авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

Виктор Левашов

Заговор патриотов

(Провокация)

Серия «Солдаты удачи»

Виктор Левашов. Заговор патриотов:

Вагриус;

Москва;

2000

ISBN 5-264-00268-1

Аннотация

Подчас прошлое встает перед нами грозным

предупреждением. И спокойная, благополучная жизнь

людей внезапно меняет свои краски и может стать

совершенно беззащитной перед судьбой, как это уже было давно – в годы Второй мировой войны...

Герои романа – бывший капитан спецназа Сергей Пастухов и его друзья, молодые офицеры-десантники, – неожиданно оказываются в центре крупномасштабной политической провокации. У них есть только одна возможность распутать клубок таинственных событий – пойти на риск. И только один, единственно возможный для них финал – победа любой ценой!

Содержание Пролог I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII XIII XIV XV XVI Виктор Левашов Заговор патриотов (Провокация) Пролог И где был хор? где был орган? все рушилось свер ху, с небес разверзшихся, пронзенных рыбьей костью соборного шпиля, притянувшего, как громоотвод, все громы и молнии гнева Господня в самой страшной ча сти всех реквиемов, когда-либо исторгнутых на людей свыше.

Dies irae.

День гнева.

И не имело значения, кто вывел на нотных линей ках эти грозные знаки неминуемого возмездия, чьи ру ки упали на клавиатуру органа, кто взмахнул дирижер ской палочкой перед хором.

Все это было лишь средство – проводник, случай но избранный энергией грозового разряда, чтобы об рушиться на людские души, сорвать коросту обыден ности, как засохший бинт с гноящейся раны, приугото вить к исповеди перед самим собой.

А это и значило – перед Ним.

Это я, это я, Господи!

Имя мое – Сергей Пастухов.

Дело мое на земле – воин.

Твой ли я воин, Господи? Или царя Тьмы?

За стенами собора бушевала весна. Россия еще ле жала в снегах, вьюги реяли над ее хмурыми городами.

А здесь ветер гнал с Финского залива веселые облака, гранил красную черепицу крыш и древние таллинские мостовые. Трепетали вымпелы на корабельных флаг штоках в порту. По брусчатке Старого города цокали подковы коней, запряженных в пролетки. На них ката ли туристов.

Завтра на эти мостовые прольется кровь.

Русская.

И эстонская тоже.

Как ее различить?

Кровь различается по группам, а не по националь ности.

Эстония была как многопалубный теплоход, на кур се которого всплыла ржавая, обросшая ракушками донная мина. Полвека пролежала она на грунте. И те перь тяжело покачивалась на светлой балтийской вол не.

Она не сама всплыла. Ей помогли всплыть.

Вразуми меня, Господи. Наставь на путь истинный.

Укрепи веру мою в то, что я слуга Твой – пес Госпо ден.

Ибо что, если не воля Твоя, вела меня долгим круж ным путем и привела на этот перекресток, где про шлое перехлестнулось с будущим и во вспышке корот кого замыкания высветились дьявольские механизмы, управляющие жизнью людей?

Dies irae.

Аминь.

Суки.

I Впервые чувство национального самосознания жи тель Таллина Томас Реб?ане, за которым еще со школьных лет закрепилась кличка Фитиль, испытал ноября 1990 года в КПЗ 15-го отделения милиции го рода Ленинграда.

За три недели до этого возле гостиницы «Европей ская» он свел удачное знакомство с одним из финнов, которые на выходные толпами наезжали в Ленинград оттянуться на всю катушку – отдохнуть от сурового су хого закона, свирепствовавшего на их родине. Финн быстро набрался, ему потребовались российские «де ревянные», чтобы продолжить знакомство с достопри мечательностями Северной Пальмиры. Этого момен та Томас и ждал. Как истинный джентльмен и даже в некотором роде патриот, он предложил финну обмен по очень выгодному курсу. Но в тот момент, когда пачка «фиников» была уже в руках Томаса, а пачка рублей, ополовиненная широко известным в узких кругах при емом «ломки», перешла к гостю северной столицы, тот неожиданно и как-то неприятно протрезвел, несколько сильных мужских рук сковали движения Томаса. И на много раньше, чем финн предъявил милицейское удо стоверение и представился оперуполномоченным Ле нинградского уголовного розыска, Томас понял, что на этот раз удача ему изменила. И крепко.

Пахло не мошенничеством по статье 147 часть 1 УК РСФСР (до двух лет со штрафом до четырехсот ру блей). Пахло статьей 147 часть 2 («мошенничество, со вершенное повторно» – до четырех лет), так как у То маса уже была за плечами полугодовая отсидка за те же дела. А могло быть и намного хуже – статья 88: «На рушение правил о валютных операциях». Чем это мо жет кончиться, страшно было даже подумать.

Томас и не думал. Человеком он был незлобливым, больших пакостей ближним старался не делать, жил легко и верил, что Господь будет к нему милосердным.

Потому что всей своей, пусть даже не совсем безгреш ной, жизнью Томас славил созданный Им мир, радо вался ему, как и должен истинный католик радоваться Божьему творению. А вот те, кто злобствуют и вечно всем недовольны, те и есть настоящие грешники, их и нужно карать.

Этими соображениями Томас не стал делиться со следователем. Очень сомневался он, что этот хмурый следак районной прокуратуры сможет оценить особен ности его тонкой и в чем-то даже поэтической натуры.

Но другое Томас знал твердо: он оценит его полную го товность сотрудничать со следствием. И он был откро венным: ни от чего не отпирался, все рассказал, все подтвердил и подписал. Рассказал даже еще о паре мелких «кидков», понимая, что они не документирова ны и не могут ему повредить, но благожелательности со стороны следователя могут прибавить.

Так и вышло. Сказать, что следователь исполнился к Томасу симпатией, было бы преувеличением, но и вражды к подследственному он не испытывал. Это уже само по себе было немало. По характеру допросов То мас понял, что 88-ю шить ему, похоже, не будут. А в данном случае это и была высшая милость Божья.

Через три недели, которые Томас провел в знаме нитом питерском СИЗО «Кресты», дело было готово к передаче в суд. По мнению сокамерников Томаса, многие из которых парились в ожидании суда едва ли не годами, срок следствия был неправдоподобно ко ротким. Но Томас понимал, чем вызвана эта опера тивность. Финские туристы были источником валюты.

Любое криминальное происшествие с ними, попадая в хельсинкские газеты, грозило вызвать сокращение числа «четвероногих друзей», как ласково именова ли финнов гостеприимные ленинградцы. А происше ствий хватало, «четвероногие друзья» словно бы са ми напрашивались на то, чтобы быть ограбленными или облапошенными. От питерской милиции требова ли усилить борьбу с этими негативными явлениями. И дело Томаса Ребане давало ментам хорошую возмож ность продемонстрировать обкомовскому начальству и, главное, дружественной Финляндии, что эта борь ба ведется, и ведется, как видите, господа, весьма эф фективно. Потому и следствие было проведено со ско ростью курьерского поезда.

И хотя в обвинительном заключении стояла статья 147-2, Томас все же надеялся, что отделается по ми нимуму, тем более что следователь специально отме тил чистосердечность признаний обвиняемого. Что, по мнению Томаса, характеризовало его как порядочного человека.

Теперь важно было произвести хорошее впечатле ние на судью. Было бы огромной удачей, если бы су дьей оказалась женщина средних лет. Впрочем, моло дых женщин среди судей практически не бывает. А на женщин среднего возраста, особенно одиноких, Томас действовал неотразимо. Не потому, что он был красав цем. Нет, красавцем он не был. При росте сто восемь десят сантиметров, с припухшими по-детски чертами лица, с взлохмаченными светлыми волосами и унылы ми голубыми глазами, которые при желании можно бы ло назвать грустными, Томас производил впечатление старательного и недокормленного студента, который из сил выбивается, чтобы получить образование. Но необходимость помогать больной матери, вырастив шей его без отца-негодяя, который исчез сразу после его рождения и ни разу не дал о себе знать, плата за лекарства, плата соседке, чтобы присмотрела за мате рью, пока он сидит на лекциях... Да что говорить!

Студентом Тартуского университета Томас действи тельно был. Целых полгода. За это время он успел про читать Гесиода и мог без запинки перечислить имена всех девяти древнегреческих муз – от музы лириче ской поэзии Евтерпы до музы астрономии Урании. Из них ему особенно нравились муза комедии Талия и му за любовной поэзии Эрато. К Полигимнии, музе гим нов, он относился совершенно равнодушно, как и ко всем гимнам вообще, к Терпсихоре был снисходитель но-благожелательным. А вот музу истории Клио поче му-то не любил. Не нравилась она ему, казалась злой и непостоянной. Как деканша истфака, еще молодая, но уже стерва. Сегодня у нее одно, завтра другое, а по слезавтра и вообще третье: русские, оказывается, уже не братья-освободители, а чуть ли не оккупанты. И все это не напрямую, а хитроумно, в подтексте. Томасу бы ло по барабану, кем будут считаться русские в офици альной историографии Эстонии. Но нужна же хоть ка кая-то определенность. Что это за наука, в которой се годня дважды два четыре, а завтра четыре и две деся тых, да еще и со знаком минус. И что это за муза, ко торая покровительствует такой науке.

Нет, не нравилась ему Клио. А поскольку числился он по историческому факультету, первый семестр стал для него и последним: он не сдал ни одного зачета, и к экзаменам его даже не допустили, так как, по справ ке деканата, из шестисот сорока учебных часов сту дент Томас Ребане прогулял триста двадцать, ровно половину, чего ни разу не случалось со дня основа ния университета в 1632 году. Но студенческий билет Томас сохранил и регулярно продлевал его за мелкие подарки секретарше проректора. Для серьезной мили цейской проверки он не годился, но в мелочах помогал отмазываться, в том числе и от матери.

Мать Томаса постоянно жила на хуторе на острове Сааремаа, откуда вся ее семья была родом и где ро дился и сам Томас, держала пять коров и была такой несокрушимой мощи и здоровья, что управлялась со всем хозяйством одна, нанимая работников лишь на сенокос и силосование. Примерно раз в полгода она появлялась в городской квартире и выкидывала из нее всю компанию Томаса, сколько бы там людей ни было, при этом спускала с лестницы и его самого. После че го наводила порядок, клятвенно обещала сыну пере ломать ему ноги, если в следующий раз найдет в квар тире хоть одну пустую бутылку, и возвращалась на ху тор, так как хозяйство требовало постоянного ее при сутствия.

