авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 23 |

«В фигурные скобки {} здесь помещены номера страниц (окончания) издания-оригинала. КУЛЬТУРА ВИЗАНТИИ XIII — первая половина ...»

-- [ Страница 13 ] --

«Бедный Лев» — своеобразный синтез романа и басни, возникший, в рассматриваемый период на греческом языке,— также отмечен колоритом и духом Востока. Действие, однако, происходит в Византии, куда попадает в качестве раба некогда богатый, но потерявший со стояние человек по имени Лев. Благодаря мудрости и проницательности он вызывает располо жение императора и, вновь обретя свободу, славу и богатство, возвращается на родину. О по пулярности романа свидетельствует существование его нескольких версий, различающихся по объему, стихотворному размеру рифмованных и нерифмованных строк.

Мода на роман не обошла и гомеровскую традицию. В поэме «Ахиллеида» именем ге роя «Илиады» назван не только главный герой — здесь есть и Парис, и Патрокл, и мирмидон цы. Но эти имена скорее подчеркивают отрыв от гомеровского эпоса, чем связь с ним, ибо, как выясняется, имена — это, пожалуй, все, что известно византийскому романисту о героях по эмы Гомера. Итак, Ахиллес — герой любовного романа-поэмы, начинающегося с обращения к богу любви. Он — долгожданный сын царя мирмидонцев, проявляющий с ранних лет удиви тельные способности в усвоении эллинских наук и владении оружием. Юноша, естественно, не имеет себе равных и по красоте. Участвуя в турнире с опущенным забралом, никем не узна ваемый, он одолевает всех соперников. Восторгаясь силой и удалью сына, царь мирмидонцев решает уступить ему трон. Ахиллес, однако, просит отца не спешить с этим, а дать ему воз можность совершить ратные подвиги. Узнав о нападении на их страну вражеского войска, Ахиллес спешит сразиться с противником. Воинственный дух не оставляет в нем места для других чувств. Он презирает тех, кто способен покориться любви. Патрокл, выполняя и здесь традиционную для греческого романа роль друга — разумного и доброго советника, преду преж-{331}дает Ахиллеса об опасности рассердить подобными словами грозного бога любви.

Отразив противника, войско Ахиллеса преследует его до самой крепости вражеского царя, располагаясь перед ней лагерем. Увидев вдруг на крепостной стене царскую дочь, по добную Афродите и Елене, Ахиллес влюбляется в нее, заключает мир с отцом девушки, при знает свою вину перед богом любви и обещает быть его рабом. Он посылает девушке любов ное письмо, подобно герою «Ливистра и Родамны». Она же, подобно Родамне, выступает в ро ли orgueilleuse amour, но в конце концов тоже покоряется Эроту, проникшему в сад в виде птицы, а встретившись с Ахиллесом, отдается ему.

Похищение Ахиллесом возлюбленной, погоня ее братьев навеяны сценами «Дигениса Акрита». За примирением следует описание турнира, в котором Ахиллес одолевает Франка — могучего, грозного рыцаря. Автор, не умеющий, подобно другим средневековым романистам, описывать счастливую пору жизни героев, заполняет вакуум описанием неодолимой силы и мужества Ахиллеса. Но вот наступает беда — болезнь и смерть супруги, оплакиваемой Ахил лесом,— он поет на ее могиле грустный мирологий.

Роман на этом заканчивается. Однако некоторая необычность финала по сравнению с другими любовными романами, а также желание продлить литературную жизнь нового Ахил леса обусловили возникновение более обширной редакции романа. Поприщем для новых при ключений героя избрана Троянская война. Парис, царь троянцев, призывает греков к примире нию и предлагает Ахиллесу в жены собственную сестру, но в храме, где состоится венчание, Парис коварно убивает героя. Греки жестоко мстят троянцам.

Интересен, несомненно, сам факт встречи в византийском романе двух «националь ных», героических эпосов — «Илиады» и «Дигениса Акрита», присвоение герою имени персо нажа гомеровской поэмы, наделение его чертами средневекового героя. В то же время гоме ровская поэма, как и вся античная мифология, для автора поэмы есть нечто туманное, лишен ное конкретных очертаний, существующее лишь в именах и названиях. Несколько больше ин формации сообщает автор продолжения «Ахиллеиды»: он упоминает Гомера, Аристотеля, Платона и Паламеда, у которых, как он заявляет, и заимствовал рассказ об Ахиллесе. Цель ав тора, излагая историю Ахиллеса «простым» языком, сделать ее доступной людям, не приоб щенным к грамоте, а также показать тщетность нашего земного существования. Зная об антич ной культуре больше, чем его читатель, он знает тоже, по сути дела, очень мало. Все это лишь подтверждает факт полного отрыва массы византийцев от античного культурно-исторического прошлого и доказывает вместе с тем существование пропасти между народом и интеллекту альной элитой. Эллинское прошлое для тех и других — не одно и то же. И все-таки связь с эл линской традицией, отсутствующая в ткани этого литературного произведения, живет в его поэтическом духе, в типично греческом ощущении любви и красоты, в связанных с ними про ходящих через всю греческую поэзию символах и мотивах, в культе силы и мужества.

Интуитивная тяга народной культуры к именам и символам, связанным с величием и славой далекого культурно-исторического прошлого, пред-{332}ставляется линией, парал лельной тенденциям, наметившимся в среде византийских интеллектуалов,— «национальное»

самоутверждение через осознание причастности к великому эллинскому наследию, единству «нации» в многовековом историческом процессе развития культуры.

Поиски Гомера, погоня за призраком великого предка приводят к неожиданным, порой парадоксальным находкам и открытиям. Гомера обнаруживают не в греческой литературной традиции, а, например, во французском «Романе о Трое» Бенуа де Сент-Мора, сочиненном в 60-е годы XII в. при дворе Элеоноры Аквитанской. Роман, привлекший внимание византийца, взявшего на себя нелегкий труд перевода на греческий язык поэтического сочинения в 30 тыс.

строк,— повествование о многочисленных предшествующих Троянской войне и следующих за ней событиях, чрезмерно перегруженное монологами, описанием боевых сцен, переживаний влюбленных героинь. По объему греческий перевод составляет две трети французского ориги нала — это результат не столько сокращения текста, сколько следствие перевода французского восьмисложного стиха греческим пятнадцатисложным.

Источник французского романа не Гомер, а главным образом «Хроника Троянской войны» Диктиса Критского, вepнee ee сокращенные латинские редакции. События в романе начинаются с похищения Ясоном золотого руна и первой осады Трои, затем следует рассказ о похищении Елены, второй осаде и взятии Илиона и возвращении героев. На фоне этих собы тий описываются страсти и переживания женщин: Елены, испытывающей угрызения совести, Бризеиды, возлюбленной Троилла, но воспылавшей любовью к Диомеду, и т. д. Греческие и троянские герои романа с их духовным и этическим миром столь же не похожи на своих ан тичных прототипов, сколь изменены и их имена: Еркулес — вместо Геракла, Марос — вместо Ареса, Ясус — вместо Ясона, Кува — вместо Гекубы, Андромана — вместо Андромахи. Соз дается впечатление, что автор греческого текста либо не способен идентифицировать латин ские имена с греческими, либо совершенно не знаком с миром античных богов и героев.

Не менее странно выглядят связанные с троянским циклом сказаний и с именем Гомера другие литературные сочинения. Так, произведение Гермониака, известное как «Перевод Илиады», вовсе не является переводом ни «Илиады», ни иного произведения. Автор создает свое сочинение по заказу эпирских правителей Иоанна II Комнина Ангела и его супруги, объ ясняя свою задачу следующим образом: сделать общедоступным содержание гомеровских рапсодий. Но влияние гомеровской традиции можно усмотреть здесь разве что в делении со чинения на 24 рапсодии, содержание которых, однако, нисколько не соответствует песням «Илиады». Источником информации для Гермониака служат не античные, а византийские па мятники: «Аллегории» Цеца, в меньшей степени — стихотворная Хроника Константина Ма насси, парафразы античных памятников. Следуя этим источникам, Гермониак начинает изло жение в Первой рапсодии с биографических сведений об авторе «Илиады» — о его рождении в Фивах, об отце, которого, оказывается, звали Мелитом, и матери — Критиде, о полученном Гомером образовании, о созданных им книгах. Изложение троянских событий начинается с суда Париса и похищения Елены. Ахиллес, согласно Гермониаку, возглавляет войско мирми донцев, венгров и болгар. Невежество автора усугубляется его невозмутимым, уверенным {333} тоном и начисто лишенными поэтических красок восьмисложными ямбическими стиха ми. Интонация стиха не меняется вплоть до конца мести Гекабы — ослепления царя Полиме стора и убийства его восьми сыновей.

Полное отсутствие или предельное облегчение художественной задачи — один из фак торов, способствующих появлению произведения больших объемов и малых достоинств. Объ ем сочинения, известного под названием «Морейская хроника», доходит в некоторых рукопи сях до 9 тыс. строк. Автор также не утруждает себя поиском красок и образов, излагая истори ческие события в хронологической последовательности, начиная с Первого крестового похода (конец XI в.) и доводя рассказ до 1292 г. С литературной точки зрения, по мысли К. Крумбахе ра, «Хроника является полной бессмыслицей. Это — пустая, беспомощная, местами высоко парная проза, изложенная корявыми стихами» 24. И все-таки Морейская хроника, если судить о Krumbacher К. Geschichte der byzantinischen Literatur von Justinian bis zum Ende des Ostrmischen ней с учетом всего комплекса составляющих ее компонентов (включая и литературный),— до вольно любопытное явление византийской культуры. Кроме греческого текста, хроника дошла также во французской, итальянской и арагонской редакциях. Хотя вопрос о соотношении ре дакций, оказавшийся довольно сложным, окончательно не выяснен, можно говорить, без со мнения, о зависимости греческого текста от французских источников, в частности от «Книги завоеваний Аморийского княжества», датируемой 20-ми годами XIV в.

