авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 26 |

«ПРИОРИТЕТНЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ «ОБРАЗОВАНИЕ» РОССИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ДРУЖБЫ НАРОДОВ М.А. РЫБАКОВ СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК В ...»

-- [ Страница 14 ] --

В языке "Жития Михаила Клопского" отмечены разговорные выражения диалектного (новгородского и псковского) характера. Например: жары 'поля под паром' (Не пускай коней да и коров на жары), тоня 'рыбачья сеть', сугнать 'догнать', упруг 'сила' (вода ударится с упругом) и др. под. "Помимо слов диалектного характера, со вмей очевидностью свидетельствующих о местном происхождении этих рассказов (и легенд, относящихся к жизни Михаила Клопского. - В. В.), об их устной основе, очень часто в житии употребляются слова и обороты, характерные именно для разговорной, устной речи:

сенцы - 'сени', содрать, влезши - 'войдя'... назем - 'навоз', и с тех мест - 'с той поры', пущать, ширинка и т. п." (ср. поговорочные выражения: хлеб, господа, да соль;

то у вас не князь - грязь и др. под.) [64].

История русского церковнославянского литературного языка не может быть оторвана от истории русской письменно-деловой речи. Состав и функциональные разновидности русской письменной речи в ходе истории подвергались значительным изменениям. Для эпохи, предшествовавшей образованию национального языка (особенно для истории русского языка XIII-XVI вв.), существенную роль играет проблема развития и взаимодействия диалектно-областных вариантов письменно-деловой речи. Изучение таких вариантов на широком фоне истории народных русских говоров поможет определить диалектно-областные вклады в развитие русского литературного языка.

Вопросу о роли письменно-деловой речи в развитии русского литературного языка древнейшего периода в последнее время придается большее значение. Колебания мнений касаются лишь вопросов о путях развития и взаимодействия этих двух сфер (двух основных видов или стилей древнерусского письменно-литературного языка) - по выражениям некоторых авторов еще с первой четверти XIX в. Но в понимании самой "деловой" речи у нас обнаруживается двойственность. С одной стороны, это язык грамот и граматиц, язык делопроизводства, законодательства и судопроизводства;

с другой стороны, это язык публицистики, посольских донесений, хожений и т. п.

В силу традиционности многих жанров письменности одни и те же закостеневшие сочетания и формулы, фразеологические обороты передаются из столетия в столетие. Так, например, московские грамоты XIV-XV вв. во многом продолжают традиции древнего Киева и Новгорода.

Языком обычного права был живой народный язык восточных славян. Он нашел свое отражение и выражение в древнейшем законодательном своде русского права, в "Русской правде" XI в. (списки этого памятника дошли до нас с XIII в.). Таким образом, распространение древнеславянского или церковнославянского языка в древней Руси почти не коснулось области законодательства и судопроизводства. Термины и формулы обычного права были перенесены на письмо в их прежнем 'доцерковнославянском" виде и продолжали существовать и развиваться на этой базе и после крещения Руси. Язык "Русской правды", как показали исследования (А. А. Шахматов, Е. Ф. Карский, С. П. Обнорский), является чисто русским и, за исключением единичных выражений, сoвершенно свободным от церковнославянского влияния. Любопытно, что некоторые книги византийских законов были переведены на древнеславянский язык еще в IX в. и во многих списках были хорошо известны в древней Руси (например, "Закон судный людей", "Номоканон" Иоанна Схоластика).

Однако влияние этих переводных памятников византийского законодательства не сказалось определенно ни в сфере древнерусского юридического языка, ни в сфере русской юридической мысли. Б. О. Унбегаун, написавший очень интересное o исследование о языке русского права [65], указал на то, что в "Русской правде" нет церковнославянских слов, нет их и в судебниках 1497, и 1589 годов, как нет их и в Уложении 1649 г. Правда, некоторые термины - очень немногие - в силу теснейшей связи обозначаемых ими понятий с религиозными обрядами христианскими и обязанностями государства и граждан (например, целовать крест, крестное целование, об искуплении пленных и др.) были неизбежно церковнославянскими словами и выражениями. Но в технической части юридических статей пленные обозначены чисто русским словом полоняники.