Так что единственной правдой в печальной истории своей жизни, которой Томас доверительно делился с годившимися ему в матери дамами, был отец. Томас действительно его не знал. Но не потому, что тот был негодяем. Он был тихим пьяницей, и мать выгнала его сама. Когда Томас подрос, ему рассказали, что отец плавал старшим механиком на малом колхозном трау лере там же, на Сааремаа, исправно привозил матери деньги, слезно просил разрешить вернуться, но мать была непреклонна. В конце концов отец утонул. По пьянке его смыло в штормовое море, а так как команда траулера была тоже после получки, хватились старме ха только на второй день, когда он уже мирно лежал на песчаной отмели на острове Муху.

Такова была правда. Но кого интересует правда?

Людям нужна не правда. Людям нужна греющая их сердце ложь. Они верят лишь в то, во что хотят верить.

Это помогает им жить. Особенно женщинам в годах, истосковавшимся по мужской заботе и жаждущим из лить свою материнскую заботу на всякого, кто подвер нется под руку.

В том числе и на Томаса.

И он для них, по его искреннему убеждению, был со всем не худшим вариантом. По крайней мере, он ни когда их не бил, даже будучи очень поддатым. Нико гда, ни единого раза, никого. Это было его принципом.

А когда, наскучась жизнью, которая довольно быстро начинала напоминать тусклые семейные будни, исче зал из приютившего его гнезда, никогда не прихваты вал с собой золотых колечек, цепочек или других цен ных безделушек. И денег тоже не брал. Ну, разве что червонец на такси. Но не более того. Нет, не более. А почему? Потому что он считал это неблагородным. Так поступают только подонки. А он не был подонком.

Материнские чувства, которые Томас пробуждал своим видом у женщин определенного склада и возра ста, не раз выручали его в трудных жизненных ситуа циях. И в ночь перед судом он помолился о том, чтобы судьей оказалась такая вот женщина. И молитва его, похоже, была услышана. Когда конвойные на автозаке доставили его в районный суд и вели по коридору, он прочитал на двери зала судебных заседаний: «Судья Кузнецова». Сердце его дрогнуло.

Но затем события приняли неожиданный и стран ный оборот. Вместо того чтобы ввести его в зал, его долго, часа три, мурыжили в комнате для обвиняемых, а попросту говоря – в арестантской, ничего не объ ясняя. В арестантскую время от времени входили ка кие-то люди, штатские и милицейские, задавали Тома су формальные вопросы, ответы на которые давно уже были изложены в протоколах допросов, исчезали, сно ва появлялись и снова исчезали. На вопросы Томаса они не отвечали, но он отметил, что привычная мили цейская хмурость на их лицах разбавлена недоумени ем и даже, пожалуй, некоторой растерянностью. Слов но бы они столкнулись с нестандартной ситуацией и не знают, как на нее реагировать.

Томасу это не понравилось. Он понятия не имел, в чем заключается нестандартность ситуации, но по опыту знал, что в таких ситуациях чиновный люд (в их числе и сотрудники правоохранительных органов) всегда находит почему-то самое плохое решение. Ну самое что ни на есть никудышнее. Если даже сесть и специально задаться целью найти самое плохое из всех плохих решений, в жизнь не додумаешься до та кого, какое чиновники рожали с той легкостью и даже естественностью, с какой жаба мечет икру. Потом, ко нечно, спохватывались, корректировали, исправляли, но главное-то было уже сделано. И потому при всей зыбкости своего положения Томас все же предпочел бы определенность. Он уже мечтал о встрече с судьей Кузнецовой. Там многое будет зависеть от него. Пусть даже не очень многое, но хотя бы кое-что. А сейчас от Томаса не зависело ничего. Наоборот, он полностью зависел от того, какой выход из нестандартной ситуа ции найдут эти милицейские и прокурорские валуи. Да что же, черт возьми, происходит?

Только во второй половине дня что-то, похоже, нача ло проясняться. Конвой вывел Томаса из здания рай суда и сунул в автозак. Томас решил, что суд почему-то отложен и его возвращают в «Кресты». Но вместо это го автозак недолго покружил по городу и остановился возле 15-го отделения милиции. А еще через десять минут Томас оказался в той же самой камере предва рительного заключения, где провел первую ночь после злосчастной сделки с подставным «финном».

В камере не было никого, лишь застарелая вонь го ворила о том, что место это не относится к категории малообитаемых. Конвойный снял с Томаса наручники и даже почему-то расщедрился на сигарету. Томас вос принял это как дурной знак.

Через несколько минут в камере появился следова тель, который вел его дело, а с ним – оперативник, ка питан милиции, который задержал Томаса. На этот раз он был в форме. Конвойный вышел. Томас поспешно погасил сигарету и вытянулся. Не то чтобы по стойке «смирно» (при его росте это могло быть воспринято как некий вызов), а, скорее, принял почтительную по зу официанта, всем своим видом демонстрируя готов ность быть максимально полезным правоохранитель ным органам 15-го отделения милиции города Ленин града и одновременно по выражению их лиц пытаясь понять, что его ждет. Но ничего не понял.

– Фамилия? – спросил следователь.

– Ребане, – с готовностью ответил Томас. – Томас Ребане. Ребане по-эстонски – «лисица». А если быть точным – «степная лисица». Так что по-русски моя фа милия – Лисицын.

– Не болтай, – хмуро посоветовал капитан.

– Слушаюсь, – поспешно согласился Томас.

– Место рождения? – продолжал следователь.

– Хутор Кийр на острове Сааремаа. «Кийр» по-рус ски – «луч».

– Не болтай, – повторил капитан. – Сааремаа – это Эстония?

– Так точно, – подтвердил Томас. – Остров на Бал тике.

– Видишь – Эстония, – сказал капитан, обращаясь к следователю.

– Понятно, – кивнул тот. – Место постоянного жи тельства?

– Город Таллин, – отрапортовал Томас. – Адрес...

– Не нужно, – прервал следователь. – Во-первых, мы его и так знаем. А во-вторых, это не имеет сейчас ни какого значения.

Томас поразился. Как это – не имеет значения адрес? Адрес, место работы – да с этого в ментовке всегда начинают. Но если не имеет значения адрес, что же имеет значение?

Очень ему хотелось задать этот вопрос, но он сдер жался. И был за свою сдержанность вознагражден. По тому что следователь ответил сам:

– Сейчас имеет значение следующее. Первое: вы родились в Эстонии. Второе: постоянно проживаете в Эстонии. И следовательно, являетесь гражданином...

Как они сейчас называются? – обратился он к капита ну. – Республика Эстония? Или просто Эстония?

– А пес их знает, – ответил капитан. – Думаю, они и сами еще не определились. Пиши: Эстония, и дело с концом.

– И, следовательно, являетесь гражданином Эсто нии, – закончил фразу следователь. – Поэтому я делаю вам официальное заявление. Поскольку вы соверши ли преступление на территории Российской Федера ции, вы подпадаете под действие законов Российской Федерации. Мы могли бы, конечно, сунуть вам впол не заслуженный вами срок, и это было бы справедли во. Но вы являетесь гражданином иностранного госу дарства, и ваше осуждение может создать междуна родно-правовой инцидент, который нам на хрен не ну жен. Взаимоотношения Эстонии и Российской Федера ции не урегулированы практически ни в какой части, в том числе и в части судопроизводства и сотрудниче ства правоохранительных органов. Начинать эту бодя гу с вас и с вашего дела ни у кого из нас нет ни време ни, ни желания. Поэтому я вынес постановление. Учи тывая незавершенность вашего преступления и ваше чистосердечное раскаяние, уголовное дело в отноше нии вас приостановить. Не прекратить, а приостано вить, – строго повторил следователь. – А вас, как неже лательного иностранца, выслать за пределы Россий ской Федерации, а конкретно – за пределы Ленинград ской области.

– Как – выслать? – помертвев, спросил Томас. – Куда – выслать?

От волнения и обилия канцелярских фраз в сло вах следователя Томас почти ничего не понял из того, что тот говорил, но слово «выслать» очень его испуга ло. От него пахн?уло этапами, пересыльными тюрьма ми, какой-нибудь, прости господи, Коми АССР, столица Сыктывкар, с ее зонами и лесоповалами.

– Вы будете выдворены на территорию своей респу блики, – сухо объяснил следователь. – Вы все поняли?

– Так точно, все, абсолютно все, – закивал Томас, хотя по-прежнему не понимал ничего.

– А теперь, Фитиль, послушай меня, – вступил в раз говор капитан. – Я с ребятами неделю потратил, чтобы тебя прихватить. И мы это сделали. Но благодарности не получим. Так что считай, что тебе здорово повезло.

Но если ты хоть раз появишься в Питере, хотя бы да же туристом, крупно пожалеешь. Это дело будет тебя ждать. И получишь по нему на всю катушку. Это лич но я тебе обещаю, а моему слову можно верить. И я не посмотрю, иностранный ты гражданин или не ино странный. Все запомнил?

– Все, товарищ капитан, – заверил Томас. – Спаси бо, товарищ капитан. Можно только один вопрос? По чему я нежелательный иностранец? Верней, почему нежелательный, это я понимаю. Но почему иностра нец?

Капитан и следователь с недоумением посмотрели сначала на него, потом друг на друга, а затем разом расхохотались. Капитан даже хлопал себя по ляжкам и приговаривал: «Я не могу! Нет, не могу! Мы тут на ушах стоим, а он...»

– Ты газеты хоть иногда читаешь? – отсмеявшись, спросил он.

– Регулярно, – с достоинством ответил Томас. – Хро нику происшествий, спорт, новости культурной жизни.

Но в «Крестах» нам газет не давали.

– Но радио-то хоть слушал? Радио-то в камере бы ло!

– Радио слушал, – подтвердил Томас. – Нерегуляр но.

– То-то и видно, что нерегулярно, – заключил капи тан.

