авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«Виктор Левашов Заговор патриотов (Провокация) Серия «Солдаты удачи» Виктор Левашов. Заговор патриотов: ...»

-- [ Страница 7 ] --

– Нет, – возразил он. – Я думаю о будущем. Что в жизни самое неприятное, кроме похмелья? Сожаления о возможностях, которые ты упустил. Я не хочу лежать ночью в постели и грызть ногти. Это негигиенично. По этому я не спятил.

– Господин Мюйр, у нас нет таких денег, – объяснила Рита. – Мой вопрос был чисто теоретический.

– Но я на него отвечу. Ответ такой: потому что без меня вы не получите ничего. Чтобы у вас на этот счет не оставалось сомнений...

Он вынул из бокового кармана кейса какую-то бума гу и подал Томасу, как бы приглашая его занять более активную жизненную позицию:

– Ознакомьтесь с этим документом.

Томас пробежал глазами текст и молча передал бу магу Рите. Она тоже прочитала и бросила ее на стол.

Поскольку я был уже посвящен во все эти дела, то счел для себя возможным тоже ознакомиться с документом.

Он играл, как я понял, роль козырного туза.

Туза пик.

Это и был туз пик.

Это была ксерокопия завещания. Бумага не гербо вая, самая обычная, очень старая, с обветшавшими углами, отчетливо видными на оттиске. Прыгающий машинописный текст. Текст русский. Место и время со ставления завещания тщательно затушеваны черным фломастером. Сначала с завещания сняли ксероко пию, а потом затушевали текст.

"Я, гр. Ребане Альфонс, 1908 года рождения, нахо дясь в здравом уме и ясной памяти, действуя добро вольно, настоящим завещанием завещаю все принад лежащее мне имущество гр. (фамилия зачеркнута).

Настоящее завещание составлено и подписано в двух экземплярах, из которых один выдается на руки завещателю Ребане Альфонсу, а второй хранится в де лах нотариуса по адресу (адрес зачеркнут).

Завещание подписано гр. Ребане Альфонсом в мо ем присутствии после прочтения текста вслух. Лич ность завещателя установлена, дееспособность про верена".

Фамилия нотариуса и все его реквизиты были тща тельно вымараны. Даже на круглой гербовой печати был замазан адрес нотариальной конторы.

– Что скажете? – поинтересовался Мюйр.

– Это копия. А где подлинник? – спросил Томас.

– Вы увидите его. В моих руках. И после этого я его уничтожу. При вас. Когда получу дарственную на поло вину наследства вашего деда.

– Кому он все завещал?

– Не вам.

– Не мне. Это понятно. Я бы очень удивился, если бы мне. Потому что он не подозревал о моем суще ствовании. Он умер в пятьдесят первом году. Я родил ся в шестьдесят четвертом году. Кому?

– А вот этого вы не узнаете никогда. И не нужно вам этого знать. Скажу только одно, чтобы вас не мучили угрызения совести. То лицо, которому ваш дед заве щал свое имущество, не примет наследства. Откажет ся от него в пользу государства. Мы с вами, разумеет ся, патриоты. Но не до такой же степени, не так ли?

Дарить государству сто миллионов долларов – это уже не патриотизм.

– А что? – заинтересовался Томас. – Национализм?

– Идиотизм. Я оставлю вам эту ксерокопию. Изучи те. Завещание – ключ к тем самым миллионам. Под линник, разумеется, а не ксерокопия. И он пока оста нется у меня.

Томас положил копию завещания перед собой и уставился на нее, как человек, который сделал второ пях какую-то важную запись и теперь силится понять, что же он написал. Он даже повертел лист и так и эдак.

Но ничего, похоже, не понял. Кроме одного – что запись важная. Очень важная.

Мюйр запер кейс и обернулся ко мне:

– Проводите меня, юноша. Вообще-то я всегда хо жу пешком. Это полезно для здоровья. Но сегодня мне нужно кое-куда заехать. Надеюсь, Томас разрешит мне воспользоваться его автомобилем. И, если честно, я немного устал. Больше семидесяти восьми лет мне, конечно, чаще всего не дают. Но все-таки мне уже семьдесят девять.

У дверей кабинета его остановил вопрос Риты:

– Господин Мюйр, зачем вам пятьдесят миллионов долларов? Вы собираетесь жить вечно?

Мюйр остановился и с интересом взглянул на нее.

– Вы задали забавный вопрос, госпожа Лоо. Очень забавный. Зачем мне пятьдесят миллионов долларов?

Право, не знаю.

Он немного подумал, затем пригладил кончиком ми зинца усы и ответил:

– Впрочем, нет. Знаю. Это меня развлечет.

С тем и вышел, унося с собой всю мерзость уходя щего века, из которого, как из змеиной кожи, уже вы ползал новый век, двадцать первый от Рождества Хри стова.

Но и век двадцатый был еще жив, еще смердел.

– Рита Лоо, свяжитесь с приемной господина Ан вельта, президента компании «Foodline-Balt», – распо рядился Томас. – Передайте Крабу, что господин Ре бане желает видеть его у себя через час. И пусть не опаздывает, бляха-муха!

XI Президент компании «Foodline-Balt» Стас Анвельт, которого его сотрудники за глаза, а чаще даже только про себя называли Крабом, слушал отчет начальника юридического отдела, когда в его кабинет вошла секре тарша и на своем аристократичном эстонском сообщи ла, что позвонила пресс-секретарь господина Ребане и распорядилась передать господину Анвельту, что гос подин Ребане желает видеть господина Анвельта у се бя в номере гостиницы «Виру» через час и хочет, что бы господин Анвельт прибыл без опоздания.

Анвельт даже не сразу понял, о чем речь.

– Кто позвонил? – переспросил он.

– Пресс-секретарь господина Томаса Ребане госпо жа Рита Лоо.

– И что? О чем она распорядилась?

– О том, что господин Ребане желает видеть госпо дина Анвельта...

– Так и сказала? – перебил Анвельт. – «Желает ви деть»?

– Не совсем. Я передаю смысл.

– А как она сказала?

– Я не уверена, что мне следует это повторять.

– А я уверен!

– Она сказала: «Передайте своему Крабу, что госпо дин Ребане...»

– Хватит, – прервал Анвельт. – Я понял. Передайте этой сучонке, чтобы она передала своему Фитилю, что господин Анвельт...

– Будет у него точно в назначенное время, – закончи ла его фразу Роза Марковна. – Спасибо, деточка. Иди те работайте.

Секретарша вышла. Анвельт с недоумением уста вился на Розу Марковну.

– Я хотел сказать не это!

– "Это" вы скажете ему при встрече. Но на вашем месте я бы сначала послушала, что скажет он. Это мо жет быть важным.

– Важным?! – переспросил Анвельт. – То, что скажет Фитиль? Он может сказать мне что-то важное?! Он – мне?!

– Мы поговорим об этом потом, – прервала его Роза Марковна. – Продолжайте, – кивнула она юристу.

Совещание продолжилось. Стас Анвельт закурил «гавану», утопил короткое тяжелое тело в мягком офисном кресле с высокой спинкой, спрятался в нем, как краб в нору, поглядывал оттуда остро, злобно сво ими маленькими крабьими глазками. Он почти не слу шал. Он думал.

Совещания, которые в конце каждого месяца прези дент компании «Foodline-Balt» проводил со своими ве дущими специалистами, правильнее было назвать со беседованиями. Сам он называл это «подбивать баб ки». Собственно, все бабки были к этому дню уже под биты, все отчеты составлены – и официальные, для налоговиков, и неофициальные, для себя. Совещания преследовали другую цель. Они были не коллектив ные. Главные менеджеры, экономисты и юристы вхо дили в кабинет президента по одному, отчитывались о своей работе за минувший месяц и излагали планы на будущее. Анвельт молча слушал, изредка задавал уточняющие вопросы, и порой создавалось впечатле ние, что целью его было не выслушать человека, а при стально его рассмотреть, просветить, как рентгеном.

Понять.

Да так оно, пожалуй, и было.

Третьим участником этих собеседований всегда бы ла Роза Марковна Штейн. В штатном расписании ком пании она значилась главным менеджером по кадрам, но все знали, что Анвельт без ее одобрения не при нимает ни одного важного решения. В ход совещаний она никогда не вмешивалась, сидела в стороне – се дая, грузная, в неизменной черной хламиде до пят, с выражением холодности на патрицианском лице – ку рила коричневые сигареты «More» и время от времени делала какие-то пометки в узком черном блокноте. Ко гда собеседования заканчивались, она еще некоторое время оставалась в кабинете Анвельта, потом уходи ла, а он вызывал секретаршу и диктовал приказ.

«Подбивание бабок» завершалось совещанием Ан вельта с начальником охраны Лембитом Сымером, не общительным эстонцем с холодными рыбьими глаза ми, бывшим офицером полиции. Никто не знал, о чем они говорят, но через некоторое время выяснялось, что строптивый партнер пошел на уступки, а возникший конкурент вдруг утратил интерес к оптовой торговле продуктами.

На следующее утро приказ вывешивали на доске объявлений в холле. Из него сотрудники узнавали, что кому-то повышен оклад, кому-то срезан, а кто-то уво лен. Без объяснения причин. Не за ошибки, за ошибки Анвельт вздрючивал в рабочем порядке и в выражени ях не стеснялся. Главная причина всегда была в дру гом: человек исчерпал свой ресурс, стал ненужным. И все в компании знали, что окончательный вердикт вы носит эта пожилая дама, а Стас Анвельт только утвер ждает его своей старательной подписью, украшенной завитушками таким образом, что первая буква напоми нала $.

Президент компании «Foodline-Balt» пользовался людьми, как вещами. У каждой вещи есть своя цена.

И у каждой вещи есть свое назначение. Как и у каждо го человека. За вещи платишь, они тебе служат. Когда вещь становится ненужной, ее заменяют другой, нуж ной. Для кого-то и он сам был вещью. И считал, что это нормально, правильно. Разница между ним и его подчиненными была в том, что он был нужной вещью.

Без которой не обойтись. И следовательно – дорогой вещью. Он верил, что в конце концов придет время, ко гда он перестанет быть вещью. Потому что купить его не сможет никто. Это и есть главное в человеке – его цена. А все остальное – разговор в пользу бедных.

