авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 23 |

«В фигурные скобки {} здесь помещены номера страниц (окончания) издания-оригинала. КУЛЬТУРА ВИЗАНТИИ XIII — первая половина ...»

-- [ Страница 14 ] --

С целью преодолеть эгоцентричность Запада, занятого своими «домашними делами», раздираемого внутренними распрями и религиозными разногласиями, впервые предпринима ются такие чрезвычайные дипломатические акции, как личные посещения западных дворов византийскими императорами, когда император выступает за пределы империи не во главе ар мии, а с миссией, имевшей цель просить о помощи. Первый раз это случилось зимой 1365/66 г., когда Иоанн V Палеолог вместе с Мануилом и Михаилом отправился в Венгрию, где встретился с королем этой страны {355} Лайошем Великим (по свидетельству Джованны да Равенна, Лайош встретил императора с обнаженной головой, сойдя с лошади, в то время как император остался в седле, не снял головного убора и восседал с гордым высокомерием перед почтительно стоящим Лайошем Великим) 40. С этими же целями Иоанн V Палеолог в 1369— 1371 гг. побывал в Риме и Венеции 41, Иоанн VII в 1391 г.— в Генуе 42, а в 1399—1403 гг. Ма нуил II совершает свое знаменитое путешествие по Западной Европе, посетив многие города Италии (Падую, Венецию, Милан, Геную, Флоренцию), Франции (Париж), Англии (Лондон), встретившись и осуществив переговоры со всеми наиболее крупными политическими деяте лями той эпохи (с королем Франции Карлом VI, с королем Англии Генрихом IV и др.), а также повсюду вызывая живейший интерес и сочувствие к находившейся в тяжелейшем положении древней империи (отметим предшествовавшую этому путешествию активную дипломатиче скую подготовку, которую вели такие византийские дипломаты, как Николай Нотара, дядя Мануила II, Феодор Кантакузин и зять императора Иларий Дориа) 43. Наконец, практику выез дов за пределы империи продолжил Иоанн VIII, посетивший в 1423/4 г. Италию, Францию и Венгрию (по свидетельству Эбергарда Виндеке, император провел при дворе Сигизмунда во семь недель), а в 1437—1438 гг. возглавивший византийскую делегацию на Ферраро Флорентийском соборе. И не вина, а скорее беда византийской дипломатии, если все эти чрез вычайные акции оказались в конце концов безрезультатными. Общее впечатление от этих вы ездов можно выразить, пожалуй, словами английского хрониста XV в. Адама Уска, который в связи с приездом Мануила II в Англию пишет: «Я подумал: как больно, что этот великий и да лекий восточный христианский государь, побуждаемый насилием неверных, вынужден был посетить далекие западные острова, прося против них помощи. О, Боже! что с тобой, прежняя римская слава? Великие деяния твоей империи теперь разбиты;

о тебе справедливо можно бу дет сказать изречением Иеремии (Плач. I, 1): „Великий между народами князь над областями сделался данником“. Кто когда-либо мог подумать, что ты, который, восседая обычно на пре столе величия, управлял всем миром, дойдешь до такого унижения, что не будешь в состоянии оказать никакой помощи христианской вере!» 44.

Тем не менее культурное значение этих дипломатических акций отнюдь не маловажно:

они в значительной мере способствовали интенсификации культурных обменов, контактов За пада с Востоком, пробуждению глубокого интереса у людей Запада к духовному наследию греческого мира.

Моравчик Д. Византийские императоры и их послы в г. Буда // AASH. 1961. Т. 8. Р. 243—244.

Vasiliev А. А. Il viaggio dell’imperatore bizantino Giovanni Paleologo in Italia (1369— 1371) e unione di Roma del 1369 // SBNE. 1931. Т. 3. Р. 153—191.

Barker J. W. John VII in Genoa: A Problem in Late Byzantine Source Confusion // OChP. 1962. Т. 28.

Р. 213—238.

Васильев А. А. Путешествие византийского императора Мануила II Палеолога по Западной Европе.

СПб., 1912.

Там же. С. 52.

И наконец, о методах византийской дипломатии в отношении самого агрессора — ту рецкого султана. Его отношение к византийскому императору до некоторых пор было отноше нием могущественного «майордома» {356} к законному властителю 45. С точки зрения визан тийского государственного права земли, занятые турками и фактически ставшие территори альной основой Османской империи, являлись вечным и неотчуждаемым владением Визан тийской империи, а сами турки — варварами, подобно печенегам, аланам или аварам, которых можно сдерживать средствами дипломатии и боевую силу которых можно использовать в ин тересах империи. Соответственно этому регулировались и отношения между византийским императором и турецким султаном. Уже Иоанн Кантакузин (1347—1354), использовавший ту рок как противовес против генуэзцев и для усиления своей позиции внутри государства и воз ведший союз с турками в основной принцип своей дипломатии, писал, что турецкий эмир из друга превратился в его слугу (Cant. II. P. 398). Это признавали и противники Кантакузина. По словам Никифора Григоры, эмир был связан глубочайшей дружбой с Кантакузином и добро вольно обещал ему, что «в течение всей своей жизни ему и его детям-наследникам будет слу жить и сохранять с ними дружбу» (Greg. II. Р. 597).

Нельзя, впрочем, не отметить, что дипломатические успехи Кантакузина в отношениях с турками были пирровыми победами: именно этот император, преследуя в гражданских вой нах цели овладения с помощью турок престолом империи, содействовал утверждению османов на Балканах: несостоятельность политики узурпатора стала ясна всем, Константинополь вос стал. Кантакузин был низложен. Но ничто не могло изменить главного: османы утвердили свое господство во Фракии, столица империи была отрезана от своих провинций 46.

Дипломатии империи пришлось удвоить усилия, чтобы замедлить натиск турок, и на некоторое время удалось отвлечь их внимание от Константинополя. Однако уже в лице турец кого султана Баязида I византийские императоры впервые столкнулись с правителем, который не удовольствовался фактическим господством на Балканах, но совершенно открыто, по выра жению историка, «протянул руку к византийской императорской короне» 47. Однако глубокая метаморфоза в Восточном Средиземноморье в результате Ангорской битвы (28 июля 1402 г.) снова дала византийским императорам возможность осуществления своей дипломатии «при ручения» в отношении турецких властителей 48. По словам Дуки, турецкий султан Сулейман после Ангорской битвы прибыл в Константинополь, бросился в ноги императору и стал умо лять его: «Я буду тебе сыном, будь же и ты моим отцом. Отныне да не растет между нами сор ная трава, и да не будет интриг, провозгласи лишь меня правителем Фракии» (Ducas. XVIII. 2).

По договору 1403 г. императору были возвращены города на побережье Черного и Мраморно го морей, Фессалоника с соседним районом. Уплата византийской дани турецкому султану прекратилась 49.

После того как между сыновьями Баязида разгорелась междоусобная {357} война и Сулейман пал в этой борьбе (1411 г.), византийское правительство видя «непримиримую вра ждебность» к империи одного из этих сыновей Баязида (Мусы), отправило к его брату Мехме ду в Брусу посольство с уведомлением, что в случае, если тот проиграет войну против Мусы император примет его в своей столице;

если же он выиграет войну то «мы желаем,— говорит император,— чтобы ты стал правителем и моим сыном» 50. Соответственно Мехмед I, уже став султаном, также обращался к императору Мануилу со словами «святый отче» (Ducas. XIX. 12) Узнав о воцарении Мехмеда, император Мануил II отправил к нему (после 5 июля 1413 г.) по сольство в составе «самых знатных архонтов» с напоминанием о том, чтобы султан пошел на обещанные во время своего пребывания в Константинополе уступки 51. С «радостью» приняв послов Мехмед I заключил «клятвенный союз» и отдал императору все города на Фракийском Silberschmidt М. Das orientalische Problem zur Zeit der Entstehung des trkischen Reiches, nach venezianischen Quellen. Leipzig;

В., 1923. S. 68.

Weiss G. Joannes Kantakuzenos — Aristokrat, Staatsmann, Kaiser und Mnch — in der Gesellschaftsentwicklung von Byzanz im 14. Jahrhundert. Wiesbaden, 1969.

Silberschmidt М. Op. cit. S. 68.

Matschke К.-Р. Die Schlacht bei Ankara und das Schicksal von Byzanz: Studien zur sptbyzantinischen Geschichte zwischen 1402 und 1422. Weimar, 1981.

Dennis G. T. The Byzantine-Turkish Treaty of 1403 // OChP. 1967. Т. 33. Р. 72—88.

Dlger. Reg. N 3331.

Ibid. N 3334.

побережье Черного моря, а также деревни и города расположенные в Фессалии, и города на Пропонтиде. Чрезвычайно характерны слова, с которыми, если верить Дуке, султан проводил послов императора: «Отныне я есть и буду подданным его (императора), как сын по отноше нию к отцу» (Ducas. XX. 1).