Церковнославянские термины (например, в Уложении: небрежение, напрасно, человек бродящий;

в судебниках: свидетель, грабитель и т. п.) всегда составляли ничтожное исключение и не нарушали чисто русского характера юридического языка допетровской Руси. Особенно важно то, что применение русского языка не ограничилось областью права. "На нем писались и все документы, частные и общественные, имевшие какую-либо юридическую силу, т. е. все то, что вплоть до XVII века носило название "грамот" - купчие, дарственные, меновые, рядные, вкладные и т. п. Княжеская и городская администрация, - продолжает Б. О. Унбегаун, - пользовалась тем же языком для своих указов и распоряжений, а также и для дипломатических сношений. Таким образом, с самого начала язык права сделался в полном смысле этого слова государственным административным языком и остался им вплоть до XVIII в." [66].

В концепции Б. О. Унбегауна, касающейся языка русского права, новые соображения относятся к изображению процесса слияния русского административного языка с "церковнославянским" литературным языком. До сих пор реформа административного или приказно-делового языка или, иначе говоря, включение его в строй и нормы русского национального литературного языка не подвергались специальному детальному историческому исследованию, тем более что многие филологи, например Д. С. Лихачев, В. В. Данилов и нек. др., считали этот процесс очень сложным, изменчивым и длительным. В их представлении объем административного или приказно-делового языка в древней Руси иногда расширялся до пределов языка публицистики, или языка публицистического. Так, Д. С. Лихачев писал: "Деловая письменность всегда в большей или меньшей степени вступала в контакт с литературой, пополняя ее жанры, освежая ее язык, вводя в нее новые темы, помогая сближению литературы и действительности. Особенно велико было значение деловой письменности для литературы в первые века развития литературы, в период перехода от условности церковных жанров к постепенному накапливанию элементов реалистичности. С самого начала развитие литературы совершалось в тесной близости к деловой письменности. Литературные и "деловые" жанры не были отделены друг от друга непроницаемой стеной". Правда, общее понимание деловой письменности не совпадает с понятием "административного языка" в том очень узком терминологическом смысле, который обычно придает ему проф. Б. О. Унбегаун. "К "деловой" письменности, - утверждает Д. С. Лихачев, - частично относится летопись, особенно новгородская. Это были сочинения исторические, документы прошлого, иногда материал для решения генеалогических споров в княжеской среде и т. п. К "деловой" письменности относится "Поучение" Владимира Мономаха, развивающее форму "духовных грамот" - завещаний и самим Мономахом названное "грамотицей"... Практические, а отнюдь не литературные цели ставило себе и "Хождение за три моря" Афанасия Никитина" [67].

Б. О. Унбегаун изображает переход административного языка с позиций "сосуществования" на роль "варианта единого национального языка" упрощенно, относя его к XVIII в. Он пишет об этом так:

"Основой литературного языка остался церковнославянский язык, уже русифицировавшийся морфологически в XVII веке. В XVIII веке он до известной степени русифицировался и в своем словаре, впитав русские слова и выражения. Сосуществование двух письменных языков разного происхождения и с разными функциями прекратилось в XVIII веке, и русифицированный литературный церковнославянский язык был принят также и в администрации, законодательстве и судопроизводстве... Для языка литературы слияние означало сохранение старой церковнославянской традиции и обогащение словаря русскими элементами. Для языка права перемена была более радикальной: он должен был изменить самуу свою сущность, т. е.

превратиться из русского в русифицированный церковнославянский язык. Все же он смог многое сохранить из своей допетровской терминологии... (ср. суд, судья, судебный, третейский суд, обвинить, оправдать, присудить, сыск, сыщик, тяжба,... допрос, приговор, истец, ответчик, очная ставка и мн. др.)" [68]. Остается непонятным, что Б. О. Унбегаун понимает под "изменением самой своей сущности" языка, а следовательно, и под "превращением его из русского" в другой ("в русифицированный литературный церковнославянский язык"). Из последующего изложения ясно, что весь этот процесс исчезновения старорусского языка права сводится к изменениям в области правовой терминологии.

Большое количество древнерусских терминов вообще к тому времени вышли из употребления, например посул 'взятка', душегубство 'убийство', торговая казна 'публичное битье кнутом' и т. п.