Морейская хроника — поэма, написанная с позиций западных завоевателей христиан ского Востока, сочиненная в середине XIV в. Герои поэмы — блистательные воины, вызы вающие восхищение и симпатии удалью и отвагой, верностью законам рыцарской чести и справедливости. Едва представив читателю этих героев, начиная с Первого крестового похода, автор прямо переходит к событиям Четвертого похода, не отклоняясь существенно от хода со бытий (известных по описанию Жоффруа Виллардуэна). Далее внимание сосредоточивается на деяниях первых морейских деспотов: Гийома Шамплитта (1205—1209), Жоффруа I Вилларду эна (1210—1218) и Жоффруа II (1218—1245). Из всех французских правителей Мореи особым вниманием автора хроники пользуется Гийом Виллардуэн (1245—1278).

Гийому приписываются такие черты, как милосердие, широта, благородство, которые он проявил во время похода с целью захватить Монемвасийскую крепость — крупнейшую морскую и военную базу Пелопоннеса. Осаждая крепость, он «сжимает ее подобно тому, как заключают в клетку соловья» (сравнение неудачно, но автор, возможно, имеет в виду чарую щую красоту Монемвасии). Осажденные сдаются. Благородный победитель выполняет все просьбы побежденных и, скрепив свои заверения клятвой и печатью, принимает ключи от представителей города, даруя им в то же время владения, коней и дорогие одеяния. С Гийомом связаны и события, разворачивающиеся вокруг другой крепости — Мистры, превращенной в главную цитадель Виллардуэнов. Высокие достоинства Гийома проявляются здесь в иной си туации: он сам оказывается осажденным и вынужденным сдаться в плен византийскому импе ратору Михаилу Палеологу. Бесстрашный, гордый, непреклонный, он отвечает отказом на все тре-{334}бования победителя. Никакие угрозы, заявляет он, не заставят его уйти из Мореи, с земли, завоеванной мечом его отца. Автор хроники не скрывает своего восхищения Гийомом и другими франкскими рыцарями, противопоставляемыми нередко несовершенным нравами ро меям.

Текст хроники, почти полностью лишенный метафоричности, лишь изредка возвыша ется над повествовательным уровнем: птицы, оплакивающие рыцаря (образ, заимствованный из народной поэзии),— исключение в этом обширнейшем стихотворном сочинении. И все-таки вопреки мнению К. Крумбахера Морейская хроника не проза. Сочинение отмечено своеобраз ной поэтической интонацией, ритмикой, создаваемой прежде всего ритмом действия, быстрой сменой эпизодов, а также эмоциональной тональностью вставляемых в повествование вымыш ленных речей, монологов и диалогов исторических персонажей, искренним восторгом автора молодостью, удалью, смелостью героев. Что касается отсутствия поэтических украшений, то это можно объяснить не столько малой одаренностью поэта, сколько подсознательным ощу щением стилистики своеобразной жанровой формы — ритмизировонного исторического пове ствования.

Интересен вопрос о том, кем и для кого написана Морейская хроника. Является ли ее автор гасмулом (т. е. рожденным от смешанного брака — сыном француза и гречанки) или франком, в совершенстве овладевшим греческим языком (таких случаев было немало, так как это было единственной возможностью общения с греческим населением)? Являются ли те, ко му предназначена поэма, греческими архонтами (как думает Х.-Г. Бек), принадлежащими в силу их социального положения к франкскому культурному кругу? Если автор хроники — грек, пишущий для греков, то вопрос о ее авторстве и читателе обретает еще большую остроту, ибо поэма в таком случае представляется свидетельством глу бокого изменения в условиях франкократии в ряде областей Греции и в определенной соци альной среде национального самосознания. Греческая земля у автора хроники не вызывает в исторической памяти никаких воспоминаний, пятнадцатисложный византийский стих, кото Reiches (527—1453). 2. Aufl. Mnchen, 1897. S. 835.

Beck H.-G. Op. cit. S. 158.

рым воспевались подвиги Дигениса Акрита, повествует здесь, убаюкивая слух эллинов, о Вил лардуэнах, новых иноземных героях и чуждых народу правителях.

Вопрос об исторической памяти византийцев, о знании ими «национального» прошлого и об интересе к нему — вопрос сложный. Его следует рассматривать с учетом особенностей культурно-исторических условий, сложившихся в том или ином регионе. Если же говорить о главной тенденции, то несомненно следующее: предки не только постоянно жили в памяти греков, но и оставались на протяжении веков источником их духовной силы, идеалом мужест ва и благородства. Наиболее популярными оставались те из славных предков, деяния которых не теряли актуальности во все периоды византийской истории, служили этическим образцом, источником для нравственно-философских обобщений. Такова, например, судьба Велисария, славного полководца императора Юстиниана, ставшего жертвой наветов завистников. Интриги и коварство, императорская неблагодарность и жестокость, губящая лучших, достойнейших из людей, таков пафос «Сказа о прекраснейшем и удивительнейшем муже по имени Велисарий».

«О невиданная беда, невыносимая боль, непреходящая горечь» — {335} восклицает поэт, рас сказывая о Велисарии. Выполняя поручение Юстиниана, он в кратчайший срок воздвиг вокруг Константинополя крепостную стену. Император вознаграждает полководца, однако радость успеха омрачается завистью Кантакузинов, Дук, Ласкарисов, нашептывающих Юстиниану: не пройдет и трех дней, как ты потеряешь царство, ибо народ, любящий Велисария, желает по клоняться ему как василевсу. Велисарий проводит в заточении три года. Его наказывают ли шением света солнца, закрывая глаза золотой повязкой. Угроза вражеского нашествия, навис шая над Константинополем, и желание народа видеть во главе защитников славного воена чальника заставляют императора освободить Велисария. Он и на этот раз с честью выполняет свой патриотический долг. Следующая удача Велисария — поход против Англии (!). Причалив к британским берегам, полководец сжигает византийские корабли, чтоб не оставить надежд на отступление. Англия покорена. Соорудив новые суда, Велисарий возвращается в Константи нополь, одерживая по пути на родину еще одну блистательную победу в сражении за Митиле ну.

После триумфа Велисария в Константинополе вновь поднимают голову клеветники.

Полководца ослепляют. Но когда на Византию нападают персы и сарацины, о герое вновь вспоминают, обращаясь за советом. Указание, как одолеть врага, Велисарий дает своему сыну Алексею, которого ставят во главе войска. Империя спасена. Славя Велисария, его хотят ви деть собравшиеся во дворце вельможи и посланцы дальних народов. Последние строки поэмы:

перед ними появляется слепой старец, опирающийся на палку и протягивающий руку за мило стыней.

В основе поэмы, несомненно, память о замечательном полководце VI в., много сделав шем для славы империи, но впавшем в немилость. Однако в дальнейшем судьба Велисария обогащается фактами, созвучными смыслу и духу повествования, но исторически к Велисарию отношения не имеющими: это и ослепление (появляющееся впервые в исторических текстах после IX в. под влиянием драмы некоего Симватия, ослепленного Михаилом III и обреченного на попрошайничество), и возведение в V в. в правление Феодосия стен вокруг Константинопо ля, это и некоторые детали описания похода Велисария против Британии и т. д.

Вопрос о том, как слагалась поэма о Велисарии, не ясен: или она возникла в процессе соединения разных, относящихся к различным лицам и событиям устных исторических преда ний, увязанных с трагической судьбой Велисария и литературно оформленных в XV в., или же существовала первоначальная литературная редакция повествования о Велисарии, включив шая в себя в дальнейшем новые элементы. В поствизантийский период наибольшую популяр ность приобрела редакция, принадлежавшая родосскому поэту XV в. Эммануилу Георгилле.

С другой известной исторической личностью связан сборник небольших поэтических произведений, своеобразных пророчеств, называющийся «Речения Льва Мудрого» (т. е.

Льва VI). «Речения» дошли в двух редакциях — в стихах на классическом языке, написанных ямбическим триметром, и в народноязычной редакции, выполненной трохеическим восьми сложником.

Какие из «речений» принадлежат императору, действительно увлекавшемуся гаданием и оккультизмом, а какие — поздним сочинителям, ясно не всегда. По всей видимости, тема неминуемой гибели, обречен-{336}ности империи должна была усиливаться по мере прибли жения конца, появления очевидных признаков катастрофы. Однако предсказания по восходя щей к античности традиции излагались в намеренно таинственной форме, дающей простор для различных толкований. События, приближающие или отдаляющие конец Византии, настрое ния, вызываемые ухудшением обстановки или проблесками надежды, находили отражение в той или иной форме в литературных произведениях.

Одно из таких сочинений носит неожиданное название — «Плач по «Тамерлану». Плач («Тренос») — наименование одного из древнейших жанров греческой поэзии. Но здесь оно сочетается с именем грозного завоевателя, с огнем и мечом прошедшего по просторам Европы и Азии, оставляя за собой пустыню и море крови. Парадоксальность этого сочетания обязана тому факту, что Тимур в сражении у Анкиры в 1402 г. разгромил турецкого султана Баязида и отвел от Византии готовившийся ей османами смертельный удар. Итак, воспевалась победа, но не своя, как бывало прежде, а чужая, ибо она отсрочила гибель Константинополя. «Плач» о Тимуре не является, однако, подлинным оплакиванием Тимура, умершего вскоре после битвы при Анкире. Начиная с рассказа о походе против византийцев султана Баязида и о поражении их войска, автор представляет возникшего перед турками «полководца-гиганта», могучего Ти мура как изъявление божественной воли, как великое милосердие Господа, увидевшего с неба несчастья византийцев 26. Тимур — это мужественный герой, «Персей из Персии». Однако ге роическо-панегирический пафос «Плача» исчерпывается с завершением темы Тимура спасителя и начинается плач по жертвам его опустошительного нашествия на Малую Азию, по изрубленным и сожженным старцам, детям и анахоретам.