Разумеется, византийские императоры были далеки от идеализации своих отношении с турецкими султанами. Их дипломаты зорко следили за тем, что делалось в турецкой зоне вос точных провинций особенно в зоне складывавшегося османского государства, регулярно по сещали двор султана, завязывали полезные связи, отнюдь не брезгуя подкупом постоянно сея ли вражду между многочисленными претендентами на турецкий престол. Послы Мануила II, отправленные в конце 1409 г. в Венецию, указывали на «представившийся случай поссорить обоих султанов (Сулеймана и Мехмеда) и спасти тем самым империю», для чего они просили о поставке восьми галей, которые должны были соединиться с двумя греческими судами и пре градить сообщение между Европой и Азией 52. В послании императора Иоанна VIII в Венецию от февраля-марта 1430 г также указывается на то, что «лучшее средство для защиты от осма нов — это поссорить их между собой» 53. Эту цель дипломатия империи преследовала посто янно: так, перед отъездом Мануила II в западные страны было отправлено посольство к Тимур Ленку, чтобы подстрекать его против Баязида I 54. С этой же целью императоры охотно прини мали неудачных претендентов, изгнанных турецких князей (один из них, младший сын Баязи да I Юсуф, найдя убежище при дворе византийского императора был даже обращен в христи анство и при крещении наречен Димитрием 55), чтобы в нужный момент выставить своего кан дидата на освободившийся турецкий престол или выдвинуть опасного соперника. Осенью 1416 г. к султану Мехмеду I было отправлено послание, в котором император отказывался вы дать брата султана (Мустафу) и его свиту, бежавших в Фессалонику. «Я, как ты хорошо зна ешь,— говорит император,— обещал, что {358} буду отцом тебе, ты же — сыном мне. И если мы оба будем верны обещаниям — тут тебе и страх Божий, и соблюдение заповедей. Если же уклонимся от них — вот уже и отец окажется предателем сына и сын будет называться убий цей отца. Я-то сохраню клятвы, а вот ты не желаешь этого. Пусть карающий несправедливого Бог будет справедливым судьей. Относительно же беглецов нельзя ни говорить, ни ушами слышать о передаче их в твои руки, ибо не царское это дело, но тираническое» (Ducas. XXII.5).

Широко практиковалось воспитание сыновей султанов при константинопольском дво ре. Разумеется, со стороны византийцев прилагались все силы к тому, чтобы воспитать их в духе преданности империи и одновременно использовать в качестве заложников. Первая же попытка нового султана Мурада II (1421—1451) упразднить этот институт вызвала резкий ди пломатический конфликт. Примерно в июне 1421 г. к Мураду II в Бруссу было отправлено по сольство в составе Палеолога Лахана и Теолога Коракса, с тем чтобы утешить султана в связи со смертью его отца, поздравить с вступлением на престол и потребовать, чтобы султан отдал младших детей Мехмеда императору, которого Мехмед в своем завещании назначил опекуном.

«Если же он не отдаст и не пожелает следовать древнему закону, установленному предками, то у императора есть соперник, которого он поставит правителем Македонии, Херсонеса и всей Фракии, а затем — Азии и всего остального Востока». Показателен ответ султана, переданный послам через визиря Баязида: «Нехорошо и противоречит предписаниям пророка то, что дети мусульман воспитываются и обучаются у гяуров. Но если император хочет, пусть имеет нашу любовь и пусть остается в соответствии с прежними договорами другом и отцом этих сирот, за исключением того, что касается опекунства. С требованием же содержать у себя и воспитывать детей согласиться невозможно» (Ducas. XXIII.4).

С воцарением Мурада II в отношениях между византийским императором и турецким султаном наступили глубокие перемены. Восстановив государство турок, новый султан вер нулся к агрессивной политике Баязида. Осадой и штурмом Константинополя в 1422 г. начался последний период агонии Византийской империи 56.

Ibid. N 3327.

Ibid. N 3426.

Ibid. N 3278.

Жуков К. А. Указ. соч. С. 152. Примеч. 93.

Ostrogorsky G. Geschichte des byzantinischen Staates. Mnchen, 1965. S. 482;

Vasiliev А. А. History of the Byzantine Empire. Madison, 1952. Р. 640.

Характерно, что от сношений Византии с султанатом почти не сохранилось документов официального характера. Сведения об этих отношениях мы черпаем у историков и хронистов.

Думается, что это не случайно. При том правоотношении, которое существовало между визан тийским императором и турецким султаном (законный государь и его «майордом», «отец» и «сын»), связи между ними не могли регламентироваться при помощи таких строго оформлен ных договорных актов, как, скажем, знаменитые договоры Византии с Венецией и Генуей (хо тя и в них, несмотря на усиление элементов двусторонности, структура жалованной грамоты не изживается до конца: документ составляется от имени императора, ясно просматривается стремление представить статьи договора как благо для адресата, оригинал подписывается им ператором пурпурными чернилами и снабжается вислой золотой печатью).

Отношения между императором {359} и султаном, по-видимому, регулировались скорее обычным, чем договор ным правом. Тем не менее даже по сообщениям хронистов и историков можно судить о каче ственном изменении в отношениях между императором и султаном с воцарением Мурада II. О все усиливавшемся крушении духовной супрематии византийского императора свидетельству ет и тот факт, что для узаконения нового византийского императора Константина XI (1449— 1453) потребовалась санкция султана;

6 декабря 1443 г. к Мураду II отправился Георгий Сфрандзи с просьбой о признании Константина в качестве императора 57.

И тем не менее идея империи и вселенского императора, из которой до конца исходила и византийская дипломатия, до самого последнего часа жила в сознании византийцев. Лебеди ной песнью этой идеи является преисполненный трагизма ответ Константина Палеолога Мех меду II Фатиху на его ультиматум в мае 1453 г.: «Император готов жить с султаном в мире и оставить ему захваченные города и земли;

город уплатит любую требуемую султаном дань, насколько это будет в его силах;

только сам город не может передать император — лучше уме реть» 58.

Дипломатия Византии сделала все возможное и невозможное, чтобы, опираясь на свой тысячелетний опыт, продлить существование империи. Отчасти ей это удалось, и не вина ви зантийских дипломатов в том, что в конце концов решающую роль должны были сыграть не искусные речи послов и политиков, а грохот пушек, сокрушивших стены Константинополя.

{360} Естественнонаучные знания в палеологовский период Естественные науки, отражавшие представления византийцев об окружающем их ми ре, составляли органичную часть культуры того времени. Они в полной мере запечатлели идеи своей эпохи, питались ее религиозными, нравственными, экономическими и политическими воззрениями. Общий подъем культуры и образованности, ярко выраженная Феодором Метохи том новая концепция умственного труда, определяющая его как высшую форму наслаждения, необыкновенная активность поздневизантийских интеллектуалов — все это в течение несколь ких десятилетий привело к подлинному «научному ренессансу», возрождению и расцвету ма тематических и естественных наук, знание которых казалось уже утерянным в период латин ского завоевания 1. Это время было особенно благоприятным для рецепции античного насле дия: никейский период существования империи стимулировал греческий патриотизм и во мно гом подготовил подъем интеллектуальной жизни 2.

Dlger. Reg. N 3519.

Ibid. N 3554.

Общий очерк истории византийской науки см.: Vogel К. Byzantine Science // The Cambridge Medieval History. Cambridge, 1967. Vol. 4, pt. 2. Р. 264—305.

Hunger H. Von Wissenschaft und Kunst der frhen Palaiologenzeit // JBG. 1959. Bd. 8. S. 125—137.

Уже в конце XIII в. были достигнуты заметные успехи, особенно отразившиеся на раз витии математических наук. Деление наук на тривиум и квадривиум никогда не было в Визан тии столь строгим, как на Западе. До палеологовского времени византийские ученые не выде ляли свободных искусств из общей системы философии, куда их включали наряду с прочими дисциплинами. По традиции, идущей от отцов церкви, гораздо важнее были другие акценты:

выделялось «наше», христианское знание, преддверием которому служило знание «внешнее», языческое. В первых же научных сочинениях палеологовского периода проводилось более четкое членение наук, выделение квадривиума. Происшедшая под западным влиянием более определенная классификация со временем становится привычной для византийцев. Никифор Григора формулирует квадривиум как ;

;

— математическую чет верицу;

Иосиф Вриенний говорит о семи свободных искусствах (;

’;

` ;

— седьмице наук), а в тривиум, куда входили грамматика, риторика и диалектика, он помещает, подобно Кассиодору, диалектику перед риторикой 3.

Одно из первых сочинений по математическим дисциплинам принадлежит Георгию Пахимеру, ученику Георгия Акрополита. Его «Квадриви-{361}ум» является своеобразной от правной точкой, позволяющей судить об уровне развития математики в конце XIII в. Это со чинение трудно назвать оригинальным. «Квадривиум» важен как первый учебник, положив ший начало новому научному движению, возродившему математические штудии. Пахимер впервые обратился к уже забытым трудам Диофанта, обогатил техническую терминологию.

Многочисленные рукописи свидетельствуют о широком распространении учебника Пахимера и большом интересе к нему 4.

Предметами квадривиума занимался и замечательный ученый палеологовского време ни Максим Плануд. Его перу принадлежит учебник арифметики. Полагали, что Плануд был первым, кто использовал индийские цифры на греческой почве, пока не была найдена аноним ная арифметика, написанная в 1252 г. и послужившая ему главным источником 5. Плануду принадлежат также утерянное ныне сочинение по гармонии, схолии к трудам Евклида и Дио фанта, сделанные с большим знанием предмета 6.

Другой известный филолог — Димитрий Триклиний был автором трактата о Луне, в котором засвидетельствовал не только компетентность в астрономии, но и попытку опираться на собственные наблюдения. Сохранились пометы и схолии в астрономических рукописях, сделанные его рукой 7. К проблемам математики обращались и Мануил Мосхопул, автор трак тата о магическом квадрате, и Георгий Кипрский, и Николай Равда 8.

Благодаря новейшим исследованиям в области византийской математики можно пред ставить себе основные черты ее развития в палеологовский период. Труды византийских уче ных не отличает оригинальность мысли, и вряд ли они достигли в этой науке больших успехов, чем их античные предшественники. Их значение заключается скорее в том, что они старатель но сохраняли традицию античной образованности, которая разными путями проникала в За падную Европу — сначала через Испанию, где арабы уже в IX в. были знакомы с трудами гре ческих математиков, затем через Италию, где греческие рукописи распространялись в Сици лии, Флоренции, Венеции 9.

Необходимо отметить и другой момент: на византийской почве произошло соединение античной традиции с новыми методами, пришедшими благодаря арабскому влиянию из Ин дии. Хейберг писал, что важнейшие проблемы средневековой математики, среди которых осо бого внимания заслуживает история практического счета, цифр, десятичной системы, можно Fuchs F. Die hheren Schulen von Konstantinopel im Mittelalter. Leipzig;

B., 1926. S. 65.

