авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Юданова, Елена Тимофеевна 1. Суггестивная функция Языковык средств англоязычного политического дискурса 1.1. Российская ...»

-- [ Страница 2 ] --

В.Г. Хорос в статье "Противоречивый характер массового сознания" оказывается еще ближе к разгадке феномена. Читаем: "Массовое сознание можно сравнить с "подсознанием" общества. У отдельного индивида подсознательное, как известно, играет двоякую роль. Оно является, с одной стороны, "складом" жизненного опыта, имплицитных жизненных ориентации и, в этом плане, как бы ядром устойчивости личности. С другой стороны, именно подсознательное в случае серьезных жизненных конфликтов, стрессовых напряжений и пр., становится источником психических срывов. В некотором смысле, здесь возможна аналогия с массовым сознанием. Последнее является хранилищем совокупного социально-культурного опыта, фактором общественной стабильности, и вместе с тем оно в периоды крупньк социальных сдвигов, кризисов и потрясений способно "срываться" с самыми разнообразными и непредсказуемыми последствиями" [Хорос, 1984: 31]. Проводя параллели между массовым сознанием и бессознательным психическим, автор хоть и несмело, но очень прозорливо вскрывает природу психики социально политической массы. Статья В.Г. Хороса увидела свет в 1984 году, именно этим фактом, очевидно, объясняются многочисленные закавыченные термины, которые на сегодняшний день уже не потребовали бы кавычек.

Как показывают определения, социально-политическая масса является субъектом определенных психических состояний. В этой связи отметим желательность замены понятия "массовое сознание" более адекватной, на наш взгляд, категорией массовой психологии / массовой установки, отражающей сущность психических процессов в массе и учитывающей комплексный характер их сознательной и бессознательной активности.

Исследователи массовой установки [Ш. Надирашвили, И. Гололаури, А.С. Прангиашвили, В.А. Ядова, Л. Фестингер] единогласно выделяют синкретичность, размытость и аморфность в качестве определяющих характеристик массовой установки. Структура массовой установки разворачивается на трех уровнях: эмоциональном, когнитивном и поведенческом.

Эмоциональный уровень включает социально-политические потребности и настроения. В практике социально-политической коммуникации это наиболее "эксплуатируемый" уровень. Принцип эксплуатации предельно прост: если содержание сообщения, воспринимаемого аудиторией, порождает образы, которые ретроспективно ассоциируются со специфическими эмоциональными состояниями, оно легко привлечет внимание. Речь идет о преодолении барьера критичности [Hasan, 1982].

Когнитивный уровень объединяет социально-политические представления, убеждения, стереотипы. Понятия картины мира и языковой картины мира представляются нам наиболее инструментальными средствами цементирования когнитивных структур членов социально политических масс в процессе политической коммуникации в единое целое массовой установки.

Многие исследования отмечают, что процесс декодирования связан с необходимостью отнесения содержания высказывания с информационным тезаурусом, куда входят знания о языке и фоновые знания (обоюдное знание реалий говорящим и слушающим) о мире, фактах, институтах, социальных нормах, нормах поведения, отношения в социуме, - всего того, что составляет национальную картину мира коммуникантов.

Картина мира - результат всей духовной деятельности человека, вторичное существование объективного мира в его сознании (не зеркальное, но интерпретированное). Фоновые знания формируются вербальными (книги, общения, СМИ) и невербальными способами (чувственный опыт, "наивная" картина мира). Они откладываются в долговременную память человека в виде определенных структур, которые изучаются в когнитивной лингвистике. В процессе восприятия структуры из долговременной памяти накладываются на ту информацию, которая воспринимается оперативной памятью.

Общность фоновых знаний, способность всех участников разговора соотносить языковую единицу с одним и тем же референтом и позволяет осуществлять коммуникацию. Это определяющий фактор адекватного понимания собеседниками друг друга и успешности осуществления их коммуникативных интенций.

Инвариантная картина мира членов социальной массы моделируется как следствие схожести социально-политического опыта и закрепляется в ходе стереотипизации языковой социально-политической картины в средствах массовой информации. Членами массы в этих условиях становятся потребители массовой культуры, живущие в рамках стереотипизированной картины мира, простые исполнители заданных ролей, у которых редуцирована личность, или в терминологии американских политологов Стивена Чеффи и Стейси Фрэнк " the non readers" [Chaffee, Frank, 1996].

Массовая психология в ситуации политической суггестии является объектом суггестивного воздействия, которое охватывает эмоциональный и когнитивный уровни с целью коррекции поведенческих процессов. В рамках суггестивной лингвистической парадигмы предложим (с опорой на определения классиков социальной психологии) собственное определение "массовой психологии": массовая психология - есть организованное лидером взаимодействие индивидуумов, объединенных единством аффективных реакций и инвариантностью модели картины мира.

Цементирующим элементом массы в суггестивной политической коммуникации является общность аффективно-когнитивного, а не физического пространства.

1. 4. 3. Политический миф Одной из форм существования массовой психологии является социально-политическая мифология. В современной социологии политический миф определяется как феномен сложного иерархического взаимодействия архетипических оснований и попыток рациональной интерпретации политической реальности в индивидуальной и массовой психологии.

Современная социально-политическая мифология предстает как типологически универсальное явление. В последние столетия многообразие мифологического опыта постепенно фокусируется вокруг социально-политических проблем: власти, собственности, отношений между различными социальными группами и государствами. Однако основу, базис для последующих модификаций составляет классический миф. Современный миф сохраняет в качестве "родительского наследства" основу классической мифологии.

В связи с этим возникает вопрос: является ли современный политический миф полной аналогией архаического мифа. Нам представляется, что по своей структуре современный политический миф действительно идентичен архаическому мифу, имеющему не политическую, а скорее этнокультурную природу. Различия начинаются в тот момент, когда мы начинаем исследовать происхождение и функции современного политического и архаического мифов.

Архаический миф, "включающий в себя элементы познания социальной и культурной реальности, является продуктом массовой психологии, нуждающейся в объяснении окружающей действительности и происходящих в ней событий. Его основная функция - познание и объяснение, самопроизвольное формирование образа мира. Архаический миф стихиен.

Современный политический миф - продукт целенаправленной идеологической активности отдельных личностей или групп. Его основная функция - обоснование в качестве единственного возможного того образа мира, который в наибольшей степени отвечает социальным и политическим интересам авторов мифа.

Однако, говоря о целенаправленном формировании политического мифа, следует подчеркнуть, что в основе каждого из них лежат, как правило, традиционно существующие в обществе этнические, культурно исторические и социальные мифы.

Попытка объяснения происхождения как архаической, так и современной мифологии как одной из форм массовой психологии представлена в теории- т.н. коллективного бессознательного, разработанной К.Г. Юнгом. Теория коллективного бессознательного \: продолжает многочисленные попытки вывести надиндивидуальную составляющую человеческой психики в виде "врожденных идей" Р.

Декарта, "космического бессознательного" Судзуки, "космического сознания" Э. Фромма, "бессознательного как речью Другого" Ж. Лакана, "коллективных представлений" Э. Дюркгейма, Л. Леви-Брюля, "бессознательных структур" К. Леви-Стросса и М. Фуко и, даже, возможно, ноосферы Вернадского.

В теории Юнга архетипы - "бессознательные образы инстинктов, модели инстинктивного поведения - составляют психическую систему коллективной, бессознательной, универсальной и безличной природы, идентичной у всех членов вида Homo sapiens" [Юнг, 1997: 71].

Содержание коллективного бессознательного в отличие от бессознательного индивидуального возникает не в процессе индивидуального познания мира, но обязано своим существованием исключительно наследственности.

Признавая научную обоснованность существования архетипов коллективного бессознательного, мы со своей стороны, однако, не разделяем мнения Юнга о врожденной природе мифологических архетипов. На наш взгляд, как сознательные, так и бессознательные модели поведения вырабатываются в психике человека и коллектива лишь в процессе социального взаимодействия как следствие удачного или неудачного опыта социализации. В процессе накопления человечеством опыта и знаний о мире, в процессе передачи картины мира из поколения в поколение происходит "сворачивание", конденсирование этих знаний в культурном и языковом наследии в виде архетипов массовой психологии.

Однако архетипы эти прививаются в процессе социализации и не являются, по нашему мнению, врожденными стимулами-инстинктами.

Принципиально важные открытия для понимания природы мифологии как основы массовой психологии были сделаны культурологами двадцатого века. Как заметил М. Элиаде, в двадцатом веке "западноевропейские ученые исследуют миф совсем с иной позиции, чем это делалось в XIX веке. В отличие от своих предшественников они рассматривают миф не в обычном значении слова как "сказку", "вымысел", "фантазию", а так, как его понимали в первобытных и примитивных обществах, где миф обозначал, как раз наоборот, "подлинное, реальное событие" и, что еще важнее, событие сакральное, значительное и служащее примером для подражания" [Элиаде, 1995: 11].