Он вызвал молодого оперативника, приказал:

– Отвезешь этого хмыря в Ивангород. Там переве дешь по мосту в Нарву. После чего дашь ему хорошего пинка под зад и вернешься домой. Приказ ясен?

– Так точно.

– Выполняй.

– Товарищ капитан, вы не ответили на мой вопрос, – позволил себе напомнить Томас. – Почему все-таки я иностранец?

– Да потому, что с позавчерашнего дня Эстонской Советской Социалистической Республики не суще ствует. Совет народных депутатов СССР удовлетворил просьбу прибалтийских республик об отделении от Со ветского Союза. И теперь есть независимое государ ство Эстония. И ты – гражданин этого гребаного неза висимого государства. Не знаю, станет ли независимая Эстония счастливей, но одному человеку от этого дела повезло точно. Тебе. Будь здоров, Фитиль. Желаю ни когда в жизни тебя не встретить.

Вот так Томас Ребане узнал, что его родина обрела независимость.

Через три часа оперативник высадил Томаса из по трепанных милицейских «Жигулей» на окраине Нарвы, пинка давать не стал, лишь снисходительно махнул на прощанье рукой и укатил куда-то в глубину России, ко торая вдруг стала заграницей и превратилась от этого в огромную и таинственную терра инкогнита. А Томас стоял на мосту, смотрел на хмурую нарвскую воду, на темные от осенних дождей краснокирпичные крепост ные стены Ивангорода и пытался понять, что же, соб ственно говоря, он, гражданин независимой Эстонии, ощущает.

Он ощущал радость от того, что удалось обойтись без встречи с судьей Кузнецовой. Да, это он ощущал.

Но больше не ощущал ничего.

Хотя нестандартная ситуация, в которой Томас Ре бане оказался в Ленинграде в дни объявления Эсто нии независимым государством, закончилась наилуч шим для него образом, его тонкое наблюдение о ро довой, сидящей в генах способности чиновничества всех видов и рангов находить самые худшие из всех возможных решений получило в последующие годы столько подтверждений, что даже говорить об этом стало банальностью. Удивлялись уже не глупости при нимаемых решений. Удивлялись, когда постановление правительства или парламента оказывалось если не разумным, то хотя бы не очевидно портящим людям жизнь.

Томас творчески развил свой тезис. Он пришел к вы воду, что лучший чиновник – это тот, кто не делает ни чего. Совершенно ничего. Просто ходит на работу, си дит в своем кабинете, получает зарплату и не прини мает никаких решений. В политических дискуссиях, ко торых Томас не любил, но в которых как интеллигент ный человек вынужден был участвовать, так как возни кали они везде и по любому поводу, этот его коронный тезис снимал накал страстей и примирял самых ярост ных оппонентов. Все соглашались: да, лучше бы они, падлы, сидели и ничего не делали.

Но они делали. А поскольку ситуация была в выс шей степени нестандартной везде – и в независимых государствах Балтии, и в скукожившейся после рас пада СССР России, – то и решения, принимаемые правительственными чиновниками всех уровней, бы ли настолько нелепыми и даже чудовищными, что весь мир ахал, а граждане новоявленных независимых го сударств только головы втягивали в плечи и испуган но озирались, пытаясь угадать, какая новая напасть и с какой стороны их ждет. И не угадывали. Потому что этого не знал никто. И в первую очередь – те, кто при нимал решения.

В богемных компаниях, в которых проходила жизнь Томаса Ребане, за ним укрепилась репутация челове ка остроумного, широко, хоть и поверхностно, эруди рованного и несколько легкомысленного. Но при всей своей легкомысленности он был далеко не глуп. Он был равнодушен к политике, но довольно быстро по нял, что та неразбериха, в пучину которой погрузи лась Эстония в пору становления своей государствен ности, не так уж и случайна, как казалось на пер вый взгляд. Под истерики митингов, под телевизион ные сшибки политических дебатов, под пикеты и мар ши протеста русскоязычного населения, возмущенно го готовящимися законопроектами о гражданстве и го сударственном языке, в республике происходило круп номасштабное мародерство, которое на страницах га зет именовалось перераспределением общенародной собственности, денационализацией и прочими краси выми и умными терминами.

Перли всё – от заводов до танкеров и лесовозов в портах.

Перли все, кто не тратил время на пустых митин гах-говорильнях.

И вывод этот Томас сделал не на основе абстракт ных рассуждений. Какие абстракции! Люди, с которы ми он всего несколько лет назад фарцевал у гостиниц и «ломал» у «Березок» чеки Внешторга, становились хозяевами фирм, покупали особняки в самых престиж ных районах Таллина, снимали под свои офисы много комнатные номера бывшей интуристовской гостиницы «Виру» – самой дорогой в городе, да и во всей Эсто нии. И ладно бы люди были какие-то особенно умные, какое там – по уровню интеллекта сразу после многих из них шли грибы.

Были, конечно, и другие, из бывших, отсидевшиеся в глубинах ЦК и Совмина. У тех позиции были зара нее подготовлены, и к ним уходила не мелочь вроде особняков и танкеров, а сами порты, железные доро ги и рудники. К ним Томас и не примеривался. Пони мал: там ему нечего ловить, не та игра, не те игроки, не его калибра. Но эти-то, свои, Витасы и Сержи-мо чалки, они-то почему ездят на дорогих иномарках, а он, Томас Ребане, знающий финский, почти свободно говорящий по-английски и по-немецки, целый семестр слушавший лекции лучших профессоров старейшего в Европе Тартуского университета, даже «Жигулей» не имеет!

Томас не был жадным человеком. Видит Бог, не был.

Но тут совершалась какая-то высшая несправедли вость. Томас не сразу это осознал. Но когда однажды до него до-шло, что новая жизнь проходит мимо него, как мимо захолустной пристани проплывает белоснеж ный, в праздничной иллюминации, с музыкой, шампан ским и женским смехом круизный теплоход, он понял, что должен действовать. Да, действовать, если не хо чет навсегда остаться в унылом одиночестве на этом песчаном косогоре под хмурым чухонским небом и си ротским балтийским дождем.

А этого он не хотел.

Но что он умел? «Ломать» чеки? Так про них все и думать забыли. Податься в «челноки»? Но все ярмар ки под завязку забиты турецким и польским ширпотре бом!

Проведя несколько дней в одиноком пьянстве и мрачных раздумьях, Томас смирил гордыню и отпра вился за советом к старому приятелю, с которым ко гда-то на пару работал у «Березок». Звали его Стас, а кличка у него была Краб по причине квадратности его короткой плотной фигуры, какого-то болотистого цвета кожи и непомерно длинных рук, мощных, как клешни.

В изящных комбинациях, которые разрабатывал и проводил Томас, Краб осуществлял силовое прикры тие. И на большее не годился. Он даже бабки считать не умел. Когда Томас отстегивал положенные ему два дцать пять процентов, Краб долго мусолил купюры, шевелил губами и подозрительно смотрел на напар ника своими маленькими крабьими глазками, пытаясь понять, не нагнул ли его тот при расчете, хотя расчет всегда требовал лишь умения делить на четыре. При этом малый был скрытный и зажимистый. Томас не по мнил случая, чтобы его удалось выставить хотя бы на бутылку пива. Чем занимался Краб в свободное от ра боты у «Березок» время, никто не знал, да и не интере совался. И лишь случайно Томас узнал, что Краб учит ся на вечернем отделении техникума советской торго вли, переползая с курса на курс с натугой маломощно го грузовика, одолевающего очередной подъем лишь со второй или третьей попытки.

И вот теперь этот Краб – президент компании «Foodline-Balt». Сначала организовал целую сеть пе редвижных закусочных, а теперь ведет оптовую торго влю продуктами со всей Европой.

Краб. Господи милосердный, да что же это творится в Твоих имениях?

Но делать было нечего. Томас пошел к Крабу. Тот был кое-чем обязан Томасу. Когда Томаса первый раз замели по 147-й, на следствии он отмазал напарника.

Продиктовано это было чисто практическими сообра жениями: одно дело, когда преступление совершается в одиночку, а совсем другое – когда по предваритель ному сговору в составе преступной группы. Но все же Томас считал, что поступил благородно и потому впра ве рассчитывать на ответную благодарность.

Его расчет оправдался. Краб принял Томаса запро сто, не чинясь, в своем офисе с видом на одну из главных достопримечательностей Таллина – древнюю башню Кик-ин-де-Кёк, только через секретаршу попро сил подождать, пока он закончит переговоры с датча нами. Секретарша провела Томаса в просторную го стиную с глубокими кожаными креслами, необъятными диванами и старинным камином, переоборудованным под бар. В простенках между высокими сводчатыми ок нами висели современные картины – разные квадраты и зигзаги. Томас понял, что это комната ожидания для VIP. Секретарша подтвердила: «Да, господин Анвельт считает нетактичным заставлять посетителей ждать в приемной».

Господин Анвельт. Тушите свет.

Секретарша говорила по-эстонски – с хорошей дик цией, даже с какой-то внутренней элегантностью, кото рую Томас, обладавший способностью к языкам, сразу отметил и оценил. Она была белобрысая, худая, как жердь, в очках. Строгий костюм, в меру косметики. И это произвело на Томаса гораздо большее впечатле ние, чем весь антураж дорогого офиса. Ай да Краб.

Если у него хватило ума подбирать секретарш не по длине ног и по величине бюста, а по деловым каче ствам, то не удивительно, пожалуй, что он так поднял ся.

Краб. Надо же. Господин Анвельт.

Последние остатки сомнений исчезли. Томас понял, что пришел туда, куда надо.

Минут через двадцать, в продолжение которых То мас изучал богатое содержимое бара и с трудом удер живался от того, чтобы засадить хорошую дозу «Джон ни Уокера», «Джека Дэниэлса», «Хеннесси» или не известного ему, но на вид очень симпатичного виски «Chivas Regal», на пороге гостиной возникла другая се кретарша, такая же лощеная и бесполая, как и первая, известила:

– Господин Анвельт. – И неслышно исчезла.

И тут же ввалился Краб.

