авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 23 |

«В фигурные скобки {} здесь помещены номера страниц (окончания) издания-оригинала. КУЛЬТУРА ВИЗАНТИИ XIII — первая половина ...»

-- [ Страница 11 ] --

’., ;

’, ;

’;

` ;

` //.

’ ’;

,. ' —. 1908—1910. 132.5-10;

134.24—27;

135.4—14;

136.70— 72;

137.18—21;

160.3—14;

162.5—7;

164.9—24;

181.4—8.

Arnakis G. George Pachymeres — a Byzantine Humanist // The Greek Orthodoxe Theological Review.

1966—1967. Vol. 12. Р. 161—167;

ср.: Hunger. Op. cit. S. 451.

Фрейберг Л. А., Попова Т. В. Византийская литература эпохи расцвета. IX—XV вв. М., 1978. С. 239.

Arnakis G. The Names of the Months in the History of Georgios Pachymeres // BNJ. 1945—1949 (1960).

Bd. 18. S. 144—153.

Hunger. Op. cit. S. 451.

’ ;

;

` ;

’ // ;

’;

;

`. Ср. у Пахимера:... ;

`... (Pachym. Hist. I.. 12.8).

Снова время в истории греческой исторической мысли становится субстанцией, самостоятель ной, активной категорией бытия.

Вместе с тем вряд ли следует отождествлять миропонимание Пахимера с европейскими гуманистическими представлениями о месте человека в мире: ему чуждо совмещение монаше ского послушания (;

’;

;

) ;

), кротости и смирения ( ;

` ;

’ ) с «человеческими добродетелями» (;

;

’;

;

’;

) светского общения и свободного поведения (Ibid. 1. Р. 304. 11—12) 8. Еще в XI в. Пселлу такое сочетание представ лялось привлекательным в образе монаха Ильи 9. Да и основная движущая сила истории — божественный Промысел (), судьба, хотя и совпадают в своем словесном облике с ана логичными античными божествами, предстают у Пахимера в полном соответствии со средне вековым христианским мировоззренческим этикетом в виде внешней трансцендентной силы — высшей неотвратимой необходимости.

Воплощением принципов гуманистических тенденций в историографии поздней Ви зантии может считаться «Ромейская история» крупнейшего ученого, философа, эрудита Ники фора Григоры (нач. 1290-х годов — ок. 1360) 10. Родившийся в Ираклии Понтийской, он обу чался в Константинополе логике и риторике у патриарха Иоанна Глики, а философии и астро номии — у виднейшего византийского гуманиста Феодора Метохита. Это во многом предо пределило его судьбу — судьбу ученого, литератора и творца, автора многочисленных науч ных и литературных произведений. Не достигнув и 30 лет, Григора оказался в центре интел лектуальной и религиозно-политической жизни столицы, войдя в круг самых приближенных людей императора Андроника II Палеолога. Он выступал здесь в роли влиятельного советника, посла, учителя, ритора. При {282} Андронике III он принял активное участие в догматических дебатах, особенно страстно проявляя себя в антилатинской полемике. С изменением политиче ской ситуации после утверждения власти Иоанна Кантакузина Григора был заточен в 1351 г. в монастырь Хоры, где находился вплоть до воцарения Иоанна V Палеолога (1354 г.). В послед ние годы жизни Григора продолжал активную, хотя и не всегда успешную полемику как с па ламитами, так и с экс-императором, ставшим также монахом.

В отличие от приверженца Аристотеля Пахимера Григора следовал идеям Платона 11. С этих позиций эллинского классицизма он противился сближению с Западом — в эпоху, после довавшую за Лионской унией (1274 г.) Вместе с тем его философский номинализм с трудом уживался с мистикой восточного монашества, и антипаламитская направленность полемики Григоры имеет поэтому не только церковно-политические, но и глубокие философско гносеологические корни 12.

Научные и философские воззрения гуманиста нашли свое отражение и в одном из са мых объемных трудов византийской историографии — его «Ромейской истории», охватываю щей период с 1204 по 1359 г. Первая часть труда, повествующая о событиях до 1320 г., соот ветствует сюжетам хроник Георгия Акрополита и Пахимера 13, вторая же, во многом автобио графичная, представляет собой мемуары, в значительной мере посвященные борьбе с Григори ем Паламой. Если в оценке значимости истории Акрополит подчеркивал прежде всего необхо димость объективного изложения последовательного хода событий с их рационалистическим осмыслением, а Пахимер воспринимал историю как своего рода высший суд и источник исти ны в оценке совершенных людьми деяний, то Григора выделяет нравственную концепцию ис тории: она — «живой и говорящий голос» (Greg. I. Р. 4. 12), хранительница прошлого и на ставница в жизни, позволяющая предвидеть и будущее (Ibid. I. Р. 4. 13—15;

5. 5—7). Примеча тельно, что прогностические функции историографии выходят в византийской философии ис Медведев И. П. Византийский гуманизм XIV—XV вв. Л., 1976. С. 29.

См.: Любарский Я. Н. Михаил Пселл. Личность и творчество. М., 1978. С. 74 и след.

Указываются и иные даты жизни историка (ок. 1295—1361);

см.: Guilland R. Essai sur Nicphore Grgoras. homme et oeuvre. Р., 1926. Р. 4;

Van Dieten J.-L. Entstehung und berlieferung der Historia Rhomaike des Nikephoros Gregoras. Kln, 1975. S. 1—2.

Guilland R. Op. cit. Р. 82.

Beyer H-V. Nikephoros Gregoras als Theologe und sein erstes Auftreten gegen die Hesychasten // JB.

1971. Bd. 20. S. 171 ff.

Van Dieten J.-L. Op. cit. S. 12 ff.

тории на первый план и у Пахимера, и у Григоры: история позволяет всем стать «пророками, на основании совершенного угадывающими будущее» (Ibid. I. Р. 5. 5—7) 14.

История для Григоры — своего рода «летопись действий и жестов человеческого ума», обязывающая историографа «показать все, что служит во славу человеку» 15. Такая гуманисти ческая нацеленность не только декларируется автором, но и воплощается непосредственно в ткани его труда. Поэтому Григора не просто излагает в «Истории» события или описывает си туации, но воспроизводит и тексты богословских трактатов, и полемические диалоги, и фило софские рассуждения, и пространные речи персонажей, являющиеся «зерцалом деяний» исто рических героев (Ibid. II. Р. 642. 17—18).

Богословская проблематика занимает центральное место в мемуарах Григоры, и это ес тественно для современника исихастских споров. Ак-{283}туальность этих проблем для ду ховной жизни Византии первой трети XIV в. подтверждается и созданием в это время «Цер ковной истории» Никифором Каллистом Ксанфопулом (PG. Т. 145. Col. 557—1332;

Т. 146;

147.

Col. 1—448), вернувшимся к истокам догматических контроверз.

Однако этой проблематикой далеко не исчерпывается труд Григоры. Давно подмечен его интерес к социально-экономическим, календарно-астрономическим вопросам, которым посвящены целые трактаты, включенные в «Ромейскую историю» (Greg. I. Р. 30—41, 42—44;

III. Р. 511—517;

ср.: III. Р. 27—29, 38—42;

I. Р. 449.3—454.6). Небесным знамениям историк придает большое значение в связи именно с людскими судьбами (Ibid. I. Р. 108.18—109.7;

I.

Р. 49.23—50.5), однако его ссылки на оракулы, божественное безумие (), пророчества и знамения сродни скорее античным топосам, чем набожным сентенциям ранневизантийских хронистов о проявлении гнева господня (Ibid. I. Р. 32.19— 33.1;

423.13;

549.2). Толкованиям снов Григора посвятил специальный трактат — «Комментарии к Синесию».

Григора исходит, разумеется, из примата божественного Провидения («Пронии») над судьбами людей (Ibid. I. Р. 20.19—21;

73.15—74.1;

206.25—207.1;

ср.: I. P. 224.18—226.2;

316.1—317.1), однако он принципиально против концепции самопроизвольности судьбы, пре допределяющей человеческие поступки 16. Способность Промысла проникать в будущее не предопределяет навязывание Богом тех или иных поступков, в том числе дурных: зло не может исходить от Бога (Ibid. III. Р. 210. 17;

211.25—212.1). Вместе с тем социальные воззрения авто ра далеки от оптимизма: государство он представляет трупом, на который набрасываются, со перничая, враги — турки и татары 17 (Ibid. I. Р. 535.11—18). Впрочем, если судить по письмам Григоры, станет ясно, что даже при осознании надвигающейся катастрофы ему чуждо чувство безысходности: «Не менее хвалю я саму эпоху за то, что, подобно какому-либо жестокому па лачу, все вокруг приведя в беспорядок, она тем не менее дала нам людей, которые, молча или высказываясь, помогут облегчить положение в государстве» (Greg. Ep. Vol. 2, N 13) 18. Григора понимает, что в переломную эпоху в жизни общества происходит активизация интеллектуаль ной деятельности.

Столь же неоднозначен и образ государства, описываемый часто у Григоры в категори ях морской стихии 19. Тема кораблекрушения обычна у него в данном контексте. Империя упо добляется большому кораблю, влекомому бурей, потерявшему и якорь и мачту. С грозным мо рем ассоциируются вторжения врагов и внутренние смуты;

жизнь сравнивается с морем бедст вий, шквалом, штормом. Вместе с тем и образ утихающей бури, преодоления стихии при уме лой навигации — также постоянная тема Григоры;

основная его мысль — возможность спасе ния, {284} способность — при знании средств — выбраться из пучины, обрести спасительную гавань.

Не менее сложна у Григоры, как показал А. П. Каждан, и тема недуга (в том числе го сударства и общества), пусть губительного (так почти исключительно у Никиты Хониата), но Cp Досталова Р. Византийская историография (характер и формы) // ВВ. 1982. Т. 43. С. 25.