Если в «Плаче по Тамерлану» говорится о битве, отдалившей гибель Византии, то в по эме, называющейся «Битва при Варне», речь идет о событии, с очевидностью подтвердившем близость великой катастрофы. Имеется в виду последняя попытка христианского Запада ока зать помощь христианскому Востоку. В 1443—1444 гг. с благословения папы римского против турок организуется крестовый поход с участием поляков и венгров под предводительством молодого польского короля Владислава и венгерского воеводы Яноша Хуньяди. Вначале были одержаны одна за другой три победы, но затем последовало жестокое поражение.

Поэма, содержащая 465 стихов, написана под непосредственным впечатлением от бит вы 1444 г. ее очевидцем, в чем и заключается ее главная ценность. Автор (как сказано в загла вии) Параспондил Зотикос, философ (т. е. монах), следил за ходом сражения, скрывшись в лесу на холме. Поэма, несомненно, интересна и как произведение, отмеченное литературными и психологическими приметами времени. Поэма отражает не героический и патриотический эн тузиазм, а боль и горечь поражения, не эллинскую гордость и стойкость, а страх перед врагом, она написана не по чьему-то заказу, а по личному побуждению. {337} Для художественного выражения сугубо личного опыта автор вынужден, однако, обра титься к греческому поэтическому койне, к литературным клише, традиционным образам и сравнениям. Грозный бой начинается будто бы с оглушительных звуков труб и других инстру ментов, раздающихся с обеих сторон, затем завязывается грозная сеча. Под натиском «велико го стратега» Хуньяди падают агаряне, «как подстреленные птицы, как скошенные, стелющиеся по земле колосья». Их кровь льется, подобно потокам с неба. Для описания невиданного зре лища автору, как он говорит, не хватает слов. У него отнимается язык и леденеют руки. На строй меняется с переходом к центральному, трагическому эпизоду — смертельному удару, нанесенному юному королю Владиславу, оказавшемуся в гуще врагов. Некий Хамуза (смуг лый, коренастый, лет тридцати, ревущий подобно дракону) отсекает королю голову, высоко подняв ее на копье и вызвав восторженный клич в рядах янычаров.

Сказав о переломе в сражении, автор теми же художественным» средствами, которыми описывал избиение агарян, изображает уничтожение христиан, падающих, «подобно срываю щимся с высоты птицам». Я же (сообщает он, завершая описание ужасного боя) был подобен человеку, окаменевшему, потерявшему душу и чувства. Этот бой, «подобный бушующему мо рю», вызывает в нем благоговейный страх перед божественной силой, перед поражающей во ображение картиной космоса с умирающими и падающими с неба звездами и угасающим солнцем.

Вопрос о том, следует ли византийцам считать победу Тимура над турками подарком Судьбы, был предметом полемики уже среди современников;

см.: Hunger H. Byzantinische Geisteswelt von Konstantin dem Grossen bis zum Fall Konstantinopels Baden-Baden, 1958. S. 286;

Gautier P. Un recit indit du sige de Constantinople par les Turcs (1394—1402) // REB. 1965. Т. 23. Р. 116.

По мере продвижения по территории империи османских поработителей и сокращения ее владений, по мере роста числа греков, вынужденных покинуть свои очаги, в поэзии еще бо лее усугубляется острая для греческой литературы тема тоски по родной земле. Автор «Алфа вита для живущего на чужбине», используя традиционную литературную форму изложения избранной темы, старается выразить невыносимую боль и горечь грека, оказавшегося на чуж бине. Уже в византийскую эпоху намечаются образы и мотивы, позже широко распространив шиеся в поэзии греков за пределами Греции: птица, с которой шлют приветствие родному краю, или вечное скитание, которому не видно конца. «Алфавит» во многом созвучен другому поэтическому алфавиту — «О тщетности мира», в котором источником глубокой тоски стано вятся постоянные тяготы жизни, осознание ее тщетности и бессмысленности.

Крушение Византии было следствием не только натиска внешних врагов империи. Ка тастрофа подготавливалась и внутренними процессами — долго и постепенно обострявшимися противоречиями в самом укладе византийской жизни. Несоответствие официально провозгла шаемых императором и церковью высоких духовных идеалов реальной действительности, ее уродствам, насилиям и жестокости стало невыносимым. Особую нетерпимость в литературе вызывало зло, творимое под видом добра. В народной литературе тема добра и зла, осуждения социальных и нравственных пороков с исключительной яркостью проявилась в иносказатель ной, басенной («звериной») литературе, имевшей в Греции древнейшие традиции. Выявляя человеческое в зверином и звериное в человеческом, эта литература в ряде случаев достигает поразительной точности, смелости и остроты в критике нравственных пороков общества.

К басенной литературе примыкает также восходящий к древней традиции «Физиолог».

Сначала — несколько слов о нем. Непосредствен-{338}ный источник сохранившейся от XV в.

народноязычной редакции не определен. Считается, что само название «Физиолог» подразуме вает личность естествоведа, первоначально, возможно, Аристотеля. Во всяком случае, несо мненно древнее происхождение жанра — забавных рассказов о полусказочных животных и растениях. В 48-м разделе стихотворного сборника наряду со слонами и оленями представлены кентавры, сатиры, птица Феникс. Грань между настоящим и вымышленным часто неуловима, существам реальным порой приписываются фантастические свойства (пеликан, например, якобы кормит детенышей собственной плотью). Реальное и ирреальное часто смешиваются потому, что живое и неживое, флора и фауна рассматриваются еще и в некоем символическом измерении, ибо каждое существо или явление с присущими ему свойствами представляется олицетворением той или иной религиозной или нравственной идеи. Христианские толкования явлений природы — одна из излюбленных тем отцов церкви — Климента Александрийского, Оригена, Иоанна Златоуста, Василия Великого (например, в его «Шестодневе»). В поздневи зантийском «Физиологе» она представлена целой системой преподанных людям природой нравственных уроков.

В популярной басне «Рассказы о четвероногих» автор, говоря о своих целях, заявляет с самого начала, обращаясь к молодежи, что он создал повествование, соединяющее в себе «на зидание и удовольствие». Лев, царь зверей, окруженный советниками и сановниками — панте рой и леопардом, желая установить вечный мир, созывает всех жителей леса. Звери должны высказать один за другим свои жалобы и в то же время опровергнуть выдвинутые против них обвинения. Собрание, однако, превратилось в перебранку, согласия достичь не удалось, и Лев оказался вынужденным вновь разрешить прежнюю вражду. Кровавая битва заканчивается лишь с наступлением ночи. Автор произведения позволяет себе грубость выражений и сквер нословие, дерзкие нападки на все и вся: на католическую литургию, на иудеев и даже на пра вославные святыни.

Спор животных является темой и «Пулолога» («Птицеслова»). Свара возникает между птицами, приглашенными Орлом на свадьбу сына. Лишь после вмешательства хозяина и его угроз растерзать Ястреба и Сокола, если они не уймутся, восстанавливается порядок. В жизни обитателей птичьей державы проглядывают черты византийской обыденности — социальных отношений, морали, каждодневных забот и интересов, отношения к врагам — франкам и бол гарам.

Живые картинки византийской жизни представлены и в «Плодослове» («Порикологе»), пародирующем судебный процесс с указанием конкретных адресатов. Это собравшиеся во дворце виночерпий Гранат, протонотарий Груша, логофет Яблоко и др. Виноградная Лоза, поддерживаемая свидетелями — настоятельницей монастыря Маслиной, домоправительницей Чечевицей, монахиней Изюмом, выступает с обвинением в заговоре и оскорблении Его вели чества Айвы, протосеваста Перца, господина Тмина и других сановников. Господину Луку удается доказать несостоятельность обвинения. За ложный донос Виноградная Лоза должна подвергнуться наказанию, суть которого излагается василевсом: «Я проклинаю тебя, да возры даешь, и постановляю на вечные времена: на кривой хворостинке будешь ты висеть, ножи бу дут тебя резать и мужчины топтать, и кровь твою будут они пить, и от того захмелеют, и не будут видеть, {339} что они делают;

и будут они болтать несвязные словеса, всяческую несу разицу, словно бы твоя кровь навела на них порчу, Лоза, и будут они шататься, опираясь о сте ны, от одного хлева до другого;

и валяться будут они, как осел валяется по траве, и, падая, за голять себе зады. На улицах будут они дрыхнуть, в грязи гваздаться, свиньи будут их обнюхи вать и кошки облизывать. И бороды у них вылезут, и куры будут их клевать, они же и не по чуют по причине крови твоей, о лживая Лоза!» (Памятники. IX—XIV. С. 410).

В «Псарологе» («Рыбослове») под председательством василевса Кита разбирается дело жалкой Макрели, обвиняемой в заговоре. Для Кита виновность Макрели несомненна, объявля ется приговор: обрить бороду, отправить в ссылку. Рыбы одобряют приговор и славят Кита.