За несколько лет, минувших со времен их сотрудни чества, он облысел, фигура раздалась в бедрах, кожа лица и рук покраснела, а плоская, скошенная ко лбу лысина, – так та даже побагровела. Он еще больше стал походить на краба, но теперь на краба варено го. Он был всего года на три старше Томаса, но вы глядел на все сорок с лишним. В нем и раньше была взрослость, проистекавшая от серьезного отношения к себе, теперь она превратилась в основательность, ре спектабельную солидность. Классный портной, сшив ший его костюм, смог лишь слегка подкорректировать его фигуру. Но самого Краба, судя по всему, это мень ше всего волновало. Уже на пороге гостиной он содрал с себя пиджак, небрежно швырнул его в угол, туда же отправил галстук от Кардена или Сен-Лорана и друже ски, хоть и не без снисходительности, стиснул плечи Томаса своими клешнями:

– Здорово, Фитиль! Рад тебя видеть, блин!

– Здравствуйте, господин Анвельт. Спасибо, что на шли время меня принять, – ответил по-эстонски Томас, подпустив в тон самую малость иронии – ровно столь ко, чтобы при необходимости можно было сделать вид, что никакой иронии не было.

– Фитиль! – укоризненно сказал Краб. – Иди ты на...!

В кои-то веки пришел человек, с которым можно нор мально побазлать, и на тебе – «господин Анвельт».

Краб! Забыл? Так вспоминай, блин, а то вышибу к та кой матери!

– Здорово, Краб, – с улыбкой ответил Томас. – Я то же рад тебя видеть.

– Другое дело, – удовлетворенно кивнул Краб. – Да вай-ка врежем. Я – коньяку. А ты сам выбирай. Толь ко говорить будем по-русски. А почему? А потому что это скоро станет запретным удовольствием. Как для школьника покурить в сортире. А для меня уже ста ло. Ты не поверишь, Фитиль, я беру уроки эстонско го языка. Я, эстонец, учусь эстонскому языку. Видел эту белобрысую кобылу, мою секретутку? Вот она ме ня и учит. Кандидат филологических наук. Нормаль но? Учит меня моему родному языку. А вот знаешь ли ты, что эстонский язык – он, это, сейчас вспомню. Вот, вспомнил: флективно-агглютинативный!

– Как? – поразился Томас.

– А вот так! – довольно захохотал Краб. – Не знаешь, Фитиль, не знаешь! И я не знал. А теперь знаю.

– И что это значит? – спросил Томас.

– А вот в это я еще не въехал, – признался Краб. – Потому, блин, и учусь.

– Но зачем?

– Затем! Чтобы эти падлы в мэрии или в правитель стве не определили по моему произношению моего со циального происхождения. И знаешь как они прислу шиваются? Будто шпиона вычисляют! Суки позорные.

Вчера еще жопу русским лизали, а сегодня... Сказать, что там считается неприличным, как пернуть? Загово рить по-русски! Да, я эстонец. И горжусь этим. Нас ма ло, но мы самая высокая нация в мире и все такое. Но почему я не могу говорить на том языке, на каком хо чу? На каком мне, блин, говорить удобней? Это и есть демократия? Новые времена! Дожили, бляха-муха!

Краб набуровил в фужер французского «Камю» и чокнулся с Томасом, который выбрал все-таки «Джон ни Уокер»:

– Будь здоров, Фитиль!

– Будь здоров, Краб!

– Ты меня Крабом, пожалуй, не называй, – попросил Краб, наливая по-новой. – Проехали Краба. Называй просто Стасом. Прозит, Фитиль!

– Прозит, Стас, – отозвался Томас. – Но тебе вроде бы грех жаловаться на новые времена, – заметил он, закуривая и с удовольствием ощущая, как разливается по слегка похмельным мозгам хорошее виски.

– А я и не жалуюсь. Я просто высказываю свой плю рализм мнений.

Краб выбрал из сигарного ящика длинную «гава ну», со знанием дела обмял, обнюхал, потом обре зал кончик золотой гильотинкой и прикурил от золотого «Ронсона». Развалясь на диване, словно бы испытую ще взглянул на Томаса своими маленькими крабьими глазками:

– Хочешь спросить, как я поднялся? Вижу, хочешь.

Валяй, спрашивай. Может, и отвечу.

– Не ответишь, – возразил Томас. – И я не спросить хочу, а понять. А объяснять ты не станешь.

– Не дурак ты, Фитиль, но мозги у тебя дурацкие. По вернуты не туда, – прокомментировал Краб. – Верно, объяснять не буду. Скажу вообще. Помогли мне под няться. Умные люди. Советом. А остальное своим гор бом добывал, потому как был – что? Стартовый капи тал.

– Откуда? – спросил Томас, прекрасно знавший, что в многодетной семье Краба с крепко закладывающим отцом, портовым грузчиком, никогда рубля лишнего не водилось.

– Оттуда! – значительно объяснил Краб, окутываясь дымом «гаваны». – Мы с тобой неплохо заколачивали, так?

– Бывало, что и неплохо.

– И куда ты бабки спускал? На блядей, на пьян ки-шманки. Так? А я каждый бакс заначивал. Каждый, понял? Как знал, нужны будут для большого дела. И кто теперь ты, а кто я?

– Знаешь, Стас, ты если не хочешь, не говори, – по просил Томас. – Чтобы поднять такое дело, как у те бя, нужны не тысячи баксов, а десятки тысяч. Если не сотни. Я к тебе не за проповедью пришел, а за сове том. Не знаю, к какому делу приспособиться. Сможешь дать совет – скажу спасибо. Не сможешь – значит, не сможешь. Но лапшу на уши мне вешать не надо.

– Не дурак, не дурак, – повторил Краб. – Не обижай ся, Фитиль. Сейчас мы что-нибудь для тебя придума ем. Политикой не хочешь заняться?

– Какой политикой? – удивился Томас неожиданно му вопросу.

– Большой! У нас в Эстонии все большое, потому как сама Эстония с комариный хер. Нам понадобится свой депутат в рийгикогу. Как ты на это?

– В парламенте? – изумленно переспросил Томас. – «Вам» – это кому?

– Нам – это нам. Дойдет до дела, узнаешь.

– И что я буду делать в рийгикогу?

– Да что и все. П.....ть. А про что – это тебе будут говорить. Знаешь, что такое лоббирование? Вот им и будешь заниматься.

Томас задумался. Предложение было в высшей сте пени необычным. Депутат рийгикогу. Ничего себе. То мас никогда и думать не думал ни о какой политиче ской карьере. С другой стороны, почему бы и нет? Сре ди старых козлов, которые сейчас заседают в парла менте, он выглядел бы, пожалуй, не худшим образом.

– Решайся, решайся, – поторопил Краб. – Глядишь, со временем и президентом станешь.

– Даже не знаю, – проговорил наконец Томас. – Ты уверен, что я подойду?

– А это мы сейчас узнаем, – пообещал Краб и нажал клавишу интеркома. – Роза Марковна, зайдите, пожа луйста, в гостиную, – бросил он в микрофон и объяс нил Томасу: – Роза Марковна Штейн. Мой главный ме неджер. По кадрам и по всему. Сука страшная. Но дело знает. Переговоры ведет – я тащусь. Доктор социоло гии, между прочим. И знает шесть языков. Шесть! За чем одному человеку знать столько языков? Не пони маю.

Роза Марковна оказалась грузной седой еврейкой в бесформенной черной хламиде до пят. Ей было, пожа луй, под шестьдесят. В молодости она была, вероят но, красавицей. Остатки былой красоты и сейчас со хранились на ее высокомерном патрицианском лице.

Выражение «сука страшная» подходило к ней как не льзя лучше, потому что она была лишена главного, что делает женщину женщиной, – сентиментальности.

При ее появлении Томас встал, как и полагается вос питанному человеку при появлении дамы, и слегка по клонился. Сочтя свои светские обязанности на этом ис полненными, он опустился в кресло, с любопытством ожидая, что будет дальше.

– Томас Ребане, – представил его Краб. – Мой ста рый друг.

Роза Марковна внимательно посмотрела на Томаса.

Очень внимательно. Гораздо внимательней, чем того требовали обстоятельства. Томас даже почувствовал себя неуютно под ее взглядом.

– Мечтает о политической карьере, – продолжал Краб. – Как, по-вашему, есть у него шансы?

Она без приглашения подошла к бару, плеснула в бокал джина «Бефитер». Водрузив толстый зад на край журнального стола, сделала глоток, закурила ко ричневую сигарету «More» и только после этого, как бы приведя себя в рабочее состояние, кивнула Томасу:

– Встаньте, молодой человек. Повернитесь. Пройди те до окна и обратно. Еще раз – медленней. Спасибо, – сказала она, когда Томас исполнил ее приказы. – А те перь скажите что-нибудь.

– Что? – спросил Томас.

– Да любую глупость, потому что ничего умного вы не сможете сказать при всем желании.

Томас разозлился.

– Мадам, – галантно обратился он к этой старой су ке. – Вам, вероятно, кажется, что у меня не много прин ципов. Но теми, что есть, я дорожу. И потому я не могу ответить вам так, как вы того заслуживаете.

Роза Марковна усмехнулась.

– Неплохо, – оценила она. – Еще что-нибудь. Можно не обо мне.

– О политике, – подсказал Краб. – Запузырь что-ни будь забойное.

– Стас Анвельт! – неодобрительно произнесла Роза Марковна.

– Извиняюсь, – спохватился Краб. – Я имел в виду:

пусть скажет что-нибудь о политике.

– О политике? – переспросил Томас. – Ноу проблем.

Господа депутаты! Я убежден и хочу убедить в этом всех вас, что любые намерения правительства сде лать что-либо для блага народа должны пресекаться в самом зародыше и даже рассматриваться как госу дарственное преступление. Ибо все, что правитель ство делает для блага народа, оборачивается беда ми для народа. И чем энергичней действия правитель ства, тем больше они приносят бедствий. Таков опыт нашей новейшей истории, таков опыт наших прибал тийских соседей, таков опыт России. Правительство национального бездействия – вот каким я вижу наш высший орган исполнительной власти.

Роза Марковна засмеялась.

– Очень неплохо. Даже не ожидала. А по психофизи ке – классический эстонский тип: судак снулый. Оказы вается, если ему задницу подскипидарить, можно что то и выжать. Но нельзя же скипидарить все время.

– Почему нельзя? – возразил Краб. – Все можно, если нужно.