"Многие термины были заменены церковнославянскими выражениями", например: убойца. убойство - убийца, убийство;

лихое дело, дурно - преступление;

лихой человек - уголовный преступник;

ябедник - клеветник;

розыск - следствие;

рухлядь - движимое имущество и т. п.

"Язык права смог обогатиться таким существенным термином, как закон" [69] (раньше закон божеский), и сложными с ним или производными от него: законодатель, законоустройство, беззаконный, незаконный. Возникли и такие термины, как обвинительный, оправдательный, судимость, движимость, недвижимость, обязательство, собственность, разбирательство, злоупотребление и т. п.

Много юридических терминов заимствовано из иностранных языков: юрист, адвокат, прокурор, компетенция, инстанция, кодекс, протокол, контракт и т. д.

Свою статью "Язык русского права" Б. О. Унбегаун заключает такими выводами: "В результате своего своеобразного развития современная терминология русского права состоит из трех пластов:

1) во многом уцелевшей традиционной древнерусской терминологии;

2) церковнославянской терминологии, возникшей в XVIII и XIX веках благодаря слиянию церковнославянского литературного языка с русским административным языком, и 3) иностранных терминов, заимствованных в XVIII-XX веках. Этапы создания этой сложной терминологии еще не изучены, как не изучен, по крайней мере лингвистически, ни один из составляющих ее трех пластов" [70]. Однако ни процесс сосуществования и параллельного развития двух языков - народно-русского административно-правового и литературно-славянского на русской почве, - ни их "слияние" в статье Б. О. Унбегауна не исследуются;

в ней даже не воспроизведена полностью история правовой терминологии.

В представлении же историков древнерусской литературы деловая речь в некоторых жанрах постепенно расширяет свои функции, "олитературивается", даже поэтизируется и тесно смыкается с литературным древнерусским языком.

"Тесные связи литературы с деловой письменностью отнюдь не уводили историко-литературный процесс вспять. Художественная литература постепенно отдаляется от деловой письменности". Но вместе с тем художественная литература "постоянно черпает новые формы, новые темы из письменности деловой. Однако процесс идет неравномерно. В периоды, когда литература особенно остро откликается на классовую и внутриклассовую борьбу своего времени, литература вновь и вновь обращается к деловой письменности, чтобы набираться новых тем, обновлять язык и сбрасывать выработавшиеся условности. Особенно велика роль деловой письменности в XVI и XVII вв. XVI век - как раз то время, когда в публицистике развиваются новые темы... Публицистика черпает отовсюду новые формы. Она вступает в тесные взаимоотношения с деловой письменностью. Отсюда необычайное разнообразие форм и жанров: челобитные, окружные и увещательные послания, повести и пространные исторические сочинения, частные письма и дипломатические послания" [71].

"В публицистике XVI в. иногда трудно решить - где кончается публицистика и начинается деловая письменность;

трудно решить, что претворяется во что: в деловую ли письменность проникают элементы художественности или в художественной литературе используются привычные формы деловой письменности. Иван Пересветов пишет челобитные, но эти челобитные - отнюдь не произведения деловой письменности, и очень сомнительно, чтобы они предназначались только для приказного делопроизводства. Это литературно-публицистические произведения в самом подлинном смысле этого выражения. Замечателен также "Стоглав". В "деяния" Стоглавого собора внесена сильная художественная струя. "Стоглав" - факт литературы в той же мере, как и факт деловой письменности. "Великие Четьи-Минеи" митрополита Макария называют "энциклопедией" всех читавшихся книг на Руси, но в эту энциклопедию вносится и деловая предназначенность и сильная художественная и публицистическая направленность. Между деловой письменностью и художественной литературой стоит "Домострой". Дипломатическая переписка Грозного склоняется то ближе к литературе, то к письменности чисто официальной. В литературу вносится язык деловой письменности, близкий живой, разговорной речи и далекий язык церковнославянскому. В XVII в.