Но были два человека, которые выпадали из этой простой и понятной системы ценностей. Одним была Роза Марковна. Анвельт перед ней терялся. Она не лезла ни в какие ворота. Она могла прочитать пустя ковую заметку в газете и сказать: «Срочно посылайте людей в Ригу, скоро там повалятся цены на все про дукты. Пусть заключают долгосрочные контракты». А почему? Потому что московский мэр Лужков намекнул – только намекнул, – что хочет стать президентом Рос сии. Он раз десять перечитал эту заметку, но ничего не понял. Но к совету прислушался. И в самом деле, Лужков призвал бойкотировать латвий-ские продукты в знак протеста против дискриминации русскоязычно го населения, латыши затоварились, цены рухнули, а когда снова поднялись, у «Foodline-Balt» были уже кон тракты на поставку масла и сыра из Латвии по поло винной цене.

То же было с бельгийской курятиной. Диоксин, ди оксин. А оказалось, что никакого диоксина и не было, просто в Евросоюзе, бывшем Общем рынке, произо шла маленькая войнушка. Но как могла это прочухать эта старая еврейка? Она объяснила: «Я уже лет трид цать ем на завтрак по два яйца. В них холестерин. А он, как пишут, вреден. И еще я помню передовую в „Прав де“, где утверждалось, что самое полезное в картош ке – кожура, очистки». И снова Анвельт не понял, ка кая связь между картофельными очистками и тем, что она ест на завтрак, с ценами на бельгийских кур. Но контрактов назаключал. Чистой прибыли это принесло около шестисот тысяч баксов.

Но дело было даже не в ее умении делать выводы из самых далеких от их бизнеса фактов, а в чем-то со всем другом. Конечно, она была доктором наук и все такое. Но платил-то ей он. И значит, она для него долж на быть вещью. Но она не была вещью. Наоборот, это он чувствовал себя перед ней вещью. При этом вещью какой-то обидно дешевой. Ширпотребом. И она даже не считала нужным скрывать, что относится к нему, как к вещи. Но, понимая это, Анвельт даже обидеться на нее не мог. Она существовала где-то в другой плоско сти жизни, куда его обиды не достигали.

Вторым человеком, вызывавшим у него сомнения в верности своего представления о людях и их ценно сти, был, как ни странно, Фитиль. Внук национального героя Эстонии Томас Ребане. Задолго до того, как он оказался внуком. В молодости, когда они на пару ра ботали у «Березок», Анвельт по своей цене был под ним. Теперь же он мог купить сто таких Фитилей. И все таки вещью Фитиль не был. Он жил так, словно сам мог купить сто Крабов вместе с его миллионным бизне сом, а не покупает потому, что это его не колышет. Ко лышет же его врезать в веселой компании, забуриться куда-нибудь с телками. А что завтра ему похмелиться не на что будет, об этом даже не думал. Стопарь сам придет на кривых ножках. И ведь всегда приходил, бля ха-муха.

В тот памятный день, когда удрученный жизнью Фи тиль пришел к нему и смиренно попросил совета, к какому бы делу ему приткнуться, Анвельт понял, что справедливость восторжествовала, что жизнь под твердила его правоту. И он дал ему хороший совет за няться российской недвижимостью, дал от души, за удовольствие чувствовать себя в полном порядке. А потом спохватился: а я-то сам почему не встреваю в этот крутой бизнес? Другим даю советы, а сам сижу на куриных окорочках. Прямо как затмение было, а после разговора с Фитилем вдруг прояснилось.

Но тут вышел полный облом. Фитиль каким-то чу дом вовремя соскочил, а он после августовского кри зиса в России попал на такие бабки, что даже страш но было подсчитывать. Полбеды, что жилье обесце нилось больше чем вдвое, гораздо хуже было, что он остался с огромной незавершенкой на руках – с недо строенным жилым кварталом в Смоленске. И бросить нельзя, и достраивать разорение. А валютный кредит, взятый черным налом, обрастал процентами, распу хал, как дрожжевая квашня в теплой печной загнетке. А что будет, когда истечет срок возврата кредита? Вклю чится счетчик.

Он перестал спать ночами. Бодал подушку, просты ни скатывал в жгут. А когда понимал, что заснуть не удастся, вставал, шел в ванную и до рассвета стирал белье в итальянской мраморной джакузи от Роберто Патаккиа. Все, что попадалось на глаза. Стирал рука ми, намыливая простыни и полотенца сандаловым мы лом по пять долларов за кусок. Это немного успокаи вало. А когда стирать было нечего, усаживался на кух не и выметал из холодильника все подряд, не чувствуя вкуса. Это тоже успокаивало.

Отвлечься, конечно, можно было и другим спосо бом: засадить бутылку «Камю». Или две. Но Анвельт не пил. Пить можно, когда ты в порядке. А когда жизнь взяла за горло, пить нельзя. Это всегда плохо кончает ся. И среди тяжелых ночных кошмаров почему-то осо бенно язвила мысль, что и тут Фитиль увернулся, даже не заметив опасности. Эта уязвленность была мело чью, комариным укусом на фоне навалившихся на Ан вельта проблем. Но очень противным. Так, очень. Осо бенно когда не можешь согнать комара и даже поче сать место укуса.

Он не понял, для чего Юргену Янсену понадоби лось затевать такую сложную и дорогостоящую комби нацию с компьютерами, имевшую целью всего-навсего оттягать у Фитиля его студию, сделать его бомжом. Но не без удовольствия взял на себя главную роль. Про блемы проблемами, но прихлопнуть нахального за нудливого комара – почему нет? Но и это кончилось странно. Вместо того чтобы бесследно сгинуть, Фитиль снова вынырнул. И где! На презентации фильма «Би тва на Векше»! Внук национального героя Эстонии! За мелькал в телевизоре, интервью дает. Он еще, оказы вается, и художник! Но Анвельт-то знает, какой он ху дожник. Он художником стал с подачи Розы Марковны и его, Анвельта. Так нате вам, в Мюнхене выставляет ся, в «Новой пинакотеке», которая у немцев, если Фи тиль не соврал, как Эрмитаж. И даже статьи в журна лах про его картину пишут. Вот же везунчик, блин. Про таких говорят, что они в детстве говно ели. А он, Ан вельт, что в детстве ел? Повидло?

В детстве президент компании «Foodline-Balt» Стас Анвельт ел что было. Чаще всего были вареные ма кароны, обжаренные на маргарине в огромной, полу метрового диаметра сковороде. Ее как раз хватало на пять ртов. Стас был младшим из двух братьев и двух сестер, но почему-то самым прожорливым. За это его шпыняли. Бывала треска, отец покупал ее у рыбаков в порту и приносил, когда не забывал в пивной или не терял по дороге. А чаще мать покупала мороженую мойву, жарила на комбижире, вонь разносилась на всю коммуналку. Соседи за-крывались по своим комнатам, но не выступали, можно было нарваться.

Одна из соседок работала в общепите, продукты таскала сумками. Однажды она варила курицу и забы ла на ночь унести кастрюлю из кухни. Маленький Стас сначала немного отщипнул, попробовал, потом немно го еще. Он и сам не понял, как получилось, что он съел всю курицу. Мать выдрала его бельевой веревкой. И потом долго еще, пока не стал взрослым, когда случа лось есть курицу, у него было такое чувство, будто бы он ворует.

Тогда же, в детстве, наполнилось влекущим содер жанием слово «общепит». «Общепит» – это было что то сказочно-избыточное, как витрины центрального га стронома.

Это и определило его судьбу. В армии он попал в школу поваров, отслужил в Казахстане в солдатской столовой. После дембеля устроился коком на сейнер.

Из рейсов привозил шмотки, сбывал фарце. А потом и сам стал фарцевать. Тогда и познакомился с Фити лем, стал работать с ним в паре. Фитиль мастерски работал. В доверие к любому клиенту влезал на раз, без мыла. Работали в основном у «Березок», но, слу чалось, и на авторынке. Кидали приезжих. Они приго няли в Таллин свои тачки, потому что здесь они уходи ли по максимуму. Тут в ход шли «куклы». Фитиль и с ними управлялся не хуже, чем с чеками.

Но Стас Анвельт понимал, что это не бизнес. Бабки были легкие, но само дело было очень стремным. Да и настоящие бабки были все же не здесь. Они были в общепите. Туда он и устроился после того, как выму чил диплом торгового техникума, – снабженцем в рай торг. А когда разрешили кооперативы, понял, что при шло его время.

Это было счастливое для него время. Он чувствовал себя так, будто в его парус ударил попутный ветер. То приходилось с надрывом, из последних сил выгребать против ветра и против течения, а тут вдруг подхвати ло и понесло. Он уволился из райторга, арендовал не большой павильон возле морского вокзала и открыл там кафе-закусочную. Сначала всего на три столика.

В меню были сосиски и кофе. Когда сосиски доставать стало трудно, заменил их рублеными бифштексами.

За мясом ездили братья на хутора, одна сестра рабо тала буфетчицей, вторая официанткой, мать крутила фарш, а отца приспособили в сторожа. Сам Анвельт стоял за плитой.

Дело пошло. Место было бойкое, цены умеренные.

Поставили еще два столика, стало двадцать посадоч ных мест. Больше расширяться было некуда. И тут Стаса озарила хорошая мысль. Он стал делать гам бургеры. Ведь что такое гамбургер? Та же котлета в булке. Оборот сразу вырос. Стас поставил лотки на Балтийском вокзале, на автовокзале, возле централь ного рынка. Один брат остался на снабжении, вто рой на «рафике» развозил гамбургеры по точкам. Стас быстро вернул все вложенные в дело бабки, зарабо танные на фарце и у «Березок», пошла чистая при быль. На нее он купил сначала пять небольших белых автоприцепов-"тонаров", оборудованных холодильни ками и плитами на баллонном газе, расширил ассор тимент. Потом еще пять.

Тут-то на него и наехали...

Из глубокой задумчивости Анвельта вывело дели катное покашливание начальника юридического отде ла. Он закончил отчет и ждал вопросов. Вопросов у Анвельта не было. Мужик еще не на излете, тянет. Он вопросительно взглянул на Розу Марковну, та кивнула.

Юрист вышел. Анвельт потянулся к интеркому вызвать главного менеджера по продажам, но задержал руку.

Раскурил погасшую сигару и развернул кресло к Розе Марковне. Спросил, разглядывая ее так, будто решал, уволить ее немедленно или погодить – дать порабо тать, проявить себя:

– Так что же, по-вашему, может мне сообщить Фи тиль? Вы сказали – важное. Что?

Вместо ответа она внимательно посмотрела на него и спросила сама:

– Сколько вы вложили в российскую недвижимость?