– Нет, Анвельт. Для политического деятеля главное – воля к власти. А у вашего друга воля только выпить и затащить в постель какую-нибудь шлюху. Я могу, ко нечно, с ним поработать, но результата не гарантирую.

– Поработайте, – кивнул Краб. – Считайте, что это моя личная просьба.

– Цель?

– Парламент.

– Серьезное дело, – заметила Роза Марковна и обратилась к Томасу: – Судимости? Отсидки? Только не врите.

– Была одна, – ответил за Томаса Краб. – По сто со рок седьмой, полгода.

Роза Марковна допила джин и безнадежно махнула рукой.

– С этого надо было начинать! Парламент! Какой парламент? Со статьей о мошенничестве? Он проигра ет выборы последнему дебилу!

– Можно представить это как преследование КГБ, – предложил Краб. – За все эти дела: права человека и все такое.

– Пустой номер. Диссидентам давали 70-ю. И они все друг друга знают. В России это могло бы пройти, у нас – нет. Так что политическая карьера вашего друга закончилась, не начавшись. Но он, как мне кажется, не очень этим расстроен. Не так ли, Томас?

– А с чего мне расстраиваться? – ответил Томас. – Расстраиваются, когда что-то теряют. А у меня и не бы ло ничего. Так что ничего я и не потерял, – заключил он и махнул еще «Джонни Уокера», проявив тем самым верно подмеченную Розой Марковной волю к этому де лу.

– Да и правильно, – одобрил Краб. – Ну их в баню с их парламентом. Только штаны просиживать. Мы тебе другое дело найдем. К чему бы нам его приспособить, Роза Марковна?

– Право, не знаю.

– Не знаете? – удивился Краб. – Да вы только на него посмотрите! Красивый эстонский парень! Националь ный кадр! И для такого кадра у нас не найдется дела?

– Во-первых, давно уже не парень, – ответила Роза Марковна. – Насчет красивый – тоже большой вопрос.

Я бы сказала так: импозантный эстонский мужчина. Не первой свежести, но еще ничего. Собственно, в этом качестве мы и можем его использовать. Через месяц приезжает эта старая выдра из Гамбурга. Томас, пожа луй, сможет произвести на нее впечатление. Это об легчит наши переговоры.

– Класс! – восхитился Краб. – Что для этого надо?

Роза Марковна критически оглядела Томаса.

– Не так уж и много. Приодеть. Прическу у хороше го мастера. Немного загара в солярии. И поработать над имиджем. Я бы сделала его художником-абстрак ционистом. Просвещенные западные дамы любят ис кусство. Во всяком случае, делают вид, что любят.

– Я – художник? – поразился Томас. – Да я зайца нарисовать не смогу! Уши смогу, а остальное – нет.

– Ты не расслышал, – объяснил Краб. – Тебе ска зано: художником-абстракционистом. Неужели не смо жешь наляпать такой вот херни? – кивнул он на карти ны в простенках.

– Стас Анвельт, это же Кандинский, – укоризненно заметила Роза Марковна.

Краб отмахнулся:

– Это вы знаете, что Кандинский. И я знаю, потому как платил. А кто не знает, тому это просто мазня. Вот и наляпаешь такой же мазни.

– Лучше пойти в Академию художеств и купить у сту дентов их работы, – посоветовала Роза Марковна. – Не думаю, что они будут заламывать цены.

– Тоже верно, – одобрил Краб.

– И я, значит, должен буду охмурить эту даму из Гам бурга, чтобы облегчить вам переговоры? – уточнил То мас.

– Вник, – подтвердил Краб.

Моральные принципы, которыми в своей жизни ру ководствовался Томас, были достаточно эластичны ми и легко трансформировались под влиянием обсто ятельств. Поэтому предложение Краба не вызвало в его душе протеста. Но он почувствовал, что если сей час ответит согласием, то невозвратимо уронит себя в глазах не только этой старой падлы, но и самого Кра ба. Поэтому он ответил холодно и с достоинством:

– Ты предлагаешь мне то, что я умею делать и без твоих советов.

– Другие бабки, – заметил Краб.

– Не имеет значения. Это не дело. Это удоволь ствие. Или необходимость. А я пришел к тебе за сове том о деле.

– Значит, нет? – спросил Краб.

– Нет, – подтвердил Томас.

– Роза Марковна, спасибо. Извиняйте, что побеспо коил зазря.

– "Извиняйте зазря", – брезгливо повторила Роза Марковна. – Вы бы еще добавили «бляха-муха».

– Прошу извинить, – поспешно поправился Краб и даже сделал такое движение, будто собирался при встать с дивана. – Благодарю вас за консультацию. Не смею более задерживать.

– Так-то лучше, – кивнула Роза Марковна, сползла со стола и направилась к выходу. С полдороги оберну лась и вновь, как при знакомстве, как-то особенно вни мательно посмотрела на Томаса.

– А вы мне понравились, молодой человек. И даже не совсем понимаю чем. Если смогу быть вам полезна – не стесняйтесь. Скажите, Альфонс Ребане – знакомо вам это имя?

– Альфонс Ребане? – переспросил Томас. – Нет.

– Может быть, это ваш дядя, дед или какой-нибудь родственник?

– Нет, – повторил Томас. – Никогда о нем не слышал.

А кто он такой?

– Вы не знаете?

– Нет.

– Тогда и не нужно вам этого знать, – сказала Роза Марковна и вышла.

– Знаешь, сколько я ей плачу? – спросил Краб. – По четыре штуки баксов в месяц. Я ее переманил из Ака демии наук, когда там все накрылось. Ее блатовали в одну очень серьезную фирму, предлагали три штуки.

Но я перебил. И она стоит этих бабок. Надо же, понра вился ты ей. Ей мало кто нравится. Даже со мной раз говаривает через губу. Ладно. Чего же тебе, блин, при советовать? Ничего даже в башку не приходит.

– Да ничего и не надо, – легко отмахнулся Томас. – Не приходит – значит, не приходит. Давай дернем еще по одной, да я пойду, не буду отвлекать тебя от бизне са.

– Погоди нарез?аться, это успеется, – остановил его Краб. – Нет, Фитиль, не могу я тебя так отпустить. Ты пришел ко мне за советом, оказал уважение. И как ты меня отмазал от сто сорок седьмой, это я тоже по мню. Ладно, дам тебе наколку. На серьезный бизнес.

На очень серьезный. Сделай вот что. Поезжай в Рос сию и купи там двухкомнатную квартиру. Где-нибудь в Рязани, в Туле, под Питером. Все равно где. Только не в Питере и не в Москве, там дорого. Хату купи самую дешевую. Потом дашь объявление в наших газетах, в русских: «Меняю двухкомнатную в России на двухком натную в Таллине». Вник?

– Не совсем, – признался Томас.

– Считать не умеешь. Двухкомнатная в Рязани или где там обойдется тебе штук в пятнадцать гринов. А на сколько потянет двухкомнатная в Таллине? На пол тинник!

– Да кто же пойдет на такой обмен? – удивился То мас.

– Найдутся.

– Потребуют доплату.

– Не потребуют. Еще и спасибо скажут. Не въезжа ешь? Совсем ты, Фитиль, плохой. Ты газеты-то хоть чи таешь? Телек смотришь?

– Ну, иногда.

– Не то смотришь, – заявил Краб. – Заседания рий гикогу надо смотреть, а не голых баб. Скоро будут при няты законы о гражданстве и языке. В самых крайних вариантах. Понимаешь, о чем я?

– Не будут, – уверенно возразил Томас. – Наши рвут ся в Совет Европы, а с такими законами Эстонию и близко к нему не подпустят.

– Рассуждаешь правильно, но по-мудацки. Как де мократ. А политику у нас сейчас делают не демокра ты. Они только называют себя демократами. Сколько всего населения в Эстонии? Чуть больше миллиона.

Так? А сколько из этого миллиона русскоязычных? По чти четыреста тысяч. Четыреста тысяч, Фитиль, вник ни! И десять тысяч российских военных пенсионеров.

Что такое десять тысяч российских военных пенсионе ров? Это пятая колонна, Фитиль, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Томас возмутился. Ему, Томасу, этот лапоть объяс няет, что такое пятая колонна. Ему, Томасу, он чита ет лекцию, как профессор тупому студенту. И говорит настолько явно с чужих слов, что похож на балаган ную марионетку. Господи милосердный, да за что же Ты подвергаешь меня такому унижению?

– Десять тысяч отставных капитанов, майоров и пол ковников – это, Фитиль, бомба, – самодовольно про должал Краб и сигарой изобразил в воздухе бомбу, ко торая получилась похожей на брюкву. – В любой мо мент они могут превратиться в армию. Хорошо обучен ную и умеющую, блин, воевать. А оружия им Россия подбросит, за этим дело не станет. И от независимости Эстонии останется что? Правильно. Нужна нам эта го ловная боль? Потому и будут приняты такие законы, о каких я тебе сказал. С Советом Европы мы потом разберемся. А сейчас нужно выдавить из Эстонии мак симальное число русских. И они побегут. Все, больше я тебе ничего не скажу. Остальное сам поймешь. Для кого-то это политика, а для кого-то – большой бизнес.

Для очень серьезных людей, Фитиль. Ты можешь вти харя примазаться к этому бизнесу. Но о том, что я тебе сказал, не болтай. Вмиг шею свернут. А теперь давай вмажем и поехали ужинать. Гулять так гулять. За этими делами никакой жизни не видишь. Иногда я даже спра шиваю себя: а на кой хер мне все это надо? Но бизнес, Фитиль, это как ехать на велосипеде. Пока крутишь пе дали, едешь. Чуть перестал – все, жопой в луже.

Томас понимал, чем вызвано предложение Кра ба вместе поужинать. Тот считал, что облагодетель ствовал старого приятеля ценным советом, и оттого чувствовал к Томасу искреннюю доброжелательность.

Странные дела. Люди всегда благожелательны к тем, кому делают добро. А кому причиняют зло, тех нена видят. Почему? Совершенно непонятно. Но это была данность, и ее следовало принимать как данность. То мас с благодарностью принял приглашение Краба.