М. Элиаде отмечает, что проживание мифа предполагает наличие истинно "религиозного" опыта, поскольку он отличается от обычного опыта, от опыта каждодневной жизни. Мифологическая составляющая массовой психологии заключается не в коллективном воссоздании в памяти мифических событий, но в их воспроизведении. "Мы ощущаем личное присутствие персонажей мифа и становимся их современниками.

Это предполагает существование не в хронологическом времени, а в первоначальной эпохе, когда события произошли впервые. Именно поэтому можно говорить о временном пространстве мифа, заряженном энергией. Это необычайное, "сакральное" время, когда обнаруживаются явления новые, полные мощи и значимости. Переживать заново это время, воспроизводить его как можно чаще, заново присутствовать на спектакле божественных творений, вновь узреть сверхъестественные существа и воспринять их урок творчества — такое желание просматривается во всех ритуальных воспроизведениях мифов" [Элиаде, 1995: 29].

Таким образом как в архаическом, так и в современном мифе речь идет не о "внешнем", "абстрактном" познании, но о познании, которое "переживается ритуально", во время ритуального воспроизведения мифа или в ходе проведения обряда, которому он служит основанием" [Элиаде, 1995:28].

Специфика как архаического, так и современного политического сознания (особенно на уровне массовой психологии) заключается в том, что верифицировать здесь что-либо опытным путем не представляется возможным;

массы оказываются отчуждены от политики. В результате, политико-мифологическое сознание просто "тяготеет" к определенному стереотипу, четко выраженному и эмоционально окрашенному.

Политический миф имеет сверхценностный характер. Поскольку он базируется на архетипе, он связан с глубинными, ведущими потребностями, эмоционально окрашен, и является как бы "спусковым крючком" для политической активности. Сверхценность возникает из придания особого статуса неудовлетворенной, архетипической по источнику, базовой потребности (например, потребность в "сильной руке", олицетворяющей могущество). В человеческое сознание как бы "прорывается" энергетический поток, в котором на основе архетипа проявляются образы, сцены, предметы, действия. В результате возникает сверхценное представление, которое разрушает привычную систему ценностей, переподчиняя их себе [Заводюк, 2002].

С точки зрения психологической структуры миф может быть разложен на два структурных уровня организации содержания. На первом (архетипическом) уровне, доминирующем в психике носителя политических мифологем, существуют бессознательные архетипические основания мифа. Это стихийный, эмбриональный уровень мифа, реализуемый в снах, видениях, групповой символике и пр.

На втором уровне (стереотипическом), в большей степени зависящем от реальных исторических условий, осуществляется перекодирование бессознательных элементов в смыслосодержательные, повествовательные, эмоциональные построения, в форму организации знания об окружающем мире в виде стереотипов. Архетип адаптируется к требованиям сегодняшнего дня, превращаясь в стереотип. Архетипические образы воплощаются в стереотипы, которые несут на себе отпечаток человеческой индивидуальности, значимые черты исторической эпохи, драматизм конкретных политических событий.

Рассматривая информационную структуру современного мифа, исследователи выделяют два уровня организации передачи мифологического сообщения: инвариант и трансформы. Инвариант - это начальный стереотип, устойчивый каркас, обеспечивающий помехоустойчивость, глубинный уровень, на котором не сказывается позиция интерпретатора или конкретная политическая ситуация. Кроме того, в информационной структуре мифологического сообщения существует также некая избыточная информация, которая может быть утрачена, не меняя кардинально существа передаваемого мифологического сообщения - трансформы мифа. Это поверхностный уровень мифа, обладающий малой помехоустойчивостью, подвергающийся сильным искажениям со стороны интерпретатора [Заводюк, 2002].

1. 5. Суггестивный политический дискурс 1. 5. 1. Дискурс - политический дискурс - суггестивный политический дискурс Определение ключевого понятия исследования осуществляется нами последовательной дедукцией: "дискурс - политический дискурс суггестивный политический дискурс".

В современной лингвистике определение понятия "дискурс" приводит в первую очередь к необходимости решения терминологической проблемы текст - дискурс. Терминологическая диффузность отождествление, субординативное включение текста в дискурс или полное разграничение по параметру статика (текст) / динамика коммуникации (дискурс) - явилась результатом соотнесения наименований дисциплин "анализ дискурса" (discourse analysis) и "лингвистика текста" (Textlinguistik), где первый термин выступал в качестве английского эквивалента второго, принятого германской школой интерпретации текста.

Текст в первую очередь ассоциируется с материальным объектом, обладающим синтагматической протяженностью, характеризующимся связностью, цельностью и состоящим из конституентов подчиненных уровней. Классическим определением текста является определение И.Р.

Гальперина: Текст - это произведение речетворческого процесса, обладающее завершенностью, объективированное в виде письменного докуиента, литературно обработанное в соответствии с типом этого документа: произведение, состоящее из названия (заголовка) и ряда сверхфразовых единств, объединенных разными типами лексической, грамматической, логической, стилистической связи, имеющее определенную целенаправленность и прагматическую установку [Гальперин, 1981]. Таким образом, под текстом понимается конкретный, материальный объект.

В русле прагматики исходным является представление о тексте как о сообщении или макроречевом акте, включенном в коммуникативный процесс. Дискурс рассматривается как лингвистическая составляющая коммуникации, как речь (устная или письменная), включенная в широкий коммуникативный контекст. Так Е.С. Кубрякова и О.В. Александрова под текстом понимают конечный результат процесса речевой деятельности, выливающийся в определенную законченную (и зафиксированную) форму, дискурсом же в их определении является когнитивный процесс, связанный с реальным речепроизводством, созданием речевого произведения.

Н.Д. Арутюнова метафорически называет дискурс "речью, погруженною в жизнь". В силу подобной трактовки термин "дискурс" не применяется к древним и другим текстам, связи которых с живой действительностью не восстанавливаются непосредственно.

Официальным определением дискурса является дефиниция Лингвистического энциклопедического словаря: дискурс - это связный текст в совокупности с экстралингвистическими, социокультурными и другими факторами;

текст, взятый в событийном аспекте, речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания (когнитивных процессах). Дискурс включает паралингвистическое сопровождение речи (мимику, жесты).

Невоспроизводимость есть его основное отличие от текста.

В.Е. Чернявская отмечает, что дискурсивный анализ начинается с проецирования на элементы содержательно-смысловой и композиционно речевой организации текста психологических, политических, национально культурных, прагматических и других факторов. Подобная интерпретация позволяет определить дискурс как интегративную совокупность текстов, обращенных к одной общей теме и функционирующих в пределах одной и той же коммуникативной сферы. Дискурсивный анализ позволяет ответить на вопрос, какие языковые единицы, какая терминология, особый лексикон, формы тематического развертывания конституируют, например, рекламный, пропагандистский дискурс, дискурс фашизма, компартии СССР, перестройки и т.д. и т.п. [Чернявская, 2001].

Подобное понимание дискурса становится базой для выделения политического дискурса в отдельную систему коммуникации, имеющую реальное и потенциальное измерение. Реальное измерение политического дискурса предполагает:

• поле коммуникативных практик как совокупность дискурсных событий • текущую речевую деятельность в определенном социальном пространстве, обладающую признаками процессивности и связанную с реальной жизнью и реальным временем • возникающие в результате этой деятельности речевые произведения, взятые во взаимодействии лингвистических, паралингвистических и экстралингвистических факторов.

Потенциальное измерение политического дискурса определяется как: семиотическое пространство, включающее вербальные и невербальные знаки, тезаурус прецедентных высказываний и текстов, представление о прототипных моделях речевого поведения, набор речевых действий, жанров, специфических для данной системы коммуникации [Шейгал, 2000].

Соединив дефиниции М. Фуко и П.Б. Паршина, определим политический дискурс как "синтез уже-сказанного и никогда несказанного" "политиками и про политику" [Фуко, 1996;

Паршин, 1999].

В качестве системообразующих признаков политического дискурса исследователи выделяют его институциональность, ритуальность, эмоциональность, монологичность, смысловую неопределенность, фантомность, фидеистичность, эзотеричность, авторитарность, динамичность и театральность. Исследуя структурные, содержательные и функциональные особенности текстов разных жанров политического дискурса лингвисты отмечают градуальный характер реализации в них этих категорий.

Суггестивный политический дискурс, на наш взгляд, кристаллизует системообразуюш;

ие признаки политического дискурса и выделяется как демонстрирующий максимальную степень их концентрации.

