ответственности у индивида в толпе;

2) "заражаемость" - в толпе заразительно каждое действие, каждое чувство, и притом в такой степени, что индивид легко жертвует своим личным интересом в пользу общего 3) восприимчивость индивида в толпе к внущению.

3. Фрейд признает законы Лебона, однако видит сущность толпы в либидинозных связях, возникающих между индивидами в массе и вождем.

По мнению основателя школы психоанализа, вождь является для каждого в массе воплощением его недостигнутого Я-идеала. Индивиды, сделавшие своим Я-идеалом один и тот же объект (вождя), "идентифицируются между собой в своих Я, оказывая тем самым влияние друг на друга".

Фрейд говорит о том, что психология масс значительно древнее психологии личности и в массе, таким образом, дает о себе знать все самое глубинное и архаичное в человеческой психике: сносится, обессиливается психическая надстройка, столь различно развитая у отдельных людей, и обнажается, приводится в действие бессознательный фундамент, у всех одинаковый. Фрейд определяет человека как "особь предводительствуемой главарем орды", а человека в массе сравнивает с человеком, находящимся в состоянии гипноза [Фрейд, 1925].

Ряд важных аспектов, связанных с этим подходом, затрагивает в своих работах современный социопсихолог Э. Канетти. Согласно его теории, отдельный человек в массе испытывает чувство выхода за пределы своей личности, ощущает в себе как частице толпы великое чувство животной силы, способность к страстным переживаниям. Внутри массы господствует равенство, все общепринятые внешние установления и правила, социальные иерархии отвергаются. Испытывающие дефицит сильных эмоций, зажатые социальными перегородками и условностями, многие люди подсознательно ищут и находят утоление - хоть на мгновение - жажды раскрепощения в массе.

Принципиально иную общность описывает в своих трудах Г. Тард. Он был одним из тех, кто впервые обратил внимание на эволюционирование городской массы к новой, преимущественно "бесконтактной" форме ее интеграции - "публике" - явлению, тесно связанному со становлением СМИ и растущей атомизацией городского сообщества.

По определению Тар да, для публики характерны:

отсутствие "физического", прямого психического взаимодействия между участниками, опосредованное взаимодействие - через "фокус", обратная связь с ним;

не случайный, а определяемый интересами и вкусами выбор "фокуса" (СМИ, передача, газета, автор, политик) и, следовательно, относительно гомогенный состав каждой из публик - если не классово-профес­ сиональная, то идейно-интеллектуальная гомогенность;

деятельность публики, ее отдельных участников носит как бы рассеянный, "суммарный" и, вместе с тем, более цивилизованный характер (выражение мнения в СМИ, волеизъявление в ходе голосований, референдумов, разовых согласованных акций), она больше связана с работой сознания на личностном уровне, менее эмоциональна [Дилигенский, 1996].

Современный российский сторонник социально-психологического подхода Д.В. Ольшанский, пытаясь снять противоречия определений Лебона, Фрейда и Тарда рассматривает массу как "совокупность людей, сплоченных общими переживаниями";

в нее объединяются разные люди из различных слоев и классов, охваченные в тот или иной момент действием общих политико-психологических факторов. Среди прочего, масса может быть объединена определенными ценностями, потребностями, стремлением к определенному психологическому состоянию [Карпухин, Макаревич, 2001].

Суммируя важнейшие положения, выдвинутые представителями обоих подходов, попытаемся сформулировать ряд идей относительно сущности социально-политической массы:

Человеческая история с самых ранних своих этапов связана с социальной массой и лежаш;

ей в ее основе социально-психологической природой. Человеческое' общество - есть латентная или скрытая, потенциальная масса, реализующаяся в форме спорадически возникающих, как правило, на основе общего для всех ее участников психического переживания (сопереживания) неустойчивых ситуативных общностей. Масса не может быть выявлена в статической структуре обще­ ства и обнаруживает себя лишь в динамических процессах социальных взаимодействий.

В рамках социально-психологического и гуманитарного подходов понятие "масса" подразумевает не любое скопление индивидов, а такое их взаимодействие, в ходе которого возникает временное единство характеристик духовной и практической активности, стираются социальные и индивидуально-личностные различия и возникает эффект массового сопереживания, направляемый лидером массы, который воплощает в себе Я-идеал каждого. Энергия массы проистекает из того, что члены массы высвобождают подавляемые социальными условностями эмоции. Сознание каждого из членов массы редуцировано.

1. 4. 2. Массовое сознание vs массовая психология Массовое сознание в буквальном смысле - это сознание, распространенное среди представителей той или иной социальной группы или в обществе в целом. Субъектом массового сознания являются массы людей [Уледов, 1981].

Выделяемое в теории массовой коммуникации и социальной психологии понятие массового сознания существует как некий абстрактный конструкт, среднее арифметическое "сознаний" каждого из членов массы. Однако допустимо ли подобное обобщение в условиях массовой редукции состояния сознания индивидуумов?

Если масса - это готовый к воздействию со стороны лидера "сырой ком теста", ждущий воздействия и свободный от собственного сознания, в то время как сознание является прерогативой личности, свободной от пут массы, понятия "массовое" и "сознание" по определению исключают друг друга. Массовое сознание, таким образом, оказывается оксюмороном, мифом социально-политической теории.

Наше сомнение в правомерности понятия "массовое сознание" подтверждаются наблюдениями многих исследователей. В.И. Толстых в работе "Общественное сознание: социальная природа, функции, формы", в частности, пишет: "Реальное массовое сознание предстает по природе своей этаким духовным недорослем, которого следует учить и учить, прежде чем оно что-либо "осознает"" [Толстых, 1986: 44].



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.