Laurent V. Introduction sur «Quadrivium» de Georges Pachymre / Ed. P. Tannery // Studi e testi. 1940.

Vol. 94. P. XXXII.

Однако цифры здесь были использованы в западноарабской форме, в то время как Плануд приводил их восточноарабский вариант. См.: Vogel К. Buchstabenrechnung und indische Ziffern in Byzanz // Akten des XI. Internazionalen Byzantinisten kongress. Mnchen, 1960. S. 660—664.

Wendel С. Maximos Planudes // RE. 1950. Bd. XX. Col. 2227—2228, 2245.

Wasserstein A. An Unpublished Treatise by Demetrius Triclinius on Lunar Theory // JBG. 1967.

Bd. XVI. S. 153—174.

Tannery P. Manuel Moscopulos et Nicolas Rhabdas // Mmoire scientifique. Р., 1920;

T. IV. Р. 1—9.

Vogel K. Der Anteil von Byzanz an Erhaltung und Weiterbildung der griechischen Mathematik // Miscellanea Mediaevalia. 1962. Bd. 1. S. 15.

решить, лишь ясно представляя различные влияния, соединившиеся в Ви-{362}зантии 10.

Очень показательна анонимная арифметика XV в., засвидетельствовавшая, насколько глубоко индийская система счета внедрилась в византийскую практику в первой половине этого столе тия 11.

С конца XIII в. большую популярность приобретает другой предмет квадривиума — астрономия, об этом говорит значительный рост числа астрономических рукописей 12. Одним из направлений ее развития было направление традиционное, птолемеевское. Своим расцветом в палеологовское время оно обязано Феодору Метохиту, возродившему эту некогда процве тавшую, но теперь почти забытую науку. Метохит, находившийся в центре политической и духовной жизни в период правления Андроника II, представлял собой фигуру выдающуюся.

«Люди, которые общались с Метохитом,— пишет его ученик Никифор Григора,— могли бы не употреблять книг... Он сам был живой библиотекой и имел под рукой ответ на все вопросы — настолько превосходил он всех, кто занимался наукой» (Greg. I. Р. 272). Астрономию он начал изучать в возрасте 43 лет, проявив завидное терпение и упорство в занятиях. Основательно изучив труды Феона, Птолемея, Евклида, Аполлония, Метохит написал «Первоосновы астро номической науки», главной целью которых было создание пособия к астрономическим таб лицам Птолемея на основе его же Алмагеста и трудов Феона (МВ. I. Р. 102 sq.). «Таким обра зом, большой океан учения Птолемея, где всякое плавание казалось невозможным, можно пе ресечь теперь безо всякой опасности, опираясь на плот, каковым является краткое изложение и объяснение великого логофета»,— оценивал труд Метохита Иоанн Хортасмен 13. Опубликова ние «Первооснов», как и вся деятельность Метохита в области астрономии, произвели сильное впечатление на современников. Однако от XIV в. сохранились лишь четыре рукописи этого сочинения, вероятно, его больше хвалили, чем читали, хотя все, кто занимался астрономией, хорошо его знали — Хортасмен, например, переписывал и изучал «Первоосновы»;

был знаком с ними Исаак Аргир;

Плифон считал Метохита лучшим из комментаторов Птолемея и опирал ся на этот труд при составлении своих астрономических таблиц. Как бы то ни было, именно Метохиту и его ученикам принадлежит заслуга введения «литературной моды» на астроно мию, которая придала ей высокий престиж в интеллектуальной среде 14. Между эрудитами раз горались горячие споры о месте астрономии и математики в системе наук. Эти споры отража ют духовную атмосферу своего времени, характер и границы научного мышления, отношение к научным авторитетам Платона и Аристотеля. В центре полемики стояли Феодор Метохит и Никифор Хумн, не уступавший в эрудиции своему противнику, но не разделявший увлечения современников астрономией и математикой. Метохит исходил из неоплатонической посылки, определявшей математику как опору всех наук. Эта мысль не нова — она была ясно выражена в трудах его пред-{363}шественников. Георгий Пахимер во введении к «Квадривиуму» ссы лался на мнение Плотина, для которого математические науки приближали к вещам бестелес ным, включая метафизику чисел неопифагорейцев, видевших в отношениях между числами глубокую ткань Вселенной. Идеи неоплатонизма, столь широко распространенные среди ви зантийских интеллектуалов, были, таким образом, тесно связаны с интересом к математиче ским штудиям 15.

Метохит видит ущербность идей Аристотеля (а вслед за ним и Хумна — сторонника качественной физики Аристотеля) в недооценке математической основы при объяснении фи зических явлений. Аристотелевская идея упорядоченного мира, где движение — явление пре ходящее, основывается на естественной связи, объединяющей легкие и тяжелые тела отноше ниями противоположности, которые зависят от их качественной природы. Эта концепция по зволила Аристотелю определить «верх» и «низ» Вселенной согласно свойствам элементов, со Heiberg J. Byzantinischen Analecten // Abhandlungen zur Geschichte der Mathematik. 1899. Bd. 9.

S. 163.

Hunger H., Vogel K. Ein byzantinisches Rechenbuch des 15. Jahrhundrets. Wien, 1963.

Более половины кодексов с комментариями Феона к сочинениям Птолемея, к примеру, относятся к концу XIII — началу XIV в.

Цит. по: evenko I. Etudes sur la polmique entre Thodore Metochite et Nicphore Choumnos.

Bruxelles, 1962. Р. 44.

Ibid. Р. 116.

О роли неоплатонизма как философской основы византийского гуманизма см.: Медведев И. П. Ви зантийский гуманизм: XIV—XV вв. Л., 1976. С. 50—72.

ставляющих ее. Оппозиция же тяжести служит упорядочению четырех элементов в космосе.

Анализ сочинений Хумна показывает, что его мышление в сфере физики, хотя и свидетельст вует о некоторых заимствованиях у Платона, тем не менее статично и целиком покоится на качественной физике Аристотеля 16. Метохит упрекает своего противника в незнании Платона, в упущении одной из важнейших его посылок — количественного аспекта теории элементов, что в конечном счете является следствием недооценки значения математики. Критика Метохи та открывает важные перспективы, реализованные наукой, однако лишь в начале XVII в., когда были предприняты попытки решения проблем, поставленных новыми открытиями в области астрономии, которые сразу же выдвинули математику на передний план.

Таким образом, эта идея Метохита была своего рода провозвестницей научной рево люции XVII в., значительно расширившей применение математических методов в изучении физического мира. Однако Метохит, кажется, не отдавал себе отчета в своем предвидении. Эта мысль — скорее удачный образец полемики и воспроизведение плодотворной идеи платониче ского мышления, к тому же не проведенной последовательно в других трудах Метохита, в ча стности в комментариях к сочинениям Аристотеля.

Занятия Метохита астрономией были продолжены его учеником Никифором Григорой.

Подобно многим своим современникам, он был широко образован, и предметы квадривиума более всего привлекали его внимание. Григора не оставил каких-либо значительных трудов по математике, но, несомненно, был сведущ в ней, поскольку она составляла основу занятий гар монией и астрономией, которые благодаря его работам были подняты на новую ступень.

Духовная атмосфера того времени хорошо отражена в диалоге Григоры «Флорентий».

Автор описывает литературные обычаи своего времени, показывает направление научных ин тересов. Проблемы, затронутые в диалоге, были, несомненно, живыми вопросами времени, волновавшими общество и разделявшими мыслителей на партии. В споре двух философов, под которыми автор подразумевает ученого монаха Варлаама Калабрий-{364}ского (в диалоге он назван Ксенофаном) и себя (под именем Никагора), решаются научные проблемы, столкнув шие византийских и западных ученых. Примечательно, что состязание сторон начинается с предметов, относящихся к области астрономии: указав на гороскоп, Никагор предлагает Ксе нофану определить час дня и положение планет по отношению к зодиаку (Greg. Fior. P. 87).

Неуклюжий ответ Ксенофана вызывает единодушный хохот всего собрания.

Варлаам Калабрийский обучался в Италии, поэтому, несмотря на свое греческое про исхождение, автор воспринимал его как представителя западной образованности. Каких бы вопросов ни касался в споре Никагор, его противник всякий раз оказывался в затруднительном положении. Особенно очевидным его невежество оказалось в астрономии. Для Никифора это неудивительно: ведь Ксенофан воспитывался у латинян, которые «лишь кончиками пальцев касаются внешней двери образованности». Они не изучают ни астрономии, ни большинства других видов мудрости, находящихся в расцвете у эллинов (Ibid. Р. 96).

Отношение византийских интеллектуалов к латиноязычной образованности в раннепа леологовский период было пренебрежительным. Этому способствовали и недавнее латинское завоевание, и неутихающие споры вокруг унии церквей. Западноевропейская духовная культу ра долгое время находилась в стороне от внимания византийских ученых. Самосознание визан тийцев, считавших себя единственными полноправными наследниками эллинских традиций, слишком долго не допускало мысли, что варварский Запад способен самостоятельно развивать эти традиции и создать свою высокую культуру. Катастрофа 1204 г. укрепила антилатинские настроения. Тем не менее контакты с латинским миром, расширявшиеся в силу исторических обстоятельств, не остались бесследными для византийской культуры.

Одним из важнейших путей проникновения латиноязычной образованности в грече ский мир было появление на Балканах францисканцев и доминиканцев, развернувших свою деятельность в захваченном латинянами Константинополе. После реставрации империи при Палеологах латинские монахи были выселены из столицы, однако к началу XIV в. они вновь там обосновались 17. Двуязычные представители этих орденов, среди которых были и лица греческого происхождения, играли важную роль в делах, связанных с унией. Через них визан Verpeaux J. Nicphore Chumnos, homme tat et humaniste byzantin. Р., 1959. Р. 161.

Tinnefeld F. Das Niveau der abendlndischen Wissenschatt aus der Sicht gebildeter byzantiner im 13. und 14. Jahrhunderten // BF. 1979. Bd. VI. S. 264.