Суггестивный политический дискурс определяется нами как открытый корпус текстов, реализующий в рамках прототипической суггестивной политической коммуникативной ситуации речевую деятельность политической суггестии.

Инструментальным свойством выделения суггестивного политического дискурса в контексте политического дискурса является его ритуальность, строго заданная конвенциональность, которая предопределяет все прочие имманентно присущие ему свойства.

1. 5. 2. Семиотические особенности суггестивного политического дискурса Суггестивный политический дискурс, как и прочие ритуальные речевые акты отличает фиксированность формы и "стертость" содержания [Гудков, 1999]. Ритуальный характер суггестивного политического дискурса задает специфику его информативности: если к традиционным критериям информативности относить небанальность / содержательную новизну, релевантность и адекватность в подаче информации, то суггестивный дискурс определенно тяготеет к фатическому полю языка. Фатика суггестивного дискурса предполагает в нем примат оценок над фактами, преобладание эмоционального над рациональным.

При формировании картины политической реальности в сознании суггерендов эмоции посредством лексики эмоций компенсируют дефицит необходимой информации, тем самым заполняя когнитивные лакуны [Шейгал, 2000: 62]. Эмотивность суггестивного политического знака служит также мощным фактором социально-политической интеграции. В политические группы людей объединяет не столько однородность мотивации,, сколько общность аффективных реакций [Elder, Cobb, 1983: 116].

Ритуальность политической суггестии исключает свободу выбора коммуникантов: принимающие участие в ритуале вынуждены подчиняться его законам. "Ритуал определяет для субъектов одновременно и их особые свойства, и отведенные им роли" [Фуко, 1996:71].

Ритуальный характер политической суггестии базируется на дистанцированности суггестора от суггерендов и его авторитарности.

Эффективное проведение политики всегда осуществлялось через символическую "пропасть". Политика всегда предполагала разделение правителя и народа;

психологическая дистанция между ними была значима в любых общественных системах, от шамана до президента как представителя высшей власти [Gronbeck, 1996].

Дистанция между суггестором и суггерендами проявляется в сле­ дующих аспектах реального и потенциального измерений суггестивного политического дискурса:

— ФИЗИЧЕСКАЯ/ПРОСТРАНСТВЕННАЯ — отделенность ДИСТАНЦИЯ барьером, охрана, специальное помещение, особое расположение в пространстве: власть находится на отдалении и на возвышении (дворец, трон, трибуна мавзолея, расположение в центре, во главе стола);

— КОММУНИКАТИВНАЯ/КОНТАКТНАЯ — недоступность ДИСТАНЦИЯ политиков высокого ранга для прямого речевого контакта, общение с народом только через ретранслятора;

— СИМВОЛИЧЕСКАЯ ДИСТАНЦИЯ — право на обладание особыми предметами, символами власти: корона, скипетр и держава, герб, президентская печать, спецсамолет, резиденция и пр.;

— ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ДИСТАНЦИЯ — ореол таинственности, священный трепет при общении с власть имущими, осознание особой мудрости и проницательности "вождя";

— инФОРМАЦИОЬШАЯ ДИСТАНЦИЯ — МОНОПОЛИЯ на информацию, ограничение доступа к информации для нижестоящих, семиотическая роль секретности [Шейгал, 2000].

Таким образом, речевое поведение авторитарной личности суггестора и ответная реакция суггерендов в случае успеха его суггестивного намерения укладываются в русло отношений господства и подчинения. Для психологии суггерендов характерны конформизм, установка на подражание, имитацию, слепое следование авторитету.

Суггестивная политическая коммуникация является монологичной по своей сути. Для нее не существует релевантных критериев истинности, информативности, уместности, ясности — все они перекрываются единственным критерием "освящено / не освящено коммуникативным авторитетом субъекта монологического воздействия" (или "одобрено / не одобрено им") [Семененко, 1996: 50].

Авторитарность суггестивного политического дискурса имеет в качестве своей когнитивной опоры фидеистическое отношение к авторитетному слову, то, что в терминах М.М. Бахтина можно охарактеризовать как "благоговейное приятие авторитетного слова" [Бахтин, 1986:317].

Фидеистичность политического суггестивного дискурса покоится на мощном основании иррационального бессознательного восприятия, вызванного опосредованным характером политического опыта боль­ шинства людей. Суггестивная правдоподобная картина мира возникает в результате того, что "опосредованно отраженный опыт интерпретируется в качестве действительного положения вещей, при этом субъект интерпретации безусловно верит в подлинность этой реальности и не допускает мысли о возможности ее верификации, поскольку данная фантазия соответствует его установкам и ожиданиям" [Nimmo, Comb, 1983: 8]. По наблюдениям психиатров, "сферы политики (и религии) для большинства из нас гораздо менее подвержены рациональным процессам, нежели любые другие участки систем ценностей и убеждений, находящихся под контролем сознания" [Wahl, 1959: 263].

Фидеистичность выступает как условие существования политического фантома. Социологи отмечают фантомность как состояние социально-политической массовой психологии: современное пространство политических значений складывается из фантомов значений, не имеющих никаких "означаемых", не укорененных ни в какой реальности, кроме их собственной — мира самореферентных знаков.

Для "самореферентных знаков", то есть слов, в значении которых отсутствует денотативный компонент (отсутствует реальный предмет обозначения), Б.Ю. Норман предложил термин "лексические фантомы". К лексическим фантомам относятся обозначения вымышленных существ в фольклоре и литературе (мифологические и литературные фантомы), терминологическое закрепление ошибочных научных концепций (концептуальные фантомы) и, наконец, идеологические фантомы, в которых отрыв слова от денотата обусловлен идеологической деятель­ ностью человека, разработкой той или иной социальной утопии, поддерживанием определенных социальных иллюзий [Норман, 1994: 53].

Фантомность суггестивного политического дискурса проистекает из смысловой неопределенности знаков политического дискурса в целом, которая обусловлена рядом семантических и прагматических факторов.

Рассмотрим некоторые семантические факторы, выделяемые в работах В.

Дикмана и В. Бергсдорфа:

— Абстрактность и широта значения. Политики часто пренебрегают уточняющими определениями, которых требуют слова с абстрактным значением (например, демократия вместо реп­ резентативно-парламентская демократия). Слова широкой се­ мантики типа процесс, явление, миссия и др., вследствие своей референциальной неопределенности, допускают широкий "разброс" в интерпретациях.

— Сложность значения, обусловленная сложностью самого денотата.

Многие единицы политического языка обозначают комплексы идей, весьма отдаленных от непосредственного опыта человека;

трудность понимания таких слов проистекает из сложности внеязыковой действительности (например, дефолт, импичмент).

— Размытость семантических границ у слов градуальной семантики, в частности, отсутствие четких различий в обозначении политических ориентации по шкале: реакционный — консервативный — либеральный — прогрессивный —радикальный.

— Относительность обозначения, т. е. зависимость выбора номинации от политической позиции говорящего: одна и та же платформа с позиций одного человека может быть названа реакционной, а с позиций другого — либеральной [Dieckmann 1969;

Bergsdorf 1987].

Благодаря тому, что политические термины не имеют четкого, фиксированного значения суггесторам в политике свойственно обращаться с ними так, как если бы те имели материальное существование. По мнению Д. Грина, явление овеществления (reification) — приписывания абстракциям свойств материальных объектов — выполняет в политике специфическую функцию: люди привыкают воспринимать абстрактные понятия типа либерализм и консерватизм как нечто, реально существующее и потому подлежащее "правильному" определению [Green, 1987].

Проанализировав основные системообразующие (прототипические) признаки суггестивного политического дискурса предложим в качестве рабочего следующее определение:

Суггестивный политический дискурс - открытый корпус текстов, реализующий в рамках прототипической коммуникативной ситуации политической суггестии речевой макроакт политической суггестии.

Системообразующими признаками суггестивного политического дискурса являются ритуальность, институциональность, эмотивность, монологичность, смысловая неопределенность, фантомность, фидеистичность, авторитарность.

1. 6. Основы прагмалингвистического научного описания политической суггестии 1. 6. 1. Общая теория деятельности как методологическая основа описания суггестивной политической коммуникации и реализующих ее текстов Будущее научных исследований языковой суггестии в области политической коммуникации видится нам за прагматически ориентированным изучением речевого суггестивного воздействия в аспекте теории речевых актов.

В качестве объекта исследования речеактового направления суггестивной коммуникации в политике мы выделяем речевой макроакт политической суггестии, понимаемый как комплексное речевое действие, в рамках политической коммуникации инициируемое и осуществляемое суггестором с целью изменить установку суггерендов путем подачи информации таким образом, чтобы ее восприятие происходило без критической оценки, бессознательно.