Guilland R. Op. cit. Р. 231.

Каждан А.П. «Корабль в бурном море»: К вопросу о соотношении образной системы и историче ских взглядов двух византийских писателей // Из истории культуры средних веков и Возрождения. М., 1976. С. 10.

evenko I. Society and Intellectual Life in Late Byzantium. L., 1981. N II.. 172.

Перевод: Медведев И. П. Указ. соч. С. 12.

Подробнее об этом: Каждан А. П. Указ. соч. С. 3 сл.

излечимого при умелом врачевании, а также тема огня — гибельного (у Хониата), но и источ ника страстных побуждений, желания (у Григоры).

Эти образы вполне отражают мировосприятие историка и мыслителя, утверждавшего, что «в мире нет ничего постоянного и устойчивого и что дела человеческие, по Платону, это лишь игрушка в руках Бога, и в своем движении — вверх и вниз — они устремляют свой со вершенно непостижимый бег» (Greg. I. Р. 257.3—7). Упирая на нестабильность человеческих судеб, Григора убежден, однако, в постоянной возможности перемен к лучшему в условиях бесконечного смешения вещей (Ibid. II. Р. 1013.20—1014.2), когда попавшему в гущу бедствий следует быть стойким, опираясь на разум (Ibid. II. Р. 1014.8—16). Однако индетерминизм че ловеческой воли все же ограничен у Григоры предопределенным общим ходом мировых собы тий, вмешательство индивидуума может быть эффективным лишь при благоприятных стече ниях обстоятельств (Ibid. I. Р. 154.10—17, 23) 20.

Пахимер с трудом воспринимает принципы свободы действий человека в жизни и об ществе. Григора же развивает гуманистический тезис о силе разума человека, способной к преобразующей общество деятельности. Такова у него фигура Феодора Метохита, который днем занят государственными делами, а ночью углублен в книги и научные рассуждения, от влекаясь от внешней суеты (Ibid. I. Р. 272). «Образная система Григоры тесно связана с его провиденциалистской концепцией истории, с его историческим антидетерминизмом» 21.

Григора пытается применить нормы Платона к современной ему действительности: то, что Платон развивал в теории, император Андроник II Палеолог воплотил в жизнь, и если бы Платон был жив, он обогатил бы свои идеи о государстве опытом Андроника и многое бы по заимствовал от него при создании идеальных законов 22.

Входя в своеобразный ученый кружок при дворе Андроника II 23, Григора превозносит подобное неформальное общение людей, называя их сообщество «школой всяческих доброде телей», «гимназией эрудиции» (Ibid. I. Р. 327). Действительно, в этот период вновь, как и при первых Комнинах, на состояние интеллектуальной жизни оказывало большое влияние возрож дение придворных литературных салонов, где классическое образование было критерием уче ности, а риторика обретала практический смысл, обеспечивая успех в общественной практике 24.

Изображение одного из героев «Ромейской истории» претерпевает по ходу развития событий трансформацию: храбрый, энергичный полково-{285}дец, друг автора, Иоанн Канта кузин после воцарения становится одиозной фигурой, врагом историка-гуманиста, заточившим его в монастырь. Действительно, друзья в молодости, принадлежавшие к одному кругу интел лектуалов-единомышленников, обменивавшиеся книгами, сделались со временем настолько непримиримыми врагами, что Кантакузин, обретя власть, поспешил расправиться с бывшим другом.

Однако и сам Иоанн Кантакузин (1295/6—1383), провозглашенный василевсом в 1341 г., был вынужден затем отречься от престола и удалиться в монастырь, где и писал ме муары с целью оправдать себя и своих сторонников 25. При этом очевидна и полемическая за остренность его «Историй» против предшественников, сочинения которых были доступны экс императору.

Представитель столичного аристократического клана крупных землевладельцев 26, он получил в юности прежде всего воинское образование. Приняв в междоусобиях Андроника II и будущего василевса Андроника III сторону последнего, великий доместик Иоанн Кантакузин с воцарением молодого монарха обрел необычайное влияние. Еще в 1341 г. венчанный в про винции на царство, Иоанн Кантакузин затем почти шесть лет вел настоящую гражданскую Moutsopoulos. La notion de «kairicit» historique chez Nicphore Grgoras // Byzantina. 1972.. 4.

. 203—213.

Каждан А. П. Указ. соч. С. 14.

Медведев И. П. Указ. соч. С. 17.

Brhier L. Les empereurs byzantins dans leur vie prive // Revue Historique. 1940. Т. 188. Р. 193—217.

evenko I. Op. cit. N 1. Р. 69 sq.

Прохоров Г. М. Публицистика Иоанна Кантакузина (1367—1371 гг.) // ВВ. 1968. Т. 29. С. 322 и сл.

Nicol D. М. The Byzantine Family of Kantakouzenos (Cantacuzenus), ca. 1100—1460. Genealogical and Prosopographical Study. Wash., 1968. Р. 35—103.

войну за престол, завершившуюся вступлением его войск в Константинополь 27. Впрочем, борьба нового василевса с приверженцами династии Палеологов вскоре возобновилась и за кончилась в 1354 г. при участии народных масс 28 свержением Иоанна Кантакузина, который провел остаток своей продолжительной жизни в монастырях столицы, Афона, Пелопоннеса, участвуя иногда в дипломатических переговорах, терпя порой лишения и теряя родных 29.

«Истории» Иоанна Кантакузина охватывают в основном период его активной полити ческой деятельности — с 1320 по 1356 г., касаясь спорадически и более позднего времени (до 1362 г.). Провозглашая, подобно другим поздневизантийским историографам, принцип «исти ны» как закона для историка (Cant. I. Р. 10.7;

II. Р. 12.3;

368.21—369.3;

370.8;

450.2—9;

III.

Р. 8.6;

364.7—9), автор, скрывающийся под псевдонимом Христодул, на самом деле столь же далек от объективизированного рационализма Акрополита, сколь и от гуманистической урав новешенности в оценках Григоры. Кантакузин предельно субъективен;

он сосредоточен на се бе, своих деяниях и замыслах.

Чрезвычайно интересны результаты анализа лексики Иоанна Кантакузина: наиболее частыми являются термины, обозначающие прибыль, пользу, денежную выгоду (, ), а также страх и обман 30. {286} Как литератор Иоанн Кантакузин следует стилю Фукидида, заимствуя подчас описания целых эпизодов, как, например, знаменитой чумы 1348 г. 31 Однако такая сюжетная «цитата»

использована поздневизантийским историком так, что повествование актуализируется личным свидетельством автора — современника событий.

Описание общеполитического положения империи, теснимой турками и сербами, зави симой от итальянцев, картина упадка экономики и финансов составляют фон, на котором ра зыгрывается борьба политических группировок 32. Пружиной многих политических движений автор считает человеческую зависть ().

Противниками Кантакузина в его борьбе со сторонниками Иоанна V Палеолога были не только приверженцы законного василевса (императрица Анна, Алексей Апокавк и др.), но и народ (;

) (Ibid. III. Р. 255.9—11;

284.23—285.2;

290.6—291.2;

304.17.—305.3;

305.23— 306.5): «Не только в Византии, но и в других городах толпы народа вверились новому василев су». «Народ» — одна из наиболее активных действующих сил в «Истории» Кантакузина (Ibid. I. Р. 518.20;

III. Р. 277.16—17;

ср.: I. Р. 476.20 и др.). Этот термин у него не просто «насе ление» (социально нейтральное). Он не тождествен в понимании историка и понятиям, обозна чающим «толпу» или «массу» (;

’;

— Ibid. II. Р. 12.22, или ;

— Ibid. II. Р. 16.3— 4), а является социально-политической категорией (Ibid. I. Р. 271;

II. Р. 176.10—11;

III. Р. 34.7;

ср. II. Р. 576. 8 сл.;

II. Р. 545.2 сл.) 34. Народ у Кантакузина включает в себя как ремесленников, так и солдат и даже купцов;

всех их объединяет враждебность к «динатам» в условиях соци ально-политического кризиса в империи и гражданской войны. По сравнению с произведения ми исторической мысли XI — начала XIII в., где (будь то у Пселла, Евстафия или Никиты Хо ниата) серьезное внимание уделяется подчас массовым движениям, труд Иоанна Кантакузина представляет новый этап в социально-политической конкретизации и терминологизации поня Dlger F. Johannes VI Kantakuzenos als dynastisher Legitimist //. Ettal. 1961;

S. 194—207.

Франчес Э. Народные движения осенью 1354 г. в Константинополе и отречение Иоанна Кантаку зина // ВВ. 1964. Т. 25. С. 144 и след.;

Matschke К.-Р. Fortschritt und Reaktion in Byzanz im 14. Jh. В., 1971.

S. 197 ff.

Максимовић Л. Политичка улога Іована Кантакузина после абдакације (1354—1383) // ЗРВИ. 1966.

Кн. 9. С. 121 и сл.;

Nicol D. М. The Abdication of John VI Cantacuzene // BF. 1967. Bd. 2. S. 269—283.

Kazhdan A. P. Histoire de Cantacuzne en tant qu’oeuvre littraire // Byz. 1980, Т. 50. P. 294 sq.

Hunger Н. Thukydides bei Johannes Kantakuzenos. Beobachtungen zur Mimesis // JB. 1976. Bd. 25.

S. 185;

Miller T. S. The Plague in John VI Cantacuzenus and Thucydides // Greek. Roman and Byzantine Studes. 1976. Vol. 17.. 393 sq.

Ср.: Teoteoi Т. La conception de Jean VI Cantacuzne sur tat byzantin, vue principalement la lumire de son Histore // RESEE. 1975. Т. 13. Р. 167—185.

Wei G. Joannes Kantakuzenos — Aristokrat, Staatsmann, Kaiser und Mnch — in der Gesellschaftsentwicklung von Byzanz im 14. Jahrhundert. Wiesbaden, 1969. S. 70 ff.