тийцы имели возможность познакомиться с достижениями западноевропейской духовной культуры.

Сочинение Григоры было, пожалуй, одним из последних памятников, столь ярко отра зивших неприятие византийцами западной культуры. Диалог сам по себе констатирует факт научного обмена между греческим и латинским миром, хотя отношение к западной образован ности осталось по-прежнему негативным. Даже такие крупные мыслители, как Григора, нахо дясь в плену своих патриотических настроений, оказались не в состоянии по достоинству оце нить достижения западноевропейской науки.

Образ Варлаама Калабрийского, одного из ученейших людей своего времени, пред ставлен Григорой в карикатурном виде, но приписываемое ему невежество, особенно в астро номии, вызывает большие сомнения. {365} Варлаам известен как человек компетентный в этой области, как автор двух трактатов о солнечных затмениях 18. Именно в знании астрономии Григора был в свое время уязвлен Варлаамом, указавшим на путаницу в добавлениях, сделан ных Григорой к «Гармонии» Птолемея 19.

Григоре принадлежат также два сочинения об астролябии — угломерном приборе, употреблявшемся для измерения положения небесных тел. В одном из сочинений он излагает способ конструирования астролябии, другое, написанное несколько позже, посвящено ее прак тическому применению и расчетам 20. Трудно сказать, занимался ли сам Григора астрономиче скими наблюдениями. А. Тион полагает, что и Григора, и Варлаам — крупнейшие знатоки птолемеевской астрономии — использовали свои познания, главным образом в полемике и ра ди престижа. Оба они достаточно точно рассчитали солнечные затмения, но ни один из них, видимо, не предпринял труда наблюдать их в отличие от западноевропейских астрономов, за фиксировавших те же затмения 21.

Определенный интерес представляет и календарная реформа, предложенная Григорой.

Проблемы хронологии и определения даты Пасхи всегда были важны для византийцев. Юли анский календарь, лежавший в основе литургического, постепенно опережал весеннее равно денствие, и это вызывало опасение, что Пасха сдвинется к лету, угрожая нарушить ее традици онную весеннюю датировку22. Календарная реформа Григоры, основанная на точных астроно мических расчетах, должна была устранить этот недостаток. На деле она предвосхищала зна менитую григорианскую реформу, проведенную более двух столетий спустя папой Григорием XIII. Император Андроник II, отдавая должное новаторству Григоры, не решился провести его реформу в жизнь, и она осталась в Византии нереализованной 23.

В конце XIII в. в византийской астрономической литературе появляется новое направ ление, связавшее ее через Трапезунд с арабской астрономией. Начало было положено Григо рием Хиониадом, врачом и астрономом, побывавшим в середине 80-х годов в Тебризе и при везшим оттуда арабские астрономические рукописи. Деятельность Хиониада в Трапезунде, где он останавливался по дороге в Константинополь, его переписка с Мануилом и Константином Лукитами и Андреем Ливадином дали повод предположить существование некоей астрономи ческой академии и даже обсерватории в этом городе и связать распространившийся интерес к астрономии с империей на Понте — мнение, достаточно широко бытующее в научной литера туре. Исследования Пингри показали, однако, что роль Трапезунда как астрономического цен тра очень преувели-{366}чивается. Интерес к астрономии в то время был скорее связан с Кон стантинополем и именем Феодора Метохита. Хиониад бывал в Трапезунде лишь проездом, переводы же свои сделал в Константинополе между 1292 и 1302 гг. 24 Около 1347 г. эти сочи Mogenet J., Tihon А. Barlaam de Seminara: Traits sur les clipses de soleil de 1333 et 1337. Louvain, 1977;

Iidem. Barlaam et les clipses de 1333 et 1337 // Janus. 1970. Т. 57. № 2—3. Р. 125—130.

«Гармония» Птолемея осталась незавершенной. Григора дописал главы 14—15 к книге III (см.:

Boll F. Studien ber Claudius Ptolemus // Jahrbcher fur classische Philologie. 1893. Bd. XXI. S. 100—101).

Delatte A. Anecdota Atheniensia. Lige, 1939. Т. II. Р. 195—208.

Tihon A. astronomie byzantine // Byz. 1981. Т. 51. fasc. 2. Р. 16. 22 По юлианскому календарю год составлял 365 дней и 6 часов. На деле же он короче — 365 дней, 5 часов, 48 минут, 48 секунд. Разница, изначально небольшая, но возраставшая на протяжении столетий, отодвигала праздник на много дней вперед.

Guilland R. Essai sur Nicphore Grgoras. Р., 1926. Р. 283—294.

Pingree О. Gregory Chioniades and Palaeologan Astronomy // DOP. 1964. Vol. 18. Р. 141, 143.

нения комментировал Георгий Хрисококк 25. Техническая терминология его сочинений опре деленно указывает на элементы восточного происхождения, восходящие к персидскому ориги налу 26. Эта терминология широко распространилась и стала со временем необходимой состав ной частью греческих астрономических сочинений 27, число которых значительно возросло в палеологовский период. Появились и монументальные труды синтетического характера — та кие, как «Астрономическое трехкнижие» Феодора Мелитениота, главы патриаршей школы.

Автор использовал в своем сочинении как труды, основанные на традиционной системе астро номии Птолемея и Феона, так и переведенные сочинения персидских астрономов, подчеркивая приоритет греков, ибо восточная астрономия вышла из птолемеевской системы 28.

Астрономией занимался Исаак Аргир, ученик Никифора Григоры, автор многочислен ных схолий к астрономическим сочинениям и нового труда об астролябии. Иоанн Хортасмен, известный прежде лишь как писец, благодаря исследованиям Хунгера предстал человеком многообразных интересов, уделявшим немало внимания переписке и комментированию астро номических сочинений 29. Наконец, Исидор, митрополит киевский, позже кардинал римской церкви, редактировал сочинение Абу Ма’шара, известного астронома IX в., был обладателем многих астрономических сочинений, часть из которых переписывал сам. Помимо людей, пи савших астрономические труды и комментарии, были и многочисленные читатели этих сочи нений. Их анонимные примечания, исправления, пометы, оставленные на полях кодексов, сви детельствуют не только об интересе к предмету, но и о понимании его.

Астрономия, как и математика, иллюстрирует восприимчивость византийцев к науч ным достижениям других народов — черта, весьма примечательная для палеологовского вре мени. Наряду с персидскими в тот период распространяются переводы еврейских астрономи ческих трудов: таблицами Иммануила Бонфиса из Тараскона пользовались Георгий Хрисококк и Матфей Камариот, таблицами Якова бен Давида — Марк Евгеник 30. {367} Однако в астрономических исследованиях византийцы проявили, вероятно, не больше оригинальности, чем в математике. Занимаясь главным образом компиляцией и комментиро ванием, они не вышли за границы, очерченные авторитетом Птолемея, хотя Григора, как и Варлаам, делали поправки к его расчетам. В чем же причина этой консервативности мышле ния? Одну из них А. Тион видит в национальной гордости византийцев: «Византийцы сознава ли себя обладателями знаний греческой древности, и Птолемей был их астрономом — ничто не могло с ним сравниться, и им нечему было учиться у варваров» 31. Однако широкое распро странение переводов научных сочинений в тот период — скорее свидетельство того, что ви зантийцы не пренебрегали чужеземной мудростью.

Если в XI в. Михаил Пселл утверждал, что эллин не может извлечь ничего полезного из претенциозной мудрости иностранцев 32, то в палеологовское время обмен научными знаниями становится примечательной чертой эпохи.

Другая причина, гораздо более важная, заключается в отношении византийцев к науч ному эксперименту: несовершенные инструменты не могли соперничать с доводами разума.

Это характерно для всей средневековой науки, Византия не является здесь исключением. Нау ка понималась главным образом как знание дедуктивное. Именно поэтому могли процветать Lampsides U. Georges Chrysococcis, le mdicin, et son oeuvre // BZ. 1938. Bd. 38, H. 2. Р. 316. Публи кацию введения и некоторых глав его сочинения см.: Usener H. Kleine Schriften. В., 1914. Т. 111. S. 356— 371.

Kunitzsch P. Das Fixsternverseichniss in der «Persischen Syntaxis» des Georgios Chrysokokkes // BZ.

1964. Bd. 57, H. 2. S. 382—411.

Neubauer O. Studies in Byzantine Astronomical Terminology // Transactions of the American Philosophical Society. Philadelphia, 1960. Vol. 50, pt. 2. Р. 1—45.

Mogenet J. influence de astronomie arabe Byzance du IXe au XIVe sicle // Colloques histoire des sciences I (1972) et II (1973). Louvain, 1976. Р. 53.

Hunger H. Johannes Chortasmenos (ca. 1370—1436/37). Wien. 1969.

Solon Р. The Six Wings of Immanuel Bonfils and Michael Chrysocokkes // Centaurus. 1970. Т. 15. Р. 1— 20;

Pingree D. The Byzantine Version of the Toledan Tables: the Work of George Lapithe? // DOP. 1976.

Vol. 30. P. 87—132.

Tihon А. Op. cit. P. 614.

Michel Psellus. Eptre sur la Chrysope / Ed. J. Bidez // Catalogue des manuscrits alchimiques grecs.

Bruxelles, 1928. Т. VI. Р. 113.

математические науки, а науки экспериментальные не имели внутреннего импульса к разви тию. Средневековая наука представляется прежде всего как интерпретация уже разработанной традиции, как комментарий текста и герменевтический опыт, который распространялся на все области знаний 33.