К основным задачам прагмалингвистического направления исследования политической суггестии можно отнести следующие:

• определение экстралингвистических факторов успешности речевого макроакта политической суггестии;

• выделение конвенциональных лингвистических средств речевого макроакта политической суггестии.

Речевой макроакт политической суггестии, как любое комплексное речевое действие, реализуется на текстовом уровне, то есть в структуре текста. Предпосылкой для такого утверждения является понимание текста как коммуникативной единицы, представляющей собой способ осуществления и одновременно материальный результат определенного акта коммуникации [ср. Колшанский, 1983;

Макаров, 1990;

Сусов, 1988].

В рамках избранного нами подхода текст рассматривается как носитель иллокутивной суггестивной роли, которая маркируется содержащимися в текстовой структуре языковыми индикаторами, направляющими интерпретационный процесс восприятия текста.

Успешность реализации интенции адресанта (суггестора) зависит от того, насколько адекватно реципиент (суггеренд) интерпретирует предлагаемые ему лингвистические и экстралингвистические (связанные с параметрами ситуации суггестивной политической коммуникации) индикаторы, то есть будет ли он готов исполнить коммуникативно заданное намерение суггестора.

В исследовании политической суггестии в рамках прагмалингвистического подхода мы опираемся на расширительную интерпретацию классической теории речевых актов Дж. Остина и Дж.

Серля.

Расширительная интерпретация классической теории РА связана с установившимся в современной лингвистике пониманием редукционистского характера данной теории.

Во-первых, классическая теория РА рассматривает речевое общение преимущественно с точки зрения говорящего, слушатель интересует ее в качестве реагирующего объекта. Подобное понимание является следствием транспозиции общей схемы деятельности и ее категорий на речевое общение. Получаемая в результате структура речевой деятельности содержит следующие компоненты:

• адресант - субъект коммуникативной деятельности;

• реципиент - объект коммуникативной деятельности;

• воздействие на реципиента (регулирование его поведения) - цель коммуникативной деятельности;

• речевое действие, реализуемое в форме высказывания / текста способ осуществления коммуникативной деятельности;

• изменение поведения реципиента, совершение им определенного посткоммуникативного действия (ментального, чувственно аффективного, предметно-практического) - результат коммуникативной деятельности.

Наложение субъектно-объектных отношений на коммуникативную структуру "адресант - реципиент" нивелирует интерактивную сущность речевого общения как способа взаимодействия индивидов [Макаров, 1990:

6]. В такой интерпретации речевое общение сводится к однонаправленному процессу, в рамках которого один из коммуникантов (субъект) передает другому (объекту) преимущественно вербальные стимулы с целью изменить его поведение. Приходится признать, что данная модель речевого общения фактически тождественна бихевиористской модели "стимул - реакция" и противоречит коммуникативной действительности.

в расширительном понимании теории речевых актов речевое общение строится на принципиально иной основе - на отношении одного субъекта к другому опосредованно, через объект. Субъекты общения вступают в речевое взаимодействие по поводу тех или иных объектов, связанных определенного рода отношениями [Макаров, 1990: 7]. В качестве объекта выступает некоторая ситуация реальной действительности (референт), образ которой, будучи отражен в сознании коммуникантов, является предметом семантики высказывания / текста [Колшанский, 1983: 19]..

Во-вторых, не соответствует коммуникативной реальности положение узко понимаемой теории речевых актов о существовании автономных (простых) РА, т.к. простые РА необходимо включены в коммуникативный контекст, в определенную последовательность речевых действий коммуникантов и, в конечном итоге, в экстралингвистическую ситуацию социального взаимодействия.

Расширение схемы деятельности за счет ее психологической интерпретации предпринимает А.Н. Леонтьев в рамках общепсихологической теории деятельности. Модель деятельности раскрывается им через два ряда понятий:

• "деятельность", "действие", "операция";

• "мотив", "цель", "условие" [Леонтьев, 1971;

Тарасов, 1983].

Как отмечает Е.Ф. Тарасов, при помощи первого ряда понятий описывается структура деятельности, понятия второго ряда описывают энергетическую основу активности человека, ее предметность, целенаправленность, зависимость способа выполнения действий от внешних условий [Тарасов, 1983]. Ряды этих понятий образуют пары:

1) Мотив рассматривается как реальный или воображаемый предмет, ради овладения которым развертывается деятельность.

Мотив предопределяет глобальную цель деятельности, или прагматическую интенцию адресанта;

2) Сама деятельность реально осуществляется посредством действий, направленных на некоторые цели, достижение которых подчинено глобальной цели и, соответственно, мотиву деятельности;

3) Действие выполняется посредством операций, которые зависят от условий протекания деятельности [Тарасов, 1983: 8].

Наложение схемы деятельности, предложенной А. Н. Леонтьевым, на речевое общение позволяет установить следующую иерархию:

• Речевое общение как комплексная деятельность осуществляется коммуникантами для достижения глобальной (доминирующей) цели, детерминированной внеречевыми мотивами коммуникантов;

• Речевое общение осуществляется посредством выполнения коммуникантами речевых действий (актов), направленных на некоторые промежуточные цели, достижение которых способствует реализации глобальной цели деятельности;

• Речевое действие, представляющее собой прототипический образец (совокупность правил его выполнения), осуществляется в форме речевого высказывания / текста с помощью конкретных операций (коммуникативных стратегий), выбираемых коммуникантом из ряда возможных альтернатив (из инвентаря стратегий) в зависимости от цели речевого действия и условий, в которых развертывается деятельность.

Таким образом, деятельностная интерпретация речевого общения предполагает, что адресант, продуцируя высказывание / текст, осуществляет некоторое речевое действие с намерением достичь определенной цели со стороны реципиента. Цель адресанта (прагматическая интенция) связана с его мотивацией, которая в свою очередь ситуативно обусловлена, то есть возникает в конкретной ситуации общения, в широком социальном контексте как результат предварительной оценки данного контекста адресантом.

В-третьих, как стало очевидно, теория речевых актов Дж. Остина и Дж. Серля требует серьезного пересмотра в свете социолингвистической теории. Вспомним, например, что успех "ревизора" Хлестакова в уездном городе Н" был обусловлен не функциональной формой его речевых актов, а его мнимым социальным статусом.

Основополагающий труд французского социолога Пьера Бурдье "Язык и символическая власть" подвергает традиционную структуру речевой деятельности значительному реформированию. Социолог критикует демонстрируемое речеактовой теорией пренебрежение в отношении социального компонента коммуникации. Французский ученый значительно расширяет структуру речевой деятельности, выдвигая социальную систему в качестве онтологической основы коммуникации.

По мнению П. Бурдье, каждое речевое взаимодействие, даже взаимодействие на межличностном уровне, несет в себе отголоски социальной структуры. Язык не только выражает структурную организацию общества, но и воспроизводит, "разворачивает" ее каждый раз, в каждом очередном речевом акте [Bourdieu, 1991].

Успешность речевого акта ученый объясняет не функциональной формой высказывания, но фактом признания всеми участниками коммуникативной ситуации права адресанта на инициирование и осуществление данного речевого действия. По мнению исследователя, адресант использует арсенал полагающихся ему по рангу лингвистических средств с учетом требований "социального рынка". Действие механизмов "социального спроса" в его теории становится неотъемлемой частью структуры речевой деятельности.

Правомерность идеи Бурдье подтверждает исследователь политического дискурса Р. Водак, утверждая, что язык обретает власть только тогда, когда им пользуются люди, обладающие властью;

сам по себе язык не имеет власти [Водак, 1997].

Включение социального компонента в коммуникативную ситуацию приобретает особую значимость в свете выделенной ранее "субъектно субъектной" природы речевой деятельности. Социальные статусы адресанта и реципиента регулируют и детерминируют их межличностное взаимодействие.

Включение социального статуса адресанта - его институциональности - в структуру речевой деятельности в качестве одного из основополагающих компонентов экстралингвистического контекста коммуникативной ситуации в полной мере отвечает требованиям расширительного понимания теории речевых актов.

В качестве теоретической основы описания макроакта политической суггестии мы привлекаем следующие положения теории речевых актов:

• Речевая деятельность осуществляется на основе конвенциональных правил, выработанных в общественной практике и закрепленных в сознании членов данной языковой общности. Наличие правил выполнения речевых действий является предпосылкой понимания речевых высказываний и, соответственно, предпосылкой социального взаимодействия людей;

• Речевые действия не существуют изолированно, а погружены в общую структуру общения, в которой их иллокутивные силы взаимодействуют для достижения глобальной цели общения;

• Для речевого действия (речевого акта) возможно определить условия, или правила, необходимые и достаточные для его осуществления;

Речевой макроакт политической суггестии, как и любое речевое действие, можно рассматривать двояко:

1) как прототипический образец речевого действия, которому имманентно свойственна суггестивная иллокутивная сила.