формы деловой письменности широко проникают в литературу демократических слоев посада. На основе пародирования этих форм возникает литература сатирическая: все эти "Калязинские челобитные", "Азбуки о голом и небогатом человеке", "Лечебники как лечить иноземцев", "Шемякин суд" и "Повесть о ерше", пародирующие московское судопроизводство, форму лечебников или форму учебных книг. Немало литературных произведений выходит из стен приказов - в первую очередь приказа Посольского, своеобразного литературного центра XVII в." [72].

В таком широком понимании "деловая письменность" не соотносительна с понятием "официально деловой речи" и даже вообще с термином "деловой язык". Язык таких произведений, как летопись (в том числе и Новгородская), как "Хождение за три моря" Афанасия Никитина и т. п., не может отождествляться с языком канцелярий, с языком делопроизводства, и понятие "делового" к нему применимо лишь в очень условном смысле. Да и сам Д. С. Лихачев, подчеркивая близость деловой речи к языку художественной литературы или - наоборот - языка литературы к письменно-деловому и даже устно-деловому языку, полагает, что целый ряд жанров древнерусской деловой письменности глубоко внедряется в сферу литературы в собственном смысле этого слова уже при самом "возникновении" русской литературы.

Указания на роль деловой письменности в развитии языка древнерусской художественной литературы обычно не сопровождаются анализом состояния и путей развития самой письменно деловой речи. В повествовательных, нравоучительных, исторических и публицистических памятиках, которые Д. С. Лихачев относит почему-то к "деловой письменности", и в грамотах вкладных, купчих, дарственных, духовных и т. п - степень "литературности" и "нелитературности" языка бывает очень различна, иногда качественно не соотносительна.

По мнению В. М. Истрина, язык богословских, богослужебных и церковных памятников XI-XIII вв.

был стереотипным: чисто русскому элементу там почти не было места. Русизмы явственно выступали в памятниках, написанных на церковнославянском языке, лишь там, где приходилось касаться сфер общественной, бытовой, профессиональной, особенно военной.

Есть явные признаки того, что с XV, а особенно с XVI в. письменно-деловая речь, по крайней мере в некоторых своих жанрах и вариантах, тесно приближается к литературному церковнославянскому языку и врастает в его стилистику.

В публицистическую литературу XVI в. настойчиво проникают элементы стилистики деловой письменности. На использовании памятников деловой письменности в значительной степени было основано и официальное летописание [73]. Приемы делового письма, его типические обороты широко используются царем Иваном Грозным как писателем. Знание приказного делопроизводства, его стилистики позволило Грозному свободно и разнообразно применять, иногда даже с сатирической целью речевые формы различных деловых документов [74].

В литературной обработке разных видов деловой речи важную роль в XVI и особенно в XVII в.

сыграли служащие Посольского приказа. "Некоторые дипломатические грамоты XVI в. были уже сами по себе довольно "литературны", однако их назначение не выходило за границы чисто деловой письменности. Но наряду с ними в XVI в. появляются послания и челобитные, которые, помимо деловой цели, преследовали цель литературную. Таковыми являются челобитные Пересветова, в какой-то степей произведения Ермолая-Еразма и особенно дипломатические послания Грозного" [75]. Сюда же примыкает и возникшая под несомненным влиянием стиля Ивана Грозного легендарная переписка Ивана IV с турецким султаном.

Отличие произведений XVII в., в частности Повести о двух посольствах, в том, что форма деловых документов теряет в них всякий практический смысл, сохраняет значение только как литературный прием. Элемент деловой письменности в содержании произведения почти полностью вытесняется элементом литературным, художественным. Произведения XVI в., связанные с формой деловой письменности, как правило, писались авторами от своего имени. В XVII в. авторы подчас пишут от имени известных исторических лиц.

Интересные формы и приемы литературной обработки приказно-деловой речи, ее формул, конструкций деловых документов наблюдаются в стиле Азовских повестей XVI в. Любопытно, что послужившие для них материалом отписки донских казаков, а среди них - те, в которых говорится ("доносится") о событиях, связанных с военными столкновениями с турками у донских казаков и с даурами - у сибирских, и сами в свою очередь нередко опирались на традиционную стилистику военных повестей древней Руси [76]. Литературность казачьих отписок дала основание авторам Азовских повестей использовать язык и стиль этих документов, а также характерную для них манеру изложения событий.