Традиционная наука античности, унаследованная и развиваемая византийцами, тесно переплеталась с астрологией, магией, алхимией, разного рода оккультными знаниями, состав лявшими неотъемлемую часть средневекового мышления и опыта 34. Корни этого явления ухо дят в позднюю античность, когда идеи неоплатонизма, широко распространившиеся в духов ной жизни позднеримского общества, выработали и отношение к научному знанию. Материя — основа всякого естественнонаучного исследования, определенная Плотином как ;

` ;

’;

`,— не могла дать истинного знания. Такая посылка определяла и средства познания, которые лежали за пределами разумного или чувственного восприятия: подлинное знание возможно только через откровение, поэтому теургия и магия приобретали все более реальную силу. У Порфирия и в еще большей степени у Ямвлиха всякое научно-рациональное отношение к ре альному миру тонет в оккультной практике и религиозных фантазиях, а математика предстает в виде числовой символики, элементы ко-{368}торой идентифицируются с гипостатическими конструкциями познаваемого мира 35.

Такое смешение религиозной мистики, магии и точных наук, вероятно, и не могло вы звать к жизни новые формы познания окружающего мира. С этим связано все укреплявшееся представление о совершенстве достижений античности. Уже в первые столетия новой эры нау ка начинает приобретать герменевтический характер, подводит итог, инвентаризируется в ряде компендиев, справочников, исагог и других компиляций, каковыми были сочинения Птолемея, Никомаха, Галена 36. Формы осмысления окружающего мира, сложившиеся в позднеантичный период, оказались настолько устойчивыми, что многие их черты мы узнаем и в поздневизан тийской науке. Математика нередко предстает в форме неопифагорейской мистики чисел 37, астрономия переплетается с астрологией, ботаника, минералогия, алхимия, медицина — с гер метической традицией. Одними из важнейших положений герметической концепции были стоические представления о «симпатии» и «антипатии» — об отношении единства и противо положности явлений земного мира. Эта концепция охватывала практически все области есте ственнонаучного знания от астрономии до медицины, от примитивных предсказаний, основан ных на магии, до универсальных законов природы, функционирующей в гармонии с небесны ми телами, связывающей самые разные стороны человеческой жизни с окружающей его сре дой,— микрокосм с макрокосмом Вселенной.

Геоцентрический космос Птолемея с его концентрическими сферами предполагал бес конечное взаимодействие между Землей и планетными сферами, одной сферы с другой. С пе риода эллинизма вплоть до Ренессанса доктрина единства космоса и «симпатии», соединяю щей все его части, имела значение догмы 38. Торндайк подчеркивала, что эта концепция, кото рую она назвала астрологической, часто недооценивается исследователями, обращающимися к проблемам средневековой науки 39.

В Византии палеологовского периода интерес к герметической традиции, тесно связан ной с неоплатонизмом, был очень велик. Обратившись к каталогам греческих астрологических рукописей, мы можем видеть, что подавляющее большинство кодексов, содержащих гермети ческие тексты, датируются XIII—XV вв. Этот интерес важно отметить не только для характе ристики научной мысли в Византии — он связан и с тем обстоятельством, что греческие руко Verbeke G. Science et hermneutique dans la pense medievale // 2nd International Humanistic Symposium. Athens, 1972. Р. 32.

Исследования Торндайк показали, что магия в средние века и начале нового времени была глав ным источником эмпирического и экспериментального приближения к природе. См.: Thorndike L. The History of Magic and Experimental Science. N. Y., 1923—1958. Vol. 1—8.

Jrss F. Bemerkungen zum naturwissenschaftlichen Denken in der Sptantike // Klio. 1965. Bd. 43—45.

S. 390.

Festugire O. La revelation Hermes Trismegist. Р., 1950. Т. 1.. 2—4.

Как, например, в сочинении Иоанна Педиасима (см.: Cumont F. Opuscule de Jean Pdiasimos ;

` ;

;

` ;

’ // Revue Belge de Philologie et Histoire. 1923. Vol. 2.. 5—21).

Festugire О. Ор. cit. P. 90.

Thorndike L. The True Place of Astrology in the History of Sciehce // Isis. 1955;

Vol. 46, pt 3. Р. 276.

писи, попавшие в Италию, дали импульс распространению там неоплатонизма и герметиче ской традиции, вызвавших живой интерес у итальянских мыслителей. Известно, к примеру, что Марсилио Фичино переводил по просьбе Козимо {369} Медичи неоплатонические и гер метические сочинения 40. Этими представлениями насыщена и его собственная космологиче ская концепция 41.

Заметных успехов в поздневизантийский период достигла медицина, где бережно со хранялась богатая традиция древней науки. Авторитеты Гиппократа и Галена в этой области были так же важны, как имена Платона и Аристотеля в философии. В их сочинениях можно было найти сведения по самым разным вопросам теоретической и практической медицины.

Они постоянно переписывались и эксцерптировались, входили в курс школьного обучения 42.

Большой популярностью пользовались и труды ранневизантийских медиков — Оривасия, Аэция Амидского, Александра Траллского, Павла Эгинского, опиравшиеся на сочинения Гип пократа и Галена.

Медицина в Византии рассматривалась как часть философии в широком понимании, которая включала в себя и науку о природе, и науку о человеке. Иоанн Актуарий, один из са мых замечательных медиков палеологовского времени, объяснял побудительные причины за нятий медициной, ссылаясь на давнюю свою склонность к «естественной части философии»

( ) 43. Известные медики имели, как правило, разностороннее обра зование (Актуарий принадлежал к числу учеников Максима Плануда.) Иоанн Актуарий систематизировал медицинские знания своего времени, изложив ма териал точно и содержательно, его труды оказались нагляднее, нужнее и полезнее для практи кующего врача, чем труды Галена, на опыт которого он опирался. Актуарий не был открывате лем в своей области, но сочинения его содержат не только его собственные наблюдения, но и опыт медицины других народов. Примечательно и то обстоятельство, что Актуарий был знато ком астрономии. Знание этой науки в средние века было необходимой частью образования врача. В сочинении «О диагностике» Актуарий устанавливает критические дни болезни, свя зывая их с положением Луны и Солнца в зодиаке, с зависимостью органов человека от зодиа ка 44. Эта традиция восходит к древней медицине, к сочинениям Гиппократа. Астроном Григо рий Хиониад, принадлежавший к числу друзей Актуария, также занимался медициной. Врачом был и другой астроном — Григорий Хрисококк 45.

Среди медиков поздневизантийского периода большой, известностью пользовался Ни колай Мирепс, получивший звание «актуария» еще при никейском дворе. Его собрание рецеп тов, написанное под влиянием знаменитой итальянской школы медиков в Салерно и переве денное на латинский язык в XIV в., приобрело популярность не только в Визан-{370}тии, но и на Западе 46. На закате империи медицину в Константинополе преподавал Иоанн Аргиропул, изучавший медицину в Падуе. Известны имена Константина Мелитениота, Георгия Хониата, переводивших с персидского языка на греческий собрания рецептов.

В целом же история поздневизантийской медицины изучена крайне мало 47. Рукописи XIV—XV вв. содержат богатый материал, который до сих пор остается малоизвестным, и бес конечные inedita во многом препятствуют исследователям. Свои сложности имеет и изучение текстологической традиции: если ранневизантийские компиляции во многом сохранили богат ство и традицию античного оригинала, то в поздний период эта традиция предстает в весьма деформированном виде. Многие тексты, включенные в медицинские сборники, анонимны и The Cambridge Illustrated History of the World’s Science. Cambridge, 1984. Р. 274.

Horsky Z.. Le rle du platonisme dans origine de la cosmologie moderne // Organon. 1976. N 4.. 47— 54.

Temkin 0. Byzantine Medicine: Tradition and Empirism // DOP. 1962. Vol. 16. Р. 99.

Hohlweg. Johannes Aktuarios. Leben — Bildung und Ausbildung — De Methodo medendi // BZ. 1983.

Bd. 76,. 2. S. 305.

Актуарий исправил перевод на греческий сочинения Ибн Сины, которое использовал в одном из своих трактатов. «Древние и современные врачи греков и варваров» — их он называет своими источни ками (см.: Hohlweg. Johanes Attuarios. S. 312, 319).

Trapp. Die Stellung der rzte in der Gesellschaft der Palaiologenzeit // BS. 1972.. 33, fasc. 2. S. 232.

Held F. Nicolaus Salernitanus und Nicolaus Myrepsos. Leipzig, 1916. S. 21—22.

О перспективах изучения практической медицины в Византии см.: Hohlweg. Praktische Medizin in Byzanz // XVI. Internazionaler Byzantinistenkongress. Akten. 1. Beiheft. Wien, 1981. 2. 2. (JB. Bd. 31).

трудны для датировки. И все-таки даже немногочисленные опубликованные сочинения дают представление об удивительно высоком уровне медицинских знаний в поздней Византии 48.

Особого внимания заслуживают практическая медицина и постановка больничного де ла, достигшие таких успехов, каких не знала в тот период Западная Европа 49. Забота о попече нии больных и немощных, с одной стороны, лежала на церкви, распространявшей на них запо ведь о любви к ближнему, с другой — всегда поддерживалась центральной властью, органично вытекая из имперской идеологической доктрины 50. Церковь издавна создавала приюты при монастырях, которые принимали всех страждущих и нуждающихся в лечении. Многие из та ких приютов разрастались в больницы со штатом практикующих врачей и систематической подготовкой новых. Особую известность среди них получило учреждение, основанное в XII в.

Иоанном Комнином при монастыре Пантократора 51, и больница при монастыре Продрома, основанная сербским королем Стефаном Милутином.

Больницы, как правило, располагали библиотеками. Рукописи с сочинениями античных и византийских медиков здесь не только читались, но и постоянно переписывались, превраща ясь в процессе многократного копирования в сборники глав и фрагментов, предназначенных для быстрой ориентации в практике. В течение последних столетий они приняли форму иатро софов, куда, помимо традиционного материала, включались наблюдения и собственный опыт врачей 52. Иатрософы являются ценным свидетельством врачебной практики, своего рода спра вочниками, пользую-{371}щимися большим спросом в больницах. Здесь содержались самые необходимые сведения о болезнях, их симптомах и способах лечения, сведения о кровопуска нии, правила диеты 53. Большинство этих сборников анонимны и практически совсем не изуче ны.