Наиболее интересная и, пожалуй, наиболее «византийская» из басен — это басня «Жи тие Осла» (несмотря на очевидное отличие в ней западных моделей для главных образов и си туаций). В басне простота и доверчивость Осла, сбежавшего от жестокого хозяина, противо поставляются хитрости и лицемерию Лисы и Волка. Отправляясь на Восток в поисках судьбы, Волк занимает на судне место капитана. Лиса — кормчего, а Осел — гребца.

Лиса рассказыва ет об ужасном сне, предвещающем кораблекрушение, и звери спешат исповедаться перед смертью. Отпустив друг другу тяжкие грехи, Волк и Лиса дают обет принять постриг на Свя той горе. Осел старается вспомнить свои прегрешения: да было такое — как-то, голодный и обессиленный, он позволил себе съесть в хозяйском саду листочки салата, за что был жестоко наказан. Исповедь, по сути, превращается в суд, где каждое слово записывается, а прегрешения Осла оцениваются по статьям номоканона. Выносится приговор: выколоть глаз, отрубить руку, наконец, повесить. В критический момент, как и полагается простодушному, но смекалистому герою народной сказки, Ослу удается перехитрить злодеев. Он объявляет о том, что его копыто содержит магический дар, приобщиться к которому можно, лишь совершив молитву. После того как Осел заставляет Волка многократно повторить «Отче наш», он сильным ударом копы та сбрасывает Волка в воду, туда устремляется и Лиса. Враги за бортом. Хвала Ослу победителю.

Воображение сказочников, баснописцев, оптимизм народной литературы могут вывес ти к благополучному концу из самых безнадежных положений. В жизни так не бывает. Надеж да на чудо, способное отвратить врага, взявшего в кольцо византийскую столицу, не сбывает ся.

Великая скорбь, вызванная падением Константинополя, выливается во всенародный плач, общегреческий тренос. Одной из главных тем литературы на долгие годы становится плач по Царьграду, облекаемый в поэтическую и прозаическую формы, в поэмы и стихи, диа логи и монологи. Это и анонимная поэма, изложенная в 118 строках «Плач по падению Кон стантинополя», и поэма в 1045 строк «Взятие Константинополя», ошибочно приписываемая Эммануилу Георгиле, это и стихи «Жалоба св. Софии» и «Захват Константинополя», «Плач по героической смерти Константина Палеолога» и многое другое.

В литературном потоке, переполненном чувством безысходной скорби и отчаяния, зву чат редкие ноты надежды, веры в возрождение поверженной и поруганной родины, из чего со временем родится главный — национально-патриотический — пафос новогреческой литерату ры. {340} Дипломатия поздней Византии (XIII—XV вв.) Соотношение дипломатических и военных функций как средств достижения внешне политических целей зависело в целом в поздней Византии от тех же факторов, которые, как и ранее, определяли жизнь любого государства в его связях с окружающим миром. Чем больше слабела империя, тем быстрее возрастала роль дипломатии сравнительно с военными метода ми внешней политики.

В соответствии с упомянутыми факторами особенности дипломатического искусства поздней Византии целесообразно было бы рассмотреть поочередно, в рамках трех различных исторических периодов: от начала «изгнания» в 1204 г. до отвоевания Константинополя в 1261 г., в ходе девяти десятилетий от этой даты до середины XIV в. и, наконец, в течение по следнего столетия существования империи.

Дата 1261 г. как рубеж между первым и вторым периодами представляется естествен ной. Однако до отвоевания у латинян Константинополя невозможно говорить о византийской дипломатии как средстве политики единого государства, ибо до 1261 г. такого государства не существовало. Следовательно, необходимо было бы рассказывать о дипломатии трех особых государств: Никейской и Трапезундской империй и Эпирского царства, как в первой части данного тома рассказано отдельно об иных отраслях культуры каждого из названных госу дарств.

Конечно, сама по себе дата 1261 г. в известной мере условна. Во-первых, отвоевание Константинополя не означало в полной мере восстановления империи. Борьба за воссоедине ние бывших византийских земель под единой властью не прекратилась. Трапезундская импе рия пережила Византийскую и вплоть до падения Константинополя в 1453 г. сохраняла от него полную независимость. К тому же Трапезунд с 1214 г. вообще не принимал участия в борьбе за византийское наследство 1. Эпирское царство, оказавшееся в 20-х годах XIII в. опасным сопер ником Никеи, продолжало свое существование и после 1261 г., оно было окончательно ликви дировано («воссоединено» под властью Константинополя) только в 1337 г. Что же касается владений империи на Пелопоннесе, то как при Михаиле VIII Палеологе, когда права на эти владения — еще до 1261 г. — были приобретены, так и после, вплоть до падения Константи нополя, они находились фактически на положении полуавтономных или даже автономных княжеств, отнюдь не полностью подвластных столице империи. {341} Во-вторых, все эти государства — осколки бывшей Византийской империи — остава лись, хотя и в разной степени и каждое по-своему, наследниками и хранителями общих для них имперских традиций, в том числе в области дипломатического искусства. Иначе говоря, «византийской» до известной степени правомерно называть дипломатию всех упомянутых греческих государств.

Решающую роль, однако, играет, на наш взгляд, то обстоятельство, что имевшая общие генетические корни дипломатия служила одним из средств внешней политики разных и враж дующих друг с другом государств. Чтобы обрести дополнительный шанс на успех, их дипло матия должна была быстро и активно обогащаться за счет местных общественно-политических традиций и опыта соседей. В сфере дипломатии процесс обогащения (из-за сугубо практиче ского назначения этого искусства) должен был совершаться даже более интенсивно, чем в иных отраслях культуры.

Иными словами, методологически более правомерным был бы принцип рассмотрения дипломатии государств — наследников Византии отдельно для каждого из них — с начала и до конца их политической истории, т. е. с 1204 г. до завоевания османами. Однако в данной главе не ставится задача систематического обозрения истории византийской дипломатии в XIII—XV вв. Цель главы иная, а именно раскрытие наиболее характерных особенностей ди пломатии в поздневизантийский период сравнительно с предшествующей эпохой. Поэтому представляется возможным не останавливаться специально и порознь на дипломатическом ис кусстве Никеи (до 1261 г.), Эпира (до 1337 г.) и Трапезунда (до 1461 г.), а ограничиться сум марной характеристикой, сосредоточив главное внимание на дипломатии константинопольско го правительства в 1261—1453 гг.

Общим направлением политики всех упомянутых государств в начальный период по сле 1204 г. было утверждение своей власти на возможно более обширной территории в преде лах бывших имперских земель и организация вооруженной борьбы как с латинянами (в целях их изгнания), так и с бывшими соотечественниками (в целях ликвидации их политической не зависимости). Идее возрождения империи были подчинены тогда и политика, и дипломатия Карпов С. П. Трапезундская империя и западноевропейские государства в XII—XV вв. М., 1981.

всех трех «греческих» государств. Одной из важнейших задач дипломатических служб в это время в общении с иноземцами стало обоснование юридических прав своей династии на под чинение ее власти всех бывших земель рухнувшей империи. Родственным связям придавалось при этом особое значение: основатель Эпирского царства состоял в родстве с Исааком II и Алексеем III Ангелами, основатели Трапезундской империи — с Комнинами. Утвердившийся в Никее Феодор I Ласкарис основывал свои права на том факте, что был женат (еще до 1261 г.*) на дочери Алексея III Ангела. Именно дипломатии Феодора удалось возвысить ни кейскую церковь в ранг патриархии как непосредственной и законной преемницы константи нопольской церкви, а вместе с тем поднять престиж своей державы. Дипломаты же Трапезунд ской империи после 1214 г., а Эпирского царства после 1230 г. уже не ставили перед собой це ли восстановления Византии — все их усилия были направлены в основном на сохранение своих владений и государственной независимости. Носителем имперской идеи и последова тельным борцом за {342} проведение ее в жизнь была лишь Никейская империя, и ее диплома тия отнюдь не случайно обнаруживает наиболее отчетливые черты преемственности со «ста рой», византийской. Впрочем, при утверждении этой идеи никейские политики и дипломаты должны были преодолевать сопротивление не столько трапезундцев и эпирцев, сколько лати нян и болгар.

Теоретические основы дипломатии Никейской империи можно, таким образом, опре делить в качестве собственно византийских как до, так и после 1261 г. До 40-х годов XIV сто летия дипломатия восстановленной Византийской империи еще упорно действовала в русле политики, направленной на возвращение (по крайней мере на Балканах) принадлежавших не когда империи земель и на восстановление ее былого могущества. С начала гражданских войн 1341—1347 гг. и в особенности с середины 50-х годов этого столетия, когда османские полчи ща начали обосновываться на Балканах, в целях византийской дипломатии произошли сущест венные перемены. На первый план в качестве оптимальной выступила задача сохранения ста тус-кво, а в качестве минимальной — обеспечение, хотя бы ценой материальных потерь и пре стижных утрат, самого существования государства 2.

Гораздо более подвижной и изменчивой, чем теория, была дипломатическая практика, становившаяся от периода к периоду все более напряженной и разнообразной. При этом в ме тодах и принципах дипломатии и греческих и негреческих государств на Балканах после 1204 г. обнаруживались значительные черты сходства, ранее нетипичные для них. Непроч ность положения рождавшихся на обломках Византии государств, трудности утверждения их независимости, честолюбивые планы их правителей, прямое вмешательство в дела Балкан и Никеи папства и западноевропейских держав, внутридинастическая борьба в каждой из сопер ничавших стран — все это обусловило длившуюся десятилетиями напряженность, часто ме нявшуюся обстановку, атмосферу неуверенности, вспышки неоправданных надежд, склон ность правителей к опрометчивым акциям. Попеременно возвышались в 20-х годах XIII в.