Для исторической стилистики деловой речи представляет большой интерес статья В. В. Данилова о приемах художественной речи в грамотах и других документах Русского государства XVII в. Здесь подчеркивается усиление литературного мастерства среди подьячих, "дьячков от письма книг" и земских писарей в XVI и особенно в XVII в., вызванное крупными культурно-общественными, социально-экономическими и государственными изменениями в истории русского народа. "Среда профессионалов "диячьей избы"... впитывала в себя представителей различных социальных слоев и по необходимости должна была совершенствовать свое мастерство, как это свойственно всякой профессии, и из нее выходили настоящие писатели XVI столетия (историограф "Смутного времени", автор "Временника" дьяк Иван Тимофеев, а во второй половине того же века - Григорий Котошихин)" [77].

Таким образом, справедливо и исторически обоснованно отмечаются изменения в объеме функций и в стилистических качествах деловой речи с XVI-XVII вв.

В грамотах и других деловых документах XVII в. обнаруживаются своеобразные приемы художественно-литературной обработки языка. "К таким осознанным художественным формам в грамотах относится рифмованная речь в распространенном изложении, к которой любили прибегать авторы исторических повестей и мемуаров XVII в., вставляя ее в прозаический текст. Обыкновенно авторы грамот пользуются рифмой морфологической, чаще всего глагольной... благодаря одинаковым глагольным окончаниям создавалась рифмованная неметрическая речь. Грамоты пользуются ею не безразлично. Большею частью рифма появляется в грамотах в случаях, когда она становится средством эмоционального воздействия" [78]. Происходит насыщение языка грамот синонимическими словами и выражениями, которые, подкрепляя мысль, ведут к ее более красочному словесному оформлению. "Из грамот можно выбрать несколько десятков синонимов, имеющих целью усилить впечатление от сообщения, сделать более веским приказание, более строгим выговор, глубже разжалобить лицо, которому адресована челобитная".

Например: Зело оскорбися и опечалися (гр. 1567 г.);

скорбите и жалеете (гр. 1613);

для смуты и шатости (гр. 1614 г.);

бережно и усторожливо (гр. 1625 г.);

в покое и в тишине (гр. 1625 г.);

свободны и вольны, куда хотят (гр. 1627 г.);

бедны и скудны (гр. 1627 г.);

не боясь и не страшася никого ни в чем (гр. 1635 г.);

стройно, смирно и немятежно, в покорении и в повиновении (гр. г.) и др. под. [79].

Любопытно, что В. В. Данилов выдвигает такое требование: "Говоря о приемах художественной речи, которые можно рассматривать как формы сознательной профессионально-литературной обработки текста грамот, необходимо установить отличие их от тех художественных форм, встречающихся в грамотах, которые отражают художественную стихию народного языка..." [80].

Таким образом, с XV в., а особенно в XVI и XVII вв. все усиливаются процессы литературно языковой обработки разных форм приказно-деловой речи, и деловая речь, по крайней мере в известной части своих жанров, уже выступает как один из важных и активных стилей литературного языка. Вместе с тем все возрастает роль этого делового стиля в языке художественной литературы.

Кроме того, с расширением крута производств и ремесел, с развитием техники и культуры все расширяются функции деловой речи.

В XVI и особенно в XVII в. происходит литературное распространение, развитие и закрепление новых народных форм синтаксической связи (например, проникавших с конца XV в. из живой народной речи составных причинных союзов относительного типа вроде потому что, оттого что и др. - вместо яко, зане и др. под.).

В XVII в. наблюдается также перераспределение сфер употребления разных синтаксических конструкций в стилях литературного языка. Так, в XVI в. условные предложения с союзом аще применялись в произведениях высокого слога (например, в Степенной книге, в словах митрополита Даниила и др. под.), а условные обороты с союзами будет и коли характеризовали письменность делового характера, юридические и хозяйственные документы. Предложения с союзом если в XVI в.

наблюдаются лишь в языке отдельных сочинений, относившихся к историческому и публицистическому жанрам (например, в языке публицистических произведений И. Пересветова). В русском литературном языке XVII в., особенно к концу его, предложения с союзом если получают очень широкое распространение.