Ср.: Brtianu G. I. «Democratie» dans le lexique byzantin poque des Palologues // Меmorial L. Petit.

Bucarest, 1948. Р. 36.

тия «народ»: «социологизация» исторического мышления становится завоеванием византий ского историзма XIV в.

Стремясь стабилизировать внутриполитическое положение, Иоанн Кантакузин, под держивая исихастов, добился официального синодального закрепления победы сторонников Паламы 35. Об этом немало сказано в историческом труде экс-императора. В оценках исихазма также проявилось идейное различие между Кантакузиным и Григорой. Платонизму Григоры противостояла приверженность его соперника идеям Аристотеля. В противоположность Гри горе, признававшему власть судьбы (Тихи) над человеческими судьбами, не исключающей, однако, и свободы выбора, {287} Кантакузин полностью ставит деятельность человека в зависимость от божественного Промысла, также сближая его с изменчивой Фортуной (Тихой).

В его мемуарах нашел отражение тот кризис, в который все более втягивалась империя 36.

Исторический труд Иоанна Кантакузина в сравнении с предшествующими и современ ными уникален. Его субъективизм состоит в искусстве поставить в центр повествования героя автора, его гомогенность — в умелом подчинении материала проводимой идее. Все здесь слу жит фундаментальной задаче: убедить читателя в искренности, честности, доброй воле писате ля-героя.

Если говорить о византийском гуманизме, то исторический труд Иоанна Кантакузина представляет собой еще одну эманацию этого явления как отражения эпохи кризиса византий ского общественно-культурного развития «трагического XIV века» 37. Однако в дальнейшем эти аспекты исторической мысли, сопоставимые с гуманистическим мировосприятием, не по лучили достаточного развития в византийской историографии, оставшись лишь частной тен денцией в творчестве того или иного историка.

Наряду с монографическими описаниями византийской истории в палеологовской Ви зантии продолжали развиваться и историографические жанры более узкого тематического диапазона. Так, история церкви была в начале XIV в. вновь осмыслена Никифором Каллистом Ксанфопулом. Его «Церковная история» доходила, по-видимому, по крайней мере до начала Х в. (сохранился регистр содержания последних пяти книг труда, доведенный до 911 г.). Сам же текст, сохранившийся в 18 книгах, оканчивается смертью императора Фоки (610 г.). Идея обобщения всемирного исторического процесса сводится здесь лишь к сфере церковной исто рии: описание Никифора Каллиста Ксанфопула охватывает весь «кафолический» мир церкви.

Не исключено, что эта идея была заложена уже в неизвестном церковно-историческом источ нике Никифора, возникшем, как считают, в Х в. Тем самым формирование «всеобще исторической» концепции христианской церкви следовало бы отнести к развитию византий ской исторической мысли в IX—Х вв. Важно, однако, то, что эта идея подхвачена и развита именно в XIV в., когда схизма с латинским Западом достигла своего завершения и церковное разъединение стало столь губительно сказываться на дальнейшем развитии европейской куль туры.

Никифор Каллист Ксанфопул хорошо известен не только как церковный автор (он, со гласно традиции,— автор Синопсиса Священного писания, духовных стихов, парафразы на чудеса Николая Мирликийского и др.), но и как светский историк: под его именем известно «Взятие Иерусалима», продолжающее традиции подобных описаний в византийской историо графии предшествующей поры.

Если историко-церковные повествования палеологовской Византии воспроизводят на новом уровне идеи социокультурного развития прошлых эпох, то византийская историко географическая литература XV в. выступает с точки зрения развития исторической мысли как некое новое {288} явление по сравнению с предыдущим периодом. Это прежде всего и описа ние Ласкарисом Кананом своего путешествия в 1438—1439 гг. в Скандинавию и Прибалтику.

Гипотетически его иногда идентифицируют с Иоанном Кананом — автором описания осады Константинополя войсками Мурада II летом 1422 г. В этом сочинении уже сформированы ос новные принципы позднепалеологовского историописания.

Meyendorff S. Inlroduction tude de Grgoire Palamas. Р., 1959. Р. 130 sq.

Поляковская М. А. Димитрий Кидонис и Иоанн Кантакузин: (К вопросу о политической концепции середины XIV в.) // ВВ. 1980. Т. 41. С. 182;

Она же. Общественно-политическая мысль Византии (40— 60-е годы XIV в.). Свердловск, 1981. С. 27 и след.

Wei G. Op. cit. S. 2—3.

В XV столетии характер и тематика византийской историографии существенно меня ются. Большинство исторических сочинений этого времени создано уже после падения Кон стантинополя в 1453 г. и под непосредственным впечатлением от этого события. Осознание причин и последствий этой катастрофы для греческого народа стало основной задачей мону ментальных полотен византийской историографии. Свое внимание историки концентрировали главным образом на злободневных политических проблемах, самой жгучей из которых была османская агрессия. Помимо крупных исторических сочинений (Дуки, Критовула, Сфрандзи, Халкокондила), о которых речь пойдет ниже, в исторической литературе поздней Византии имеются менее значительные локальные хроники, посвященные осаде Константинополя вой сками Мурада II (уже упомянутый Иоанн Канан), захвату османами Фессалоники (Иоанн Анагност), Флорентийскому собору 1439 г. (Сильвестр Сиропул) и падению Константинополя 38. Неизменно значительный вес в исторических трудах того времени, круп ных или локальных, занимает османская история, трактуемая в зависимости от политической ориентации того или иного автора либо как триумфальное шествие завоевателей, либо как цепь трагических катаклизмов в судьбе христианских народов Юго-Восточной Европы. Исто рики этого времени в отличие от предшественников не были связаны со столичными литера турными салонами, за редким исключением не проявляли склонности к философским рассуж дениям и богословской полемике. В большинстве своем они были выходцами из провинциаль ных кругов греческой знати. Они принимали активное участие в политической жизни разоб щенных византийских земель, разделяя все тяготы их бедственного положения. Подобная со причастность историческим событиям, ознаменовавшимся крушением империи и потерей мно гих духовных ценностей, казавшихся на протяжении тысячелетия незыблемыми, не могла не отразиться на мировоззрении историков, придав в ряде случаев особую полемическую направ ленность их трудам.

В этом отношении характерным памятником исторической мысли того времени явля ется сочинение византийского писателя Дуки (ок. 1400 — после 1462) (Ducas. Р. 28—29). Грек из Малой Азии, которая задолго до его рождения попала под власть османов, он провел свою жизнь при дворе итальянцев генуэзского подданства, властителей острова Лесбос, исполняя обязанности секретаря-переводчика и дипломата. Его дед Михаил происходил, по словам ав тора, из знатного рода Дук, был сторонником Иоанна VI Кантакузина и после его поражения был вынужден бежать из Константинополя в Эфес. Очевидно, семья писателя в силу житей ских обстоятельств не смогла возвратиться в столицу и, разделяя участь всех эмигрантов, должна была поступить на службу к иноземцам: дед — к эмиру Айдына, а внук — сначала к правителю Новой Фокеи {289} Джованни Адорно, а затем к хозяевам Лесбоса — семейству Гаттелузи-Палеолог.

Тема труда Дуки — история завоевании османами византийских земель и борьба с за воевателями народов Юго-Восточной Европы. Сочинение соответствует жанру исторической хроники: события турецкой и византийской истории освещаются в хронологическом порядке с 1341 по 1462 г. Отступления от этого принципа крайне редки — лишь при необходимости объ яснить причину какого-либо явления. Значительная часть труда посвящена описанию осады и штурма Константинополя и дальнейшей экспансии османов на Балканах, в Передней Азии и на островах Эгейского моря. Большая часть сочинения написана в 1453—1455 гг. Она обработана, производит впечатление завершенности: автор придерживался определенного плана, элементы которого хорошо скоординированы, расположение материала диктуется нормами логики, ис торик объясняет свои намерения, отсылает к предыдущему повествованию, к источникам ин формации;

речи персонажей (с их аргументами и контраргументами) продуманны и не слиш ком длинны. Через все произведение проходит мысль о неминуемой катастрофе империи, и писатель стремится выяснить причины, почему Константинополь оказался поверженным.

Скорбным, проникнутым искренним чувством плачем по городу, представляющим собой пе реложение библейского плача Иеремии на падение Иерусалима, намеревался сначала Дука за кончить свою историю (Ducas. XLI), но, по его словам, победило желание продолжить повест вование до ожидаемой им гибели династии Османов и краха их злодеяний (Ibid. XLII. 14).

Второй раздел сочинения носит иной характер: это беглые заметки хрониста, в которых, одна Moravcsik Gy. Buzantinoturcica. 2. Aufl. В, 1958. Bd. I. S. 128—129, 159, 246—248, 320.

ко, изложенные по годам события передаются гораздо подробнее, с документальной точно стью.

Дука опирался в основном на собственные наблюдения и рассказы очевидцев, но был знаком и с сочинениями своих предшественников — Никиты Хонита, Иоанна Анагноста, Ни кифора Григоры, возможно, Иоанна Кантакузина. Он хорошо осведомлен как в античной ми фологии и истории, так и в богословских вопросах. В его повествование органически вплетены образы Священного писания, цитаты из ветхозаветных пророчеств, псалмов, евангелий. Они всегда уместны, точны, немногословны, к ним он прибегает в наиболее драматических местах.