Ни в какой другой области знаний не обнаруживается до такой степени отличие наших представлений от картины мира средневекового человека, как в области естествознания. Со временная наука давно избавилась от многих понятий, которые были важны для средневеково го ученого. К таковым принадлежат, к примеру, представления о конечной причине и цели:

всякое явление не существует само по себе, оно создано творцом для определенной цели — от движения небесных светил, необходимых для того, чтобы дать людям свет и тепло, до расте ний, имеющих цвет, запах и форму, потому что оно предназначено для определенного упот ребления. С этими представлениями тесно связано и другое убеждение, не менее важное для понимания общей концепции средневековой науки о природе: подобные вещи производят по добные действия. Этот принцип основывается на широком разнообразии «родственных» от ношений: похожая субстанция, похожее географическое происхождение, похожие цвет, форма, структура. Он является основой проявления «симпатии» — одного из основных герметических понятий, объединяющих космос в единое целое, основой самых разнообразных форм «симпа тической» магии 54.

Отношения подобия объединяют также подлунный и небесный миры. Обратимся к бо танике: каждая планета, каждое созвездие зодиака оказывают влияние на определенную, свою группу растений, с которой их соединяют отношения сходства 55.

Растения представляли для византийцев прежде всего практический интерес — они были средством лечения и средством магии. Ботаническое знание очень часто выступает в ру кописях в виде алфавитных лексиконов, которые появляются на дополнительных или пустых листах кодексов, написанных более поздней рукой 56. Большая часть рукописей, содержащих См., например, переведенный Г. Г. Литавриным на русский язык византийский медицинский трак тат XI—XIV вв.: Литаврин Г. Г. Византийский медицинский трактат XI—XIV вв. (по рукописи Cod.

Plut. VII. 19 Библиотеки Лоренцо Медичи во Флоренции) // ВВ. 1971. Т. 31. С. 249—301.

Philipsborr A. Der Fortschritt in der Entwicklung des byzantinischen Krankenhauswesen // BZ. 1961.

Bd. 54,. 2, S. 363.

Hunger H. Die hochsprachliche prophane Literatur der Byzantiner. Mnchen, 1978. Bd. 1. S. 315.

Детальное описание его сохранилось в типике монастыря. См.: Gautier Р. Le Typikon du Christ Sauveur Pantocrator // REB. 1974. T. 32. Р. 26—131.

Philipsborr А. Op. cit. S. 78.

Temkin О. Op. cit. Р. 113.

Hansen В. Science and Magie // Science in the Middle Ages. Chicago, 1978. Р. 491—493.

Подробнее о герметической традиции в ботанике см.: Festugire О. Ор. cit. Р. 137—186.

Thomson. Textes grecs indits relatifs aux plantes. Р., 1955. Р. 26.

эти тексты, относится к палеологовскому периоду, когда вкус и интерес к научным сочинени ям были особенно велики. Однако ботанические тексты восходят, как правило, к более ранне му времени. Различные по объему, они преимущественно анонимны. Названия растений при водятся параллельно на нескольких языках, образуя смесь научных и «народных» представле ний. Эти ботанические словари представляют интерес и с точки зрения развития ботанической терминологии византийского периода. Время их возникновения удается определить редко. В качестве авторов подобных словарей в поздний период известны Неофит Продромин (XIV в.) 57, врач Димитрий Пепагомен (XV в.) 58. Максим Плануд перевел с латинского снова на греческий язык псевдоаристотелевское сочинение «О растениях» 59. {372} Много медико-фармакологических сочинений, где содержатся сведения о растениях, собрано в упомянутых выше иатрософах. Это главным образом собрания рецептов, где старая медицинская традиция смешана с разного рода магией, широко практиковавшейся в медицине.

Ни сочинения Диоскура, ни трактаты Павла Эгинского и других византийских медиков не смогли избежать влияния демонологии. Представления о «материальных демонах» (;

;

` ), властвовавших над лечебными и ядовитыми растениями, было широко распростра нено 60.

Оценивая вклад византийцев в развитие науки о растениях, Брюне писал: «Византий ские писатели предоставили для изучения растений, особенно целебных, знания, следы кото рых сохранились и в наши дни. Византийцы собрали, развили и передали современности свой ства многочисленных растений, применение которых было распространено и в ученой, и в на родной среде» 61.

Не осталась без внимания в поздней Византии и зоология, интерес к которой сосредо точился преимущественно на практической стороне: пчеловодство, шелководство, домашние животные, охота составляли главный интерес 62. Особую ценность представляют сочинения, посвященные охоте с использованием птиц и животных. Во времена Палеологов большой по пулярностью пользовалась соколиная охота. Известному врачу Димитрию Пепагомену при надлежит трактат об уходе за соколом, написанный по просьбе императора. Во введении он пишет, что целебные травы и камни — благословенный дар природы, который используется для лечения охотничьего сокола, и сообщает, что своими рецептами он обязан снам, послан ным Богом, а также многолетнему опыту 63. Аналогичное сочинение он посвятил уходу за со баками 64. Зоологические сюжеты были популярны в литературе. В парадоксографическом жанре создана поэма Мануила Фила «О свойствах животных» — с описанием птиц, рыб, ми фических животных. К середине XIV в. относится «Пулолог», написанный по аналогии с «Фи зиологом». Однако эти сочинения скорее литературного, чем научного, жанра.

Представление о природе, основанное на учении о единстве мира, «симпатии» всех яв лений, распространилось и на минералогию, и на алхимию.

Византийская алхимия, одна из важнейших областей средневекового знания, изучена пока крайне мало 65. Рукописи, среди которых особый интерес представляют рукописи Paris gr.

2325, 2327 (XIII— XV вв.), дают представление о трактатах, имевших хождение в тот пе Публикацию текста см.: Delatte А. Ор. cit. Р. 279—302.

Публикацию текста см.: Thomson. Ор. cit. Р. 90—107.

Hammerdinger В. Le «De plantis» de Nicolas de Damas Planude // Philologus. 1967. Bd. 111,. 1—2.

Р. 56—65.

Hunger. Die hochsprachliche profane Literatur... S. 274.

Цит. по: Thomson. Ор. cit. Р. 33.

Theodorides J. Introduction la zoologie byzantine // Actes du VIIe Congrs International Histoire des Sciences. Jerusalem;

P. 1953.. 601—609.

Demetrii Pepagomeni ;

` ;

;

;

;

;

’;

;

` // Ex rec. К.

Hercheri // Claudii Aeliani Varia Historia, Epistolae, Fragmenta. Lipsiae, 1866. Vol. II. S. 335—516;

Hunger. Die hochsprachliche profane Literatur... S. 268.

Demetrii Pepagomeni Cynosophium / Ex rec. R. Hercher // Claudii Aeliani Varia Historia... S. 587—599.

Ни восемь томов «Каталога алхимических рукописей», ни пестрящие ошибками публикации М. Бертело не могут восполнить этого пробела (см.: Catalogue des manuscrits alchimiques grecs / Ed.

J. Bidez et al. Bruxelles. T. I—VIII;

Berthelot М. Collection des anciens alchimistes grecs. P., 1888. Т. II.

Р. 4—459).

{373}риод 66. Большое сходство ранних и поздневизантийских текстов показывает, что эта наука была, вероятно, достаточно статична 67.

Развитие химических знаний в Византии шло в двух направлениях: с одной стороны, это алхимические доктрины, связанные с общей герметической картиной мира, с другой — технические традиции ремесленного искусства, которыми всегда славилась империя (практика работы с металлом, стеклом, ювелирное искусство, живопись). Однако оба эти направления развивались изолированно. Знания и опыт, накопленные ремеслом, никогда не были предме том внимания ученых. Этому в значительной мере способствовало и предубеждение к ремес ленному труду, будто бы недостойному образованного человека, по мнению подавляющего большинства ученых, принадлежавших к правящему классу 68.

Наука в Византии была рафинирована. Она развивалась изолированно от жизненной практики и опыта. Лаборатории алхимиков никогда не представляли интереса для византий ских ученых, которые ограничивали себя редакцией теоретических трактатов о превращении элементов. Это обстоятельство и послужило причиной, что столь высокая цивилизация, как византийская, не смогла создать опытного и экспериментального методов, которые произвели переворот в науке и которые были созданы в Западной Европе. Роль алхимии была здесь осо бенно велика. Именно в лабораториях алхимиков следует искать начало методического приме нения экспериментального опыта — основы науки нового времени. Не случайно крупнейшие западноевропейские ученые (Альберт Великий, Роджер Бэкон, Парацельс и др.) занимались алхимией. Их труды предшествовали физическим опытам Галилея и Ньютона 69.

И все-таки, несмотря на то что поздневизантийская наука во многих своих чертах еще не достаточно исследована, мы можем выделить те характерные приметы времени, которые позволяют поставить ее в общий гуманистический контекст культуры палеологовского перио да. Уже обратившись к рукописям того времени, можно констатировать не только наличие их необычно большого числа (это обстоятельство было связано также и с широким распростране нием бумаги в этот период), но и то, что рукописи сочинений одних античных авторов — это древнейшие сохранившиеся кодексы, рукописи трудов других — лучшие версии текстов, и это не случайность 70.

Античная культура, эндемичная для Византии, переживала процесс усиленного изуче ния. Это было время интенсификации контактов с культурой античности, контактов, скорее не прерывавшихся полностью, чем вновь открытых 71. В науке палеологовского времени языче ское и христианское образуют известный симбиоз, названный Хунгером «христианским гума низмом греческого толка» 72. При этом речь шла уже не о простой {374} рецепции духовного богатства античности, как это было обычно для средневековья до XII в., но о духовной дискус сии с нею. Попытка переосмысления достижений античной культуры и превращение их в фак тор мировоззрения являются идейной основой византийского гуманизма 73.


Неудивительно и то обстоятельство, что ни один из выдающихся поздневизантийских ученых не принадлежал к партии паламитов. Печальный конец Никифора Григоры свидетель ствует о том, сколь велика была ненависть исихастов к представителям гуманистической куль туры.