Никакой специализации в кругу переводческого дела не было. И приказные, и духовные лица переводят все, что им велят. Но переводчики Посольского приказа пользуются преимущественно русским письменно-деловым стилем, монахи - славяно-русским. В зависимости от профессионально речевых навыков переводчика сочинения, относящиеся к военному искусству, анатомии, географии, истории или другой области науки, техники или даже к разным жанрам художественной литературы, оказываются переложенными то на славяно-русский, церковнославянский язык, то на русский письменно-деловой стиль [81]. Сосредоточение переводческой деятельности в Москве содействовало унификации основных стилей переводной литературы.

Особенного внимания заслуживает процесс формирования в XV-XVI вв. норм московской государственно-деловой речи, в состав которой мощной стихией вошли и разговорная речь, и традиция славяно-книжного языка. Интересны наблюдения и над поглощением местных слов "московизмами", т. е. будущими общерусизмами, и над принципами и мотивами московской канонизации областной лексики, за которой, таким образом, признавалось право на включение ее в общенациональную словарную сокровищницу.

Среди вопросов, связанных с изучением истории древнерусской письменно-деловой речи, особенно важны три: 1) вопрос о способах литературной обработки письменно-деловой речи и превращения ее в особую функционально-стилевую разновидность русского литературного языка (приблизительно с XV-XVI вв.);

2) вопрос о приемах и сферах употребления деловой речи в разных жанрах древнерусской литературы и 3) вопрос о диалектных различиях письменно-деловой речи в ее разных социальных культурно-государственных локальных функциях и профессиональных вариациях.

Проблема диалектной речи и ее роли в истории русского литературного языка была выдвинута с наибольшей силой И. И. Срезневским в "Мыслях об истории русского языка и других славянских языков". Позднее она оживленно обсуждалась и разрабатывалась в трудах П. А. Лавровского, А. И.

Соболевского, А. А. Шахматова, Н. Н. Дурново и др.

А. И. Соболевский, а вслед за ним и В. М. Истрин [82], и Б. М. Ляпунов придавали очень мало значения диалектным расхождениям восточнославянской письменно-деловой речи в древнейшую эпоху. Специфика речи именно деловых памятников, грамот, актов и т. п. их почти не интересовала;

исключением являются исследования А. А. Шахматова о новгородских и двинских грамотах, его анализ "формуляра", схемы построения грамот.

Замечания о диалектных расхождениях в древнерусской лексике, собранные в книге Ф. П. Филина "Очерк истории русского языка до XIV столетия", являются довольно случайными и неточными.

Лексические различия между древнерусскими диалектами очень мало исследованы. И. Панькевич в своей рецензии на исследование Ф. П. Филина "Лексика русского литературного языка древнекиевской эпохи (по материалам летописей)" (Л., 1949) справедливо упрекал автора в том, что тот неправильно ограничивает территорию употребления многих диалектных слов и тем самым приходит к ложному выводу о "больших расхождениях племенных или территориальных диалектов древнерусского языка в эпоху родового строя и в эпоху Киевской Руси". "Выводы Ф. П. Филина о раздробленности восточнославянской группы языков на большое число диалектов при недостаточном количестве приведенного им сравнительного материала оказываются недостаточно убедительными" [83].

В исследованиях по истории русского литературного языка очень мало работ, которые затрагивали бы и разъясняли проблему взаимодействия словаря литературного языка как Киевской, так и Московской Руси со словарями других областных древнерусских культурных центров. Соотношения северновеликорусской и южновеликорусской стихий в составе лексики государственно-деловой и разговорной речи допетровской Руси не раскрыты.

И все же вопрос о диалектных различиях письменно-деловой речи, особенно усилившихся в период феодальной раздробленности, необыкновенно важен для характеристики как внутреннего существа самой деловой речи, так и ее отношения к литературному языку.

Характерно, например, что даже в таком замечательном памятнике, как "Слово Даниила Заточника", обычно относимом к литературе Северо-Восточной Руси XIII в. (к северному Переяславлю), исследователи находили словарные черты, позволяющие искать родину его в пределах Южной Руси;

например, ссылались на такие слова и выражения: на бразнах жита (ср. совр. укр. борозна);

крапли с небеси идутъ (ср. совр. укр. крапля);

лЬпше, лЬпши, лЬпшии (ср. совр. укр. лiпше, лiпш, лiпший);

утинаютъ от вЬтвь (ср. совр. укр. утинати, утнути, утяти) и нек. др. [84].