Текст истории насыщен в то же время сравнениями, почерпнутыми из древнегреческой лите ратуры, с непременной архаизацией топонимов и этнонимов. Точные транскрипции итальян ских, турецких, персидских, славянских и французских названий, терминов и выражений гово рят о знании автором нескольких языков. Употребление историком иностранных слов (для пе редачи которых греку не хватало ни букв, ни звуков) было знамением времени: находясь в тес ном общении с соседними народами, византийцы не могли не обогащать свою лексику заимст вованиями из чужих языков. Переходная эпоха выразилась в варваризации греческого языка, свойственной и литературе того времени. Манера изложения историка простая, естественная, эмоциональная, по выражению Магулиаса — журналистская 39. Характеристики персонажей немногословны, лишь в исключительных слу-{290}чаях даются развернутые описания внеш ности или психологические характеристики героев. При этом Дука часто прибегает к послови цам, сравнениям из мира животных, каламбурам, острит и иронизирует.

Манера письма Дуки преимущественно повествовательно-событийная. Его внимание сосредоточено в основном на событиях недавнего прошлого или на их причинах. Географиче ский ареал ограничен странами Средиземноморского побережья, Юго-Востока Европы, Малой Азии;

изредка упоминаются государства Северной и Восточной Европы, Передней Азии и Кавказа. Особенно ценный материал его труд содержит по истории становления османской державы, ее взаимоотношений с тюркскими эмиратами, Византией и итальянскими колониями на Леванте. Особенности биографии и социального положения автора обусловили некоторые его интересы как писателя: Дука сообщает уникальные сведения о разработке и технологии изготовления квасцов в итальянских владениях (Ibid. XXV. 4), он дает единственное в своем роде подробное описание — со слов очевидцев — социально-религиозной программы восста ния низов турецкого населения (1416 г.) (Ibid. XXI. 11—14) 40. Уже сам по себе интерес к про изводству и социальным вопросам — свидетельство появления в историографии нового исто рического ви;

дения.

Много внимания уделяет Дука вопросу о заключении унии православной и католиче ской церквей на Ферраро-Флорентийском соборе 1439 г. Автор склонен рассматривать унию прежде всего как политическое соглашение, считая конфессиональные споры второстепенны ми. Дука уверен, что уния не задевает религиозного чувства, внутреннего мира человека, назы вает пустыми разногласия по обрядовым вопросам, оскорбительным отказ противников унии от общения с ее сторонниками. Распри, разжигаемые монашеством в связи с унией в рядах православной партии, он считал в сложившейся обстановке опасными и вредными. Трезво оценивая международное и внутреннее положение Византии, писатель полагал, что единст венно возможным выходом в борьбе с османами является союз с Западом. Это было вынуж денное латинофильство, вызванное не меркантильными, а политическими мотивами. Призна ние возможности рациональными методами влиять на ход событий, убеждение в том, что че ловек — активное действующее лицо в истории, отличало мировоззрение Дуки от фатализма торжествовавших победу исихастов-паламитов. Историк осуждает их позицию непротивления.

Ощущение морального упадка общества, сознание обреченности империи не вызывают у пи сателя эсхатологических настроений. Чувство безысходности смягчено надеждой на близкую гибель вслед за Палеологами династии осман (Ibid. XLII. 14). Вера в услышанное им предска зание на этот счет вселяла подобие оптимизма, а мечты о возмездии придавали ему силы в тя гостном труде описания османского могущества.

Doukas. Decline and Fall of Byzantium to the Ottoman Turcs // An annot. transl. of «Historia Turco Byzantina» by H. J. Magoulias. Detroit, 1975. Р. 40.

См.: Красавина С. К. Византийский историк Дука о восстании Берклюджи Мустафы // Общество и государство на Балканах в средние века. Калинин, 1980. С. 38—44.

Несмотря на то что по долгу службы автору приходилось отстаивать перед османами интересы западных пришельцев, к которым он относился весьма критически 41, он сохранил сознание своей принадлежности к ви-{291}зантийскому миру. Дуку считают самым ортодок сальным из поздневизантийских историков 42. Ему присуще искреннее уважение к византий ским институтам, безусловная поддержка государства в его отношениях с церковью, чувство превосходства ромеев перед другими народами, которых «Всевышний карает за выступления против империи» (Ibid. VI. 2). Однако идея богоизбранности ромеев в политической ситуации XV в. выглядела уже анахронизмом. Во всяком случае, Дука передает распространенное во время османской осады пророчество о предстоящей гибели Константинополя как искупитель ной жертвы во имя спасения остальных христианских народов (Ibid. XXXVIII. 13). Иначе го воря, греки для автора — отнюдь не весь христианский мир, а только часть его.

Видение мира историка основано на идее строгой моральной упорядоченности, на вере в справедливость Всевышнего 43. Движущая сила истории — божественный Промысл, но он соединяется в историческом сознании автора с признанием роли субъективного фактора в ис тории, с рациональным подходом в объяснении отдельных событий. По мысли Дуки, переме ны в исторической судьбе Византии — дело Провидения, но причины их — в столкновениях земных интересов: в клятвопреступлении, меркантильности, отсутствии единства, политиче ской близорукости и т. п.

Зачатки исторического прагматизма проявляются у Дуки не только во взгляде на исто рию как соединение усилий человека и божества, но и при рассмотрении религиозных вопро сов в политическом ракурсе, в осторожном отношении к устным источникам, критической оценке действий личности и социальных групп, надежде на возможность изменения хода дел усилиями людей.

Еще более прагматический взгляд на историю демонстрирует современник Дуки писа тель Михаил Гермодор Критовул (? — после 1467), который родился и провел большую часть своей жизни на острове Имврос. Он был выходцем из известной и богатой семьи, что позволи ло видному гуманисту Чириако из Анконы, посетившему остров в 1444 г., назвать сопровож давшего его историка знатнейшим имвриотом (Critob. Р. 10). Критовул являлся автором не скольких богословских сочинений. Он принимал деятельное участие в политической жизни родины. После завоевания Константинополя, когда архонты и правители Имвроса бежали на более отдаленные острова, историк стал во главе партии конформистов. В 1456 г., во время экспедиции военного флота папы с целью возвращения островов Эгейского архипелага под власть итальянцев, он возглавил антилатинское движение и вел переговоры о сдаче острова османам. После окончательного захвата турками островов в 1466 г. судьба историка не ясна.

Вероятно, он перебрался в Константинополь: во время страшной чумы в городе летом 1467 г.

он был там. Возможно, здесь он и получил заказ от султана описать историю его деяний. Ви димо, Мехмед остался недоволен сочинением Критовула, так как оно не получило распростра нения и долгое время оставалось неизвестным. {292} Труд Критовула состоит из пяти глав и охватывает период с 1451 по 1467 г. История снабжена двумя введениями: первое — в виде длинного письма-посвящения султану, из кото рого можно заключить, что произведение посылалось ему на просмотр;

другое — в форме пре дисловия к сочинению, где автор сообщает о намерении написать в дальнейшем более раннюю историю османов, чтобы показать причины их превосходства над другими народами. Рукопись имеет пропуски, исправления и надписи на полях. Написано сочинение сухо и однообразно, много общих фраз, заметно подражание Фукидиду в стиле и композиции, в архаизации языка.

Мехмед II Завоеватель представлен мудрым правителем, любителем философии, покровителем наук и искусства, защитником торговли и мореплавания. Критовул восхваляет его заботы о развитии кораблестроения, строительстве дорог и портов и т. п. Протурецкая ориентации авто ра объясняется близостью историка к торгово-ремесленной прослойке греческой знати 44, со Красавина С. К. Политическая ориентация и исторические взгляды византийского историка XV в.

Дуки // Проблемы всеобщей истории. Казань, 1967. Т. 1. С. 269—270.

Turner С. J. G.. Pages from Late Byzantine Philosophy of History // BZ. 1964. Bd. 57, fasc. 2. S. 346— 373.

Красавина С. К.. Мировоззрение и общественно-политические взгляды византийского историка Дуки // ВВ. 1974. Т. 34. С. 105.

Удальцова З. В. Предательская политика феодальной знати Византии в период турецкого завоева перничавшей с итальянскими предпринимателями и патрициатом в борьбе за политическую власть на островах Эгейского моря.

Однако не только социально-политические мотивы, но и особенности исторического мышления определили туркофильство писателя. Будучи широко образованным знатоком гре ческой культуры и философии, он рассматривал историю как диалектический процесс потерь и приобретений. В истории нет ничего неизменного: меняются государства, одни народы прихо дят на смену другим, ни один народ не может дважды править миром: сегодня власть была у ассирийцев, завтра она перейдет к мидянам и персам, затем к грекам и римлянам, наконец, к тюркам и т. п. (Ibid. Р. 37). Историк решительно возражает тем, кто, подобно Дуке, возлагал вину за гибель империи на народ: дурными и испорченными могут быть правители, но не на род. Критовул подчеркивал ответственность правителей за судьбу государства (Ibid. Р. 39), од нако цикличность исторической эволюции снимала идею политической и моральной ответст венности кого бы то ни было за катастрофу 1453 г. По мнению писателя, необходимо оставить упреки в адрес ромеев за падение империи, ибо оно было обусловлено объективным ходом дел, естественной закономерностью исторического процесса. Согласно Критовулу, правит ми ром Судьба (Тихи). Но понятие судьбы у автора ближе к ренессансному представлению о Фор туне, нежели к средневековому детерминизму. Так, прославляя Мехмеда, он среди черт его характера (мужество, стратегический талант, военный опыт) называет доблесть и судьбу (Ibid.

Р. 35— 37), что прямо ассоциируется с терминами вирту и фортуны у итальянских гуманистов того времени. Судьба — воплощение непостоянства и непредсказуемости хода истории, его стабильности и индетерминизма 45.

К жанру исторических мемуаров можно отнести известное сочинение византийского сановника Георгия Сфрандзи (1401 — после 1477). Под этим именем фигурируют два произ ведения — так называемые «Большая» и «Малая» хроники Сфрандзи. Однако учеными XX в.