Весьма примечательны для этого времени все расширявшиеся контакты с культурными ценностями других народов, засвидетельствованные появлением большого количества перево дов, прочно вошедших в поздневизантийскую науку. Нельзя сказать, что это явление было со вершенно новым для Византии — еще в XII в., к примеру, перевод астрономического трактата Абу Ма’шара был очень популярен и лег в основу поэмы Иоанна Каматира 74;

известны пере Многие из них опубликованы в указанном в предыдущем примечании издании М. Бертело.

Taylor F. Survey of Greek Alchemy // JHS. 1930. Vol. 50. Р. 111.

Stephanides M. Les savants byzantins et la science moderne. Renaissance et Byzance // Archeion. 1932.

Vol. XIV, N 1. P. 495.

Ibid. Р. 494.

Hunger H. Von Wissenschaft und Kunst... S. 124—125.

evenko I. Thodor Metochites, Chora et les courants intellectuel de poque // Art et socit Byzance sous les Palologues. Venise, 1971. Р. 15.

Hunger H. Von Wissenschaft und Kunst... S. 136.

Медведев И. П. Указ. соч. С. 160.

Шангин М. А. Ямбическая поэма Иоанна Каматира «О круге Зодиака» по академической рукописи воды с арабского Симеона Сифа в области медицины и фармакологии. Однако переводы эти носили тогда спорадический характер. В палеологовский же период влияние восточной и за падной науки коснулось практически всех областей знания, они свободно воспринимались ви зантийскими учеными. Одновременно происходил и обратный процесс — Византия оказывала влияние на развитие духовной культуры Западной Европы, которая заново открыла для себя научное богатство греческой античности 75. Достаточно вспомнить Георгия Гемиста Плифона, впервые познакомившего итальянских гуманистов с географическим сочинением Страбона, и это знакомство в западном мире в какой-то степени подготовило идею о возможности круго светного плавания 76. Падение империи дало стимул греческой диаспоре. Образованная элита Византии эмигрировала на Запад, увозя свои рукописи и традиции эллинистической образо ванности 77. «Graecia nostro exilio transvolavit Alpes» — эти слова Иоанна Аргиропула стали символом времени. {375} Развитие географии в поздней Византии Ученые палеологовского времени унаследовали от предшественников идею сферично сти Земли и небес как единственно приемлемую для объяснения устройства Вселенной. Из этой идеи исходят авторы всех значительных астрономических произведений, созданных в поздней Византии,— Георгий Пахимер (в соответствующих разделах «Квадривиума»), Феодор Метохит (во «Введении в астрономию»);

Димитрий Триклиний (в трактате «О луне»), Феодор Мелитиниот (в «Троекнижии») и др. Поздневизантийские ученые хорошо знали работы своих непосредственных предшественников — Михаила Пселла, Евстратия Никейского, Симеона Сифа (о чем свидетельствуют сохранившиеся рукописи XIII—XV вв.). В XIII в. Никифор Влеммид составил парафразу сочинения Симеона Сифа и включил ее под названием «История земли» в свой учебник физики (GGM. II. Р. 469—470). О высоком авторитете космографиче ских концепций средневизантийского периода не только в самой империи, но и за ее предела ми говорит тот факт, что в XV в Константин Костенечский — болгарский книжник, работав ший при дворе сербского деспота Стефана Лазаревича (1389—1427),— подготовил хрестома тию «Отрывки по космографии и географии» на основе переведенных им с греческого на бол гарский выдержек из произведений Симеона Сифа, Михаила Пселла и др. 1 Греческие ученые сохраняли интерес к Стефану Византийскому (VI в.): ссылки на его труд «Этника» встречают ся у ряда авторов XIII—XV вв. Но особый пиетет географы поздней Византии испытывали к классическому антично му наследию. Конкретные географические идеи древности продолжали жить в византийской научной традиции, продолжали изучаться и труды античных географов. Тот же Никифор Влеммид 3, опираясь на труд Дионисия Периегета, написал небольшое сочинение «Всеобщая география» (GGM. II. Р. 458—468). В 40-х годах XV в. эллинизованный итальянец из Фокеи // Изв. АН СССР. 1927. Сер. 6. Т. 21. С. 425—432.

О связях византийской и западноевропейской науки см.: Thurndike L. Relation between byzantine and Western Science and Pseudo-Science before 1350 // Janus. 1964 Vol. LI, N 1. Р. 1—48.

Anastos M. Pletho, Strabo, Columbus // Annuaires de Institut de Philologie et Histoire orientale et slave. 1953. Vol. XII. P. 15.

Vranoussis L. hellenisme postbyzantin et Europe. Manuscrits, livres, imprimeries. Athnes, 1981.

Опубл.: Novakovi S. Odlomi srednevjekovne kosmografije geografije // Starine. 1884. Т. 16. S. 41—56.

О Константине Костенечском см.: Дуйчев И. За книжовното творчество на Константин Костенечски // Известия на института за българска литература. С., 1954. С. 223—231.

Diller. The Tradition of Stephanus Byzantius // Transactions of American Philological Association.

1938. T. 69. P. 338—348.

Подробнее о космографических и географических взглядах Никифора Влеммида см. в гл. 2.

Иоанн Канавутцис (Канавуччи) подготовил обширный комментарий к труду другого Дионисия — знаме-{376}нитого древнегреческого логографа Дионисия Галикарнасского 4. Комментарий Иоанна Канавутциса представляет значительный интерес для истории географии. В связи с идеей Дионисия о переселении греческих племен в Италию Канавутцис рассуждает об этниче ских миграциях, открытии полезных ископаемых, основании италийских городов. Им исполь зована обширная географическая номенклатура 5.

Античная теория климатических поясов продолжала пользоваться популярностью в поздней Византии. Упоминания о климатах встречаются в сочинениях многих византийских авторов 6. В 1322 г. появился диалог «Гермипп, или Об астрологии», принадлежащий перу Ио анна Катрария 7. Здесь климатическое учение легло в основу своеобразной концепции астроло гического прогноза. По мнению Катрария, судьба каждого города (время его возникновения, расцвета, упадка и гибели) зависит от того, в какой климатической зоне он расположен и какая область небесной эклиптики «управляет» им. Сочетание климата и зоны эклиптики индивиду ально для различных участков земной поверхности, и ему соответствует та или иная звезда, по местоположению которой можно судить о будущем города. Иоанн Катрарий приводит приме ры действенности своей концепции. В сущности, его труд лежит в русле особой, квазинаучной, астрологической географии. Напомню, что в эпоху античности астрология и география вообще были тесно связаны между собой (не случайно в развитии обеих колоссальную роль сыграло творчество Клавдия Птолемея). Эта взаимосвязь не прервалась и в поздней Византии, что на шло отражение в творчестве таких ученых, как Григорий Хиониад и Георгий Хрисококк. На опыт античных астрологов опирался, конечно, и Катрарий. Показательно, что его «Гермипп»

долгое время относили к ранневизантийскому периоду 8.

Огромным авторитетом в области географии для ученых поздней Византии оставался Страбон. В известном сборнике эксцерптов из древних и византийских авторов, принадлежав шем Максиму Плануду,— «Общеполезное собрание выдержек из разных книг» (;

’:

;

’;

`... ;

’) — преобладают выдержки из «Геогра фии Страбона» 9. Никифор Григора в своей «записной книжке» хранил эксцерпты из Страбона (как сделанные непосредственно из его труда, так и извлеченные из компендия Максима Пла нуда) 10. В 1321/22 г. Иоанн Катрарий составил хрестоматию «Обозрение морских заливав на шей ойкумены, извлеченное из „Географии“ Страбона» (;

’;

;

{377} ;

’;

;

;

’ ;

’ ;

). Известна и другая, не сколько более поздняя эпитома сочинения Страбона, составленная ок. 1350 г. (книги III—XVII, I—II) 11. Страбона хорошо знает и цитирует Феодор Мелитиниот. В XIV в. «Географию» Стра бона скопировал Никифор Григора. В начале XV в. ее переписывал в Константинополе Геор гий Хрисококк. В 1438 г. Виссарион Никейский увез рукопись «Географии» с собой в Италию.

Более десяти экземпляров «Географии» Страбона было вывезено из Византии на Запад в пер вой половине XV в. Византийские географы старались примирить Страбона и Птолемея, ис пользовать сочинения одного географа для исправления другого. Знаменитый кодекс Птолемея (Vat. Urb. gr. 82) испещрен эксцерптами из Страбона, комментирующими текст 12. Страбонов Joannis Canabutzae... in Dionysium Halicarnassensem commentarius / Ed. M. Lehnerdt. Leipzig, 1890.

Diller A. Joannes Canabutzes // Byz. 1970.. 40.. 271—275;

Idem. Joannes Canabutzes and Michael Chrysococces // Ibid. 1972. Т. 42. Р. 257 sqq.

Honigmann. Die sieben Klimata und die. Heidelberg. 1929. S. 98—99.

Anonymi christiani Hermippus de astrologia dialogus / Ed. W. Croll, P. Viereck. Lipsiae, 1895.

Иоанн Катрарий (первая половина XIV в.) известен также как переписчик рукописей, географ компилятор и автор стихотворного памфлета против некоего ритора Неофита.

Krumbacher К. Geschichte der byzantinischen Litteratur von Justinian bis zum Ende des Ostrmischen Reiches (527—1453). Mnchen, 1897. S. 627.

Diller. The Textual Tradition of Strabo’s Geography. Amsterdam, 1975. Р. 89.

Biedl A. Der Heidelberger Cod. Pal. gr. 129-die Notiziensammlung eines byzantinischen Gelehrten // Wrtzburger Jahrbcher. 1948. Bd. 3. S. 100—106.