2) как реализованное речевое действие — высказывание / текст.

Реализация прототипа речевого акта политической суггестии происходит в реальной ситуации общения, параметры которой должны соответствовать основным параметрам прототипической коммуникативной ситуации политической суггестии.

1. 6. 2. Роль коммуникативной ситуации в процессе речевого воздействия В современной лингвистической науке не существует единого определения коммуникативной ситуации. В наиболее общем виде, главным критерием деления существующих концепций на два полярных лагеря является включения речевого действия в коммуникативную ситуацию или, наоборот,, искусственная изоляция коммуникативной ситуации от лингвистической составляющей.

В первом случае коммуникативную ситуацию определяют как совокупность лингвистических и экстралингвистических условий осуществления речевого акта, как широкий контекст речевой деятельности [Сусов, 1988;

Прокопчук, 1983].

Во втором случае разграничивают коммуникативную ситуацию, включающую экстралингвистические параметры общения и, собственно, текст. К экстралингвистическим параметрам общения при этом относят адресанта и реципиента, их личные и социальные характеристики, мотивы и интенции, психологическое состояние во время общения, когнитивные характеристики коммуникантов, физический носитель текста, канал передачи информации, музыку и графику (видеоряд), параязык (мимика, жесты, параграфемика), возможные помехи и т.п.) [Шейгал, 2000: 9].

Необходимо отметить сходство широкого понимания коммуникативной ситуации и одного из возможных определений дискурса.

выражающегося формулой "дискурс = текст+контекст" (лингвистический и экстралингвистический)" [Шейгал, 2000: 9].

Функциональная интерпретация текста как формы реализации речевого действия определенного типа осуществляется в широкой коммуникативной ситуации, то есть на дискурсивном уровне. Поэтому для достижения цели нашего исследования нам кажется целесообразным принять, вслед за И.П. Сусовым, А.А. Прокопчук, широкую трактовку коммуникативной ситуации [Сусов, 1988;

Прокопчук, 1983].

Преимущество широкой трактовки коммуникативной ситуации как единства лингвистического и экстралингвйстического компонентов подтверждается также в силу того, что неотъемлемой характеристикой речевого деятельности является ее диалектическая, динамическая природа, "разворачивание во времени". Начальные сегменты речевого акта по мере их развертывания в рамках коммуникативной ситуации неизбежно становятся коммуникативным контекстом последующей речевой деятельности. Лингвистический компонент, таким образом, оказывается неотделим от коммуникативной ситуации.

Мы рассматриваем коммуникативную ситуацию как открытую систему, состоящую из взаимозависимых компонентов: физического, социального, психологического и информационного измерений.

Физическое измерение коммуникативной ситуации охватывает аспект восприятия коммуникантами окружающей действительности во временных и пространственных рамках данного коммуникативного акта.

Для физического измерения коммуникативной ситуации актуальны такие параметры, как время, пространство, когнитивные процессы порождения и декодирования смысла, канал передачи информации, физический носитель текста (медиум), параязык.

Социальное измерение включает все, что относится к социальной сфере жизнедеятельности' коммуникантов. Это "социальная рамка", которая определяет отношения индивидов в процессе коммуникации на основе их ситуативно обусловленных институциональных и социальных статусов либо выработанных и закрепленных в предшествующей практике общения коммуникативных ролей.

Социальные отношения коммуникантов могут быть действительно равноправными или иерархически структурированными, либо интерпретироваться коммуникантами в качестве таковых.

Социолингвистика выделяет целый ряд причин возникновения отношений социальной субординации / социального равноправия индивидов в коммуникативном акте:

- антропологические -(отношения типа "ребенок-взрослый");

- социокультурные (отношения типа "начальник-подчиненный", "полицейский-нарушитель");

- профессиональные (отношения типа "профессионал-любитель");

обусловленные структурой общения (отношения типа "интервьюирующий - интервьюируемый").

Наряду с выше перечисленными можно выделить также социально экономическую (разница в имущественном положении) и когнитивно интеллектуальную (разница в уровне образования) причины иерархизации отношений коммуникантов.

Определенное значение при распределении социальных ролей в акте коммуникации имеет также степень знакомства, количество участников общения и т.п.

Психологическое измерение включает в себя помимо эмоциональных, личностных и ментальных характеристик участников речевого взаимодействия (к которым, среди прочего, следует отнести мотивы и интенцию коммуникантов) также их представления о себе, друг о друге и о прочих компонентах коммуникативной ситуации.

К информационному измерению коммуникативной ситуации относится совокупность вербальной и невербальной информации, которая находится в распоряжении коммуникантов в момент осуществления ими акта общения, а также индикаторы и конвенциональные правила, необходимые для интерпретации данной информации (условия выполнения речевого акта по Дж. Серлю, условия вывода семантических пресуппозиций и т.п.). Мы можем подразделять знание, доступное коммуникантам в момент осуществления общения, на три группы в зависимости от способов экспликации данного знания в речевом высказывании / тексте:

1) сообщаемое знание - совокупность пропозиций в семантической структуре высказывания / текста;

2) пресуппонированное, или имплицированное, знание;

3) фоновое знание, не актуализируемое в высказывании.

Следует подчеркнуть, что все аспекты коммуникативной ситуации являются потенциально в одинаковой степени релевантными для интерпретации речевого высказывания / текста как формы реализации определенного речевого действия.

Коммуникативным ситуациям свойственно повторяться. Целый ряд повторяющихся коммуникативных ситуаций обладает прототипическими признаками. Данные ситуации общения вырабатываются и закрепляются в общественной практике как коммуникативные сферы реализации определенной интенции адресанта посредством конвенциональных речевых действий.

Коммуникативную ситуацию политической суггестии мы также относим к функционально детерминированным прототипическим ситуациям общения. В рамках коммуникативной ситуации политической суггестии осуществляется акт суггестивной коммуникации. Мы полагаем, что адресант, имеющий суггестивную интенцию, оценивает ситуацию, в которой он находится, выявляет параметры, позволяющие соотнести эту ситуацию с прототипом (идеальным образцом) и выбирает конвенционально закрепленный за прототипом способ реализации своей интенции - комплексное речевое действие (макроакт политической суггестии). Выполнение речевого макроакта политической суггестии происходит в конкретной ситуации общения в языковой форме высказывания / текста, имеющего соответствующую семантическую и коммуникативную структуру.

Научное описание суггестивной политической коммуникации должно, на наш взгляд, происходить в два этапа:

1) Определение условий, (правил) осуществления речевого макроакта политической суггестии как единицы суггестивной коммуникации;

2) Описание суггестивного политического текста как прототипического образца реализации макроакта политической суггестии в суггестивной коммуникативной ситуации, то есть на уровне суггестивного политического дискурса.

В этой связи первоочередным этапом в исследовании суггестивной политической коммуникации объективно становится определение параметров прототипическои ситуации политической суггестии, которые следует рассматривать как условия (правила) реализации речевого макроакта политической суггестии.

1. 6. 3. Параметры прототипическои коммуникативной ситуации политической суггестии Мы выделяем основные параметры прототипическои ситуации политической суггестии, опираясь на данные, полученные в психологической и социально-политической концепциях языковой суггестии. Эти параметры представлены во всех измерениях коммуникативной ситуации.

Физическое измерение прототипическои ситуации политической суггестии:

• Коммуникация в рамках суггестивной политической ситуации происходит в режиме реального времени. Даже в случае предварительной (радио или телевизионной) записи ситуация общения преподносится как прямой эфир. Время трансляции большинства суггестивных политических текстов жестко фиксировано, строго традиционно. В подавляющем большинстве случаев политическая суггестия осуществляется в суггестивно сензитивное время - около 9 часов вечера.

• Политическая суггестия осуществляется дистантно.

Локализация суггестора в момент коммуникации также предопределена традицией и суггестивно значима. Суггестивные политические обращения реально или псевдореально транслируются из "самого сердца" верховной власти национально-политической общности.

• Суггестор и суггеренды пользуются одинаковым языковым и параязыковым кодом.

Социальное измерение прототипической ситуации политической суггестии:

• Первичные коммуникативные роли участников суггестивной коммуникации - суггестор (верховный представитель действующей политической власти или политической традиции) и суггеренды (многомиллионная аудитория представителей всех социальных слоев национально-политической общности).

Коммуникативная ситуация политической суггестии должна рассматриваться как вариант побудительной ситуации, в которой суггестор принимает вторичную коммуникативную роль источника побуждения (прескриптора), а суггеренды - роль исполнителя каузируемого адресантом действия.