– Вас это не касается!

– Касается, Анвельт, – возразила Роза Марковна. – Потому что компания «Foodline-Balt», насколько я по нимаю, на грани банкротства. Или уже за гранью?

– С чего вы это взяли? – возмутился он.

– А вы посмотрите на себя в зеркало. Сколько вы прибавили за последние месяцы? Килограммов два дцать? Бессонница? Едите по ночам?

Сука. Вот же сука. Но как она узнала?

– Это довольно обычная реакция многих людей на стресс, – объяснила Роза Марковна, угадав причину его недоумения. – Не думаю, что ваш стресс может вы звать несчастная любовь. Или тревоги о судьбах роди ны. Значит, бизнес. Какой вы взяли кредит? На какой срок? Под какие проценты? У кого?

– Чего это вы меня допрашиваете? – огрызнулся он. – И не подумаю отвечать!

– Это тоже ответ. Кредит большой. Проценты боль шие. Срок маленький. А кредитор человек очень се рьезный. Так?

Анвельт промолчал.

Роза Марковна неодобрительно покачала головой.

– Умиляет ваша уверенность, что нет такого куска, откусив который вы не смогли бы проглотить. Есть та кой кусок, Анвельт. Сейчас он у вас в горле. Почему вы со мной не посоветовались?

– А что вы могли посоветовать? «Не лезьте в это де ло, Стас Анвельт?»

– Да. Такой совет я бы вам и дала. И если бы вы ему последовали, вам не пришлось бы сейчас думать, как выскочить из этого дела. И при этом остаться живым.

Анвельт раздавил в пепельнице сигару, хмуро спро сил:

– И что, по-вашему, мне теперь делать?

– Не знаю. Знаю, чего делать не нужно.

– Чего?

– Того, о чем вы думаете по ночам.

– Да откуда вам знать, о чем я думаю по ночам?! – взъярился он.

– Кредит вы взяли черным налом?

– И что? Все так делают!

– Об этом вы и думаете: как замочить кредитора.

В чем дело? – перебила себя Роза Марковна, заме тив гримасу, перекосившую лицо Анвельта. – Я сказа ла что-то не то?

– Вы очень грубо выражаетесь, – ответил он. – «За мочить». Так говорят бандиты.

– Я стараюсь говорить на понятном вам языке.

– Я бизнесмен, бляха-муха!

– Это я и имела в виду. Не понимаю вашего недо вольства. «Замочить». Вполне приличный эвфемизм.

Мне следовало сказать «убить»?

– Убрать, – буркнул Анвельт.

– Да, это не столь брутально. Ладно, убрать. Так вот, воздержитесь. На это есть две причины. И обе очень серьезные. Ситуация может сложиться для вас благо приятно. В Эстонии скоро может возникнуть ажиотаж ный спрос на жилье в России. Это поможет вам выкру титься. Навара не получите, но концы с концами све дете.

– Спрос? – переспросил он. – С каких хренов ему возникнуть?

– Трудно иметь с вами дело, – вздохнула Роза Мар ковна. – Напрягитесь. Вы же умеете думать, когда за хотите. Какое событие произошло в последние дни? О чем все говорят?

– Я понял, – сказал Анвельт. – Да, понял. Альфон са Ребане объявили национальным героем Эстонии.

Это?

– Да. Поэтому вы поедете к его внуку и будете разго варивать с ним очень почтительно. Не думаю, что этот разговор будет для вас приятным. Насколько я пони маю, Томас намерен выставить вам счет за ту историю с компьютерами. И вам придется его оплатить.

– И не подумаю! – рявкнул Анвельт.

Роза Марковна пожала плечами:

– Мое дело дать совет. Как вы им воспользуетесь – ваше дело.

– Вы сказали: две причины, – напомнил он. – Какая вторая?

– Вы сами ее прекрасно знаете, – сухо ответила Роза Марковна. – Только не признаетесь в этом самому се бе. И тут я вам ничем помочь не могу. А теперь давайте закончим подбивать бабки. Вызывайте менеджера по продажам.

Для того чтобы слово, обозначающее неприличное действие, было приличным, оно должно быть неточ ным. «Трахаться» приличней, чем «совокупляться». А «заниматься любовью» приличней, чем «трахаться».

Слово, выражающее грубое действие, тоже должно быть неточным, чтобы не быть грубым. Оно должно не описывать действие, а лишь слегка на него намекать.

И чем намек легче и отдаленней, тем безобидней сло во.

Для президента компании «Foodline-Balt» Стаса Ан вельта слово «замочить» звучало гораздо более грубо, чем слово «убить». И даже чем «лишить жизни». Оно описывало действие с физиологической точностью.

Потому что первого человека, которого Стас Анвельт лишил жизни, он утопил.

Это произошло летом того года, когда разрешили ко оперативы. Года он точно не помнил, но хорошо по мнил, что стояло необычно жаркое для Прибалтики ле то. В тот день он принимал у строителей пищеблок, в оборудование которого угрохал все свободные бабки.

Но без него уже было никак. Из кафе позвонила сестра, сказала, что пришли какие-то люди и хотят с ним пого ворить. Что-то в ее голосе заставило его бросить дела и ехать в кафе. Там его ждали четверо. И еще ни слова не было сказано, а он уже понял, что дело плохо.

Стас отстегивал кому надо – ментам и чиновникам из пароходства, чтобы не платить лишнего за аренду.

Но к наезду он был не готов. Это в последующие годы такие дела стали обычными, а тогда, на заре частно го предпринимательства, и слова-то «наезд» не знали, про «рэкет» слышали только по телевизору про ихнюю жизнь, а «крыша» означала кровлю. И что больше все го поразило Стаса, так это то, что наехал на него свой – Леха Чибис с тремя незнакомыми шестерками-мор доворотами.

Чибиса Стас хорошо знал, он работал на авторынке в прикрытии у кидал. Кличку свою он получил за то, что был похож на какую-то водоплавающую птицу. При большом теле у него была маленькая голова на тонкой шее с острым кадыком. Отношения со Стасом у него были вполне приятельские. Это и было причиной того, что Чибис долго и не без смущения подходил к делу, все время повторял: «Сам понимаешь, братан».

Когда Стас понял, к чему он ведет, кровь бросилась ему в лицо, и без того красное от стояния у плиты, руки-клешни задвигались – так свербело немедленно свернуть Чибису шею. Но он сдержался, только спря тал руки под стол. И даже когда Чибис назвал сумму отстежки – пятнадцать процентов от прибыли, Стас за ставил себя добродушно усмехнуться и сказать, что это, блин, ничего, по-божески. Он легко, будто для не го это было делом самым обычным, отдал Чибису всю дневную выручку, велел сестрам закрыть кафе и на крыть для его гостя стол, а сам принес из холодильни ка литровую бутылку польской «Выборовой», запасы которой держал для ментов и санэпиднадзора. Чибис отослал шестерок, расслабился. Он был рад, что на шел понимание. Дело и для него было новое, он пере дергался и налег на халявную выпивку.

Разговор пошел оживленный, о том о сем, о про шлых делах. Солнце припекало, в кафе было жарко, и Стас предложил перенестись на природу. Сестры со брали в корзину закуски, Стас достал еще бутылку вод ки, погрузились в «рафик». Старший брат отвез прия телей на озеро Харку. Выбрали место в стороне от пля жей, на каменистом берегу, безлюдное, чтобы можно было купаться голыми, так как плавок не взяли. Стас велел брату приехать за ними к вечеру. Искупались, продолжили. На солн-цепеке Чибиса совсем развезло.

Через три часа, когда брат приехал, он обнаружил Стаса мертвецки пьяным на берегу, а Чибиса увидел не сразу – его прибило в прибрежные камыши.

Брат был человеком сообразительным и не стал ни чего трогать, а сразу погнал за милицией. Менты и вы ловили Чибиса. Картина была ясной. На теле утоплен ника не было следов борьбы, купальщики с соседне го пляжа не слышали никаких криков. Опергруппу воз главлял старший лейтенант Лембит Сымер из таллин ской уголовки. Он понимал, что все тут не так-то чи сто, но оснований для возбуждения уголовного дела не было. Списали на несчаст-ный случай на воде вслед ствие злоупотребления спиртными напитками.

Стас понял, что сидеть и ждать следующего наезда нельзя. С шестерками Чибиса, которые пришли к нему разбираться, он разобрался сам. Назначил им встречу за Дворцом спорта, как позже стали говорить – «забил стрелку», явился на нее с братьями. Шестерки пришли втроем, с обрезом. Волына им не помогла, не успели пустить ее в ход. Не прочувствовали ситуацию, толко вище готовились начать издалека, как это было приня то в те романтические времена. Стас не стал тратить время на разговоры. Приветливо поздоровавшись, он тут же куском трубы отключил того, что был с обрезом, братья взяли на себя двух других. Опергруппа, которую и на этот раз возглавлял Лембит Сымер, обнаружила утром три трупа с переломанными руками и разбиты ми головами. Обрез валялся рядом.

Уголовное дело было возбуждено, но ничем не за кончилось. Стаса и его братьев месяца три таскали на допросы, но ни на чем зацепить не смогли. В конце кон цов менты отвязались, а по Таллину пошли разгово ры о том, что Краб – человек серьезный. Наезды на его закусочные прекратились. К нему стали обращать ся другие кооператоры за защитой от непомерных по боров. Стас не мог отказать людям в помощи. Он со брал знакомых, которые раньше работали у «Березок»

и на авторынке в силовом прикрытии. Народ был опыт ный и неболтливый. Они и составили костяк команды.

Теперь отстегивали ему. Но он не сворачивал торговлю гамбургерами и хот-догами, а, наоборот, расширял. Его закусочные быстрого питания, что-то вроде маленьких «макдональдсов» на колесах, можно было увидеть на всех вокзалах, рынках и автострадах Эстонии.

Своими руками Стас Анвельт больше не убивал ни кого. По его приказу убивали, случалось. Он шел на это лишь при крайней необходимости. Он понимал, что времена наступают крутые, дух экономической свобо ды рекрутирует все новых и новых волонтеров. И если не хочешь увязнуть в затяжных войнах, нужно действо вать без всякой сентиментальности.

В теневом мире, который жил своей жизнью за праздничными фасадами Таллина, жестокость счита лась проявлением силы. И потому, когда все средства исчерпывались и оставалось последнее, Стас обста влял акции так, чтобы эффект был максимальным.