Летописно-проложное Житие Владимира, появившееся в севернорусской письменности XIV в., особенностями лексики резко отличается от языка ранних летописей киевского периода. Например, летописному тети соответствует в Житии бити, летописному рЬнь - в Житии берегъ, гора и т. п. [85].

В литературных памятниках, переписываемых в разных местностях, естественно, сталкивались самые разнообразные диалектизмы русской речи. Так, в "Речи тонкословия греческого" (т. е. в "греко-византийских разговорах") по спискам XV-XVI вв. заметны народные северно-русизмы: моль 'мелкая рыба';

ужина 'ужин';

опашень 'род верхней одежды';

вступки 'башмаки' [86] и т. п. Но тут же наблюдаются и отражения украинских народных говоров, говоров Галиции и вообще Западной Украины. Например: кордованци (ср. галицк. кардован, кордованец 'сафьянный сапог'), погавиця дорожня ('дороговизна';

ср. Гринченко. I. 426);

ср. также ковальня, ковачь, кокошь [87] и др. под.

В истории древнерусского литературного языка XIV-XVI вв. наблюдаются свои закономерности.

Для характеристики взаимоотношений между церковнославянским языком и русской письменно деловой и разговорно-бытовой речью очень ценны такие факты, как помещение в Новгородском словаре XIII в. (по списку Московской Синодальной кормчей 1282 г.) таких, обозначенных как "неразумные на разум" слов и выражений: бисер 'камень честьнъ', зело 'вельми', исполинъ 'сильный', рог 'сила', хам 'дързъ' и т. п.;

или в Новгородском словаре XV в. (по списку Новг. 1431 г.):

доблесть, душевный блуд 'ересь' и 'нечьстие', жупел 'сера', качьство 'естество, каковому есть', количьство (мера есть колика), кычение (высокоречiе славы ради), свойство (кто иматъ что особно), смерчь - 'облакъ дъждевенъ', суетно, художьство 'хитрость' и др. под.

Общеизвестно, что в Северо-Восточной Руси продолжались южнорусские традиции развития книжно-славянского русского литературного языка. Так, они обнаруживаются в общности лексико фразеологических формул северо-восточной агиографии с домонгольской (со второй половины XII иногда до XVI в.);

ср., например, указания В. О. Ключевского в его исследовании "Древнерусские жития святых" на то, что в Житии Авраамия Смоленского (XIII в.) отразился искусственный стиль киевской письменности, что в Житии Александра Невского заметно "литературное веяние старого киевского и волынского юга" и т. п. С. А. Бугославский в статье "Литературная традиция в северо восточной русской агиографии" отмечает близость оборотов и форм севернорусских житий к стилистике Сказания о Борисе и Глебе, "Слова о законе и благодати" митр. Илариона и других памятников киевской литературы.

Южнославянские реформаторы церковнославянского языка в XIV - в начале XV в. готовы были признать конструктивной основой нового общеславянского церковно-книжного языка именно русскую церковнославянскую его редакцию. Так, Константин Костенческий в "Сказании о славянских письменах" выдвигает на первое место "тончайший и краснейший русский язык".

Показательно, что сделанные в период второго южнославянского влияния "в XIV-XV вв. переводы с греческого, безразлично кем бы они ни были сделаны и каков бы ни был их текст (наполнен болгаризмами или нет), обыкновенно называются в русских списках переводами на русский язык" [88] (например, повесть о Стефаните и Ихнилате переведена "з греческих книг на русский язык" и т.

п.).

Термином "второе южнославянское влияние" устанавливается предел между двумя периодами в истории церковнославянского русского литературного языка: первый - с X по конец XIV в., второй с конца XIV - начала XV в. по середину или конец XVI в. В эпоху второго южнославянского влияния церковнославянский язык подвергается сильным изменениям. В него проникают кальки с греческого, греческие слова, а иногда и построенные по типу греческой конструкции обороты.