доказано, что «Большая хроника», известная также, как «Хроника Псевдосфрандзи», представ ляет собой фальсификацию XVI в., искусно выполненную митро-{293}политом Монемвасии Макарием Мелиссином 46. Что касается «Малой хроники», то она охватывает события 1413— 1477 гг., свидетелем которых был сам историк. Автор чрезвычайно точен в датировке фактов, указывает год, месяц, день, а иногда и время суток. Скорее всего, он вел дневниковые записи и использовал их при работе над мемуарами. Написаны они были уже в глубокой старости, больным человеком, спешившим увековечить события, в которых ему довелось принять уча стие. Язык сочинения почти разговорный, без всяких следов обработки. Факты, известные и памятные современникам, даются бегло и нечетко. Мемуары обрываются неожиданно на не удачном походе османов на Навпакт и остров Святой Мавры летом 1477 г.

Георгий Сфрандзи всю сознательную жизнь провел при императорском дворе. Он вос питывался вместе с будущим императором Константином XI Палеологом, поскольку дядя ис торика служил придворным воспитателем. Пользуясь исключительным расположением импе ратора Мануила II, он с 17 лет успешно продвигался по службе, выполнял весьма ответствен ные поручения. Но особое доверие оказывал ему последний император Константин XI. Еще до коронации деспота Мореи Константина Драгаша Палеолога в качестве императора Сфрандзи занимал при его дворе крупные должности, получил титул протовестиария, принимал участие в ряде посольств. Во время осады Константинополя он находился в числе людей, наиболее близких императору, составлял в строжайшей тайне списки защитников города, вместе со всей семьей попал в плен и, пережив гибель детей в турецком плену, сумел выкупиться и поступить на службу к деспоту Мореи Фоме Палеологу. Последние годы жизни Сфрандзи провел в ски таниях, вымаливая скудные пособия у детей деспота Фомы, страдая от болезней и бедности.

Мемуары Сфрандзи — живой и яркий документ эпохи. Полная превратностей судьба писателя — свидетельство печальной участи того поколения, которому довелось пережить па ния // ВВ. 1953. Т. 7. С. 108—115.

Turner С. J. G. Op. cit. S. 362.

Loenertz R. J. Autour du Chronicon Majus attribu G. Phrantzs // Miscellanea G. Mercati. Citt del Vaticano, 1946. Vol. 3. (Biblioteca apostolica vaticana. Studi e testi;

Vol. 123). Р. 273—311;

Красавина С. К.

К вопросу византийской историографии XV в. // Из истории балканских стран;

Краснодар, 1975.

С. 111—113.

дение Константинополя, потерю близких людей, бедствия плена, невзгоды скитаний на чуж бине.

На первый взгляд мировосприятие Сфрандзи традиционно для средневековой историо графии: он заверяет читателя в своей ортодоксальности (Sphr. XXIII. 2), излагает православный символ веры, критикует еретические учения (Ibid. XLV. 4), возносит молитвы к Богу. Чувству ется, однако, что религиозность автора во многом показная. Едва писатель переходит к интер претации земных дел, он обнаруживает расчетливый рационализм, прагматизм мышления. Так, рассуждая о целесообразности заключения унии с католической церковью, историк приводит аргументы чисто политического характера 47. Он заявляет, что не имеет ничего ни против ка толиков, ни против унии с ними, но союз с Западом привел к обострению отношений с осма нами, которые усмотрели в нем угрозу для себя: уния, по его мнению, спровоцировала кон фликт империи с османами. Трезвый практический расчет демонстрирует Сфрандзи и при обосно-{294}вании своего проекта бракосочетания императора Константина Палеолога со вдовой султана Мурада II сербской княжной Марой;

он полностью пренебрегает соображе ниями морального и религиозного свойства, замечая, что помехи со стороны церкви легко уст ранимы, если дать деньги духовенству (Ibid. XXXI. 5). Даже свои отношения с Богом он пыта ется поставить на деловую почву: он умоляет Всевышнего продлить ему земные муки, чтобы при жизни очистить душу во имя спасения на Страшном суде. Сфрандзи рассматривает, как видно, житейские страдания в качестве своеобразной страховой платы за грядущее спасение 48.

То же стремление строить отношения с Богом на «договорных началах» проявилось и в ноте разочарования автора тем, что, несмотря на обеты, посты и молитвы константинопольцев во время осады и штурма города, Всевышний не спас Константинополь — «по какой причине, я не знаю и люди не ведают» (Ibid. XXXVI. 14).

Совсем иной характер носит творчество Лаоника Халкокондила (ок. 1423 — после 1487) 49, наиболее популярного историка XV в. Его сочинение сохранилось в 26 списках, из которых 5 рукописей датируются концом XV в. 50 История Халкокондила написана между 1466 и 1480 гг., состоит из 10 книг и охватывает время с 1298 по 1463 г., дополнения к истории касаются событий 1484—1487 гг.

Историк происходил из знатной афинской семьи. Его отец, проиграв в политической борьбе, эмигрировал в Морею, брат Димитрий был известен как гуманист, имевший связи с Виссарионом Никейским. Сам Лаоник с молодых лет отличался высокой образованностью.

Чириако из Анконы, встретившись с ним в 1447 г. в Мистре, считал юношу очень сведущим в латинской и греческой словесности. Молодые годы Лаоник провел в Морее, возможно путе шествуя с целью изучения разных стран и народов. Особенно усердно вплоть до глубокой ста рости Лаоник занимался филологией. Он, вероятно, преподавал ее. Когда в 1460 г. Пелопоннес захватили османы, Халкокондил либо вернулся в Афины, либо, как многие византийские ин теллектуалы, перебрался в Италию или на Крит.

Главное содержание труда историка сформулировано в заглавии более поздних спи сков XVI в.— «Летопись Николая Халкокондила о том, откуда пришли властители турок, об их делах и подвигах вплоть до подвигов великого властителя Мехмеда». Автор использовал сочинения своих предшественников, возможно, и тюркские источники, рассказы купцов и ди пломатов, письма и документы. Географический ареал его истории весьма широк, охватывая почти все государства Европы, и содержит информацию о крупных европейских городах, упо минания о странах Ближнего Востока и Индии. История не закончена. Имеются лакуны, почти отсутствует хронология. Композиция сочинения чрезвычайно свободна, автор постоянно от клоняется от основной линии изложения, отсюда неизбежные повторы. Спокойное повество вание часто прерывают вставные {295} эпизоды в виде законченных рассказов. Иногда они сходны по тематике с итальянской новеллистикой Возрождения (сатиры на трусость и алч ность монахов, семейные истории об изменах и наказаниях жен). В них осуждаются человече Красавина С. К.. Византийские историки Дука и Сфрандзи об унии православной и католической церкви // ВВ. 1965. Т. 27. С. 147—150.

Turner C. J. G. Op. cit. S. 346.

Существуют более 23 транскрипций родового имени (или прозвища) историка, см.: Греку В. К во просу о биографии и историческом труде Лаоника Халкокондила // ВВ. 1958. Т. 13. С. 198—199;

Весела го Е. Б. Еще раз о Лаонике Халкокондиле и его историческом труде // ВВ. 1958. Т. 14. С. 190—192.

Веселаго Е. Б. Историческое сочинение Лаоника Халкокондила // ВВ. 1957. Т. 12. С. 201—205.

ские слабости и превозносятся добродетели. Порой это повести об исключительных случаях, пророчествах и чудесах, приключенческие рассказы в рыцарском стиле, идеализированные портреты исторических личностей (например, Тамерлана) или же экскурсы этнографического и естественнонаучного характера (о причинах приливов и отливов, о проблемах движения), которые демонстрируют разносторонность интересов автора. Во вставных эпизодах также встречаются отголоски исторических событий: Реконкисты в Испании (рассказ об арабах, от купивших у испанцев Гренаду с помощью «винных ягод», в которых были спрятаны монеты), антиосманской борьбы (рассказы о Яноше Хуньяди и Скандербеге) и др. Историческое описа ние в понимании Халкокондила принадлежит к категории искусства, и усилия автора направ лены не столько на достоверную передачу подлинных фактов, сколько на то, чтобы доставить читателям эстетическое удовольствие. Художественные задачи порой явно превалируют над логикой изложения.

Халкокондил был типичным представителем поздневизантийского культурного элли нофильства (данью этой моде было само изменение писателем своего христианского имени Николай на Лаоник). Преклоняясь перед культурой древних, он верил в конечное торжество греческой свободы и образованности. Подражая античной историографии, он архаизирует гео графические понятия и этнонимы, стремится очистить от поздних наслоений древнегреческий язык, возродить лингвистические, синтаксические и стилистические формы классики, что де лало его язык искусственным и труднодоступным для современников.

Хотя Халкокондил считал византийцев наследниками культуры эллинов, он четко раз граничивал понятия ромеи и римляне. Подобно Пахимеру и Критовулу, он разделял теорию последовательной смены мировых держав: ассирийской, мидийской, персидской, эллинской, римской, османской. Как Григора и Дука, он полагал, что некая трансцендентальная сила управляет всем ходом истории. Иногда это — сам Бог, иногда — судьба или рок 51. Он весьма склонен к фатализму, верит предсказаниям оракулов (PG. Т. 159. II. 127—130), т. е. близок по мировосприятию как к античным, так и к средневековым историкам.

Вместе с тем Халкокондил абсолютно равнодушен к религиозным вопросам. Церков ную унию он целиком отождествляет с политическим союзом, имевшим целью организацию антиосманского крестового похода. Конфессиональные споры вокруг унии его не интересуют.

Рассказывая о еретических учениях, он проявляет большую веротерпимость. Ислам и христи анство для Лаоника — равноценные религии 52. Имеются у него и зачатки исторической кри тики: подобно Дуке, он излагает иногда разные версии одного и того же события, пытается критически проверить доступные данные. Можно говорить и об идее прогресса в развитии ис тории у Лаоника, и о его ярко выраженном историческом оптимизме, который, в частности, проявлялся в твердом убеждении автора, что наступит время, {296} когда греки обретут сво боду и независимость 53. В целом Халкокондил относился к истории как к сокровищнице ил люстративного материала, способного воспитывать читателя на исторических примерах, что сближает его с представителями риторического направления итальянской гуманистической историографии XV в.