Обыватели хватались за валидол, читая расписанные газетчиками ужасы о садистски изуродованных трупах.

Но это не было садизмом. Это было необходимостью.

Малая кровь помогала избежать большой крови. А ко гда человек труп, ему уже неважно, в каком виде он предстанет перед общественностью.

Ему важно, в каком виде он предстанет перед Все вышним.

В каком виде перед Всевышнем предстанет он сам, Стас Анвельт не задумывался никогда. В последние го ды, когда он занял видное место среди самых солид ных бизнесменов Эстонии, ему приходилось бывать на праздничных мессах в костеле Пюхавайму. Это было прилично, так полагалось. Во время месс хорошо ду малось о делах. Он щедро жертвовал на нужды косте ла, но тоже потому, что так полагалось, а не для того, чтобы получить искупление грехов.

Какие грехи? У него не было никаких грехов. Он ни когда не делал того, к чему его не вынуждали. И пото му никогда не испытывал никакого раскаяния. Да, его задело, когда Роза Марковна произнесла слово «замо чить». Но лишь потому, что воспоминания о физиче ских действиях, которые пришлось ему совершить, бы ли ему неприятны.

«Замочить». Интеллигентный человек, доктор наук, а выражается неинтеллигентно, грубо.

Почему интеллигенция так западает на бандитский жаргон?

Наверное, хочет быть ближе к народу. А зачем? Чего в нем хорошего, в этом народе?

«Замочить». Вот же падла. Она вслух сказала то, в чем он боялся признаться даже самому себе. Хотя и в самом деле думал об этом ночами. Но думал как бы вообще, ощупывая мыслями саму возможность такого решения.

Вот есть, допустим, серьезный бизнесмен, своим горбом пробившийся в жизни, делающий полезное для людей дело, создающий рабочие места, способству ющий развитию экономики республики. И есть некий банкир, который делает деньги из воздуха. Упырь бо лотный. От него никому никакой пользы, один вред. Из за таких банковская система не обслуживает реальный сектор экономики, а выпивает из него соки. Сунься-ка получить в банке кредит. Такой процент объявят, что останешься без штанов. Да еще и набегаешься с бу магами. Вот и приходится идти к упырю. У него без бу маг. Он открывает сейф и выкладывает бабки. Сколько нужно? «Лимон»? Вот «лимон». Два? Вот два. Три? Вот три. Срок такой-то. Процент такой-то. Вот и вся проце дура. Но у него и не пролонгируешь долг. В срок не вер нул, пошел счетчик. И то, что наживал годами, уплыва ет из-под тебя. Ты еще сидишь в своем кабинете, а он уже не твой. И «мерседес», в котором ездишь из заго родного особняка в офис, не твой. И офис не твой. И сам особняк. Никто об этом еще не знает, но ты зна ешь.

Так почему бы этому упырю, блин, не исчезнуть? Ко му от этого будет хуже?

Роза Марковна ошиблась, предположив, что Ан вельт думает о том, как убрать кредитора. Это не про блема. Лембит Сымер настоящий профессионал, он сумеет сделать все по уму. И сделает без лишних во просов. Он всем обязан Стасу Анвельту. Да, всем. Ан вельт подобрал Сымера, когда того выкинули из угро зыска. Формально – за превышение власти. На самом деле – за то, что полез не туда и не внял намекам. Он ревностно служил закону. Стал так же ревностно слу жить Анвельту. А кто бы не стал за шесть тысяч баксов в месяц?

Так что убрать – не проблема. Проблема – убрать так, чтобы при этом не засветиться. Как бы чисто это ни было сделано, все равно подумают на него, на Ан вельта. Не полиция, там это дело зависнет «глухарем».

Подумают те, на кого этот банкир работал.

А работал он на Юргена Янсена.

Юрген Янсен обнаружил свое присутствие в ту пору, когда Стас Анвельт понял, что его бизнес зашел в ту пик. Сеть закусочных стала слишком большой, трудно управляемой. Накладные расходы на содержание бух галтерии, контролеров и охрану торговых точек увели чивались непропорционально доходам. Продавцы по дворовывали, к каждому в карман не заглянешь. По являлись мелкие конкуренты, сбивали цены. Их дави ли, тут же появлялись другие. Хозяйство стало экстен сивным.

Смысл этого термина Анвельту объяснила Роза Марковна Штейн, проконсультироваться с которой ему посоветовал знакомый чиновник из мэрии. Она уме ла говорить понятно. «Если ваша земля дает урожай шесть центнеров зерна с гектара, то расширять по севные площади можно только до определенного пре дела. После этого весь доход будут съедать расходы на горючее, амортизация техники и зарплата трактори стов. Выход тут только один: повышать урожайность».

Она предложила решение: пусть продавцы выкупят закусочные-"тонары" в кредит на льготных условиях с обязательством покупать продукты только у Анвельта, а ему самому следует организовать оптовую торговлю продуктами. У него будет главное: готовая сеть сбыта.

Так родилась идея закрытого акционерного общества – компании «Foodline-Balt».

Реализация идеи требовала крупных первоначаль ных вложений: транспорт, склады, офис, опытный пер сонал. Бизнес-план, разработанный Розой Марковной и привлеченными ею экономистами, вызывал восхи щение чиновников из Министерства финансов и гос банка, но попытки Анвельта получить кредит заканчи вались ничем. Дальше разговоров дело не шло.

Это было время, когда все кричали о государствен ной поддержке малого и среднего бизнеса, принима лись государственные программы, создавались ассо циации содействия предпринимателям. Анвельт не по нимал, что происходит. Вот он я, конкретно, предприни матель. Ну так содействуйте мне. Его в упор не видели.

Конкретный предприниматель не интересовал никого.

Он быстро понял, что нужно дать. И готов был дать.

Выходил на нужных людей. Сначала они проявляли заинтересованность, но потом вдруг отскакивали, как по приказу. А вот это было уже непонятно. Ему словно кто-то специально перекрывал кислород. Он поделил ся своим недоумением с Розой Марковной. Она сказа ла: «Может быть». Но на вопрос кто, ответить ничего не смогла. Лишь предположила: «Он обнаружится. Ко гда поймет, что вы созрели».

И он обнаружился. Точно бы открылась не парад ная дверь, в которую Стас Анвельт пытался достучать ся, а маленькая, сбоку. И вместо приемной председа теля госбанка он оказался в подсобке. Человеком из подсобки был член политсовета Национально-патрио тического союза Юрген Янсен. При знакомстве он по казался Анвельту бесцветным, никаким. Но стоило ему перейти к делу, как Анвельт понял, что перед ним тот еще змей. Он сказал, что знает господина Анвельта как серьезного бизнесмена, доказавшего, что он уме ет работать в условиях рыночной экономики. Он зна ком с бизнес-планом и считает идею перспективной.

Но не кажется ли господину Анвельту, что он ставит се бе слишком узкую цель? Оптовая закупка продоволь ствия для его сети закусочных – полдела. Почему бы господину Анвельту не задаться целью сосредоточить в своих руках весь продовольственный импорт Эсто нии?

Господин Анвельт ничего не имел против. Но он не представлял, каким образом это можно сделать.

Янсен объяснил. На определенных условиях Нацио нально-патриотический союз готов оказать новой ком пании содействие в получении долгосрочного беспро центного кредита в кронах на пять лет в рамках госу дарственной программы поддержки малого и среднего бизнеса, а также в обеспечении льготного режима на логообложения и снижении таможенных пошлин. По нимает ли господин Анвельт, что это значит?

Господин Анвельт понимал. Предложение было фантастическим. Если кроны сразу конвертировать в доллары, то через пять лет возвращать будет практи чески нечего, инфляция уничтожит долг. А льготы по налогам и пошлинам давали новой компании возмож ность задавить всех конкурентов без всяких наездов – ценами.

Но и условия были такими, что у Анвельта глаза полезли на лоб: он будет президентом компании, но семьдесят пять процентов акций должны быть переда ны Национально-патриотическому союзу. Семьдесят пять! Да за кого его принимают? Он, конечно, патриот и все такое, но пахать на чужого дядю – поищите дру гих дураков, господин Янсен. Он наладит дело, отдаст свой рынок сбыта, а что потом? Потом его выставят и посадят своего человека? Двадцать шесть процентов, господин Янсен, блокирующий пакет. Нет? Тогда я по шел, у меня есть свой бизнес, обойдусь и без вас.

Сошлись на полпути: пятьдесят один процент акций – контрольный пакет – остается у Анвельта, сорок де вять процентов – у национал-патриотов. Кроме этого, компания отчисляет пятнадцать процентов от прибы ли в виде добровольных пожертвований Националь но-патриотическому союзу. Этот пункт был никак не документирован, но Анвельт понимал, что тут не схи мичишь – вмиг отменят все налоговые и таможенные послабления, благодаря которым молодая компания «Foodline-Balt» с феерической быстротой заняла клю чевые позиции на рынке, а ее президент вошел в де ловую элиту Эстонии.

Юрген Янсен был очень серьезным человеком. Если он даже заподозрит, что Анвельт повел свою игру, где он окажется? Известно где. Там, где уже оказались многие. Те, кто переоценил себя. В заливе с бетонным блоком на ногах. В службе безопасности национал-па триотов работали люди без комплексов.

Это и мешало Анвельту облечь абстрактные ночные раздумья в формы конкретного дела. Пойти против Ян сена – даже думать об этом было опасно.

Мрак. Полный мрак.

В нем был только один просвет. Сильные мира се го почему-то уверены, что сами они могут делать что хотят, а те, кто под ними, должны делать только то, что дозволено. Нет. У каждого человека всегда есть свой интерес. И если появляется возможность без рис ка урвать лишний кусок, никто ее не упустит. Это про тиворечило бы всем законам природы. Банкир – чело век Янсена. Но вовсе не факт, что, давая Анвельту кре дит, он работал на национал-патриотов. Поиметь почти пол-лимона «зеленых» на свой карман – кисло ли? И без риска. Какой риск? Банк ворочал десятками мил лионов баксов, спрятать среди них кредит Анвельта – нечего делать.

Спрятал или не спрятал? Вот в чем вопрос. Это нуж но проверить. Встретиться с Янсеном и осторожно про щупать, знает ли тот о кредите. Если нет – тогда и можно будет от абстрактных размышлений переходить к конкретному делу. А предлог для встречи с Янсе ном может дать этот нахальный звонок пресс-секрета ря Фитиля. У Янсена какой-то интерес в Фитиле. Фи тиль покатит на него бочку за ту подставу с компью терами? Очень хорошо, это то, что надо. Янсен даже не заподозрит, для чего Анвельт на самом деле к нему пришел.