Уже в черном шестисотом «мерсе», когда ехали в ресторан гостиницы «Виру», Краб еще раз кольнул То маса своими глазками и заметил:

– Задумался. И знаю, о чем. Бабок у тебя нет. Но это твои проблемы, Фитиль. Я мог бы дать тебе под про цент, но не дам. Малый ты неглупый, но не деловой. И пролететь можешь в два счета. И тогда мне придется включать счетчик и все такое. И не потому, что пятна дцать кусков – не баран накашлял. Дело в принципе.


Если станет известно, что меня кинули хоть на один бакс, могут найтись желающие кинуть и на «лимон». А быть в бизнесе лохом – это, Фитиль, себе дороже. Так что, сам понимаешь.

Ужин, начавшийся в изысканном ресторане «Виру», закончился под утро в припортовых барах с дешевыми шлюхами, на которых Краб оказался почему-то падок, с какими-то иностранными моряками, которых Краб щедро поил. От его респектабельности не осталось и следа. Он гулял по полной программе, как мечтал, воз можно, гулять в юности, но по соображениям эконо мии не мог, а теперь мог. Потом по непонятной причине произошло массовое мордобитие, и охранникам Кра ба пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить хо зяина и его гостя из всеобщей свалки. Томаса охран ники привезли к его дому и свалили у подъезда, а хо зяина транспортировали в его загородный особняк. С трудом продрав на следующий день глаза и похмелив шись «Особой эстонской», Томас начал обдумывать деловое предложение, которым одарил его Краб. И чем больше думал, тем в большее волнение приходил.

Несложный расчет, произведенный Томасом на клочке бумаги, дал ошеломляющие результаты.

По данным переписи 1970 года, которые Томас на шел в старом, еще советского издания энциклопеди ческом словаре, в Таллине на 55,7 процента эстонцев приходилось 35 процентов русских, 3,6 процента укра инцев и 2 процента белорусов. Для полумиллионного города это означало, что в нем проживает почти две сти тысяч русскоязычного населения. И занимают они, при средней численности семьи в четыре человека, не меньше пятидесяти тысяч квартир.

Пятьдесят тысяч квартир в одном только Таллине.

Пусть уедут не все, пусть только двадцать процен тов. Это десять тысяч квартир. Если на каждой квар тире наварить хотя бы по двадцать кусков «зеленых», это получится...

Томас произвел на бумажке умножение и понял, что должен немедленно выпить. Отдышавшись по сле крупного глотка водки, сделанного прямо из горла «Особой эстонской», он с опаской, как на повестку из полиции, посмотрел на листок.

Там стояло: 200 000 000 $.

Двести миллионов долларов.

Двести!

Миллионов!

Долларов!

И это только по Таллину. А по всей Эстонии?

Было от чего бешено заколотиться сердцу.

Краб ошибся, назвав этот бизнес большим. Сказать «большой» или даже «очень большой» значило не ска зать ничего.

Это была не арифметика.

Это была астрономия.

Это был бизнес такого масштаба, что у Томаса не вольно шевельнулось подозрение: а не затеяна ли вся эта бодяга с независимостью Эстонии только лишь для того, чтобы провернуть это дельце? Но, освежившись еще парой глотков «Особой эстонской», он пришел к выводу, что это вряд ли. Эстонцы, конечно, народ не глупый, но все-таки не настолько умный. Воспользо ваться ситуацией – да, на это мозгов может хватить. И у кого-то хватило. Но не более того. Нет, не более.

Томас понимал и другое: в таком бизнесе раздавить могут, как комара. Раздавят и не заметят. Это означа ло, что к совету Краба примазаться к этому бизнесу втихаря следует отнестись очень серьезно. Томас знал за собой грех словоохотливости и тут же, над бутыл кой «Особой эстонской» и над бумажкой с расчетами, дал себе страшную клятву молчать о своих умозаклю чениях даже под пытками. Даже в светлое утро тон кого опохмеления, когда сто двадцать пять граммчи ков беленькой, «смирновского» столового вина номер двадцать один, захрустишь малосольным сааремским огурчиком и весь мир захочется объять и излить на не го все свое дружелюбие и нежность души.

Да, даже тогда.

Такую клятву дал себе Томас.

Он торжественно сжег в пепельнице бумажку с рас четами и даже попытался подержать над огнем руку, но тут же отдернул, потому что было больно.

Следующую неделю Томас безвылазно просидел дома перед телевизором, смотря все политические программы, а в перерывах, когда запускали американ ские боевики или клипы с полуголыми герлами, внима тельно читал все газеты, эстонские и русские. И понял, что Краб прав.

Не Краб, нет. А те, чьи мысли он озвучивал в стре млении поразить старого приятеля масштабностью своего политического мышления.

Да, все шло к тому, что законы о гражданстве и го сударственном языке будут приняты в таком варианте, который сделает все некоренное население граждана ми второго сорта и вызовет их массовый отток в Рос сию.

Особенно неистовствовали депутаты от Нацио нально-патриотического союза, не скрывавшие, что они считают себя преемниками партии «Изамаа лийт» («Отечественный союз»), созданной еще в году и во всех совет-ских учебниках истории именовав шейся фашистской. Либералы и умеренные демокра ты отбрехивались, но чувствовалось, что они и сами не верят, что сумеют отстоять свою точку зрения, а возра жают национал-патриотам лишь из стремления не рас терять свой не слишком многочисленный электорат.

За кулисами бурной политической жизни республики стояли опытные кукловоды. Они знали, что делают. И для чего.

А теперь это знал и Томас.

К этому огромному бизнесу грех было не примазать ся. С этим все было ясно. Неясно было с другим: где взять необходимые для раскрутки бабки. Занять? У ко го? Близкие приятели Томаса были такой же голыть бой, как и он сам, а люди серьезные не дадут. Не та репутация была у Томаса, чтобы ему могли дать в долг без солидного залога даже под большие проценты. По святить кого-нибудь в суть дела, взять в долю?

Стоп, сказал себе Томас. Стоп. Это и есть то, о чем предупредил Краб: «Вмиг шею свернут».

Занять под залог квартиры? Квартира была не слиш ком просторная, но двухкомнатная, в хорошем доме, в центре города неподалеку от площади Выйду. Под нее можно было запросто занять штук тридцать. Но запи сана квартира была на мать, она получила ее после двадцати лет работы крановщицей на судоверфи. При оформлении залога это может всплыть, а если мать узнает про эти дела – нет, об этом лучше не думать.

Занять у матери?

Скорей для очистки совести, чем в надежде на успех, Томас отправился на хутор Кийр, располагав шийся на южной оконечности острова Сааремаа непо далеку от мыса Сырве. На этой мызе жили когда-то дед и бабка Томаса по материнской линии. Получив в Тал лине долго-жданную квартиру, мать уехала на хутор сначала помочь старикам, а когда они померли, втяну лась в хозяйство и даже купила, когда пришли новые времена, пятнадцать гектаров заливных лугов.

Для поездки Томас выбрал воскресный день, чтобы говорить с матерью не в коровнике, а нормально, в до ме. Но едва Томас увидел ее, как сразу понял, что из его затеи ничего не выйдет.

Мать была в синем панбархатном платье, голову украшала мелкая, в барашек, химическая завивка, а на красных, грубых от работы руках нелепо блестели зо лотой браслет и толстое, бочонком, золотое обручаль ное кольцо. Она прямо-таки светилась самодоволь ством счастливой женщины, которая однако не спешит делиться своим счастьем с окружающими, а, напротив, как бы ревниво осматривается, не намерен ли кто-ни будь на него покуситься.

Во дворе стоял новенький «форд-сиера», массив ный мужик в аккуратном комбинезоне надраивал по лиролью его сверкающие бока. Мать сказала: «Мой муж». При этом главным в ее фразе было слово «мой», хотя каким образом можно выделить во фразе из двух слов именно это «мой», Томас так и не понял. Но она выделила.

Все было ясно. Томас и заикаться не стал о день гах. Он сердечно поздравил молодоженов, расцеловал мать и был приглашен на обед. К столу мать выставила графинчик домашней наливки и строго следила, чтобы ни сын, ни муж не выпили лишней рюмки, из чего Томас заключил, что у его отчима с этим делом все в порядке.

Чтобы как-то рассеять довольно напряженную атмо сферу семейного обеда, Томас начал подробно рас сказывать о фирме, в которой он работает главным ме неджером (при этом описывал фирму Краба, не назы вая ее). Когда эта тема под недоверчивым взглядом матери иссякла, а никакой другой на язык не наверну лось, расспросил мать об Альфонсе Ребане, о котором упомянула Роза Марковна во время встречи в офисе Краба, и выяснил, что такого прохвоста никогда не бы ло ни в ее роду, ни в роду его отца. На удивленный во прос сына, почему она считает этого человека прохво стом, мать убежденно ответила, что только у прохво ста и может быть такое имя, потому что так называют мужчин, которые живут за счет женщин.

Довод был не слишком убедительным, но Томас спо рить не стал. Он распрощался и поспешил на тепло ход, в буфете которого крепко нарезался молдавского коньяка «Аист», кляня неудачную свою судьбу и даже слегка ропща на несправедливость Его, что вообще-то было не в его правилах. Но как не роптать, как не роп тать? В руках у него было верняковое, сулящее десят ки тысяч баксов дело, а он не может даже приступить к нему! Как тут не возроптать?!

И Всевышний устыдился и явил Томасу свою ми лость. Правда, форма, которую Он для этого избрал, была, по мнению Томаса, как бы это поделикатней ска зать, резковатой. Через неделю после семейного обе да мать Томаса отправилась вместе с мужем в свадеб ное путешествие по Европе на своем новеньком «фор де». Где-то за Белостоком на узкой польской трассе отчим, сидевший за рулем, неудачно вышел на обгон и лоб в лоб столкнулся со встречным панелевозом. Мать Томаса погибла мгновенно, отчим умер через два ча са в реанимации, а машина превратилась в груду ме таллолома. Следствие установило, что водитель нахо дился в средней стадии алкогольного опьянения.

Томас стал наследником хутора и таллинской квар тиры, но воспринял это без малейшей радости, а даже с искренней скорбью. Но такова была воля Его. Томас нашел в тайнике в доме матери, о котором знал еще с детства, около двух тысяч долларов, на эти деньги пе ревез останки погибших из Белостока, достойно похо ронил их на хуторском кладбище и приготовился всту пить в права наследования.