• Суггестор и суггеренды суггестивной политической коммуникации находятся в отношениях реальной, институализованной верховным статусом суггестора субординации (суггерендов по отношению к суггестору). Более того, поддержание отношений субординации осуществляется посредством речевого макроакта политической суггестии.

• Субординативные отношения закреплены на длительный срок.

Иногда даже как будто бы "навсегда", не имеют ограничений по времени (британская монархия).

• Субординативные отношения суггестора и суггерендов дистантны.

• Субординативные отношения со стороны суггерендов опосредованы целым рядом промежуточных институтов, но носят непосредственный характер со стороны суггестора.


• Статусный авторитет суггестора в массе суггерендов велик и базируется на иррациональном восприятии верховной власти.

Психологическое измерение прототипической ситуации политической суггестии:

• Интенцией суггестора является латентное вторжение в интенциональную сферу суггерендов.

• Суггестор искренне заинтересован в реализации своей интенции и убежден в возможности ее осуществления. Суггеренды верят в искренность намерений суггестора реализовать свою интенцию.

(Данное условие соответствует условиям искренности по Дж.

Серлю).

• Активная позиция восприятия суггерендов ограничивается наличием установок, фильтров критичности, стереотипов восприятия. К психологическим стереотипам восприятия политической суггестии относится установка: most people listen to it, but it is generally not a big topic of conversation the next day (из ответов интервьюируемых). Все слушают, но не за тем, чтобы критически обсудить на следующий день. Установка ограничивается обязательным восприятием без критической оценки, суггестивным воздействием.

• Раппорт между суггестором и суггерендами носит подчеркнуто эмоциональный, иррациональный характер.

• в структуре психики суггерендов преобладает бессознательное психическое. Сознание суггерендов частично угнетено.

• Суггеренды воспринимают себя социально-психологическим единством, тем самым оказывая друг на друга психологическое воздействие.

Информационное измерение прототипической ситуации политической суггестии:

• В сознании коммуникантов содержатся когнитивные представления о себе, друг о друге и о параметрах коммуникативной ситуации политической суггестии.

• Пропозициональное содержание реализуемого речевого акта может не совпадать с интенциональным содержанием суггестивного текста. Интенциональное содержание может носить как эксплицитный, так и имплицитный характер.

• Реализующий' суггестивный речевой акт текст моделирует суггестивную картину мира, интерпретирующую социально политическую действительность согласно интенции суггестора.

Только в случае соответствия параметров конкретной коммуникативной ситуации параметрам суггестивной политической ситуации-прототипа, адресант может (осознанно или неосознанно) выбирать речевой макроакт политической суггестии как средство потенциально успешной реализации своей прагматической интенции.

1. 6. 4. Коммуникативные стратегии политической суггестии Понятие стратегии прочно вошло в научный аппарат современной функционально ориентированной лингвистики. Несмотря на отсутствие единства в понимании сущности коммуникативной стратегии, большинство исследователей сходятся в том, что в коммуникативной стратегии можно выделить три основных составляющих: цель, средства ее достижения и связывающий цель и средства план по реализации цели. Кроме того, в стратегию включаются также условия реализации плана и его результат [ср. Глаголев, 1986: 20;

Горбачев, 2001: 5].

Все вышеперечисленные составляющие коммуникативной стратегии являются компонентами деятельности. С позиции теории речевой деятельности и теории речевых актов коммуникативная стратегия может быть описана как производимый адресантом (осознанно или неосознанно) комплекс операций по выбору и реализации способа осуществления прототипического образца речевого акта в конкретной ситуации общения.

Стратегия в таком понимании всегда соотносит цель и возможные средства ее достижения, процесс и результат реализации речевого действия. Тем самым, мы можем говорить о двойственном характере функционирования коммуникативной стратегии:

С одной стороны, стратегия существует как концептуально тематический план, включающий множество вариантов реализации прототипического образца речевого действия. Множественность вариантов обусловлена возможностью выбора различных путей достижения одной и той же цели, возможностью использования различных коммуникативных ходов и комбинирования языковых ресурсов и приемов.

С другой стороны, стратегия представляет собой динамический процесс, связанный с выбором и реализацией отдельного прагматического, семантического и формально-стилистического варианта речевого действия. Этот динамический процесс можно описать как преимущественно вербальное развертывание дискурса, построение высказывания / текста.

В своем статическом аспекте коммуникативная стратегия характеризуется абстрактностью, представляя определенное обобщение, эталон развертывания дискурса. В динамическом аспекте стратегия характеризуется конкретностью своего речевого воплощения в условиях данной коммуникативной ситуации [Вохрышева, 2001: 13].

Вышеизложенное позволяет сделать вывод, что в основе развертывания определенного типа дискурса лежит определенная коммуникативная стратегия. Так, развертывание суггестивного политического дискурса базируется на коммуникативной стратегии политической суггестии.

Под коммуникативной стратегией политической суггестии мы понимаем диалектическое единство концептуально-тематического плана суггестора по построению своего речевого высказывания / текста и процесса творческой (вариативной) реализации этого плана, направленного на достижение суггестивной цели.

Коммуникативную стратегию политической суггестии, как и другие типы коммуникативных стратегий, следует рассматривать как минимум на двух уровнях:

1) общая стратегия политической суггестии определяется прагматической интенцией суггестора и представляет собой доминирующую функциональную характеристику суггестивного политического дискурса, его главную концептуально-тематическую установку с ориентацией на перлокутивный эффект, к достижению которого стремится суггестор.

Общая стратегия политической суггестии кореллирует с речевым макроактом политической суггестии и всегда реализуется на макротекстовом уровне.

2) Частные стратегии политической суггестии - реализации глобальной интенции в виде элементов содержания, включенных в пропозициональную структуру текста.

На уровне иллокутивной структуры частная стратегия политической суггестии соотносится с речевым актом более простой структуры или с группой РА, объединенных общей целеустановкой.

Между общей и частными суггестивными стратегиями существуют родовидовые отношения. В той же мере, как речевые акты более простой структуры ориентированы на реализацию иллокуции макроакта политической суггестии, частные коммуникативные стратегии, способствуя достижению промежуточных целей речевого действия, "работают" на глобальную интенцию.

Техники политической суггестии эксплицируются в поверхностной структуре текста через систему поддающихся лингвостилистическои интерпретации средств разных языковых уровней. Данные языковые средства мы определяем как языковые маркеры политической суггестии. Сами по себе языковые маркеры политической суггестии не обладают "суггестивным значением". Их суггестивная функция реализуется:

1) только в условиях текстового целого, интенционально обусловленного коммуникативной стратегией политической суггестии;

2) 2) в их взаимодействии между собой, с другими элементами текстовой структуры, а также с элементами экстралингвистической информации (о ситуации общения, о суггесторе и суггерендах и т.д.).

При этом образуется "суггестивный смысл" текста, непроизвольное восприятие которого суггерендами потенциально может привести к возникновению суггестивного перлокутивного эффекта.

Следует еще раз подчеркнуть, что процесс политической суггестии это в первую очередь когнитивное взаимодействие коммуникантов по порождению, восприятию и интерпретации особого смысла;

что процесс политической суггестии происходит "в головах, а не в текстах" [Архипов, 2001].

Однако содержащиеся в текстовой структуре языковые маркеры политической суггестии сигнализируют наличие суггестивной операциональности и выступают (совместно с тематическим содержанием текста и определенными экстралингвистическими параметрами) в качестве индикаторов суггестивного намерения адресанта (суггестора).

Таким образом, коммуникативная стратегия политической суггестии может рассматриваться как ведущая, конституирующая функционально-прагматическая характеристика суггестивного политического дискурса и реализующих его текстов.

Итак, на основе выделения общих и частных целей политической суггестии, а также инструментального аспекта стратегии политической суггестии мы предлагаем стратификацию коммуникативной стратегии политической суггестии: общая стратегия, частные стратегии, техники.

Элементы данной схемы связаны отношениями включения.

Трехуровневую иерархию стратегий мы находим у многих исследователей, например, у О. С. Иссерс, где коммуникативной технике соответствует понятие речевой тактики [Иссерс, 1999], или у Е.А. Гончаровой, которая отмечает, что "в коммуникативной стратегии присутствуют как минимум три плана ментально-речевой деятельности субъекта, создающего текст: концептуально-тематический, функционально-прагматический, формально-стилистический" [Гончарова, 2001: 121].

Функционально-прагматический план понимается как функциональная направленность текста, или тот коммуникативный эффект (реакция реципиента), к достижению которого он стремится. Концептуально тематический план связан с отбором содержания / темы информации, вкладываемой адресантом в текст. Формально-стилистический план представляет собой систему актов выбора и комбинирования языковых средств, обеспечивающих речевое формулирование задуманных целей высказывания.