Значит, нужно ехать к Фитилю.

Выходит, и тут эта старая еврейка права.

Не дослушав, Анвельт отпустил менеджера по про дажам, позвонил на вахту и приказал подать машину.

– Приказ, – напомнила Роза Марковна. – Если зав тра его не повесить, мы потеряем рабочий день. Вме сто того чтобы думать о деле, люди будут думать о будущем. Это не способствует повышению производи тельности труда.

– Срезать всем по пятнадцать процентов к хренам! – решил Анвельт.

– Хотите, чтобы весь Таллин узнал, что компания «Foodline-Balt» дышит на ладан? В жизни люди си мулируют болезнь. В бизнесе выгодней симулировать здоровье. На вашем месте я повысила бы всем окла ды. На те же пятнадцать процентов.

Анвельт немного подумал и кивнул:

– Ладно. Не на пятнадцать, жирно будет. На десять.

Нет, на пять. Хватит. Подготовьте приказ, я потом под пишу.

В кабинет заглянул Лембит Сымер. На его низком лбу красовался большой белый пластырь. В своей обычной манере – хмуро и словно враждебно – доло жил:

– Машина ждет. С вами поеду я.

– А где Лех и Гунар? – спросил Анвельт.

Это были его личные телохранители.

– На больничном.

– Оба? – удивился Анвельт. – Что с ними?

– Тачка перевернулась. Позавчера вечером, на пи терской трассе.

– Какая тачка?

– Наша «Нива».

– Долбаная пьянь! – взъярился Анвельт. – Выгнать обоих к чертовой матери! И за ремонт «Нивы» содрать!

– Они были трезвые, – возразил Сымер.

– А ты-то откуда знаешь?

– Я был с ними.

– Какого черта вас туда занесло?

– Дела, – буркнул Сымер и вышел.

– Вы задали очень точный вопрос, – заметила Роза Марковна. – Но почему-то не получили на него ответа.

А между тем это может быть важным.

– Какой вопрос? – не понял Анвельт.

– Что Лембит Сымер и его люди делали позавчера вечером на питерской трассе. Вы давали им какое-ни будь задание?

– Нет.

– Позавчера вечером перед окружной была пере стрелка. Об этом сообщали по радио.

– И что?

– Вы уверены, что Лембит работает только на вас?

– А на кого еще он может работать?

– Я об этом и спрашиваю.

– Да, уверен!

Роза Марковна пожала плечами:

– Тогда не о чем беспокоиться.

Натягивая макинтош, он хмуро поинтересовался:

– Вы однажды сказали, что едите на завтрак по два яйца. Что еще?

– Чашка кофе и сигарета.

– Я теперь тоже буду завтракать яйцами.

Он вышел из офиса и плюхнулся на заднее сиденье «мерседеса».

– Куда? – спросил Сымер.

Анвельт молчал. Что-то произошло. Что-то очень се рьезное. Может быть, очень опасное.

Он сказал Розе Марковне, что уверен в Лембите Сы мере.

Он соврал. Он не был в нем уверен.

Это и была вторая причина, которая мешала ему от дать приказ замочить банкира.

– Куда? – повторил Сымер.

– В гостиницу «Виру»!

XII Прошлое всегда вопрошает настоящее. А настоя щее не любит оглядываться на прошлое. Настоящее привстает на цыпочки и все пытается заглянуть впе ред, в будущее. Прошлое говорит: ты смотри не впе ред, ты смотри назад, жопа. Потому что будущее выра стает из прошлого. А настоящее отмахивается, насто ящее говорит: иди ты на хрен со своими вопросами, у меня и без них хватает забот. И не оглядывается. По ка прошлое не вцепится ему в ягодицу бешеным кобе лем. И хорошо, если в ягодицу, а не в загривок.

Об этом я размышлял, сидя рядом с водителем в белом «линкольне» с тонированными стеклами, плы вущем по оживленным улицам Таллина, залитым ве селым, не по-февральски весенним солнцем. Матти Мюйр расположился сзади, затерялся в салоне лиму зина, просторном, как однокомнатная квартира. Он си дел прямо, кейс с бесценными купчими на коленях, ма ленькие руки в кожаных перчатках на рукояти зонта.

Шляпа набекрень, но не на затылке, а надвинута на лоб, словно он не хотел, чтобы его узнавали.

Позади меня сидело прошлое. Но я оглядывался не в переносном смысле на прошлое, а в букваль ном смысле назад. На заднее стекло «линкольна». За «линкольном», среди разномастных иномарок и «Жи гулей», маячила красная «мазератти» Артиста. Я ему сочувствовал. Непросто вести скрытное наблюдение на такой приметной тачке. И города он совершенно не знал. И адреса Матти Мюйра мы не знали. А выпускать его из виду было нельзя.

Мюйр прекрасно понимал, что каждая фраза, про изнесенная им в кабинете, сейчас напряженно обду мывается теми, кому он весь этот разговор адресовал.

Если бы речь шла о другом человеке, я сказал бы, что он подставился. И самым глупейшим образом. Но Мюйр был не из тех, кто делает необдуманные шаги.

За ним чувствовалась школа. И старческим маразмом не пахло. Он не мог предполагать, что я и Рита Лоо самым нахальным образом ввяжемся в его разговор с Томасом Ребане, но сориентировался сразу. И не про сто сориентировался, но и задействовал нас, исполь зовал в каких-то своих целях. Он был слишком опыт ным игроком, чтобы запросто, как это сделал он, рас крыть все свои карты. Такие в открытую никогда не играют. Из этого следовало только одно: завещание Альфонса Ребане не было его козырным тузом, туза пик он по-прежнему держал при себе.

После его разговора с Томасом обязательно долж ны были произойти какие-то события. И узнать о них нам желательно было сразу, а не тогда, когда они дока тятся до нас искаженным эхом. Поэтому и увязался за «линкольном» Артист. В бардачке его «мазератти» ле жал магнитофон с приемником, настроенным на часто ту чипа, который Муха сунул мне на выходе из гости ничного номера. Откуда взялась эта радиотехника, бы ло ясно – из спортивной сумки «Puma», перекочевав шей из номера доктора Гамберга в наши апартамен ты. А вот куда пришпилить чип, было пока неясно. В пальто или в шляпу Мюйра – не годилось, нас интере совало то, что будет происходить в его комнате, а не в его платяном шкафу. Рассчитывать, что Мюйр пригла сит меня к себе домой на чашечку кофе и там я найду подходящее место для чипа, тоже не приходилось. Он не производил впечатления гостеприимного человека.

Гостеприимные люди беседуют с гостями, а не с котом, будь это даже Карл Вольдемар Пятый. Так что до по ры до времени эта серебристо-серая виноградина на булавке, похожая на заколку для галстука, покоилась в лацкане моего пиджака.

– Куда мы едем, господин Мюйр? – осведомился я в расчете на то, что он назовет улицу и Артист сумеет найти ее на плане города и хоть как-то сориентируется.

– Недалеко. Сначала в одно место, потом в другое, – отозвался Мюйр и что-то приказал водителю по-эстон ски. Тот ответил, тоже по-эстонски, и покосился на ме ня. Не без вызова. Вызов был трусливый, как тявканье шавки из-за спины хозяина. При том, что ростом и ком плекцией он вполне соответствовал размерам семи метрового лимузина. Меня это устраивало. Пусть ко сится на меня, а не смотрит в зеркало заднего вида.

Поэтому я мирно посоветовал:

– Ты рули, браток, рули, куда сказано.

У нас с ним уже было общее прошлое. Правда, небольшое и недолгое. Оно началось, когда мы с Мюйром подошли к «линкольну», который красовался на стоянке перед гостиницей, как белоснежная крей серская яхта среди зачуханных катерков, всяких там «мерседесов» и «БМВ». Водила болтал с тремя бело брысыми пигалицами лет по пятнадцать-шестнадцать.

Они были в черных рокерских кожанках с неимовер ным количеством шипов и заклепок, в руках – букетики красных гвоздик. В сторонке, возле маломощных мото циклов, обвешанных для придания устрашающего ви да фарами и катафотами, независимо покуривали их бойфренды-байкеры, такие же сопляки в черной коже с красно-черными нарукавными повязками с изобра жением фашистской свастики. Так надо понимать, это были скинхеды. Они очень гордились собой, но немно го нервничали. Особенно когда мимо проходили рус ские тетки из тех, кто до сих пор за СССР.

Когда я подвел Мюйра к «линкольну», юные скинхед ки сделали стойку, но тут же восторженное ожидание в их глазах сменилось недоумением. Одна из пигалиц развернула какой-то журнал или еженедельник с цвет ной обложкой и показала подругам. Они посмотрели и уставились на меня и Мюйра. Потом снова посмотрели на журнал и на нас. Сравнение их очень разочаровало, оно было явно не в нашу пользу. Они зачирикали по эстонски, обращаясь к Мюйру. Тот ответил, потом объ яснил мне:

– Юные леди спрашивают, когда появится Томас Ре бане. Они говорят, что он их кумир. Кумир. Неплохо, а?

Я сказал, что он обязательно появится в свое время.

Его появление предопределено самим ходом истории.

Он взял из рук пигалицы журнал и показал мне. На обложке красовался внук национального героя, возвы шавшийся над микрофонами и телекамерами. Снимок был сделан на пресс-конференции во время презен тации фильма «Битва на Векше». Под снимком была крупная надпись. Мюйр перевел:

– "Томас Ребане: «Я всегда ощущал мистическое присутствие моего героического деда в своей судьбе.

Альфонс Ребане всегда стоял за моей спиной». Он да же понятия не имеет, насколько справедливы его сло ва.

Мюйр вернул журнал юным поклонницам нацио нал-социалистической идеи и остановился возле зад ней двери лимузина, будто бы ожидая, что она сама откроется. У меня бы, конечно, руки не отвалились от крыть, но величественная невозмутимость водилы ме ня почему-то несколько взбеленила. Даже не знаю, по чему. Возможно, за время разговора в кабинете на копилась критическая масса дурного электричества и требовала разрядки.

Но я сдержался. Только и сказал:

– Займись своим делом, парень. Господин Мюйр ждет.


Он посмотрел на меня сверху вниз и ответил длин ной эстонской фразой. Смысл его фразы угадывался и без перевода. Смысл был такой: будут тут всякие.