Но тут выяснилось, что у этого толсторожего хмыря, который по пьянке угробил его любимую матушку, есть две взрослые дочери. По причине отсутствия средств они скромно устранились от участия в расходах на по хороны своего гребаного папаши, но через месяц по сле поминок заявили свои права не только на долю в хуторском хозяйстве, но и на часть таллинской кварти ры. Это было настолько кощунственно, что Томас при мчался на хутор с твердым намерением изменить од ному из своих главных жизненных принципов и набить им обеим морды. Но у этих драных сучар оказались крепенькие, как боровички, мужья, в результате морду набили самому Томасу. Он умылся в ручье, в котором еще в раннем детстве ловил пескарей и уклеек, и кля твенно пообещал этим... таким... в общем, своим ново явленным родственникам прислать бандитов, которые с ними разберутся и популярно объяснят, как зариться на чужое, нажитое не их трудами добро. И всю дорогу до Таллина Томас был уверен, что сделает это.

Среди его многочисленных знакомых были самые разные люди. Были и бандиты, и они охотно подписа лись бы на это дело. Но, поразмыслив, Томас отказал ся от этой идеи. Во-первых, за выбивание долгов (а заказ мог быть истолкован и так) существовала твер дая такса: 50 процентов. Это, по мнению Томаса, бы ло слишком много. Во-вторых, был риск оказаться на крючке у уголовников, а это могло иметь непредсказу емые последствия. Вообще в жизни, кроме ментов, То мас больше всего остерегался двух вещей: уголовни ков, с которыми волей-неволей пришлось пообщать ся во время отсидки, и наркотиков. Он даже травку за претил себе курить, посмотрев однажды на страшную ломку, во время которой его приятельница выпрыгнула из двенадцатого этажа своей квартиры, где проходил вполне рядовой загул.

Но главное было все же не в этом. Не Божье это де ло. Нет, не Божье. Это было для Томаса главным. Да, это.

Он не стал обращаться к бандитам, а пошел к хо рошему юристу, тот внимательно изучил документы и сразу отыскал зацепку: не слишком грамотная или не слишком внимательная секретарша поссовета, ре гистрировавшая брак матери с этим проклятым ал кашом, вместо фамилии «Ребане» написала «Риба ние». Это давало формальные основания опротесто вать в суде факт заключения брака этого типа с мате рью Томаса. Но юрист сказал, что шансов выиграть де ло очень немного, это обстоятельство лучше исполь зовать как рычаг давления на противную сторону при заключении мировой. И хотя Томасу была ненавист на сама мысль о переговорах с этими алчными тва рями, он признал, что это, пожалуй, самое разумное.

Юрист встретился с наследницами и быстро добился соглашения: они отказываются от притязаний на тал лин-скую квартиру, выкупают долю Томаса в хуторском хозяйстве за двадцать тысяч долларов, а он оформля ет им дарственную на хутор.

На том и сошлись. Из двадцати тысяч пять при шлось отдать юристу, но в руках Томаса оказалась на конец сумма, достаточная, чтобы начать свой бизнес.

И он его начал.

В Ленинградскую область он не поехал, из памяти еще не изгладились обещания ментовского капитана, и ему никак не улыбалось совершенно случайно столк нуться с ним. Томас поехал в Тулу и купил там скром ную, но довольно приличную двухкомнатную кварти ру в блочном доме всего за двенадцать тысяч баксов.

Вернувшись в Таллин, дал объявления во все русские газеты и стал ждать. На оставшиеся бабки купил не но вые, но еще приличные «Жигули» – белый пикапчик «ВАЗ-2102», и сделал в квартире капитальный ремонт, соединив две комнаты в одну большую студию. И обо рудовал ее, как студию: установил пару мольбертов, накупил кистей, красок, подрамников и холстов. На са мый большой холст выдавил килограмма три краски, яростно размазал ее, ощущая при этом какое-то стран ное чувство – будто бы выдавливает на своем лице угри: и сладостно, и противно. Над названием он не стал долго ломать голову, назвал просто: «Композиция номер шесть». Потом, как советовала Роза Марковна, поехал в Академию художеств и на сто баксов накупил у нищих первокурсников штук пятнадцать абстрактных картин и эскизов самых разных размеров и в художе ственном беспорядке разбросал их по студии.

Все это Томас сделал, вовсе не намереваясь прини мать предложение Краба насчет охмуряжа его клиен ток. Нет, он сделал все это так, на всякий пожарный.

Идея Розы Марковны чем-то ему понравилась, поче му нет? И при нынешней жизни ни от чего нельзя заре каться. Может, и к Крабу придется идти. Что ж, придет ся – значит, придется.

Но Томас очень надеялся, что не придется.

Месяца через четыре, после ожесточенных дебатов, был наконец-то принят закон о гражданстве в редак ции Национально-патриотического союза. Он был та кой подлючий, что на месте любого русского Томас не медленно плюнул бы на эту сраную Эстонию и укатил в Россию, только чтобы не видеть этих наглых эстон ских рож, лоснящихся от национального самодоволь ства. Таллин забурлил митингами протеста, полиция их разгоняла, возникали драки. Горячие эстонские пар ни метелили горячих русских парней резиновыми ду бинками, горячие русские парни разбивали носы горя чих эстонских парней кулаками и причиняли членовре дительства древками от плакатов.

Дело сдвинулось. По объявлениям Томаса стали звонить. Но, узнав условия обмена, возмущались и прерывали переговоры. Одна довольно молодая се мейная пара заинтересовалась всерьез. Муж даже съездил в Тулу, посмотрел квартиру и, вернувшись, сказал, что они согласны на обмен, если Томас допла тит тридцать тысяч долларов, так как их таллинская квартира стоит по самой скромной оценке не меньше пятидесяти тысяч.

Квартира действительно была хорошая и стоила да же больше полтинника. И если бы у Томаса были сво бодные бабки, он бы согласился. Десять штук навара – кисло ли? Но в том-то и беда, что этих тридцати ты сяч у Томаса не было. Он отказался. Мелькнула мысль взять кредит под залог своей студии, но Томас отогнал ее. Он уже не верил, как в молодости, в свое везение.

А вдруг кинут, а вдруг что-то еще? И превратишься в бомжа. Ему это надо?

Он продолжал терпеливо ждать.

Еще через полгода был принят закон о государ ственном языке. Им, естественно, стал эстонский. Хоть он и в самом деле был флективно-агглютинативным, что, как не поленился выяснить Томас, заглянув в эн циклопедию, было всего лишь характеристикой мор фологической структуры языка. Еще Томас с удивле нием узнал, что в его родном языке всего девять глас ных и шестнадцать согласных звуков. Странно. Ему по чему-то казалось, что больше.

Но главное было не в этих лингвинистических тон костях. Лица некоренной национальности, не сдавшие экзамен на знание государственного языка, подлежали увольнению с работы. С любой. Главное было в этом.

Вот теперь побегут, с удовлетворением решил То мас. Но они не побежали. Уехали единицы. Остальные бесновались в манифестациях, мокли и мерзли в пи кетах, жаловались в ООН, но уезжать не желали. Не желали, и все.

Томас был возмущен, охвачен чувством искреннего негодования на этих оккупантов, которые полвека дер жали в рабстве его свободолюбивый народ и продол жают жировать на священной эстонской земле, поли той потом его дедов и прадедов. Под влиянием этого чувства Томас пришел в отделение Национально-па триотического союза и набрал там целый рюкзак ли стовок с надписями типа: «Русские оккупанты, убирай тесь в Россию!» По вечерам, прячась, как подполь щик, он рассовывал листовки в почтовые ящики в до мах российских военных пенсионеров. Это были очень приличные дома в хорошем районе, квартиры там тя нули на полную цену. Весь этот район был обклеен объявлениями Томаса об обмене. Но на них не откли кался никто. Запихивая пачки листовок в узкие щели жестяных ящиков, Томас злорадно думал: «Уберетесь, гады! Все уберетесь!»

Первый рюкзак он распределил за неделю, взял у национал-патриотов второй. Но он остался почти не тронутым. Однажды поздним вечером российские во енные пенсионеры отловили Томаса и умело, не оста вляя следов на лице, так отмудохали его, что он еле добрался до дома и неделю отлеживался, охая при ка ждом вздохе и обкладывая компрессами отбитые поч ки.

Когда немного полегчало и в унитазе вместо крови за-плескалось просто нечто розоватое, Томас начал выползать из дома. Эстонских политических изданий он больше не покупал, зато стал покупать русские га зеты – московские. И словно прозрел. Российские шах теры перекрывали Транссиб, рабочим годами – Госпо ди милосердный, годами! – не платили зарплату, со поставление пенсий с ценами на продукты вызывало оторопь. Как же они там вообще еще живы?!

Все стало понятным. Какой же идиот поедет в эту Россию из бедной, но сравнительно все-таки благопо лучной Эстонии?!

Томас понял, что со своим верняковым бизнесом он пролетел. До него доходили слухи, что крупные риэл тор-ские фирмы скупают жилье в Подмосковье и в рус ских городах средней полосы. Даже Краб создал при своей «Foodline-Balt» дочернюю фирму по операциям с недвижимостью и ведет строительство чуть ли не це лого микрорайона в Смоленске. Но это Томаса не вол новало. Их дела. Может, они считают, что это выгодное помещение капитала, так как из-за инфляции кварти ры все время повышаются в цене. Может, ждут, когда в России все устаканится и русские все же потянутся на родину. Пусть ждут. Они могут себе это позволить.

А Томас не мог. Окончательно отлежавшись, он съез дил в Тулу и продал квартиру за свою цену. И считал, что ему повезло. Двенадцать штук «зеленых» были хо рошими бабками, особенно если не гусарить и чем-ни будь прирабатывать на жизнь.

Этим он и занялся. Когда жизнь поджимала, подка лымливал на своих «Жигулях». Не брезговал и сдавать свою студию знакомым центровым девочкам за поча совую оплату. Почему нет? Девочкам надо жить, Тома су надо жить. Время от времени обслуживал важных клиенток Краба, за что тот в зависимости от результата переговоров платил от двухсот до трехсот баксов. Ино гда сам кадрил богатых иностранных туристок. Устана вливал мольберт с подходящим к случаю наброском на набережной или возле ратуши и прохаживался возле него с задумчивым видом, покуривая прямую данхил ловскую трубку, которую купил специально для созда ния имиджа.