Эпирское царство, в 30-х — Болгария, в 40-х — Никейская империя. Политически и диплома тически каждая из этих враждовавших стран немедленно примирялась и вступала в союз про тив той державы, которая становилась, добившись явных успехов, опасной для других 3. Бол гария и Никея договорились об общих действиях против Эпира, владения которого стреми тельно расширялись в направлении к Константинополю;

Латинская империя и Болгария за ключили союз против Никеи, когда Иоанн III Ватац упрочил свою власть во Фракии и овладел Фессалоникой. Клятвы, договоры, династические связи не стоили в этой обстановке ничего — достижение успеха любой ценой было тем главным принципом, которым руководствовалась дипломатия всех стран-соперниц.

В связи с этим следует сказать, что сходство методов дипломатии греческих государств до середины XIV в. проявилось, так сказать, и в общности отхода дипломатов всех этих стран от прежних, традиционных принципов дипломатического искусства. Вероломное нарушение догово-{343}ров, откровенный обман, хитрость и неискренность в ходе дипломатических пе * Так напечатано. Правильно было бы «...до 1204 г.». Феодор I Ласкарис был женат на дочери импе ратора еще до завоевания Константинополя крестоносцами.— Ю. Ш.

Obolensky D. The Principles and Methods of Byzantine Diplomacy // Actes du XIIe Congrs international tudes byzantines. Beograd, 1963. Т. 1. Р. 45—61.

История Византии. М., 1967. Т. 3. С. 59.

реговоров обрели права гражданства в арсенале средств всех дипломатических служб. Круп нейший византийский писатель, историк и политический деятель конца XII — начала XIII в.

Никита Хониат писал как о новом, удручающем и опасном явлении о нарушении высшей вла стью и народом империи нравственных принципов. По мнению писателя, недостойное истин ного христианина вероломство стало причиной того, что «ромеи ненавидимы всеми народами»

(Nic. Chon. Hist. Р. 642.84—85). Но прошло всего 10—15 лет, и со страниц трудов младших со временников Никиты Хониата исчезают моральные оценки политических акций и своих, и чу жих правителей. Все средства оказывались хороши для достижения цели. Георгий Акрополит (1217—1282), продолжатель «Истории» Никиты Хониата, уже превозносил Иоанна III Ватаца за то, что он где силой, где через договоры и брачные связи, а где с помощью обмана и подку па сумел овладеть обширными территориями (Acrop. I. Р. 103 sq).

Столь резкие перемены в приемах дипломатии отнюдь не означали, что политические (в том числе дипломатические) традиции времен Македонской и Комниновской династий ут ратили всякую ценность. Дипломаты Никейской империи были убеждены, что при дворе Фео дора II Ласкариса строжайше соблюдались традиционный имперский порядок и дипломатиче ский этикет. Георгий Акрополит, великий логофет, дипломат, историк, противопоставлял эти порядки как идеальные порядкам при дворе эпирского деспота, лишенным гармонии, прони занным произволом, скорее варварским («болгарским»), чем ромейским (Ibid. I. Р. 37). (Схва ченный по приказу эпирского правителя Георгий несколько месяцев томился в тюрьме.) Акро полит приходит, однако, в противоречие с собой, оценивая политику и дипломатию Ивана Асеня II, царя Второго Болгарского царства. Византийский дипломат сообщает, что именно этот болгарский правитель не считал возможным дальше полагаться на клятвы и договоры, заключенные с византийцами — с императором Фессалоники Феодором Ангелом;

он шел в битву с ним, прикрепив к знамени письменную клятву Феодора, им нарушенную. Пленных простых византийских воинов он отпустил, к греческому населению проявлял человеколюбие, и «все ему подчинялись, оказываясь в его власти... а поэтому его любили не только ромеи, но и другие иноплеменники». Более того, когда Иван Асень II неожиданно для Иоанна III Ватаца, императора Никеи, разорвал союз с ним и, попросив у Ватаца свидания с дочерью, обрученной с наследником Никейского престола, насильно увез ее в Тырнов, надеясь усилить свои пози ции в борьбе за Константинополь через союз с латинянами, он горько раскаивался за свое ве роломство: болгарский царь искренне верил, что поразившая Болгарию чума (от нее умерли также его жена, сын и патриарх Тырнова) была «карой господней» за клятвопреступление.

Иван Асень II возобновил договор с Ватацем (Ibid. I. Р. 42—43, 52—53, 57, 64). Сравнив отзы вы Акрополита о политике и дипломатии Иоанна Ватаца и Ивана Асеня, следует, вероятно, признать, что этот видный византийский дипломат не против соблюдения моральных норм в отношениях с иноземцами, но и он сторонник принципа «цель оправдывает средства» («побе дителя не судят»).

Следует все-таки заметить, что византийские дипломаты и политики Никеи и Эпира старались в целом избегать при дипломатических манев-{344}рах, сколь бы острой ни была обстановка, вступать в военные союзы с императорами Латинской империи и с правителями ее вассальных латинских княжеств: приходилось учитывать позицию своих подданных, настро енных непримиримо «антипапистски»,— такие союзы дискредитировали бы идею отвоевания Константинополя и могли быть восприняты как отступничество от ортодоксии 4. Михаил VIII Палеолог, восстановитель империи, отвоевавший древнюю столицу, вернувший под свой ски петр значительные территории в Эпире и Македонии, в Греции и на Пелопоннесе, потерял вся кое доверие и популярность среди подданных, заключив Лионскую унию (1274 г.). Самое большее, на что шли греческие правители в отношениях с обосновавшимися на византийской земле латинянами,— это перемирие, прекращение — по взаимному согласию — военных дей ствий и определение временных границ между владениями обеих стран (Нимфейский мир 1214 г., договор 1225 г., соглашение Михаила II Эпирского с князем Ахайи в 1258 г. и др.).

Сыгравшие в целом положительную роль в упрочении Никейской империи дипломатические маневры Феодора I Ласкариса (его женитьба на дочери Иоланты, жены законного, но погибше го на пути к трону наследника константинопольского престола, и его временное соглашение с Ducellier A. Byzance et le monde orthodoxe. P., 1986. P. 223—295.

латинянами) вызвали ропот среди подданных государя и падение его популярности в других греческих землях.

Традиционными были, однако, политические соглашения с венецианцами и генуэзца ми, так как они не отягчались какими-либо уступками в вопросах веры и так как итальянское купечество было заинтересовано в договорах с византийцами: за минимальную военную по мощь своим флотом оно получило чрезвычайные торговые привилегии 5. Почти два столетия, истекшие со времени первого такого договора Алексея I Комнина с венецианцами (1082 г.), ясно показали, какие тяжкие последствия влекли такого рода соглашения и для экономики им перии, и для политической обстановки в столице империи. И тем не менее византийские импе раторы прибегали к договорам с итальянскими торговыми республиками снова и снова. Миха ил VIII заключил в 1261 г. Нимфейский договор с генуэзцами, предоставив им огромные при вилегии в надежде на их помощь в отвоевании Константинополя 6. Помощь генуэзцев не пона добилась (Константинополь был захвачен без их участия), но договор сохранил силу: он оли цетворял собой крупнейший промах дипломатии Византии, отрицательно сказавшийся на всей ее последующей истории. Договор положил начало генуэзскому господству не только в Чер ном море, но и на рынке самого Константинополя.

В XIII—XV вв. в большей мере, чем когда-либо ранее в дипломатической и политиче ской борьбе на Балканах, стал приниматься во внимание этнический фактор. Складывались средневековые народности, оформлялось этническое самосознание болгар, сербов, самих гре ков. И в большинстве случаев, когда перевес в борьбе оставался проблематичным, а военные действия в регионе неизбежными, местное население переходило добровольно, как правило, на сторону власти, представлявшей соплемен-{345}ников: греки принимали византийских упра вителей, болгары — болгарских 7. «Жители, которые были болгарами,— писал Георгий Акро полит о положении в долине Марицы,— переходили на сторону своих соплеменников и избав лялись от ига иноязычников» (Acrop. I. Р. 107). Еще более определенно выразился Георгий Па химер: «Было бы неразумно, если бы ромеи были подданными болгарина» (Pachym. Hist. I.

Р. 119).

Одним из ярких примеров использования дипломатами соперничающих государств эт нополитического фактора как средства привлечения на свою сторону симпатий страдающего от бесконечных войн населения Балканского полуострова является история подчинения юж номакедонского города Мелника никейскому императору в 1246 г. Никейские эмиссары ис пользовали здесь не только этнический фактор, но и имперскую идею легитимности власти ромейских василевсов на Балканах. В городе со смешанным славяно-греческим (или славяно болгарским) населением решался вопрос, остаться ли под властью болгарского царя Калимана I или подчиниться никейскому императору Иоанну III Ватацу. Наместник Калимана в Мелнике Драгота, «как болгарин, хранил ненависть к ромеям», но из-за посулов императора готов был сдать город. В том же духе действовал во главе с видными жителями-греками некий Николай Манглавит (конечно, грек). Василевс, говорил он перед горожанами, «издавна имеет на нас право: ведь наша область принадлежит к державе ромеев. Болгары же бессовестно воспользо вались обстоятельствами, оказались господами Мелника. Мы же все, происходя из Филиппо поля, родом чистые ромеи. Но, впрочем, император [Иоанн III Ватац] воистину имеет на нас право, даже если бы мы принадлежали к болгарам, ибо его сын и василевс Феодор [II Ласка рис] — родственник василевсу болгар Асеню;


ныне дочь василевса [Асеня] и называется, и подлинно является императрицей ромеев». Город перешел на сторону никейского императора, хотя Драгота, недовольный размерами награды за предательство, собрал болгар из Мелника и окрестностей и пытался захватить его снова. Видные же горожане, вероятно, были удовлетво рены теми льготами, которые им пожаловал император за подчинение его власти 8.