Для культурной жизни Византийской империи в эпоху Палеологов было характерно интенсивное развитие исторического мышления. Исторической литературе Византии всегда были присущи сознание родства с культурой античности и преемственности с ней, преклоне ние перед ней, подражание античным образцам. Греческим историкам в отличие от ренессанс ной гуманистической историографии не понадобилось открывать для себя заново античное понимание истории как особого искусства. Многие черты ренессансного историзма — такие, как дидактические задачи исторического сочинения, диалогичность мышления, христианско языческий культурный синтез, мифологические реминисценции, архаизация топонимов и эт нонимов,— для византийских писателей, даже весьма далеких от столичной интеллектуальной среды, являлись традиционными элементами историографии. Однако тогда как итальянская гуманистическая историография сумела в XIV—XV вв. внести заметный вклад в процесс пре вращения исторических знаний в научные, введя принципы критического анализа источников, Turner C. J. G. Ор. cit. S. 360—361.


Turner C. J. G. Op. cit. S. 359.

Веселого Е. Б. К вопросу об общественно-политических взглядах и мировоззрении византийского историка XV в. Лаоника Халкокондила // Вестн. МГУ. Сер. 8, История. 1960. Т. IX. С. 43—49.

вырабатывая «научный аппарат» сносок и примечаний, предприняв попытку периодизации истории (на древнюю, среднюю и новую), византийская историческая мысль этого времени была еще далека от рассмотрения содержания исторического развития с рационалистических позиций. {297} Византийское право на заключительном этапе своего развития.

Византийская юриспруденция на заключительном этапе своей истории несомненно от ставала от темпов общего культурного развития, лишь в незначительной мере внеся свой вклад в дело Палеологовского ренессанса. Более того, среди специалистов по византийскому праву преобладает мнение о полном его упадке: навсегда ушли в прошлое времена грандиозных ко дификаций и лавры Юстиниана не тревожили больше воображение ни византийских василев сов, ни их энкомиастов;

эпизодическими стали издания распоряжений нормативного характера в развитие тех или иных положений из области гражданского или канонического права. Нет никаких сведений и о том, как велись преподавание и подготовка юристов, нужда в которых, казалось бы, должна была ощущаться всегда. Очевидно, с реставрацией империи в 1261 г. так и не возродилась знаменитая юридическая школа, учрежденная в середине XI в. Константином IX Мономахом, а во вновь основанных «высших учебных заведениях» поздней Византии (та ких, как «Академия» Георгия Акрополита и, учрежденное Андроником II Палеологом) юридический факультет не упоминается среди факультетов, входивших в их структуру. «Впервые в государстве ромеев право рассматривается как не заслуживающая вни мания область знаний»,— говорит по этому поводу греческий историк византийского права 1.

Возникает вопрос: действительно ли в умах византийцев совершился столь важный пе реворот, что они уже не считали для себя обязательным теоретический постулат, высказанный знаменитым византийским канонистом Феодором Вальсамоном: «Ведь написано: нельзя ро мею не знать законов (а то же самое сказать — и канонов)»?

Вряд ли, однако, следует оценивать положение дел столь пессимистически. Прежде всего, именно от этой эпохи дошло большое число всевозможных документов (частных актов, завещаний, дарений, судебных решений и т. п.), которые свидетельствуют о хорошем знании законов и умении практически их применять. Сохранился подлинный патриарший регистр (Cod. Vindob. 47 et 48), содержащий около 700 актов с 1315 по 1402 г., значительная часть ко торых относится к судейской деятельности патриархата и синода и дает любопытные образцы трактовки вопросов семейного, наследственного и брачного права. Широкий отзвук получила «новелла» патриарха Афанасия I от 1304 г. и подтверждающая ее новелла {298} Андроника II Палеолога от 1306 г., в которых вопреки прежней практике узаконивается трехчастное разде ление имущества умершего бездетного парика (или жены парика): одну часть получает госпо дин умершего или умершей, вторая идет на поминовение их душ, а последняя (третья) доста ется оставшемуся в живых супругу 2. Не может, наконец, остаться неотмеченным и тот факт, что от XIV—XV вв. дошло огромное количество греческих рукописей юридического содержа ния, т. е. юридических сборников, включающих памятники как церковного, так и официально го гражданского права.

К. Г. Т;

` ;

` 14 ;

’ // ’ ;

’ ;

. ’;

, 1971...

Отметим только недавнюю обстоятельную работу Накоса, в которой приведена и вся обширная библиография:. ;

’;

` // : ;

’., 1989.. 259—337.

Но дело даже не в количестве и доступности юридического материала, а в том, что раз витие права в это время пошло по несколько иному пути по сравнению с предыдущими перио дами. Ощутимый толчок в этом направлении дала знаменитая судебная реформа, осуществ ленная Андроником II и Андроником III Палеологами и приведшая к образованию института «вселенских судей ромеев» (;

;

` ;

` ;

). Поскольку почти все наи более значительные достижения византийской юриспруденции XIV в. так или иначе связаны с этой реформой, представляется необходимым подробнее познакомиться с ее содержанием, принципами и историей.

Из рассказа Пахимера следует, что в 1296 г. Андроник II, выступив на Ипподроме сто лицы перед народным собранием с большой и пространной речью, в частности, сообщил о на мерении издать хрисовул о суде и «избрать судей из архиереев и вообще из посвященных и из членов синклита, так чтобы всех было числом 12, и они, давши клятву, должны были непод купно и нелицеприятно выносить судебные решения (обо всех), начиная от самой матери его [императора] и императрицы и вплоть до него самого, если представится случай,— и тогда он будет иметь верных судей во дворце». Спустя несколько дней хрисовул был составлен и огла шен на специальном заседании во дворце императрицы. Была принесена присяга судьями, из бранными из членов сената и отличавшимися опытностью в законах. «И суд,— заключает Па химер свой рассказ,— сделался страшным, вынося равные приговоры великому и малому»

(Pachym. Hist. II. Р. 236—237).

Дошли до нас и фрагменты текста этого пространного хрисовула Андроника II (Dlger.

Reg. N 2188). Целью реформы провозглашалось благосостояние государства, достижение справедливости, ибо, «хотя царь стоит выше закона и всякого принуждения и ему было позво лительно все делать, подобно тому, как цари предшествующего времени лишь свою волю счи тали единственным и самым сильным законом», Андроник «презрел такое властительство, признававшееся справедливым как в силу обычая, так и по многочисленности примеров... и поставил правду выше своей власти». «Стремясь к торжеству правды во всех делах и к возбу ждению ревности о правде среди народа, причем не путем принуждения, но посредством об разцов и примеров», император пришел к мысли «учредить суд, поставить судей, покровителей правды, и дать силу законам, прекрас-{299}но установленным в древности». Характерны фун даментальные принципы, провозглашенные основой суда: равенство сторон перед законом, ибо «этот суд во всем имеет силу и к нему будут обращаться все, даже против своей воли, ма лые и великие, более высокие по своему положению и низшие, находящиеся на самой высокой и первой ступени, и все вообще, причем все имеют равное основание с доверием относиться к царским повелениям и никто не должен оставлять без внимания ни одного из постановлений судей о выступающих в судебных процессах»;

компетентность судей, ибо император «избрал судьями лиц, прекрасно понимающих начала справедливости, так что подлежащие суду не должны беспокоиться относительно причинения им какой-либо несправедливости, как это бы вает с несведущими судьями»;

беспристрастность и неподкупность судей, ибо «они в равной мере будут судить как великого, так и малого, не должны принимать дара, невзирая на лица, не угождать дружбе и ничего не ставить выше справедливости,— это они прекрасно гарантируют своей клятвой».

Разумеется, такого рода принципы отнюдь не были новшеством в византийском зако нодательстве и судопроизводстве, и император сознавал это, неоднократно подчеркивая, что он «не создает ничего нового», а только «возобновляет древний обычай». Однако в целом ин ститут «вселенских судей ромеев», сосредоточивший в своих руках функции императорского суда высшей и низшей инстанции (с резиденцией в императорском дворце), был новым учреж дением, сменившим существовавший со времен Юстиниана по началу XIII в. императорский суд на Ипподроме, состоявший (правда, по не вполне достоверным сведениям) из 12 «божест венных судей», которые имели свои «камеры» на Ипподроме и составляли высший правитель ственный трибунал (с XI в. они стали называться «судьями вила на Ипподроме»). Другое дело, что, по свидетельству того же Георгия Пахимера, вновь созданное учреждение просущество вало недолго, ибо этот суд, назначенный рассматривать гражданские процессы в пределах всей Византийской империи, не справился со своей задачей и «мало-помалу, подобно звукам музы кальных струн, стал слабеть и замер» (Pachym. Hist. II. Р. 237).

Более жизнеспособным оказалось детище строптивого внука Андроника II, столь не почтительно обошедшегося со своим дедом,— императора Андроника III (1328—1341). Из со общения Никифора Григоры, а также из сохранившегося текста «клятвенного указа» импера тора (1329 г.) и двух его дополнительных простагм (1334 г.) (Dlger. Reg. N 2747, 2805, 2806) известно, что в 1329 г. Андроник III учредил новый состав «вселенского суда» — института, которому предстояло стать гарантом правопорядка в империи вплоть до ее заката. Во время официальной церемонии назначения судей, состоявшейся после торжественного патриаршего богослужения в храме св. Софии, император, «избравши четырех мужей (о которых он сам рассудил, что они будут достойно служить гражданским судам), из которых один был еписко пом, среди божественного храма вручил им власть судить, передав им божественное и свя щенное Евангелие 3, а также царский меч (;

` — символ полученных от {300} императора полномочий и права наказания — Авт.) и вместе с тем потребовав от них самых страшных клятв относительно того, чтобы они производили суды нелицеприятно и неподкуп но;

он поставил их в положение бесспорного осуждения, если бы они были уличены в этом (неисполнении клятв.— Авт.), так как дал им поместья, вполне достаточные для годового со держания» (Greg. I. Р. 436—438).