Установление типичных для суггестивного политического дискурса частных коммуникативных стратегий и техник на основе экспликации суггестивных функций и средств их реализации является базой для функционально ориентированного анализа текстов политической суггестии. Основная задача функционально ориентированного анализа заключается не в перечислении языковых средств, характерных для суггестивного политического дискурса, а в установлении типичной функциональной зависимости между суггестивной целью дискурса и соответствующими языковыми средствами ее достижения.


В качестве наиболее продуктивного метода экспликация стратегии политической суггестии в данном исследовании избирается индуктивный путь. В структуре текста выявляются семантические константы, достаточно часто повторяющиеся единицы содержания, сводимые к определенному инварианту. Значимый для реализации цели политической суггестии инвариант определяется как суггестивная техника. Установление конкретной цели использования данной техники ведет к экспликации частной стратегии политической суггестии.

Выделение техник политической суггестии осуществляется посредством интерпретации лингвистических индикаторов, которые, по мнению интерпретатора, сигнализируют суггестивную операциональность адресанта.

Выводы по главе I Языковая суггестия является мало изученным психолингвистическим феноменом, исследование которого предполагает максимально комплексный и междисциплинарный подход. Суггестивная лингвистика входит в лингвистическую науку как сфера пересечения когнитивной лингвистики и семантики, психолингвистики и прагмалингвистики.

Языковая суггестия является глубинным свойством психики человека, возникшим гораздо раньше, чем способность к аналитическому мышлению. Будучи неотъемлемым компонентом человеческого общения языковая суггестрм реализует волюнтативную, регулятивную, креативную - суггестивную - функцию языка.

Язык является универсальной суггестивной системой в той мере, что с помощью языка суггестор может моделировать суггестивную картину мира в психическом восприятии аудитории суггерендов.

Языковая суггестия не ограничивается рамками "сигнала сигналов" словом, но реализуется на всех структурных уровнях текста. Суггестивная функция является функцией текста и реализуется в рамках дискурса.

Языковая суггестия, будучи одним из способов речевого воздействия, принципиально отличается от гипноза, убеждения и манипуляции сознанием.

В рамках прагмалингвистической парадигмы языковая суггестия определяется как специфическая коммуникативная ситуация - ситуация речевого воздействия суггестора на суггерендов с целью корректировать установку последних путем организации подачи информации таким образом, чтобы ее восприятие осуществлялось без критической оценки, бессознательно.

Языковая суггестия правополушарно ориентирована. Ее эффективность базируется на эксплуатации суггерендом функциональных особенностей правого полушария человеческого могза.

Межличностный компонент общения суггестора и суггеренда является неотъемлемой частью суггестивного процесса. Раппорт — есть возможность установления словесной связи с бессознательным психическим суггеренда.

В ситуации политической суггестии объектом суггестивного воздействия является массовая психология. Массовая психология — есть организованное лидером взаимодействие индивидуумов, объединенных единством аффективных реакций и инвариантностью социально политической модели картины мира. Цементирующим элементом массы в суггестивной политической коммуникации является общность аффективно-когнитивного, а не физического пространства.

Политический миф - есть форма существования и осуществления массовой психологии. Современный политический миф наследует архаические архетипы классической мифологии и переживается в процессе воспроизведения как ритуальная реальность.

Целям и задачам лингвистически ориентированного научного исследования политической суггестии максимально адекватно отвечает прагмалингвистический подход:

Деятельностная интерпретация процесса политической суггестии предполагает, что адресант, продуцируя высказывание / текст, осуществляет некоторое речевое действие с целью воздействия на установку и посткоммуникативное поведение реципиента с помощью средств языка. Цель адресанта (прагматическая интенция) связана с его мотивацией, которая в свою очередь ситуативно обусловлена, то есть возникает в конкретной ситуации общения, в широком социальном контексте как результат предварительной оценки данного контекста адресантом.

Единицей суггестивной политической коммуникации является речевой макроакт политической суггестии, представляющий собой прототипический образец, совокупность правил осуществления речевого действия, за которым конвенционально закреплена суггестивная иллокутивная сила. Речевой макроакт политической суггестии имеет специфические физические, социальные, психологические и информационные характеристики. Прагматические характеристики отличают речевой макроакт политической суггестии от интенционально сходных директивных речевых актов.

Проанализировав процесс суггестивного воздействия в политической коммуникации на основе теоретических положений прагмалингвистики и теории речевой деятельности, определив в качестве единицы политической суггестии речевой макроакт политической суггестии и описав прототипические условия его осуществления, мы считаем возможным дать следующее базовое определение политической суггестии:

Политическая суггестия - это исторически сложившаяся, закрепленная в общественно-политической коммуникативной практике особая форма ментально-речевого взаимодействия индивидов, осуществляемая на базе текстов суггестивного политического дискурса и реализующая попытку преимущественно вербального воздействия политика-суггестора на массовую психологию суггерендов с целью изменения их социально-политической установки путем подачи информации воспринимаемой некритически, бессознательно.

Конкретизация прототипа речевого макроакта политической суггестии происходит в реальной ситуации общения в форме текста.

Суггестивный политический дискурс - есть открытый корпус текстов, реализующий в рамках прототипическои коммуникативной ситуации политической суггестии речевой макроакт политической суггестии. Системообразующими признаками суггестивного политического дискурса являются ритуальность, институциональность, эмотивность, монологичность, смысловая неопределенность, фантомность, фидеистичность, авторитарность.

Р1ллокутивная сила макроакта политической суггестии осуществляется в реальной ситуации общения посредством применения стратегий политической суггестии.

ГЛАВА II. СТРАТЕГИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СУГГЕСТИИ И ЯЗЫКОВЫЕ СРЕДСТВА ИХ ВЫРАЖЕНИЯ В ИСТОРИИ АНГЛОЯЗЫЧНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИСКУРСА 3.1. Англоязычный суггестивный политический дискурс в контексте истории политической суггестии Исследование англоязычного суггестивного политического дискурса как особого явления массовой коммуникации мы ограничим следующими временными рамками: двадцатые годы двадцатого века, когда политический дискурс при помощи средств массовой информации выходит на широкую арену и охватывает внушающим воздействием широкие политические массы - и до наших дней.

История двадцатого века как в зеркале отражается в истории суггестивного политического дискурса: вспомним феномен Гитлера и Муссолини, или период культа личности в СССР. Не менее важную роль на мировой арене сыграл суггестивный политический дискурс англоязычных стран, и в первую очередь Соединенных Штатов Америки.

Прагматичные американские политики раньше многих осознали скрытый потенциал обращенного к массам слова: именно здесь с целью разжигания агрессии против воюющей в Европе Германии в 1917-18 годах, еще до появления средств массовой информации, президент В. У ил сон командировал 75 тысяч человек, известных под названием "four-minute men", одновременно и регулярно в течение четырех минут выступать в общественных местах по всей Америке с одинаковыми речами, разжигавшими дух беспощадной жестокости [McDonald, 1994]. Именно здесь в 1922 году радиокомпания "WGN" осуществила первую политическую радиотрансляцию. Там же уже в 1932 году впервые в мировой истории будущий президент Франклин Д. Рузвельт обратился к своему электорату по радио.

Общеизвестно, что англоязычные страны объединяет не только язык, но и преемственность политических традиций и идеалов. Исследование национальных политических ритуальных дискурсов Великобритании и США в условиях компаративного привлечения лингвистических фактов дискурса политической суггестии Канады и Австралии, а также перспектива сведения АСПД в единый корпус с целью исследования универсальных лингвистических суггестивных средств представляются особенно целесообразными в свете современных тенденций глобализации.

3.2. Экстралингвистический фактор статусного авторитета лидера в истории англоязычного суггестивного политического дискурса (АСПД) Как следует из определения параметров коммуникативной ситуации политической суггестии, экстралингвистический фактор межличностных отношений суггестора и суггерендов играет принципиальную роль в суггестивной коммуникации. В ситуации политического суггестивного общения "межличностные отношения" политика и аудитории предопределяются институтом политического лидерства, или статусным авторитетом лидера в обществе.

Это особенно наглядно прослеживается при сличении американской одновершинной "Президентской" модели с британской двуглавой моделью "Монарх - Премьер-министр". Если в США власть и связанные с ней ритуалы сосредоточены в руках избранного народом Президента, суггестивные возможности которого почти безграничны, то в Великобритании верховное лидерство, напротив, рассредоточено: власть принадлежит Премьер-министру, в то время, как ритуалы закреплены за монархом. По этой причине Президент в Соединенных Штатах остается мощнейшим фактором, определяющим отношение общественности Америки к ее историческому прошлому, современной и внешней политике [Zagacki, 92], в то же время суггестивная функция политических обращений британских представителей власти оказывается значительно ослабленной: эмоциональная привязанность масс в основном направлена на Королеву, стартовые суггестивные возможности Премьер-министра ограничены.