Приведенные выше доводы Николая Манглавита представляют собой попытку прими рить два разных принципа: этнический (ромеи должны подчиняться императору ромеев) и им Richard J. Orient et Occident au Moyen Age: contacts et relations (XIIe—XVe s.). L., 1976.

Balard M. La Romanie gnoise (XIIe—dbut du XIVe sicle). Rome;

Genova, 1978. Т. I—II.

Литаврин Г. Г. Этническое самосознание населения пограничной зоны между Византией и Болга рией в X—XIV вв. // Этнические процессы в Центральной и Юго-Восточной Европе. М., 1988. С. 76.

Acrop. I. Р. 74—77;

Литаврин Г. Г. Указ. соч. С. 77. Ср.: Asdracha С. La rgion des Rhodopes aux XIIIe et XIVe sicles: Etude de gographie historique. Athnes, 1976. Р. 54—55. Ann. 7.

перский (даже если жители Мелника и болгары, все равно император имеет на них право).

Манглавит апеллирует к родственным связям между династиями двух стран как юридическому обоснованию претензий на территорию государя-родственника. Как известно, и сам Иван Асень II, предполагая, что ему в 1237 г. удастся выдать дочь Анну за малолетнего императора Константинополя, рассчитывал через этот брак утвердить свою власть в древней византийской столице. Таков же в принципе ход мысли и Николая Манглавита. Акрополит забывает, однако, что и сторонники царя болгар могли привести тот же довод, претендуя на подвластные никей скому императору города.

Подготовка юридических оснований для последующей экспансии с по-{346}мощью Файл byz3_347.jpg Император Иоанн XVIII Палеолог династических браков, как и юридическое оправдание агрессии задним числом, ссылками на родственные связи и сопряженные с ними права,— общая для Европы практика в средневеко вых международных отношениях. Испытана она была византийской дипломатией уже в XI— XII вв. (еще Василий II Болгаробойца, выдав за дожа Венеции сестру эпарха, полагал, что под чинил венецианцев) (Scyl. Р. 343.76—79). Но в XIII—XIV вв. к этому средству дипломатии и внешней политики стали прибегать особенно часто. Практически все правящие династии на Балканах в XIII—XIV вв. оказались связанными узами родства, и эти узы служили не столько целям примирения или упрочения союзных отношений, сколько юридическому оправданию — при благоприятных обстоятельствах — территориальных и иных политических претензий. Все зависело от реального соотношения сил.

В науке давно признано, что византийская дипломатия, в особенности после отвоева ния Константинополя в 1261 г., перенеся центр тяжести своей деятельности на Балканы, осла била — и ослабила неоправданно — внимание к восточным соседям (начало этой политике положил Михаил VIII Палеолог) 9. Нельзя, однако, сказать, что никейские, а затем константи нопольские правители совсем не учитывали грозящей с Востока опасности. Она действительно до 60-х годов XIII в. не была первостепенной. Это хорошо понимали и в Никее, и в Иконии.

Турки-сельджуки были даже заинтересованы в прочности барьера (Никейской империи), отде ляющего их от латинян, в которых они со времен первых трех крестовых походов усматривали главного врага 10.

Уже Феодор I Ласкарис стремился к миру с Иконием в ходе борьбы с латинянами. И этот мир султанат Никее охотно предоставлял, тем более что латинянам помогало ненавистное мусульманам папство, объявившее никейского императора «врагом Бога и церкви» 11. Эта тра диция сохране-{347}ния мира на восточной границе соблюдалась и при Иоанне III Ватаце, и при Феодоре II Ласкарисе. Положение изменилось тогда, когда Михаил VIII ослабил восточ ную границу, лишив пограничные войска на Востоке (воинов-акритов) их традиционных при вилегий. Оказалось, что сельджуки, а затем османы уважали рубежи империи постольку, по скольку они хорошо охранялись. Этому (общему для нравов той эпохи) принципу следовал и сам Михаил VIII: он без промедления спешил воспользоваться бедствиями и ослаблением сил восточных соседей, несмотря на мирные соглашения с ними 12. Император заверил султана Икония, что в случае серьезной опасности для того от монголов он предоставит ему и его се мье убежище в Никее, а затем даст возможность беспрепятственно вернуться домой. Такая не обходимость возникла, но Михаил VIII долго держал султана в Никее на положении пленника, принуждая к политическим уступкам (Pachym. Hist. I. Р. 131—132).

Традиционными, восходящими к предшествующим столетиям были и такие средства дипломатии XIII—XIV вв., как нарочитая торжественность и пышность приемов, сознатель История Византии. Т. 3. С. 76.

Vryonis Sp. Jr. The Decline of Medieval Hellenism in Asia Minor and the Process of Islamisation from the XIth through the XV Century. Berkeley;

LosAngeles, 1971;

Savvidis A. G. C. Byzantium in the Near East;

its Relations with Seljuk Sultanate of Rum in Asia Minor, the Armenians of Cilicia and the Mongols.

Thessaloniki, 1981.

История Византии. Т. 3. С. 60.

Nicol D. M. The Last Centures of Byzantium 1261—1453. L., 1972;

Geanakoplos D. J. Roman East and Latin West. L., 1976;

Laiou A. Constantinople and the Latins. The Foreign Policy of Andronicus II. 1282— 1328. Cambridge (Mass.), 1972.

ный выбор для следования послов через страну кружного труднопроходимого пути (так везли, например, татарских послов в Никею при Феодоре II Ласкарисе 13), засылка шпионов во враж дебную страну, тайные посольства и секретные договоры. Тайная дипломатия расцвела осо бенно в XIV в.

С середины XIV в. цели дипломатии империи, как упоминалось, стали вновь сугубо оборонительными. История империи вступила в свою заключительную фазу. Отныне началась отчаянная борьба за выживание империи. Со второй половины 50-х годов ни у одного полити ка в самой империи и при дворах европейских стран не оставалось сомнений в том, что глав ную и смертельную опасность для Византии представляют османы 14.

Стремительный территориальный рост молодого сильного и хищного турецкого госу дарства, которому история предначертала роль могильщика старой империи, сопровождался катастрофическим сокращением собственно византийской территории 15. На Балканском полу острове империи в XV в. принадлежали лишь область от Босфора до Селимврии и Деркоса, Месемврия и Анхиал на Черном море, область св. Горы и города Фессалоники, несколько ост ровов Эгейского моря и Морея 16. Константинополь по существу оказался анклавом в центре Османской империи, отделив азиатские владения турок от европейских. Упразднить это «чу жеродное тело» и дать становящейся Османской империи надежный государственный центр в Константинополе было главной целью султанов 17. {348} Территориальный вопрос был тесно связан с проблемой политической независимости.

Уже вслед за знаменитой битвой при Марице (26 сентября 1371 г.) пришел конец независимо сти Византии, опустившейся до ранга вассального государства и данника Османской империи.

По соглашению 1379 г. Мануил II Палеолог (очевидно, будучи еще соправителем Иоанна V) должен был ежегодно являться к султану, с условленной данью в 30 тыс. золотых монет и вспомогательным войском в количестве 12 тыс. человек 18. Правда, после того как на турецкий трон взошел Мурад II (1422 г.), размер дани сократился до 300 тыс. аспров, что составляет 62,5% от первоначальной суммы 19. Уплата дани императором султану, а также размещение турецких гарнизонов на византийской территории, допуск на них кади (судей), срытие город ских укреплений означали серьезное ограничение территориального суверенитета византий ского государства. Разумеется, единственным средством оградить империю от окончательной гибели в таких условиях оставалась византийская дипломатия с ее прославленным искусством и многовековой традицией.

Дипломатическая практика Византии в рассматриваемый период была на первый взгляд чрезвычайно богатой, связанной со всеми крупными международными центрами того времени от Португалии до Сирии, от Лондона до Москвы и Каира.

В документах архивов Рима, Венеции, Неаполя, Парижа, Флоренции, Дубровника, Мо дены, в византийских и западноевропейских хрониках и русских летописях сохранились имена византийских дипломатов Мануила и Георгия Филантропинов, Феодора и Мануила Кантаку зинов, Алексея Враны, Константина Ралли, Алексея, Мануила, Георгия и Иоанна Дисипатов, Иоанна Мосхопула, Мануила и Иоанна Хрисолоров, Николая и Андроника Евдомоиоаннов, Павла Софиана, Димитрия Ласкариса Леондариса, Иоанна Владинтера, Геория Сфрандзи, Ан дроника Вриенния Леондариса, Мануила, Андроника и Марка Ягарисов, Николая Франгопула, Макария Куруна, Димитрия Ангела Клида, Димитрия Палеолога Метохита и др. В источниках упоминаются целые династии дипломатов (в частности, Дисипатов, Филантропинов, Хрисоло ров, Ягарисов и т. д.), в которых сыновья рано начинали приобщаться к искусству ведения пе Андреева М. Прием татарских послов при никейском дворе // Сб. статей, посвященный памяти Н. П. Кондакова. Прага, 1926. С. 187—200.

Inalcik Н. The Ottoman Empire: The Classical Age, 1300—1600. L., 1973.

Babinger F. Mehmed der Eroberer und seine Zeit: Weltenstrmer einer Zeitenwende. Mnchen, 1953;

Werner E. Die Geburt einer Grossmacht — die Osmanen (1300—1481). Ein Beitrag zur Genesis des trkischen Feudalismus. Weimar, 1985.