Его сытая розовая ряшка была преисполнена эдакой смесью национального превосходства и высокомерия холуя, уверенного в своей безнаказанности. Но насчет безнаказанности он слегка просчитался.

– Он говорит, что... – начал переводить Мюйр, но я его остановил:

– Я понял. Он говорит, что сегодня прекрасная пого да и на небе ни облачка.

Широким жестом я предложил водиле убедиться и уличить меня в неточности, так как в небе было пол но облаков. Он машинально задрал голову. Незамет но для окружающих я припечатал каблуком к асфаль ту его любимую мозоль, а когда он отпрыгал на одной ноге, предложил:

– Повторим?

Он растерянно оглянулся на байкеров, как бы при зывая их на помощь. Они было угрожающе дернулись, но внимательно посмотрели на меня и решили, вид но, что вмешиваться не стоит, так как наш конфликт не имел отчетливо выраженной идеологической окраски.

Повторения не потребовалось. Водила, прихрамы вая, кинулся к двери и поспешно открыл ее перед Мюй ром.

– Вы умеете, юноша, обращаться с обслугой, – с одобрительной усмешкой заметил тот. – Крутые парни, вам палец в рот не клади. А?

– Ну что вы, господин Мюйр, – возразил я. – Мы очень скромные люди. Такие скромные, что самим ино гда противно.

Этот маленький эпизод, который характеризовал меня, прямо скажем, не лучшим образом, все же сы грал свою положительную роль. Водителю стало не до того, чтобы вдумываться, что это там за красная спор тивная тачка все время маячит сзади. Возможно, боль шой беды и не было бы, если бы он засек Артиста, но и лишних поводов для размышлений давать не хоте лось. Кому? Тут не было никаких вопросов. Юргену Ян сену, члену политсовета Национально-патриотическо го союза. Все, что окружало Томаса Ребане, принадле жало национал-патриотам. Все – начиная от его костю мов и кончая этим белым «линкольном». Они оплачи вали гостиницу, водителя, пресс-секретаря. И нас. Они считали, возможно, что по этой причине мы принад лежим им. Не следовало их разочаровывать. Раньше времени.

Мюйр погрузился в лимузин, но подавать знак к на чалу движения не спешил. Он понаблюдал за юными скинхедками, переместившимися к входу в гостиницу, заметил:

– Если спросить у них, кто такой Гитлер, они вряд ли сумеют ответить. Насколько я знаю, в России тоже есть фашиствующая молодежь. Вам, вероятно, это кажется странным. А между тем ничего странного нет. Это сви детельствует о духовном здоровье нации. Да, юноша, да. Если даже такая вот тля, вместо того чтобы нюхать клей «Момент», цепляет свастику и выходит на пло щадь, о чем это говорит? О том, что в ней еще живо общественное начало. Жажда идеи. И так ли уж важ но, какого рода эта идея? Главное, что эта жажда есть.

Без этого народ превращается в население. Но почему их так мало?

– Кого? – не понял я. – Фашистов в России?

– Нет. Скинхедов здесь. Я ожидал, что их будет боль ше. И пикетчиков с красными флагами тоже нет. Веро ятно, народ еще не осознал, что произошло. Ну, осо знает. Сегодня вечером здесь будет очень оживленно.

Так, очень.

– А что произошло? – спросил я.

– Вы не слышали последних известий?

– Нет.

– Произошло то, что и должно было произойти. На дневном заседании кабинет министров принял реше ние о перевозке останков Альфонса Ребане из Аугс бурга в Таллин и о торжественном перезахоронении их на кладбище Метсакальмисту. И даже выделил из бюд жета на это мероприятие целых сорок тысяч крон, – до бавил Мюйр и засмеялся мелким дребезжащим смеш ком.

– Что вас так рассмешило? – поинтересовался я.

– Не понимаете? – удивился он. – Сорок тысяч крон – это три с половиной тысячи долларов. А сколько стоит приличный гроб из мореного дуба?

– Понятия не имею.

– Не меньше десяти тысяч долларов.

– Придется Альфонсу Ребане довольствоваться обычным сосновым гробом.

– Это было бы непатриотично, – возразил Мюйр. – Нет, юноша. Сорок тысяч крон – символ. Знак того, что это государственное мероприятие. Национальный ге рой Эстонии получит такой гроб, какого он заслужива ет. Такой, в каких раньше хоронили членов политбю ро, а теперь хоронят бандитов. Что, как выяснилось, в сути одно и то же. И обставлено это мероприятие бу дет с подобающей пышностью. С почетным караулом.

С оружейным салютом. Вся Эстония замрет в благого вейном молчании. Я предвкушаю очень величествен ное зрелище.

Он извлек из жилетного кармана часы и взглянул на циферблат.

– Странно. Неужели я ошибся?

К подъезду гостиницы подкатил черный шестисотый «мерседес», из него выскочил охранник с большим бе лым пластырем на лбу, оценил обстановку и после это го разрешил выйти хозяину. Хозяин был квадратный, в длинном кашемировом макинтоше, с белым шелковым шарфом на короткой шее. Лысина у него была плоская и красная, как у вареного краба.

– Нет, не ошибся, – с удовлетворением констатиро вал Мюйр. – Все-таки он приехал. И даже раньше на значенного времени. Вы знаете, юноша, этого господи на?

– Я видел его на презентации фильма «Битва на Векше».

– Это некий господин Анвельт по прозвищу Краб, президент одной из самых преуспевающих компаний Эстонии. И он является к нашему другу Томасу Ребане по его первому зову. О чем это говорит? О том, что То мас Ребане стремительно набирает политический вес.

Как я понимаю, Томас хочет получить у него пятьде сят тысяч долларов, чтобы выкупить у меня купчие. Не знаю, каким образом он сумеет это сделать. Право, не знаю. Но это не мои трудности, не так ли?

Мюйр проводил взглядом господина Анвельта и его охранника, вошедших в гостиницу, и кивнул водителю:

– Поехали, друг мой. Только не гоните. Сегодня мы никуда не спешим.

«Линкольн» причалил к тротуару возле солидного подъезда с медной вывеской, извещавшей на эстон ском и английском, что здесь находится муниципаль ный банк города Таллина. Рядом с подъездом раски нула свой роскошный цветник молоденькая флорови зажистка. Водитель проворно выскочил, обежал лиму зин и угодливо открыл дверь. Мюйр прошествовал в банк, а я остался сидеть в «линкольне», разглядывая ценники на цветах и пытаясь перевести кроны в дол лары, а доллары в рубли. В своих расчетах я исходил из того, что сорок тысяч крон – это три с половиной тысячи долларов. И когда перевел, понял, почему за этими изысканными каллами, пышными хризантемами и королевскими розами не вы-страивается очередь. У людей, которые проходили по тротуару, денег хватало только на то, чтобы посмотреть на эти цветы.

Минут через двадцать Мюйр вышел из банка. Води ла застыл возле открытой задней двери «линкольна»

в почтительном полупоклоне. Но Мюйр не спешил по грузиться в лимузин. Он остановился на краю тротуа ра и с удовольствием огляделся по сторонам. Ему все нравилось. Он все одобрял. Цветочница прочувствова ла его настроение и защебетала, расхваливая свой то вар. Мюйр немного подумал и согласно кивнул. Через минуту в руках у него была крупная темно-красная ро за на длинном стебле. Одна. Еще пару минут он ждал сдачи. Если цветочница и надеялась, что он отмахнет ся от мелочи, то быстро поняла, что ошиблась. А я по нял, куда засуну чип, когда улучу момент. В бутон. И не было никакого риска, что Мюйр подарит кому-нибудь эту розу. Он был не из тех, кто любит делать подарки.

Он был из тех, кто любит их получать. От других. И от самого себя.

Мюйр вернулся в машину, свободно расположился на заднем сиденье и назвал водителю адрес. Кейс он небрежно бросил рядом с собой, из чего я сделал вы вод, что его содержимое перекочевало в ячейку в хра нилище банка. Недолго попетляв по улочкам Старого города, «линкольн» остановился возле обширного пар ка с голыми липами и раскидистыми дубами, отсвечи вающими на солнце желтизной прошлогодней листвы.

– Прогуляемся, юноша, – предложил Мюйр и дви нулся по аллее, поигрывая зонтом.

Парк был безлюден. Под порывами ветра с жестя ным шелестом терлись друг о друга листья дубов, от куда-то взлетали крупные белые чайки, выдавая бли зость большой воды.

– Этот парк называется Бастионным. Тоомпарк. Чай ки – оттуда, там порт, – объяснил Мюйр, показав зон том в сторону. – В этом порту на сооружении причалов Альфонс Ребане работал после того, как уволился из армии. Это было в июне сорокового года, незадолго до того, как в Эстонии произошла так называемая социа листическая революция и она вошла в состав СССР.

Вам нравится Таллин?

– Не знаю, – ответил я. – Я его еще не видел.

– Что так?

– Да все дела.

– Три условных диверсанта, которых позавчера це лый день ловили Силы обороны Эстонии, – вы?

– Не понимаю, – сказал я. – О чем это вы?

– Взрыв на съемочной площадке – ваши дела?

– Я не знаю, о чем вы говорите, господин Мюйр. По нятия не имею.

– Склонен поверить, – проговорил он. – Этот взрыв активизировал все процессы, которые вы имеете це лью остановить. Он дал национал-патриотам такой рычаг давления на правительство, о каком трудно бы ло даже мечтать. С его помощью они заставили прави тельство демократа Марта Лаара принять решение о перезахоронении Альфонса Ребане. Без этого нацио нал-патриотам не удалось бы так быстро добиться сво ей цели.

Я представил, как корежит сейчас Артиста, который приткнул где-то неподалеку свою «мазератти» и слу шает наш разговор. И пожалел, что нам не удалось прорваться в таллинский порт и на каком-нибудь судне убраться из Эстонии вместе с внуком национального героя. А теперь поздно, теперь мы уже в самом центре паутины, сплетенной неизвестно кем и неизвестно за чем. Мюйр был убежден, что эту паутину сплел он. А вот у меня были на этот счет сомнения.

– Вы действительно не имеете отношения к взры ву? – повторил он.

– Господин Мюйр, вы нас с кем-то путаете, – твердо ответил я. – Нас наняли охранять Томаса Ребане. Это и есть наша единственная цель.


– Может быть, может быть. Но я рассуждаю как? Ма териализовался Томас Ребане. И сразу возле него по являетесь вы.