Экстралингвистический фактор статусного авторитета лидера в большой степени предопределяет специфику моделирования раппорта между суггестором и суггерендами, то есть реализацию в тексте целого ряда стратегий политической суггестии.

3.3. Классификация стратегий политической суггестии АСПД В соответствии с разнонаправленным характером воздействия стратегий языковой суггестии в целом (угнетение сознательных механизмов - активизация бессознательного психического), наиболее универсальным нам представляется деление стратегий суггестивного политического дискурса на: стратегии угнетения левого полушария и сознательных ресурсов психики и стратегии активизации правого полушария и ресурсов бессознательного психического.

В рамках данной классификации функцию угнетения левого полушария осуществляют в текстах АСПД стратегии ослабления эффективности фильтров принимающей системы и блокировки ее критичности: тривиализация понятийного аппарата, клиширование и стереотипизация средств выражения, моделирование категории адресатности как интеграции в толпе, конформизация восприятия путем подачи известной легко верифицируемой информации, устойчивость предложений к трансформации.

Левое полушарие Активизацию ресурсов правого полушария осуществляют стратегии моделирования суггестивных категорий: мифологического хронотопа.

национальной идентификации суггерендов, сакрализации, центробежной мотивации, модальности, эмотивности.

Разнонаправленные механизмы находятся в компенсаторной по отношению друг к другу позиции. Поэтому в текстах АСПД наблюдается их конвергенция.

Наряду с универсальной классификацией суггестивных стратегий в целом мы предлагаем также классифицировать собственно политические суггестивные стратегии. В связи с тем, что целый ряд суггестивных стратегий демонстрирует значительную зависимость от экстралингвистических социально-политических факторов, таких как статусный авторитет суггестора или социально-политическая традиция, социально-политический менталитет, нам представляется необходимым разграничить арсенал суггестивных политических стратегий на универсальные и специфические стратегии политической суггестии.

Классификация политических суггестивных стратегий будет предложена нами по окончании исследования суггестивных стратегий АСПД.

В связи с тем, что суггестивные стратегии угнетения ресурсов левого полушария (тривиализация понятийного аппарата, клиширование и стереотипизация) во многом наследуются как стратегии политического дискурса в целом и являются периферийными, не специфически суггестивными стратегиями, нам представляется возможным приступить непосредственно к анализу собственно суггестивных стратегий - стратегий активизации ресурсов правого полушария и бессознательных ресурсов психики.

3.4. Лингвистические средства суггестивной стратегии моделирования категории времени АСПД Стратегии моделирования континуума АСПД предполагают в первую очередь суггестивную организацию его хронотопа. Начнем анализ с изучения стратегий моделирования категории времени.

Категория времени - содержательная категория, принимающая активное участие в моделировании действительности текста, и в связи с этим, также мощное средство воздействия на психику аудитории [Тураева, 1979].

Корпус исследованных обращений показывает, что значительная часть временного континуума суггестивного текста локализована в координатах "здесь и сейчас". Об этом свидетельствует очень высокий коэффициент повторяемости (соотношение между общим числом употреблений слова в корпусе исследованных текстов и средним арифметическим его показателем в текстах) темпоральных лексических маркеров "сего момента": Today -79, Tonight - 26, At present - 7, At the moment - 12, Now - 121. Как можно заметить, самые "коренные" маркеры Now, Today - оказываются наиболее востребованы: они "примелькались" в повседневной речи, декодируются в режиме экономии когнитивных усилий, автоматически, и, соответственно, первыми попадают в сферу бессознательного.

"Сейчас" - перцептуальное время суггерендов - оказывается исходной точкой проекции декодирования. Случаи, когда различные лексические единицы, выражающие этот кодирующий смысл, появляются в одном предложении не единожды, не редки:

(1) It is clear to all Americans that the time has come when the Americas themselves must now be defended [17].

(2) Upon our naval and air patrol - now operating in large number over a vast expanse of the Atlantic Ocean - falls the duty of maintaining the American policy of freedom of the seas - now [17].

(3) Tonight over once peaceful roads of Belgium and France millions are now moving, running from their homes to escape bombs and shells and fire and machine gunning, without shelter, and almost wholly without food [12].

Подобная редупликация во многом обманывает нащи ожидания:

казалось бы, политический дискурс - произведение ораторского искусства, и подобное "несовершенство стиля" недопустимо. В приведенных примерах редупликация смысла скорее напоминает внушения гипнотизера и наводит на мысль о том, что суггестор, фокусируя восприятие реципиента в координатах "здесь-сейчас", ставит перед собой задачу взять под контроль перцептуальное временя суггерендов.

В ряде случаев моделирование категории времени имеет своим назначением установление раппорта путем подстройки к текуш,ему опыту суггерендов:

(4) We stand together again at the steps of this symbol of our democracy—or we would have been standing at the steps if it hadn't gotten so cold. Now we are standing inside this symbol of our democracy [55].

Обратим внимание на то что, суггестор и суггеренды находятся в разных локусах. Но это ничуть не мешает суггестору апеллировать к перцепции аудитории (so cold // now). В силу того, что суггестору принадлежит власть моделирования категории времени, он может восполнять отсутствие непосредственного контакта включением функции воображения суггерендов:

(5) Now we hear again the echoes of our past: a general falls to his knees in the hard snow of Valley Forge;

a lonely President paces the darkened halls, and ponders his struggle to preserve the Union;

the men of the Alamo call out encouragement to each other;

a settler pushes west and sings a song, and the song echoes out forever and fills the unknowing air [55].

Действие механизма фиксации перцептуального времени суггерендов наблюдается также на примере имплицитных средств выражения категории времени. К таковым мы относим многочисленные ритуальные перформативы (pledge, accept, thank, affirm, resolve) которые в суггестивной коммуникации характеризуются точечной каузацией растянутого во времени [Романова, 2000]:

(6) With а simple oath we affirm old traditions and make new beginnings [69].

(7) As I begin I thank President Clinton for his service to our nation [69].

(8) Today, we affirm a new commitment to live out our nation's promise through civihty, courage, compassion and character [69].

(9) And this is my solemn pledge: I will work to build a single nation of justice and opportunity [69].

(10) I come before you and assume the Presidency at a moment rich with promise [60].

(11) President Reagan, on behalf of our Nation, I thank you for the wonderful things that you have done for America [60].

Наряду с точечной каузацией растянутых во времени действий, которые моментально верифицируются в сознании реципиента, что способствует снижению уровня критичности сознания, ритуальные перформативы сублимируют ощущение сопричастности "избранному историей" моменту. Ощущение значимости перцептуального настоящего суггерендов нагнетается также целым рядом синтаксических единиц с участием слова "время": "it is time", "there has come a time", "this is the time for", "in times such as this", "the time has come", "the time calls", "this is no time for".

Подобные конструкции вводят действия, требующие немедленного исполнения, однако команда суггестора тщательно завуалирована.

Прагматическая направленность реализуется имплицитно, при этом императив не теряет своей силы:

(12) It is time for us to realize that the safety of American homes even in the center of this, our own country, has a very definite relationship to the continued safety of homes in Nova Scotia or Trinidad or Brazil [16].

(13) The time has come to bring that will into action with every driving force at our command [8].

(14) The time for active defense is now [17].

(15) This is the time for prevention of attack [17].

(16) It is time for all Americans, Americans of all the Americas to stop being deluded by the romantic notion that the Americas can go on living happily and peacefully in a Nazi-dominated world [17].

Важным механизмом суггестивного воздействия является также моделирование категории времени АСПД при помощи эксплицитных средств уровня парадигматических связе11. Преувеличивая значимость данного отрезка времени, суггестор стремится вписать его в общую канву мировой истории, провести параллели с другими великими днями, возведя сию минуту в ранг "исторического момента":

(17) Much time has passed since Jefferson arrived for his inauguration. The years and changes accumulate. But the themes of this day he would know [37].

(18) I have just repeated word for word the oath taken by George Washington 200 years ago, and the Bible on which I placed my hand is the Bible on which he placed his. It is right that the memory of Washington be with us today, not only because this is our Bicentennial Inauguration, but because Washington remains the Father of our Country. And he would, I think, be gladdened by this day;

for today is the concrete expression of a stunning fact: our continuity these 200 years since our government began [60].

(19) "And today we are celebrating the fact that Jesus Christ was bom two thousand years ago, this is the true Millenium anniversary [68].



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.