Жуков К. А. Эгейские эмираты в XIV—XV вв. М., 1988;

Bakalopulos А. Les limites de empire byzantin depuis la fin du XIVe sicle jusqu’ sa chute (1453) // BZ. 1962. Bd. 55. Р. 56—65.

Ostrogorsky G. Geschichte des byzantinischen Staates. Mnchen, 1965. S. 497.

Ostrogorsky G. Byzance, Etat tributaire de Empire turc // ЗРВИ. 1958. Т. 5. Р. 51—52.

Iliescu О. Le montant du tribut pay par Byzance Empire Ottoman en 1379 et 1424 // RESEE. 1971.

Т. 9. Р. 427—432.

реговоров, принимая участие в посольских миссиях вместе с отцами (если, например, судить по составу посольства на Констанцский собор в 1416 г.) (Dlger. Reg. N 3355).

Интересно отметить свидетельство Никифора Григоры, который, подробно описывая в письме к Андронику Зариде перипетии посольства к сербскому королю Стефану Урошу III Де чанскому в 1325—1326 гг., подчеркивает, что послы («благородный Торник», «великолепный Касандрин») являются «людьми, уже давно облеченными полномочиями и пожилыми» (Greg.

Ер. II. Р. 105, l.43—53;

Р. 116, l.20—30), хотя в перечне качеств, которыми, согласно офици альному руководству, должен обладать посол (честность, благочестивость, неподкупность, го товность пожертвовать собой ради интересов родины), возраст не указывается (HGM. Vol. I.

Р. 7). Создается {349} впечатление, что в данном случае речь идет уже о послах профессио нальных 20.

Основной функцией всех перечисленных дипломатов, принадлежавших, как правило, к крупной феодальной знати и занимавших высшие должности в чиновной иерархии (протове стиарии, великие стратопедархи, императорские грамматики, великие протосинкеллы и т. д.), было представительство византийского правительства за границей, т. е. отправление посоль ских функций. Но являлись ли они профессионалами в современном понимании, остается во просом. Считалось, что раньше в обычае византийцев было посылать в качестве послов прежде всего образованных людей, а не просто профессиональных дипломатов 21. К этому следует до бавить, что в византийской государственной системе ведомство дрома так и не стало единст венным центральным органом, который бы по своим функциям соответствовал современному министерству иностранных дел. Отправка послов за границу и прием иностранных послов осуществлялись и другими столичными службами. Мало того, в XIV в. отправкой послов за границу стал ведать не логофет дрома, а великий логофет 22.

По-видимому, Византия так и не заимела постоянных представительств за границей, хотя в это время уже было известно такое понятие, как резидент-посол, каковыми были, в ча стности, венецианские baiuli 23. Все византийские послы отправлялись для выполнения опреде ленных миссий и на строго определенный срок. Так, Иоанн VIII Палеолог наказал своих по слов за то, что они задержались при исполнении миссии и прибыли в столицу с опозданием, а Мануил II Палеолог;

отправив посольство к королю Фердинанду I Арагонскому, просит его выслушать посла и побыстрее отправить обратно 24. Тем не менее при снаряжении такого по сольства (как правило, состоявшего из трех человек, но бывали также посольства, представ ляемые одним, двумя и многими лицами 25) можно видеть уже все компоненты современного аккредитования: посол получает верительные грамоты (Litterae credulitatis), содержащие указа ние цели миссии, имя, официальное звание посылаемого лица и полномочия (plenum procuratorium seu mandatum) 26, причем наделение подобными полномочиями одного посла ав томатически влекло за собой отмену полномочий, ранее данных другому послу (так, назначе ние Мануила Хрисолора полномочным представителем императора на Западе привело к отме не полномочий, ранее данных Константину Ралли и Алексею Дисипату) 27. Помимо этих офи циальных документов, послам давались подробные инструкции с указанием, как нужно посту пить в том или ином случае. {350} По-видимому, посол не имел права преступать за рамки предписаний, но должен был только «лучше разъяснять написанное», как было сказано в од ном из императорских документов Иоанна VIII 28.

Ср.: Raybaud L.-P. Le gouvernement et administration centrale de Ernpire Byzantin sous les premiers Palologues (1258—1354). Р., 1968. Р. 222.

·. ;

;

;

’;

` ;

;

’;

` //. 1963.. 1.. 107.

Mller D. A. The Logothete of the Drome in Middle Byzantine Period // Byz. 1966. Т. 36. Р. 438—470;

Guilland R. Les logothtes // REB. 1971. Т. 29. Р. 37—38.

Queller D.. The Office of Ambassader in the Middle Ages. Princeton;

New Jersey, 1967.

Dlger. Red. N 3470, 3357;

Ђypuћ И. Сумрак Византије. Иоанн VIII Палеолог. Београд, 1984.

Raybaud L.-P. Op. cit. P. 215, 222, 225.

Dlger F., Karayannopulos J. Byzantinische Urkundenlehre. Erster Abschnitt: Die Kaiserurkunden.

Mnchen, 1968. S. 105—107.

Dlger. Reg. N 3317, 3319.

Ibid. N 3406.

Отнюдь не редкостью в поздней Византии были объединенные «светско-духовные»

посольства. Роль церкви в политической, общественной и культурной жизни империи посте пенно возрастала. Это был закономерный процесс, обусловленный усиливающейся слабостью светской власти внутри страны и повышением значения вопроса о церковной унии на между народной арене. Уже при Михаиле VIII в посольство в Сербию, доставлявшее малолетнюю дочь императора Анну, помолвленную с Милутином, сыном краля Стефана Уроша, наряду со светскими сановниками были включены патриарх, хартофилак св. Софии и епископ Траянупо ля (Pachym. I. Р. 350—351). Посольство Анны Савойской к Стефану Душану с требованием выдать ей Иоанна Кантакузина на расправу возглавляли придворный сановник Георгий Лука и митрополит Макарий (Cant. II. Р. 305.23—307.11).

Для знаменитого посольства на Русь в 1393 г. оба посла — архиепископ вифлеемский Михаил и придворный чиновник императора Мануила II Палеолога Алексей Аарон — были отобраны совместно императором и патриархом, которые проинструктировали послов устно, а «для большей надежности» снабдили письменным «наказом». В этом интереснейшем доку менте говорится следующее: «Говорим и наказываем вам, чтобы вы прежде всего имели ду ховное единение и согласие, как мы вас соединили, и соблюдали бы мир и любовь между со бою, о чем мы вам часто наказывали. Ибо ни ты, архиепископ, не должен никогда говорить, что избран мною, патриархом, или что имеешь от меня особую грамоту или просто какое-то слово, которого не знает Аарон;

ни ты, Аарон, не должен говорить, что избран и послан высо чайшим и священным моим самодержцем, имеешь какое-либо особое его указание, которого не знает архиепископ вифлеемский;

мы вместе, священный император и я (патриарх), избрали вас и, что имеем сказать через грамоты или устно, передали вам обоим, так что никто из вас не имеет ничего особенного и сокрытого, но все сделано для вас общим и явным. А поскольку вы так соединены нами и не имеете никакой причины для раздора, то вы и должны пребывать в согласии и мире между собой, прежде всего во славу Бога и нас, избравших вас для этого дела, потом — и для вашей чести». Послам было предписано иметь при себе все грамоты (имеется в виду знаменитое послание патриарха Антония великому князю Московскому Василию I Дмит риевичу, письма митрополиту Киевскому и всея Руси Киприану, епископу Новгородскому Ио анну и новгородскому клиру, архиепископу Суздальскому Ефросинию), а по приезде в Москву сообща отдать их «преосвященному митрополиту Киева и всея Руси и благороднейшему вели кому князю всея Руси». Любопытны также конкретные указания о поведении послов во время переговоров в Москве. «Всякий раз,— говорится в инструкции,— как вы увидите их (т. е. ми трополита и великого князя), по служебным ли делам, ради которых вы посланы, или просто для беседы, как друзья и апокрисиарии, по своему ли желанию, или когда они пригласят вас, оба ли вместе, митрополит и великий князь, или {351} каждый из них особо,— беседуйте с ними оба;

но никто из вас порознь ни под каким предлогом пусть не видится ни с великим кня зем, ни с митрополитом» 29. Очевидно все же, что гетерогенность подобных объединенных «светско-духовных» посольств осознавалась самими византийцами, так как в нашем случае патриарх специально обратил на это внимание и предостерег апокрисиариев от возможных разногласий.

Было бы неверно, однако, думать, что послушание послов являлось абсолютным во все времена: известны их открытые и острые несогласия во время заключения Флорентийской унии в 1439 г., известно и о том, что за 165 лет до этой унии, несмотря на гнев императора, ве ликий логофет Феодор Музалон наотрез отказался участвовать в посольстве, которое должно было подписать Лионскую унию (Pachym. Hist. II. Р. 15;

Greg. I. P. 21, 49.7—12).

Интересно также отметить, что в источниках того времени не упоминается участие пе реводчиков в составе посольств, хотя при подписании венецианско- и генуэзско-византийских договоров в Константинополе почти всегда присутствует «великий толмач» (, magnus interpres), в обязанности которого входило главным образом осуществ лять практическое документальное оформление договора в его двуязычном варианте 30. Из вестно, что в ранние периоды византийской истории, когда знание нескольких языков было Медведев И. П. Ревизия византийских документов на Руси в конце XIV в. // ВИД. 1976. Т. 7.

С. 290—291.