О широте полномочий нового органа свидетельствуют те места названных указов Анд роника, в которых говорится о подсудности «вселенским судьям» ромеев самого императора («если уличат и обвинят в неправде»), близких к нему лиц, находящихся на службе при импе раторском дворе, правителей областей, прочих архонтов, высших и низших, стратиотов и во обще лиц любого другого сословия. «А если кто-либо из них осмелится не повиноваться все ленским судьям ромеев и нисколько не будет защищать то дело, о котором они скажут,— кто бы ни были осужденные ими, какой бы степени ни достигли, хотя бы находились в родстве и свойстве с императором,— то если оказавший неповиновение будет правителем области или окажется облеченным другой должностью, вселенские судьи должны посредством предъявле ния настоящего указа тотчас отстранить его от должности. Если же у того, кто осмелится не повиноваться (будет ли он из приближенных архонтов, или из прочих высших и низших ар хонтов империи, или другого какого-либо сословия), не окажется административной должно сти, то судьи имеют полное право захватить дом и его хозяйство и подвергнуть его другому наказанию и осуждению, какое очи назначат» 4. Судьи также обязаны судить и тех лиц, кото рые находятся во главе управления и против которых будут со стороны подчиненных возбуж дены жалобы, и принимать то решение, какое признают справедливым, а равно они должны совершать и исполнять и относительно всех прочих ромеев то, что на них возложено и опреде лено» (IGR/Zepos. I. Р. 581—582) Таким образом, юрисдикция вселенских судей распространялась на всех ромеев без различия звания и общественного положения, а также на всю территорию империи — и это отнюдь не было пустой фразой: источники довольно подробно информируют о последующей деятельности вселенских судей не только в Константинополе, но и в провинции (в Фессалони ке, Мистре, Серрах, Трапезунде, на Лемносе и т. д.). Известен даже самый первый состав суда 1329 г., в который вошли четыре человека: митрополит Апроса Иосиф, дикеофилак и диакон Григорий Клида, великий диикит Глава и Николай Матаранг. Сохранился также и подлинный документ, составленный ими (Esph. N 19. Р. 133—134. Pl. XXV).

Важной особенностью института «вселенских судей», делавшей его «страшным» для всех, было декларирование права суппликации () византийских граждан, когда любой византиец, добивавшийся правды, мог непосредственно обращаться к суду «вселенских су дей», минуя все инстанции ординарного суда. Разумеется, при этом возникает вопрос о пози ции самого императора. По мнению некоторых ученых, она заключалась в том, чтобы покон чить с коррупцией и (что для социальной структуры империи {301} еще важнее) нанести удар по иммунитетным правам крупных феодалов;

фразеологизмы простагм не оставляют в этом сомнения и не могут скрыть антиаристократическую тенденцию 5. Думается, что речь должна Акт вручения судье Евангелия, по свидетельству Симеона, архиепископа Фессалоникского (ум.

1429 г.), указывает на его долг судить по справедливости и без лицеприятия, «помня страшное слово Господа: каким судом судите, таким будете судимы» (Матф. 7, 2) — PG. Т. 155. Col. 465. На этот же обычай указано и в «Synopsis Minor» (, ).

О том, что это непустая угроза, мы знаем из социальной практики Византии. В одном из своих пи сем, например, Михаил Гавра сообщает, что его дом, подобно крепости, осажденной врагами, подвергся нашествию солдат, присланных правителем Вифинии с целью выколачивания неуплаченных налогов.

См.: Fatouros G. Die Briefe des Michael Gabras (ca. 1290—nach 1350). Wien, 1973. Т. 2, 295. 5—15.

Bosch U. V. Kaiser Andronikos III. Palaiologos: Versuch einer Darstellung der byzantinischen Geschichte идти в более широком плане о борьбе с феодальной раздробленностью, о попытках правитель ства ограничить политическую независимость провинциальной аристократии, о централизации (которая столь характерна для внутренней политики не только Андроника III Палеолога, но и его деда, а затем и Иоанна Кантакузина), о попытках противодействовать усиливающимся цен тробежным тенденциям. Последовательной такая политика не могла быть уже вследствие дуа листического характера императорской власти: как ;

` ;

он был обязан заботиться о централизации, о борьбе с проявлениями сепаратистских тенденций;

вместе с тем, однако, император являлся представителем класса феодалов, крупнейшим из них и не мог по этому не проводить в жизнь их политику, не выражать их интересы. В этом отношении рефор ма вряд ли оправдала те надежды, которые возлагались на нее: все ее прекрасные декларации остались на бумаге.

Есть еще один чрезвычайно существенный аспект рассмотренной выше судебной ре формы: институт «вселенских судей» учреждался при совместном участии церкви и импера торской власти, о чем свидетельствуют как смешанный состав «вселенских судей», так и пря мое указание одной из простагм Андроника III, в которой сказано, что «вселенские судьи ро меев избраны и поставлены святою Церковью Божией и моей царственностью». По мнению некоторых исследователей, это «обусловливалось традиционными взаимоотношениями церкви и государства в Византии, опиравшимися на принцип симфонии» 6. Следует, однако, подчерк нуть, что именно в последние века существования империи эта «симфония» достигает наи высшего развития, приводя, по существу, даже к слиянию, «сращиванию» функций импера торской и патриаршей администрации, к переносу функций императорской канцелярии, кото рая фактически сворачивает свою работу, на патриаршию и т. д. Объясняется это, очевидно, все более возрастающим бессилием, капитуляцией императорской администрации перед ли цом жгучих проблем современности и усилением роли церкви в общественно-политической жизни государства. И хотя в данном случае позицию императора можно расценить как его субъективное желание заручиться санкцией церкви для усиления действенности реформы, объективно это означало, что церковь, сохраняя все значение своего духовного суда (audientia episcopalis), «прибирает к рукам» и бывший доселе исключительно светским орган верховной судебной власти в империи. Недаром и местом заседаний нового суда стал храм Божий — св.

София.

Все большее слияние двух самостоятельных властей в Византии, гражданской и цер ковной, отразилось и в праве данного времени, в юриспруденции как таковой, в активизации деятельности византийских юристов по составлению юридических сборников, в которых впе ремешку представлены (в эксцерптах и полностью) памятники гражданского и церковного за конодательства. Тенденция состояла именно в том, чтобы объединить {302} в пределах одного сборника источники гражданского и канонического права. И хотя составители подобных сбор ников никогда механически не копировали тексты, а подбирали их с определенной целью, не избежное при этом сосредоточение разнородных правовых источников в рамках таких сборни ков не всегда удовлетворяло византийских юристов. Некоторые из них задавались целью (по скольку центральная власть отказалась от мысли взять на себя бремя такой работы) создать такие юридические сборники, в которых оба законодательства — гражданское и церковное — должны были получить свое гармоничное и по возможности органичное соединение.

Указанная тенденция проявилась уже в работе анонимного автора малоизученной ком пиляции, известной под названием Пространного Прохирона (Prochiron auctum), хотя она воз никла, по-видимому, еще до судебной реформы Палеологов на рубеже XIII и XIV вв. 7 В осно вание Пространного Прохирона был положен, естественно, Прохирон Льва VI (те же 40 титу лов, в общем та же система, те же рубрики, то же предисловие, хотя и в несколько сокращен ном виде), однако текст памятника «обогащен» множеством смысловых изменений, которые еще подлежат изучению, и заимствований из других источников как гражданского, так и кано нического права. К заимствованиям гражданского права относятся многочисленные фрагмен ты из Василик, из Исагоги со схолиями, из Эпитомы 920 г., из юридического сочинения Ми хаила Атталиата (XI в.), наконец, рассеянные по всем 40 титулам фрагменты новелл императо in den Jahren 1321—1341. Amsterdam, 1965. S. 168.

Соколов И. И. Вселенские судьи в Византии. Казань, 1915. С. 26.

. ;

;

. ;

;

`. ’;

, 1986.

ров Ираклия и Константина, Льва VI, Романа Старшего, Константина Багрянородного, Васи лия II, Никифора Вотаниата, Алексея и Мануила Комнинов. Что же касается канонического права, то в титулах о браках автор Пространного Прохирона много заимствовал из коммента рия Феодора Вальсамона к синтагме канонов и Номоканону Фотия, а также из канонических суждений других церковных писателей, например архиепископа Диррахия Константина Кава силы, епископа китрского Иоанна 8, митрополита критского Ильи и т. д. В компиляции имеют ся также заимствования из исаврийской Эклоги и Большого Синопсиса Василик, но оба эти сочинения, по всей вероятности, попали в руки автору Пространного Прохирона после оформ ления всех 40 титулов, поэтому фрагменты из этих титулов вошли не в титулы Прохирона, а в так называемые, составившие приложение к этим титулам 9.

Важно при этом отметить, что многие рукописи, содержащие Пространный Прохирон, включают императорские «клятвенные указы», относящиеся к учреждению института вселен ских судей: парижские рукописи 1343 (XVI в.), 1351 А (XIV в.) и 1356 (XIV в.) помещают их после паратитлов;

{303} ватиканская 856 и марцианская 180 (XV в.) — в качестве паратитлов 34 и 35;

парижская 1368 (XV в.) и туринская 300 (XV в.), например, помещают их в начале тек ста Пространного Прохирона. По мнению Мортрейля, который и приводит эти данные в своем труде, «из этой неупорядоченности вытекает, что указы никогда не были частью данного сбор ника и что они являются позднейшим добавлением, сделанным, без сомнения, во времена Ан дроника Палеолога» 10. Но даже если это и так, даже если Пространный Прохирон действи тельно был создан ранее судебной реформы Палеологов, то и тогда данный факт (наличие большого количества рукописей XIV— XV вв., содержащих текст Пространного Прохирона, а также включение в их состав императорских простагм, касающихся вселенских судей) свиде тельствует о том, что этот сборник интенсивно использовался вселенскими судьями в их су дейской практике.