– И вы, – подсказал я.

– Да, и я, – согласился Мюйр. – И Рита Лоо. Но сей час я говорю о вас. Случайно ли ваше появление? Не верю в случайности. Особенно когда речь идет о таких важных делах.

– Нас нанял господин Янсен.

– Тем более. Юрген Янсен – самый лучший мой уче ник. Все, что он умеет, вложил в него я. И он нанимает вас. Почему? На вашем месте, юноша, я бы об этом серьезно подумал.

– Обязательно подумаю, – пообещал я.

Это был хороший совет. Мы уже пытались это по нять. Для раздумий были серьезные поводы.

Первый – наш гонорар. Сто тысяч баксов. За рабо ту, которая стоила не больше двадцатника. Артист на звал эту цифру от балды – чтобы закончить разговор с Янсеном на этой высокой и даже в некотором роде торжественной ноте. Ан нет, Янсен согласился без ма лейших раздумий.

Был и второй серьезный повод для размышлений.

Три пистолета Макарова, врученные нам Юргеном Ян сеном вместе с разрешениями на хранение и ношение огнестрельного оружия. Разрешения были вроде бы по всей форме, с печатями и подписями эстонских на чальственных лиц. Сами стволы производили впеча тление новых. Но это мало что значило. Стволы впол не могли быть грязными, а разрешения липовыми. У меня был однажды случай, когда мне всучили гряз ный ствол с разрешением, которое было совсем как настоящее, а оказалось профессионально выполнен ной фальшивкой. И только по счастливой случайности мне удалось вовремя избавиться от этого ствола, из которого, как выяснилось, был убит ни в чем не повин ный историк из российского прибалтийского города К.

И был еще один повод. Его дал Томас, когда заверил Муху, что у него и в мыслях не было опасаться покуше ния со стороны русских экстремистов. Отсюда можно было сделать только один вывод: Янсену нужно было приклепать к Томасу нас. Именно нас. Зачем?

Напрашивалось только одно объяснение. Янсена действительно беспокоила безопасность Томаса Реба не. Вернее, сохранность этой карты в его игре. И он, ве роятно, решил, что охрана из граждан России будет на дежной страховкой. Если с внуком национального ге роя Эстонии что-то случится, куда поведет след? В Мо скву. И доказывать ничего не нужно. Общественность воспримет это без доказательств.

Но даже если это объяснение было правильным, вряд ли оно было полным. «Янсен – самый лучший мой ученик». В устах Мюйра это звучало очень многозна чительно.

Аллея вывела к озеру. У берега копошились черные морские утки, на середине на легкой ряби покачива лись чайки.

– Присядем, – кивнул Мюйр, останавливаясь возле скамьи, развернутой на озеро. – Я люблю этот парк. Но прихожу сюда очень редко. Он возвращает меня в про шлое. Так получилось, что с ним связаны самые глав ные события моей жизни. Их, собственно, было два, – продолжал он, усаживаясь и жестом предлагая мне за нять место рядом. – Здесь я впервые увидел девуш ку, которая выжгла мою душу. Да, выжгла. Как выжи гает землю напалм. Так, что после этого на ней уже ничего не может расти. Это было шестьдесят лет на зад. Шестьдесят, юноша. Ровно шестьдесят. Мне бы ло девятнадцать лет, ей двадцать. Я с самого начала знал, что ее потеряю. Рядом с ней я чувствовал себя беспородным дворовым кобельком. А она была сукой королевских кровей. Царственной, как молодая панте ра. И я ее потерял. Это случилось здесь, в этом парке.

Мы гуляли, держась за руки. Как дети. В сущности, мы и были детьми. Навстречу нам шел высокий молодой офицер. Затянутый в портупею, со стеком в руке. Он тоже гулял. Я его знал. Я служил клерком в канцелярии мэрии, он приходил туда регистрировать свои сделки с недвижимостью. Он остановился и что-то сказал мне.

Я ответил. Не помню что. Это было неважно. Важно было другое. Они посмотрели друг на друга. И вместе ушли. А я остался сидеть на этой скамье. Это и было второе главное событие в моей жизни. Не то, что я ее потерял, нет. А то, что в мою жизнь врезался Альфонс Ребане.

Мюйр умолк. Он сидел на скамейке – прямо, поло жив руки на зонт, как на рукоять трости, из-под надви нутой на лоб шляпы смотрел на озеро, где плескались чайки и сновали у берега утки.

– Это был черный день, – снова заговорил он. – Не только для меня. Для него тоже. Пожалуй, для него он был гораздо черней. Для него это была катастрофа.

– Почему? – спросил я.

– Не понимаете? Это было лето сорокового года. Че рез год Таллин взяли немцы. А она была еврейкой.

По верхушкам деревьев прошел порыв ветра, заше лестели дубы. Чайки шумно взлетели и закружили над озером, оглашая парк резкими криками. С залива на тянуло облаков, посвежело и даже запахло дождем.

– Так вот, Альфонс Ребане, – продолжал Мюйр. – Увольняется из армии и устраивается строительным рабочим в порту. Ведет чрезвычайно замкнутый образ жизни. Почему? Это понятно. Если бы его выявили ор ганы НКВД, его отправили бы в Сибирь. Или даже рас стреляли. У вас должно появиться как минимум два во проса. Появились?

У меня было не два вопроса, а гораздо больше. И по-явились они не сейчас, а утром, когда мы изуча ли служебную записку об Альфонсе Ребане, подгото вленную Информационным отделом эстонского Ген штаба по приказу командующего Силами обороны ге нерал-лейтенанта Кейта. Эти вопросы были сформу лированы в записке четко и по порядку. Я хорошо их помнил и мог бы без труда повторить: как Альфонсу Ребане удалось избежать ареста органами НКВД по сле аннексии Эстонии Советским Союзом;

каким обра зом в Германии оказалась его гражданская жена Агния и при каких обстоятельствах она погибла;

чем объяс нить неэффективность работы Альфонса Ребане в ка честве руководителя разведшколы. И кроме того, что за хренобень с его награждением и что это за стран ная неисправность рулевого управления в автомобиле «фольксваген-жук»?

Но я решил, что не не стоит без особой нужды про являть свою информированность. Поэтому ограничил ся тем, что кивнул:

– Да, появились.

– Сколько? – живо поинтересовался Мюйр.

– Как вы и сказали: два.

– Какой первый?

– Почему Альфонс Ребане не эвакуировался из Эстонии, когда из нее уезжали все богатые люди?

– Какой второй?

– Как ему удалось избежать ареста после установле ния в Эстонии советской власти?

– После аннексии, юноша, – поправил Мюйр. – Бу дем называть вещи своими именами. Ответ на первый вопрос несложен, я вам его подсказал. Он не мог уе хать один, а его девушка не могла оставить родителей.

К тому же она была беременна. Второй вопрос гораздо более интересен и имеет самое прямое отношение к нашему разговору. Вы же хотите понять, зачем я при вез вас сюда и для чего все это рассказываю?

– Любопытно, – подтвердил я.

– Вы это поймете, – пообещал Мюйр. – Так каким же образом Альфонсу Ребане целый год, до прихода нем цев, удавалось прятаться? Таллин – небольшой город.

Даже сейчас. И не опознали такую заметную фигуру, как влиятельный интендантский чин? Это в Таллине, который еще до советской аннексии был нашпигован агентурой НКВД? Приходит вам в голову хоть какое-ни будь объяснение?

– Нет, – сказал я. – Объяснение может быть только одно. Но оно кажется мне совершенно невероятным.

– Не торопитесь с выводами, юноша, – предосте рег Мюйр. – Невероятное оказывается правдой гораз до чаще, чем мы думаем. Если я скажу, например, что сейчас мы с вами союзники, это покажется вам неве роятным?

– Пожалуй, – согласился я.

– А между тем мы союзники. Сейчас у нас одна цель.

Вы же не хотите, чтобы могила эсэсовца Альфонса Ре бане на мемориальном кладбище Таллина стала ме стом поклонения?

Я пожал плечами:

– Что значит хочу или не хочу? Это не приводит меня в восторг. Но это дело эстонцев. Если они хотят покло няться праху фашиста, пусть поклоняются. Мы не на мерены вмешиваться во внутренние дела суверенного государства. И даже если бы вдруг захотели, не могу представить, каким образом мы могли бы это сделать.

– И не вмешивайтесь. Не вмешивайтесь. Пусть его перевезут, пусть его торжественно похоронят. Но зна ете, что будет потом? На его могилу будут приходить, да. Тысячи людей. Десятки тысяч. И будут на нее мо читься, гадить, лить помои! Ее будут осквернять ка ждую ночь! Над именем Альфонса Ребане будут глу миться все! Его будет проклинать вся Эстония! И в кон це концов его кости выкинут с Метсакальмисту на по мойку, на свалку! А теперь спросите меня, почему.

– Почему? – спросил я.

– Потому что из-за него были расстреляны все офи церы и солдаты 20-й Эстонской дивизии СС – все два дцать тысяч, все, все! Из-за него были уничтожены от ряды «лесных братьев» – все! Потому что кавалер Ры царского креста с дубовыми листьями штандартенфю рер СС Альфонс Ребане был агентом НКВД!

Мюйр замолчал. Он молчал так долго, что мне по казалось, что он задремал. В этом не было бы ничего удивительного, в его возрасте запасы энергии не бес конечны, даже если они питаются таким неиссякаемым источником, как ненависть. Но я ошибся. Он не задре мал. Он всего лишь глубоко задумался. Потом свобод но откинулся на спинку скамейки, сдвинул к затылку шляпу, положил ногу на ногу и доверительно сообщил мне, поигрывая зонтом:

– И завербовал его я.

Еще помолчал. С усмешкой поинтересовался:

– Задал я вам загадку? Думайте, юноша, думайте. В мире все связано. Таинственная река времени течет не из настоящего в прошлое. Нет. Она течет из прошлого в будущее. Она размывает старые кладбища и выносит к нам старые гробы. Прошлое всегда с нами. Оно во мне. В вас. И даже в таком одуванчике, как наш друг Томас Ребане.

XIII Разговоры бывают быстрые, как фехтование или пинг-понг. Замедленно-изящные, как теннис. Вдумчи вые, как шахматная партия.

А бывают грубые. Как мордобой.