См. об этом: Sbordone F. Excerpta ed epitomi della Geographia di Strabone // Atti dello VII Congresso Internazionale di studi bizantini. Roma, 1953. Т. 1. Р. 204—205. Существует еще ряд незначительных соб раний эксцерптов из Страбона в рукописях XIV—XV вв. См.: например: Lasserre F. Etude sur les extraits mdivaux de Strabon suivie un traite de Michel Psellus // Antiquite Classique. 1959. Т. 28, fasc. 1. P. 41— 42.

Diller A. The Textual Tradition... P. 91.

ская традиция греческой книжности продолжалась в поствизантийскую эпоху, и даже в XVI в.

инок монастыря св. Анастасия на Халкидике Иоаким Анастасиот писал географический трак тат на основе Страбона.

В поздней Византии возродился интерес к творчеству Клавдия Птолемея. Его труды имел в своей библиотеке Максим Плануд, который затратил много сил на их изучение и вос становление научного авторитета античного географа. Сохранилась эпиграмма Плануда, в ко торой он выражает радость по поводу находки текста Птолемеевой «Географии» 13. Император Андроник II заказал для себя рукопись «Географии» с картами (копия была выполнена для не го александрийским патриархом Афанасием). «Альмагест» Птолемея цитировался в «Квадри виуме» Георгием Пахимером. В XV в. рукопись «Географии» Птолемея находилась в библио теке Иосифа Вриенния. Птолемея копировал Иоанн Хортасмен. 14 Сохранились схолии к «Гео графии» Птолемея, приписываемые Никифору Григоре 15. Византийцы переписывали извле ченные из «Географии» списки городов ойкумены, с указанием их координат (так называемые ;

’, обозначенные города) 16. По-видимому, эти списки использовались при со ставлении карт. Хотя как авторитет в области конкретной географии Птолемей в представле нии византийцев несколько уступал Страбону, однако в теоретической сфере он сохранял пальму первенства: сведения о принципах деления земной поверхности, измерении Земли, климатических поясах и т. п. ученые поздней Византии черпали из его трудов. «География»

Птолемея была незаменимым пособием для создания географических карт.

В плане изучения птолемеевской традиции в Византии особый интерес представляет небольшое недатированное произведение — «Сокращенный очерк сферической, географии»

( ;

’ ;

’;

;

;

’ ;

;

: {378} (GGM. II. Р. 488—493).

Очерк был составлен в учебных целях и адресован некоему школьнику Филону. Он содержит извлеченные из «трудов» Птолемея сведения о протяженности ойкумены в стадиях и градусах, о движении Солнца, часовом делении земной поверхности, равноденствии и солнцестоянии, о климатических поясах, в которых лежит ойкумена, и проходящих через нее параллелях. Ори гинальность этого памятника состоит в том, что он снабжен чертежами, иллюстрирующими положения теории Птолемея. На чертежах представлены земной круг с экватором, полюсами и климатическими зонами, Вселенная в разрезе (в плоскости земного и небесного экватора) с разделением на часы, круг небесный с обозначением зон Зодиака и их проекций на круг зем ной. Таким образом, уже в школе византийцы знакомились с птолемеевской географией, ис пользуя достаточно сложные географические схемы. Очерк поддается точной датировке. Неко торые исследователи считают его ранневизантийским памятником 17. Однако О. Диллер пока зал, что очерк зависит от собрания карт к «Географии» Птолемея, известного только по позд невизантийским рукописям (см. ниже), и, следовательно, появился не раньше этого собра ния 18. Поэтому весьма вероятно, что очерк — произведение поздневизантийской географии 19.

Редкостным памятником технической графики палеологовской эпохи являются дошедшие до нас в составе очерка чертежи Вселенной.

Все сохранившиеся византийские манускрипты Птолемеевой «Географии» относятся к последним столетиям истории империи (XIII—XV вв.) 20. Некоторые из них снабжены карта Nobbe С. F.. Claudii Ptolemaei Geographia. I. Lipsiae, 1843. Р. IX, XXI.

Hunger H. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. Mnchen, 1978. Bd. 1. S. 513.

Tuder L. O. Th. Studies in the Geography of Ptolemy // Annales Acad. Scient. Fenn. Ser. B. 1927—1928.

Т. 21, 4.. 12— 24.

Honigmann E. Op. cit.. 193—194, 224. Здесь изданы два таких списка.

Polaschek E. Ptolemaios als Geograph // RE. Suppl. Bd. 10. Kol. 800.

Diller. The Anonymous Diagnosis of Ptolemaic Geography // Classical Studies in honour of W. A. Oldfather. Urbana, 1943. Р. 48.

Недавно В. Вольска-Коню обнаружила в тексте «» некоторые параллели с «Христиан ской топографией» Косьмы Индикоплова (при несомненной противоположности теоретических устано вок их авторов) и выступила на этом основании в пользу ранней датировки памятника. См.: Wolska Konus W. Deux contributions histoire de la gographie: I. La diagnosis ptolmenne: date et lieu de composition;

II. La «Carte de Theodose II»: la destination // TM. 1973. Т. 5. Р. 259—280. Отметим, однако, что создатель «» в принципе мог познакомиться с книгой Косьмы Индикоплова и в поздневи зантийское время.

Исходя из общепризнанной точки зрения, что «География» написана Птолемеем, я не касаюсь ги ми. В ряде рукописей карты образуют своеобразный атлас, состоящий из карты мира и 26 ре гиональных карт. Переписчики включают атлас в текст VIII книги «Географии». В других слу чаях текст иллюстрирован 65 картами, рассредоточенными по всей книге (1 карта мира, 64 — региональные). В современной науке за первой редакцией закрепилось название «версия А», за второй — «версия В» 21. Вопрос об авторстве обоих собраний карт спорен. Неизвестно, состав лял ли сам Птолемей карты к «Географии». Происхождение версии А иногда связывают с име нем александрийского картографа Агатодемона (о нем упоминают некоторые рукописи «Гео графии» Птолемея). {379} Впрочем, предполагают, что Агатодемон составил только карту ми ра, на основе которой уже в Византии были созданы 26 региональных карт. Эта работа была, по-видимому, осуществлена в XIII в. в окружении Максима Плануда 22. С деятельностью Мак сима Плануда и его учеников можно связать и возникновение версии В. Ее 64 региональные карты составлены в несколько иной проекции по сравнению с редакцией А. Карта мира в обо их случаях одна и та же. В одной из рукописей XIV в. (Cod. Ambros. Gr. 997) к 64 картам ре дакции В. добавлены еще 4 карты (они воспроизведены также в двух манускриптах, зависимых от Cod. Ambros. Gr. 997). Это карты частей света: Европы, Ливии, Азии. (Последняя в согласии с античными принципами вдвое больше других частей света и потому представлена на двух картах: Северной и Южной Азии.) Составителем, бесспорно, являлся византийский картограф.

К. Миллер полагал, что им был Никифор Григора 23. Упомянутые карты частей света имеют сетку параллелей и разделены на климатические зоны. Своеобразие их состоит в том, что ши рина географических поясов, заключенных между двумя параллелями, постепенно увеличива ется (от 42 до 100 мм). Иными словами, Земля представлена в оригинальной проекции, напо минающей проекцию Герарда Меркатора (1512—1594), появившуюся на Западе на 200 лет позднее.

Карты к «Географии» Птолемея, относящиеся к обеим редакциям,— это выдающиеся памятники византийской картографии. Они оказали заметное влияние на развитие картографии в странах Западной Европы. «География» Птолемея впервые появилась на Западе в начале XV в. (1406 г.) в переводе Якопо д’Анжело (ученика Мануила Хрисолора), осуществленном в Италии по византийской рукописи. Карты (версия А) были переведены на латынь Франческо ди Лапакчино и Доменико Бонинсеньи не позже 1409 г.: потом они неоднократно копирова лись и легли в основу карт европейских мастеров, иллюстрировавших Птолемееву «Геогра фию». Впервые «География» была издана типографским способом в 1475 г. в Винченце (без карт), но уже в 1477 г. в Болонье ее опубликовали вместе с географическим атласом. С появле ния переведенной на латинский язык «Географии» Птолемея и сопровождающего ее атласа мира начинается, в сущности, история европейской картографии нового времени 24.

Птолемеевская и страбоновская линии в развитии византийской географии переплета лись и взаимодействовали, дополняя друг друга. Великолепным знатоком творчества Птолемея и Страбона был выдающийся византийский мыслитель Георгий Гемист Плифон. Свидетельст вом его интереса к Страбону являются несколько составленных им книг эксцерптов из «Гео графии» этого античного ученого под общим заглавием «Из географических книг о Земле и форме ойкумены». Считается, что этих книг пять, однако еще в 1937 г. О. Диллер обратил внимание на {380} то, что вторая книга, в сущности, представляет собой небольшой самостоя Файл byz3_381.jpg Патриарх Иосиф.

потезы Л. Багрова о византийском происхождении трактата «География», якобы приписанного Птоле мею. См.: Bagrow L. History of Cartography. Cambridge, 1966. Р. 35.

Fischer J. Claudii Ptolemaei Geographiae Codex Urbinas graecus 82. Lipsiae, 1932;

Dilke О. А. V.

Cartography in the Byzantine Empire // The History of Cartography / Ed. J. B. Harley, D. Woodward. Chicago;

L., 1987. Vol. 1. Р. 269—273;

см. также: Schnabel P. Texte und Karten des Ptolemus. Leipzig, 1938 (с иным обозначением двух редакций атласа).

Bagrow L. Op. cit. Р. 34—35;

Diller A. The Parallels on the Ptolemaic Maps // Isis. 1941. Т. 33. Р. 4—7.

Miller К. Die ltesten Separatkarten der 3. Erdteile, wahrscheinlich von Nikephoros Gregoras im 1350 in Konstantinopel entworfen. Stuttgart, 1931.

Codazzi A. Le edizioni quattrocentesche e cinquecentesche della «Geographia» di Tolomeo. Milano;

Venezia, S. a;

Lynam E. The First Engraved Atlas of the World. The Cosmografia of Claudius Ptolemaeus.

Bologna, 1477 (Jenkinton, 1941).

Константинополь. XV в.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 23 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.