Туристок прямо-таки тянуло посмотреть на набро сок, а дальше было уже все просто. Наметив подходя щий объект, Томас завязывал непринужденную беседу, жаловался на творческий кризис, потом показывал го стье город, угощал шампанским в кафе и приглашал в свою студию посмотреть его работы. Иногда осмотр за канчивался на широкой тахте, застланной домотканой эстонской дерюжкой, а иногда обходилось и без этого.

Дамы смотрели студенческую мазню и, что самое по разительное, почти всегда что-нибудь покупали. Но что потрясло его до глубины души, так это то, что одна из клиенток Краба, старая выдра из Гамбурга, оказавша яся не такой уж и старой, вдруг загорелась купить его собственную работу – «Композицию номер шесть», тот самый холст, на который Томас выдавливал краски с таким чувством, с каким давят угри. И купила. И выло жила восемьсот баксов. Сама! И при этом не было ни какой широкой тахты. Ни до того, ни после. Боже ми лостивый, да что же это за странный мир искусства?

Томас срочно изготовил вторую такую же картину – «Композицию номер семь», но на нее покупательниц почему-то не находилось.

Политикой он вообще перестал интересоваться. И лишь когда в России разразился августовский финан совый кризис и Томас прочитал в «Новых известиях», что цены на недвижимость стремительно падают, он испытал удовлетворение от того, что угадал и вовре мя избавился от тульской квартиры. И одновремен но – злорадство. Злорадствовать по поводу несчастий ближних было делом не совсем богоугодным, но Томас не мог сдержаться. Да и какие они ему ближние – все эти киты-риэлторы или тот же Краб. Наварить хотели на беде русских, с которыми эстонцы многие века мир но жили на эстонской земле, поливая ее общим потом и украшая общим трудом? Вот и наварили!

Недвижимость продолжала валиться. Цена квадрат ного метра элитного московского жилья снизилась с полутора тысяч долларов до тысячи, потом до семисот и продолжала снижаться. Стремительно падали цены и на типовое жилье. На Краба было страшно смотреть.

Томас однажды увидел его возле мэрии и узнал только по квадратной фигуре. Он выглядел уже не на сорок с лишним, а на все шестьдесят. Томас приветственно помахал ему, но Краб его даже не заметил. Он рявкнул на телохранителя, не слишком проворно открывшего ему дверь «мерседеса», и укатил.

Вот так-то, Краб. Кто теперь ты, а кто я? Я – свобод ный художник и болт на все забил. А ты? Загнанный в угол хорек. Краб – ты и есть Краб. И всегда останешься Крабом. Господин Анвельт, блин.

Но все же злорадство – нет, не любит его Господь.

И карает безжалостно. Покарал он и Томаса, подверг душу его испытанию искушением. И Томас этого испы тания не выдержал.

Однажды утром, в середине января, месяцев через пять после черного для России 17 августа 1998 года, в студии Томаса раздался телефонный звонок. Секре тарша Краба на своем изысканном эстонском сообщи ла господину Ребане, что его срочно хочет видеть гос подин Анвельт. Краб принял Томаса в своем солидном кабинете, в котором все было изощренно-изысканно, кроме самого хозяина. Он рыхлой квашней лежал в черном офисном кресле, утопив плоскую голову в ква дратные плечи, посверкивал маленькими злыми глаз ками, как из норки. Красное крабье лицо его выражало раздражение человека, который вынужден отвлекать ся от серьезной работы на сущую ерунду. При этом он словно бы удивлялся себе – тому, что все-таки отвле кается.

На этот раз не было ни дружеских объятий, ни «Джонни Уокера». Краб сразу перешел к делу:

– Бабки есть?

– Какие у меня бабки! – уклончиво ответил Томас. – Это у тебя бабки, а у меня – так, семечки.

– Сколько?

– Ну, штук несколько, может, и наскребу.

– Сколько? – повторил Краб.

– Ну, около десяти.

В заначке у Томаса было почти одиннадцать тысяч долларов, но он решил, что негоже кичиться своим бо гатством, скромней нужно быть, скромней.

– Мало, – заключил Краб. – Нужно сорок. Можешь достать?

Томас только руками развел:

– Где?! Да и зачем?

Краб объяснил:

– Предлагают партию компьютеров. Сто штук. «Пен тиумы». Потроха японские, сборка минская. Отдают по четыреста баксов за штуку. Я у тебя заберу по шесть сот. Вник? Твой навар – двадцатник чистыми.

– А твой? – спросил Томас. Он не разбирался в ком пью-терах, но знал, что «пентиумы» – это какие-то но вые процессоры и в магазинах они уходят не меньше чем по тысяче долларов.

– Мои дела, – отрезал Краб. – Только лететь в Минск нужно сегодня же. Дело горящее. Самолет через два часа. Белорусская таможня и транспорт – за их счет, фуру дадут. На нашей таможне тебя встретит мой на чальник охраны. У него там все схвачено. Получишь, все проверишь, привезешь, сдашь мне. Расчет налом.

Ты платишь им, я тебе.

– Почему бы тебе самому не взять процессоры и не получить весь навар? – поинтересовался Томас.

Краб отмахнулся:

– Только и дел у меня, что этой мелочевкой зани маться.

– Однако же занимаешься.

– Недоделанный ты, Фитиль. Полжизни прожил, а самого главного так и не понял. От бабок нельзя отка зываться. Ни от каких. Один раз откажешься, а потом они от тебя откажутся. Шанс я тебе даю. Не хочешь – найду кому предложить.

При этом он продолжал смотреть на Томаса выжи дающе и словно бы с каким-то любопытством, как смо трят на хорошо знакомого человека, в котором вдруг выявилось что-то новое, ранее неизвестное, странное.

Томас не обратил внимания на его взгляд. Он обду мывал замечание Краба о том, что от бабок нельзя от казываться. Вообще-то он и сам никогда от них не от казывался, но мысль показалась ему глубокой и не ли шенной философского содержания.

– Думай быстрей, время! – напомнил Краб.

– Но... Нет у меня тридцати штук. И взять негде. Де сять найду. Все.

– Черт с тобой, – решился Краб. – Так и быть, дам тебе тридцатник. Под твою хату. На три дня. Под де сять процентов. За три дня управишься.

– Залог оформлять – дело небыстрое, – заметил То мас.

– Напишешь расписку. Нет времени. Рожай, рожай! – раздраженно поторопил Краб.

Томасу бы внимательно посмотреть на Краба, попы таться понять, отчего это он так раздражается и да же злобится на старого приятеля, которому делает до брое дело. Но в голове у Томаса плясали цифры.

Навар – двадцать штук. Минус десять процентов от тридцати штук – три. Чистых – семнадцать тысяч бак сов. На них машину можно сменить, прибарахлиться, обновить мебель в студии. Можно даже купить неболь шой каютный катерок и катать на нем по живописному Финскому заливу дам. Западных – для дела, своих – для удовольствия. На семнадцать тысяч можно много чего сделать. А можно и ничего не делать, просто два три года безбедно жить.

И Томас решился:

– Согласен.

Он очень опасался везти при себе сорок тысяч дол ларов наличными, но все обошлось. До аэропорта его проводил охранник Краба, в Минске встретили и сразу повезли на завод. Но Томас попросил тормознуть у по павшего ему на глаза компьютерного салона, нанял за двести баксов инженера и тот протестировал все сто процессоров. И только когда он сказал, что все в по рядке и машины классные, Томас расплатился и лично проследил за погрузкой коробок в фуру. Он сам помо гал укладывать процессоры так, чтобы их не растря сло, и от усердия даже порвал хороший финский плащ о здоровенный крюк, для какой-то надобности вбитый внутри кузова фуры.

На белорусской таможне все прошло гладко и бы стро, а на эстонской, в Валге, произошла задержка. По ка с начальником охраны Краба Лембитом Сымером, невысоким крепким эстонцем с холодными рыбьими глазами, бывшим офицером полиции, ждали нужного человека, Томас то и дело выскакивал на лестницу по курить, а на самом деле смотрел, на месте ли фура.

Фура стояла на месте, а водитель, здоровенный нераз говорчивый белорус, лениво прохаживался вокруг нее, пинал скаты – не для проверки, а от нечего делать. Ко гда нужный человек наконец появился, еще часа пол тора бегали по кабинетам. Закончив, Томас первым де лом открыл замки и за-глянул в фуру. Все коробки бы ли на месте. Томас успокоился.

Сымер вернулся в Таллин на своем «опеле», а Томас продолжил путь в просторной кабине «КамА За». Дорога очень располагала к тому, чтобы засадить граммов двести и заполировать пивом «Хайнекен».

Или «Баварией». Или крепким «Магнумом». Или тоже крепким «Белым медведем». «Туборгом» тоже можно.

Или темной «Балтикой» номер шесть. А еще можно «Хольстеном», «Факси» и пильзенским. В конце кон цов, можно даже местным «Тоомпеа», почему нет? Это было бы даже патриотично.

Но Томас сдержался. И в конце пути, уже в виду Тал лина с его шпилями, куполами, ажурными арками мо стов и иглой телецентра над милым каждому эстонцу ломаным контуром красных крыш даже почувствовал гордость от того, что все же не выпил, что вел себя как серьезный бизнесмен, который никогда не путает дело с удовольствием.

Фуру загнали задом в просторный ангар, где фир ма Краба хранила деликатесные продукты. Водила от цепил тягач и уехал на нем заправиться и пообедать, предупредив, что заберет фуру часа через два. Пока грузчики переносили коробки с процессорами в лабо раторию, приехал Краб с молодым компьютерщиком, приказал ему: «Проверяй». И закурил «гавану».

Компьютерщик подключил свою аппаратуру и при нялся за работу. С первым процессором все было в по рядке, а вот второй почему-то никак не хотел включать ся. Несколько раз проверив все порты, компьютерщик вскрыл кожух и надолго задумался. Потом сказал:

– Я бы очень удивился, если бы он заработал.

Очень. Так. Я решил бы, что произошло чудо. И это действительно было бы чудо.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.