Томас Ребане, даже не подозревавший, какое при стальное внимание самых разных людей приковано к его скромной персоне, всегда предпочитал разговоры свободные и веселые, как игра в шашки в «Чапаева», где выигрыш смешит, а проигрыш не огорчает. Но он понимал, что с Крабом в «Чапаева» не сыграешь. Но и к мордобою прибегать не хотелось. После истории с компьютерами Томас не испытывал к Крабу никаких приятельских чувств, но силовых методов он не одо брял в принципе. Зачем? Интеллигентные люди все гда могут договориться мирно. Назвать Краба интелли гентным человеком было, конечно, преувеличением, но Томас считал, что его собственной интеллигентно сти вполне хватит на двоих.

И потому, когда снизу позвонил портье и спросил, ждет ли господин Ребане господина Анвельта, Томас ответил, что ждет с нетерпением, радушно встретил Краба у входа и в изысканных выражениях поблагода рил господина Анвельта за то, что тот любезно отклик нулся на его приглашение.

Но тут произошел небольшой инцидент, разрушив ший атмосферу всеобщей доброжелательности, кото рую пытался создать Томас. Вместе с Крабом в номер вошел начальник его охраны Лембит Сымер с боль шим круглым пластырем на лбу, из-под которого орео лом светился предгрозового оттенка синяк, и молча, хмуро, даже не поздоровавшись с Томасом, двинулся в гостиную. На пути его возникло препятствие в виде Мухи, который мирно стоял в дверях в своем сером пиджаке букле, прислонясь плечом к косяку и сложив на груди руки. Лембит отодвинул его в сторону, что бы ло нетрудно, так как он был на голову выше Мухи и го раздо плотней, и шагнул в гостиную. Но тут же стреми тельно пересек прихожую спиной вперед и вылетел в коридор, весом своего тела распахнув входную дверь, которая, по счастью, не успела за-хлопнуться.

Все произошло так быстро, что Томас, гостеприимно принимавший у Краба макинтош, даже не понял, каким образом это получилось. Сначала он увидел Сымера сидящим на полу у лифта, а потом Муху, который стоял в дверях гостиной в той же позе.

Лембит вскочил на ноги и с угрожающим видом дви нулся на Муху. Томас поспешно кинулся между ними и развел руки, как судья на боксерском ринге.

– Господа, господа! – воззвал он. – Муха, ты ведешь себя неприлично. Это Лембит Сымер, начальник охра ны нашего гостя господина Стаса Анвельта. Он должен осмотреть номер и убедиться, что безопасности его хо зяина ничто не угрожает. – А Сымеру объяснил: – Это мой секьюрити. Господин Олег Мухин. Вы коллеги, гос пода, так что держите себя соответственно.

– Лембит Сымер? – переспросил Муха. – Где-то я слышал это имя. В этом номере за безопасность всех присутствующих отвечаю я. А коллега Лембит Сымер пусть подежурит в коридоре или отдаст мне пушку на временное хранение.

Но у Сымера были другие представления о своих обязанностях. Он оттолкнул Томаса, выхватил из-под куртки пистолет и приказал Мухе:

– К стене! Руки за голову!

Тут снова произошло что-то настолько быстрое, что Томас не понял что. Сымер почему-то оказался лежа щим на ковре в позе эмбриона, а его пистолет каким-то образом перекочевал в руки Мухи. Он зачем-то его по нюхал, выщелкнул обойму и пересчитал патроны. За тем загнал обойму на место и сунул пистолет в карман.

После этого поднял Сымера, вывел его из холла и уса дил на банкетку у лифта. Приказал:

– Вот здесь и сиди. Тихо. А то схлопочешь.

Он вернулся в номер и запер дверь. Посоветовал Крабу:

– Вы бы сказали своему авгуру, что личное оружие нужно чистить сразу после употребления.

– Какому авгуру? – удивился Томас. – Ты все перепу тал. Авгуры – это жрецы в Древнем Риме. Они толко вали волю богов. Ты, наверно, хотел сказать – аргусу.

Это правильно. Аргус – такой великан, которого Гера приставила сторожить возлюбленную Зевса Ио. Сна чала она превратила Ио в корову, а потом приставила к ней Аргуса. Так что охранника можно назвать аргусом.

– Пусть аргусу, – согласился Муха. – Но пушку чи стить все равно нужно. А то быстро изнашивается ствол. В конце концов его разорвет и выбьет ему глаз.

И будет у вас кривой начальник охраны. Он из ментов?

– Да, – подтвердил Томас. – Лембит служил в поли ции. Ты определил это по запаху его пистолета?

– Нет, по манерам, – ответил Муха. – Проходите в гостиную, господин Анвельт, – вежливо предложил он гостю. Приказал Томасу: – Говорите по-русски. – А Кра бу сказал: – Пушку верну, когда будете уходить.

– Когда из нее стреляли? – спросил Краб, напряжен но морщаясь, словно бы пытаясь понять что-то очень важное.

– Это вам объяснит ваш авгур. То есть аргус. Спро сите у него.

Краб мрачно оглянулся на входную дверь, потом ощупал Муху своими злыми крабьими глазками и мол ча проследовал в гостиную.

Томас искренне огорчился. Атмосфера не способ ствовала. Совсем не способствовала. Но он все же ре шил не отклоняться от сценария предстоящей встре чи, который сам собой сложился у него в голове, пока он ждал гостя и страдал от невозможности выпить. Но разговор предстоял ответственный, а серьезный чело век никогда не путает дело с удовольствием. На всякий случай Томас все же подвел Краба к стенному бару и сделал широкий приглашающий жест:

– Выбирай. Твой бар, конечно, богаче, но и этот тоже ничего себе. Рекомендую «Мартель». Но есть и «Ка мю». Налить «Камю»?

Но Краб решительно отказался:

– Я к тебе приехал не пить. Зачем звал?

– Уверен, что не хочешь? Да ты не стесняйся. Я с тобой тоже за компанию выпью. Капельку «Мартеля».

А?

– Хватит болтать, – буркнул Краб. – Грузи.

– Тогда располагайся, – со вздохом разочарования предложил Томас, указывая на белые кожаные кресла, стоявшие посреди гостиной вокруг белого, с позоло ченной окантовкой, стола. – В кабинет не приглашаю.

Он занят. Там работает мой пресс-секретарь, готовит текст моего интервью для английского информацион ного агентства «Рейтер». Они попросили срочно. Их интересует мое мнение по широкому кругу вопросов.

– Агентство «Рейтер» интересует твое мнение? – усомнился Краб, погружая увесистое квадратное тело в низкое кресло. – Какое у тебя, блин, может быть мне ние?

– Это зависит от проблемы, – разъяснил Томас. – По одной проблеме у меня одно мнение, а по другой совершенно другое.

– Какое? – повторил Краб.

– Я еще точно не знаю. Когда мой пресс-секретарь закончит работу над интервью, скажу. Знаешь, Стас, я решил последовать твоему совету и заняться поли тикой, – продолжал Томас, расхаживая по гостиной и свободно жестикулируя. – К бизнесу у меня склонно сти нет, никаким ремеслам я не обучен. Остается ин теллектуальная деятельность. То есть политика.

– Ты же художник, – с ухмылкой напомнил Краб, за куривая «гавану».

– Это – святое. Это, Стас, – для души. А хочется быть просто полезным людям. Хочется, знаешь ли, по мочь людям пережить эти трудные времена. Поэтому на предстоящих выборах я решил баллотироваться в рийгикогу. Это наш однопалатный парламент, – объяс нил он Мухе, который устроился в позе стороннего на блюдателя на широком, во всю торцевую стену гости ной диване.

– Ты что, с бодуна? – удивился Краб.

– Немножко есть, – признался Томас. – А что, замет но? Но это не препятствует. Это даже помогает. Как-то невольно раскрепощаешься мыслью.

– Тебе же было все сказано про парламент. С отсид кой по сто сорок седьмой ты даже во второй тур выбо ров не пройдешь. Да тебя никто и не выдвинет!

– Я думал об этом. Да, думал. Но это не препятствие.

Нет, Стас, не препятствие. Я все объясню. И люди меня поймут.

– Что ты объяснишь? Что ты можешь объяснить, бляха-муха?

– Демонстрирую. Дорогие сограждане! Да, я дей ствительно схлопотал шесть месяцев по статье сто со рок седьмой, часть первая, за мошенничество, выра зившееся в так называемой «ломке» чеков Внешторга.

Я мог бы сказать вам, дорогие сограждане, что специ ально подставился, чтобы не попасть под каток памят ного всем вам большого политического процесса над молодыми эстонскими националистами и диссидента ми. А я вполне мог под него попасть, потому что дома у меня хранился машинописный экземпляр книги Алек сандра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», которую я иногда читал перед сном. Но я не скажу вам этого. Нет, не скажу. Я не буду врать. Я считаю, что политик не должен врать своим избирателям без крайней необ ходимости. Я действительно фарцевал у «Березок» и «ломал» чеки и на этом деле подзалетел. Но что зна чит фарцевать? Это то, чем занимается сегодня вся Эстония. Это обыкновенная торговля, и сейчас кажет ся странной нелепостью, что за это человека можно было посадить в тюрьму. А что значит «ломать» чеки, дорогие сограждане? Официальная цена одного чека Внешторга была рубль, я предлагал два, но на самом деле за сто чеков платил только сто рублей, а не две сти, как обещал. Да, я обувал. Но кого? Тех, кто сам хотел наварить на чеках. А чеки, как вы знаете, были в основном у советской партноменклатуры, имевшей возможность выезжать за рубеж. Такие чеки были и у наших моряков и рыбаков, но ни одного из них я не ки нул. Но не потому, что я их боялся, нет! А потому, что уважал их нелегкий труд! Ну, как? Муха, ты человек по сторонний. Ты бы за меня проголосовал?

– Двумя руками.

– Вот видишь, – обратился Томас к Крабу. – Народ меня понимает.

– Про кидалово на авторынке тоже скажешь? – поин тересовался Краб. – Как ты впаривал продавцам «ку клы»?

– Во-первых, это было редко. А во-вторых, не я, а мы. Ты меня прикрывал. И на этом деле меня не при хватывали. Однажды били – да, было дело. Да ты сам хорошо помнишь, потому что нас били вместе. Но мен товка ни разу не прицепилась.

– Но люди-то знают. И на предвыборном собрании обязательно спросят.

– Кто? Ты?

– Зачем я? Найдутся желающие. Тут тебе и придут кранты.

– Недооцениваешь ты меня, Стас, – укорил Томас. – И людей недооцениваешь. Это нехорошо. Людей нуж но уважать. Любить не обязательно, а уважать нужно.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.