Dlger. Reg. N 2891, 3373, 3408, 3433, 3516;

Медведев И. П. Договор Византии и Генуи от 6 мая 1352 г. // ВВ. 1977. Т. 38. С. 165.

еще само собой разумеющимся, слова «дипломат» и «переводчик» были синонимами 31, позд нее появилась особая специальность переводчика, а в поздневизантийское время услуги специ ального переводчика, по-видимому, снова оказались излишними.

Круг вопросов, которые приходилось решать византийской дипломатии в этот период, был, несмотря на обилие дипломатических связей, довольно ограниченным. Из 245 внешнепо литических актов византийского правительства в период от Мануила II Палеолога до Констан тина XI, отраженных в источниках и зафиксированных в «регестах» (сообщаемых историками и хронистами сведениях о различных посольствах, а также подлинных документах официаль ного характера, вышедших из императорской канцелярии), по крайней мере 80 имели своей непосредственной целью добиться от различных государств в той или иной форме помощи против турецкой угрозы. Если к этому присовокупить около 50 внешнеполитических актов, относящихся к созыву униатского собора и заключению унии, конечной целью которых, с точ ки зрения греков, было также получение от Латинского Запада помощи против турок, и упоминаний о посольствах к турецкому султану для урегулирования отношений, то можно еще раз убедиться, что турецкий вопрос определял всю дипломатическую деятельность византий ского государства указанного периода. Формы и размеры помощи, испрашиваемой византий цами, зависели от того, к какому государству они обращались.

Казалось бы, наиболее естественным союзником Византии должны были стать страны православного мира, и в источниках действительно можно {352} найти следы того, что визан тийский патриархат в середине XIV в. вынашивал планы если не «православной круазады», основой которой должен был стать международный исихазм 32, то по крайней мере обширной оборонительной лиги. Времена переменились — торжествовал трезвый, реалистический взгляд на империю: политический ее авторитет упал;

по мнению Д. Оболенского, «византийское со общество государств» после 1282 г. сохранялось лишь как религиозное (православное) единст во 33. Именно Михаил VIII, восстановитель империи, столь много сделавший для ее расшире ния и спасения, впервые прибегнул к таким трем новым дипломатическим акциям, которые уронили и его авторитет среди подданных, и значение Византии как оплота православия среди единоверных стран. Эти акции: заключение унии церквей в 1274 г., опора на наемные отряды татар-язычников, используемых в борьбе с христианами, и выдача замуж за татарского хана Ногая собственной (хотя и незаконной) дочери. Исихастский патриарх Филофей Коккин сде лал немало для внутренней консолидации православной церкви, для укрепления приверженно сти балканских народов, народов Руси, Сирии и Египта идеалам православия. И тем не менее весь ход событий на Босфоре показал беспочвенность тех надежд, которые возлагались на «политический исихазм» как унифицирующий и консолидирующий принцип также и в поли тической сфере. Несмотря на все свое конфессиональное единство, православный мир, лишен ный прочных экономических связей, не смог объединиться политически и встать на защиту Константинополя. Защищали его в последнюю минуту (и притом хорошо, не жалея жизней!) столь ненавистные византийцам латиняне-схизматики, ибо, отстаивая византийскую столицу, они тем самым защищали и свои торговые привилегии.

Понимая это, византийцы наибольшие надежды возлагали, как об этом говорится в од ном патриаршем документе, адресованном митрополиту Киевскому и великому князю всея Руси и другим князьям, на христианскую Европу (ММ. II. Р. 360). От русских фактически жда ли только ;

’, милостыню, причем под словом «милостыня» всякий раз понималась денежная поддержка — единственная помощь, которую Византия получала из далекой Моск вы. Отсутствие прочных связей Византии с Русью по государственной линии объяснялось не только внешнеполитическими причинами, обусловившими на столетие (с середины XIII до середины XIV в.) почти полное прекращение всяких отношений, но также тем, что русские князья и в XI—XII вв. не были слишком тесно связаны с «семьей государей», которые толпи лись вокруг византийского императора как главы христианской ойкумены. Тем более это ха рактерно для XIV и XV вв., когда перемещение центра тяжести русской экономической и по литической жизни на север проложило зону торговой, экономическо-политической и военной.. Op. cit.. 112.

Nastase D. Le mont Athos et la politique du patriarcat de Constantinople, de 1355 1375 //.

1979.. 3.. 121—177.

Obolensky D. The Byzantine Commonwealth: Eastern Europe, 500—1453. 2-е ed. L., 1982.. 45.

отчужденности между географическими пространствами, в которых пульсировала политиче ская, экономическая, общественная и культурная жизнь обоих государств 34. Но по церковной {353} линии отношения между Византией и Русью в XIV в., когда в связи с вспыхнувшими в Византии исихастскими спорами и победой исихастов ее политика в отношении отдельных русских княжеств претерпела изменения, скорее упрочились.

Разумеется, с просьбами о финансовой помощи или помощи продовольствием Кон стантинополю Палеологи постоянно обращались и к западным державам Европы, но акцент делался все же на дипломатии как таковой. Нередко византийские императоры создавали ло кальные коалиции против турок: тайный союз против Баязида I (1389—1402), заключенный Мануилом II и сербским деспотом Стефаном Лазаревичем и скрепленный женитьбой Мануи ла II на дочери Константина Драгаша;

планы тайной антитурецкой лиги, в которую византий ские дипломаты упорно стремились вовлечь Венецию;

попытка создать довольно широкую коалицию, состоявшую «не только из христианских князей и народов, но и Карамана, правите ля Восточной Анатолии, а также сыновей Каранлюка», как об этом говорится в послании Ио анна VIII Палеолога королю польскому и венгерскому от 30 июля 1444 г. 35, и т. д. Но главная цель византийской дипломатии состояла в том, чтобы поднять весь католический Запад на «священную войну», на крестовый поход против мусульманского Востока. В своих воззваниях к Ватикану, Венеции, Генуе, Венгрии, Альфонсу V Арагонскому, Фридриху III император Константин XI настойчиво внушал мысль об опасности для всего христианского мира захвата турками Константинополя, этого «оплота и бастиона христианства на Востоке» 36. Византийцы предлагают свое посредничество в разногласиях между Венецией и Генуей, между Венецией и венгерским королем Сигизмундом, чтобы побудить их «как добрых христиан сообща прийти на помощь императору против турок» 37. Щедро раздавая королям и папской курии те подарки, на которые еще была способна Византия (многочисленные и разнообразные святые мощи, бо гато украшенные рукописи), они всеми силами старались пробудить на Западе интерес к собы тиям на Босфоре.

В качестве одного из основных средств византийской дипломатии стала широко прак тиковаться матримониальная политика: мезальянсы императоров и других членов царствую щих семей с чужеродными принцессами, которые решительно осуждал еще Константин Багря нородный, но которые утвердились при Комнинах, стали обычными в последний период ви зантийской истории. И хотя династия Палеологов уже была связана династическими браками с правящими домами всех православных стран (император Мануил II, например, был женат на сербской принцессе Елене Драгаш, Андроник IV — на Марии, внучке Ивана Александра Бол гарского, будущий император Иоанн VIII — на московской княжне Анне Васильевне 38), все же основное внимание в это время уделялось династическим связям со странами Запада, а так же с латинскими родами, {354} обосновавшимися на Востоке. Пример подал брат Мануила II, Файл byz3_355.jpg Император Константин XI Палеолог правитель Мореи, деспот Феодор I Палеолог, женившись в 1388 г. на Бартоломее Аччайуоли, дочери Нерио II, «самой красивой женщине своего времени». Что касается детей Мануила II, то Иоанн VIII женился (вторым браком, после смерти Анны Васильевны, а именно в 1421 г.) на Софье Монферратской (той, что, по свидетельству Дуки, была «спереди пост, а сзади пасха»), Феодор II — на Клеопе Малатесте (1421 г.), женщине, по свидетельству Плифона, замечатель ной красоты и высоких нравственных достоинств, перешедшей из католичества в православие и ревностно соблюдавшей обряды греческой веры 39. Фома женился на Катерине Цаккариа, Lilienfeld F. Russland und Byzanz im 14. und 15. Jahrhundert // Thirteenth International Congress of Byzantine Studies: Supplementary Papers. Summaries. Oxford, 1966.. 25.

Dlger. Reg. N 3507. См.: Цветова Б. Памятна битка на народите. С., 1974.

Guilland R. Les appels de Constantin XI Palologue Rome et Venise pour sauver Constantinople (1452—1453) // BS. 1953. Т. 14. Р. 226—245.

Dlger. Reg. N 3315.

Медведев И. П. Внучка Дмитрия Донского на византийском троне? // ТОДРЛ. 1976 Т. 30. С. 255— 262.

Georgios Gemistos Plethon. Politik, Philosophie und Rhetorik im sptbyzantinischen Reich (1355—1452) / bersetzt und erlautert von W. Blum. Stuttgart, 1988. S. 97—103.

Константин — сначала на Магдалене или Феодоре Токко (1428 г.), затем — на Катерине Гат тилузи. В результате Палеологам удалось объединить под своей властью всю Морею, которая и стала накануне окончательной катастрофы оплотом государства, продлив на какое-то время его существование.

Иногда политические выгоды династических браков обусловливали необходимость развода уже женатого государя, вступающего в родство с императором. В таких случаях ди пломаты империи требовали, чтобы прежняя жена новобрачного родственника передавалась византийцам и жила в империи под неослабным надзором: дома она могла возбуждать оппози ционные настроения в отношении бывшего мужа и угрожать прочности нового брака (Pachym.

Hist. II. Р. 284.21—286.13;

Greg. I. Р. 61.10— 17;

203.5—204.1).



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 23 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.