Богатая практика составления подборок юридических источников («рукописей юриди ческого содержания»), сопровождавшаяся иногда переделкой некоторых юридических памят ников, приспособлением их к новым историческим условиям (например, Земледельческого закона, который в рукописях XIV—XV вв. часто фигурирует в переработанном по сравнению с древнейшей редакцией виде, с измененным порядком статей, с предисловием и заглавиями групп статей, с рядом дополнений и т. д.), наконец, опыт составления Пространного Прохиро на позволили перейти к разработке более совершенного и более отвечающего потребностям византийских юристов правового пособия. Так появилось в 1345 г. знаменитое арменопулов ское «Шестикнижие» (;

), т. е. «Ручная книга законов ( ), выбо рочно собранная отовсюду и сокращенно составленная достопочтенным номофилаком и судь ей Фессалоники господином Константином Арменопулом» — юридическая компиляция, по лучившая широчайшее распространение как в оригинальном виде, так и в переводах на латин ский, немецкий, русский, румынский, болгарский, английский, новогреческий языки, на про тяжении 500 лет сохранявшая на Балканах значение основного правового источника и судеб ного руководства, а после провозглашения независимости Греции получившая там силу зако на. С введением в новой Греции «Шестикнижия» в качестве официального законодательства отпала необходимость планировавшейся сначала кодификации гражданского права путем пе ревода на греческий язык французского наполеоновского кодекса или германского уложения.

Теперь об авторе «Шестикнижия». Если отбросить подробнейшую, но могущую пред ставить интерес лишь для специалиста по психологии фальсификаторства псевдобиографию Арменопула, принадлежащую перу известного историка, уроженца Крита и позднее греческо го эмигранта в Италии Николая Комнина Пападопулоса (1655—1740), то окажется, что мы ма ло что знаем о жизни знаменитого византийского компилятора. Нам не известны ни точные Долгое время после статьи А. С. Павлова «Кому принадлежат канонические ответы, автором кото рых считался Иоанн, епископ Китрский?» (ВВ. 1894. Т. 1 С 493—502) сочинения Иоанна Китрского приписывались архиепископу охридскому Димитрию Хоматиану, но в последнее время предпринята серьезная попытка восстановить авторство Иоанна Китрского, а самого его отождествить с упомянутым среди патриарших чиновников логофетом Иоанном Хоматианом, который, возможно, был родственни ком Димитрия Хоматиана. См.: Darrouzs J. Recherches sur les de Eglise byzantine. 1970.

P. 172—174, Idem. Les rponses canoniques de Jean de Kitros // REB. 1973.. 31.. 319—334.

Mortreuil J. А. В. Histoire du droit byzantin. Р., 1846. Т. 3. Р. 292.

Ibid. Р. 293.

даты его жизни 11, ни место рождения, ни его семья. Из той сводки данных источников об Ар менопуле и его труде, которой располагает современный исследователь, с большей или мень шей {304} долей уверенности можно сказать о нем следующее: в 1345 г., т. е. в году, когда бы ла составлена древнейшая из дошедших до нас и содержащая к тому же уже «второе» (допол ненное) издание «Шестикнижия» рукопись — Ottobonianus 440 (датируется январем 1345 г.), Константин Арменопул действует как судья () Фессалоники, севаст и ;

’ (или ) императора (Иоанна V Палеолога или Иоанна VI Кантакузина — неизвестно);

в 1349 г.

он сочетает эти должности и титулы с титулом номофилака и судьи «непорочного царского секрета», что само по себе, очевидно, предполагало его причастность к институту эпархиаль ных «вселенских судей», т. е. «кафолических судей» без ;

. Помимо «Шестикни жия», Арменопул является автором серии работ по юридическим, историческим, грамматиче ским и теологическим вопросам, таких, как «Эпитома божественных и священных канонов», «О ересях», «Слово на праздник св. Димитрия-Миропомазанника», неизданный лексикографи ческий труд Арменопула, имеющийся во многих рукописях и состоящий из «Алфавитного лексикона, содержащего синонимы глаголов» и «Алфавитного лексикона, содержащего обще употребительные глаголы, в котором показывается, какие из них непереходные, а какие пере ходные», перечень должностей при императорском дворце и при патриаршестве и др. Однако вернемся к основному юридическому труду Арменопула — «Шестикнижию».

То, что оно мыслилось автором как практическое руководство судьям, видно из наставления судьям, которое предваряет сборник. Этот opus rhetoricum, в котором Арменопул продемонст рировал умение пользоваться аттическим стилем, изобилует абстрактными рассуждениями автора о высоком назначении судьи, рыцаря справедливости, о его ответственности перед высшим судией, т. е. Богом, о его беспристрастности и непорочности, о профессиональной обязанности всегда изучать законы, причем не столько слова и формулировки, сколько их смысл и значение. Все эти положения обильно уснащены цитатами из Ветхого и Нового заве тов, апофтегмами отцов церкви, выдержками из древних авторов. Уже здесь Арменопул под черкивает компилятивный характер своего труда, составленного из собранных отовсюду и из ложенных кратко положений, «подобно тому, как если бы кто-нибудь, прийдя на покрытый цветами луг, сорвал самые приятные из цветов и свел их в единый букет — воплощение красо ты и наслаждения» (Hexabiblos. Р. 5. 14—15).

Наиболее отчетливо свое намерение и мотивы, которыми он руководствовался при соз дании «Шестикнижия», Арменопул изложил в особом предисловии, заслуживающем того, чтобы быть приведенным полностью, тем более что оно отсутствует в русском переводе «Шестикнижия»: «Некогда юристами из окружения благочестивейших императоров Василия, Константина и Льва была создана Книга законов, так называемый Прохирон, излагающий в сокращенном виде предписания законов. Случайно сейчас натолкнувшись на него, мы еще до его прочтения были изумлены многими обещаниями (его редакторов). Ибо они утверждают, что собрали {305} из каждой книги законов необходимые, полезные и постоянно требующиеся распоряжения и записали их в сокращенном виде в этой ручной книге законов, почти ничего не упустив из того, что вправе знать многие. Так, по крайней мере, (эта книга) говорит во вве дении и дает такого рода обещания. Однако, читая книгу, мы заметили, что она далека от по ставленной цели и данных обещаний, так как в ней и более необходимое упущено, многие из этих положений высказаны чересчур суммарно, да к тому же и столь сопротивно цели и обы чаю, что мы, очень удивившись, сочли себя обязанными восполнить в ней недостающее, доба вить надлежащее и создать законченное сокращенное издание. Именно поэтому мы и склони лись над всем сводом законов, одни из которых установлены издревле, другие, которые, по обычаю, называют новеллами, придуманы позднее божественнейшими императорами;

вместе с ними и так называемые „Ромаика“ Магистра, и указы Эпарха, и наиболее ценные из пособий.

Приводимые в новейшем справочнике годы жизни Арменопула (1320—1383) заимствованы, несо мненно, из сочинения Николая Комнина Пападопулоса. См.:.. ;

` ;

;

. ;

’;

., 1971.. 362.

Сводный список трудов Арменопула, опубликованный К. Пицакисом ( К. Г. Op. cit..,. 48), насчитывает 12 названий, включая Земледельческий закон и ряд других сочинений, приписы ваемых Арменопулу. Об авторстве Арменопула в отношении позднейшей редакции Земледельческого закона см.: Медведев И. П. Был ли Константин Арменопул автором «арменопуловской» версии Земле дельческого закона? // ВО. М., 1982. С. 216—233.

Собрав из всех тех материалов самое ценное и самое необходимое и соединив все это с распо ряжениями Прохирона (одно — вперемежку, другое — отдельно, как каждому подобало) и к тем сорока титулам, из которых состояла книга Прохирона, добавив другие, такие же по объе му или даже большие, ради ясности и ради того, чтобы не казалось, что не хватает чего-то из необходимого, мы создали единое целое и разделили на шесть книг, изложив вкратце весь ма териал книг 60 законов и новелл, „Ромаиков“, указов Эпарха и руководств, назвав (это единое целое) Прохирон, или Шестикнижие» (Hexabiblos. Р. 7. 18—21).

Таким образом, Арменопул сам указал основные источники, которыми он пользовался, и работа, проделанная учеными по отождествлению этих источников, показывает, что указал он их в основном правильно. Особенно обращают внимание скрупулезность и добросовест ность компилятора, оговорившего во введении и последовательно применявшего в тексте сис тему символов и ссылок — «знак Солнца» для обозначения добавлений к Прохирону и «знак Крона» для обозначения древнего текста — с тем, чтобы желающий мог всегда обратиться к подлинникам. Действительно, Прохирон в 40 титулах целиком вошел в «Шестикнижие», со ставив его основу. Использованы также Исагога, из которой эксцерпирована большая часть 4 го титула «приложений»;

Василики, которые, как теперь доказано, были известны Арменопулу почти исключительно по Большому синопсису и (в том, что касается схолий) по так называе мой Эклоге Василик. Использованы в «Шестикнижии» новеллы императоров, из которых наи более интенсивно представлены новеллы Льва VI, заимствованные из так называемой Ecloga Novellarum Leonis, но также новеллы Константина VII Багрянородного, Романа I, Романа II, Никифора I Фоки, Василия II, Алексея I Комнина и Мануила I, причем все эти новеллы, вклю чая новеллы Льва VI, заимствованы Арменопулом из «приложения» к Синопсису;



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 23 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.