Приводились в движение и становились в новые соотношения и элементы старой системы церковнославянского языка.

Любопытно, что в так называемой Тучковской редакции Жития Михаила Клопского (1537 г.), связанной со стилистическими традициями второго южнославянского влияния, уже нет слов и словообразований русского диалектного характера. Точно так же устранены отражения разговорной речи. Слова с экспрессией разговорности или с диалектной окраской заменяются книжными оборотами. Сенцы уступают место слову преддверие. Вместо слова своитин у Тучкова читаем: "Сей старець сродъствия съузом нам приплетается". Фраза пойде вода и ударится с упругом из земли у Тучкова читается так: изыде вода выспрь, яко трубою. Вместо тоня, налога, ширинка употреблены слова мрежа, нужа, убрус. "Целый ряд слов и выражений, встречаемых в первоначальном тексте произведения и во второй редакции, Тучков опускает совершенно. М уже не встретим у него таких слов, как молвит, жары, досягати, жонка, назем, словосочетания с тех мест в значении 'с той поры', и целого ряда других" [89].

Новый витийственный стиль "плетения словес" был основан на резком обострении внимания к звуковой, морфологической, народно-этимологической и семантической стороне церковнославянских слов и словосочетаний. Возрождались обветшалые славянизмы и создавались новые слова, производные и составные, нередко калькированные с греческого. Язык высокой литературы возводился в ранг священного, он становился абстрактно-риторическим, экспрессивно нормированным и описательно-перифрастическим. "Из высоких литературных произведений по возможности изгоняются бытовая, политическая, военная, экономическая терминология, названия должностей, конкретных явлений природы данной страны... и т. д." [90]. Ср. место посадник вельможа некий, старейшина, властелин граду тому и т. д. Избегаются слова "худые" и "грубые", "зазорные", "неухищренные", "неустроенные", "неудобренные" и т. п. Происходит сознательное отталкивание от соответственных слов и выражепний. Вместе с тем внутри самого книжно славянского типа речи разрабатывается тонкая и сложная синонимика славянских слов и оборотов, придающая стилю повышенную экспрессивность. Синонимы выстраиваются в цепи присоединений и перечислений. Парные сочетания синонимических выражений демонстрируют изобилие образов и риторической экспрессии. В том же плане развиваются повторы, усилительные сочетания однокоренных слов. Обостряется интерес к семантическим тонкостям речи, к афористичности и звуковой симметрии выражений. Возникае множество неологизмов, из которых некоторые недолго сохраняются в активной системе литературного словаря. Перечни синонимических илл же относящихся к одной и той же семантической сфере слов и перифраз создают словесную "сытость" или полноту стиля (ср. в Житии Стефана Пермского: кумиры глухии, болваны безгласныи, истуканы бессловесные и т. п.).

Подбираются высокие составные эпитеты, тавтологичные или контрастные по отношению к определяемым словам. Эти эпитеты одновременно эмоциональны и религиозно или этически возвышенны (радостнотворный плач, тленная слава и т. п.).

Это широкое литературно-общественное (культурно-общественное) движение способствовало обогащению и стилистическому развитию церковнославянского литературного языка. "Новый стиль заставлял внимательно относиться к значению слов и к оттенкам этого значения, к эмоциональной стороне слова, к ритмике речи, к ее звучанию, обогащая язык неологизмами, новыми заимствованными словами, разнообразными прилагательными, дав обильное количество новых сочетаний слов, новых эпитетов, развив формы прямой речи, монологической и диалогической, расширив эмоциональную выразительность языка" [91].

В период второго южнославянского влияния возникает ряд теорий словесно-художественного творчества, направленных на подъем стилистической культуры древнерусского литературного языка. Одна из этих теорий, связанная с именем Епифания Премудрого, в которой говорилось о святости предмета изображения, о его неизреченности, недосягаемости, "побуждала писателя к тщательной работе над языком, к стилистическому новаторству, к словотворчеству". Обычное, обыденное слово бессильно воспеть деяния героя. Необходимы "витийства словесные". "Пышность" стиля "так же необходима для возвышенного сюжета, как необходим драгоценный оклад на особо чтимой иконе" [92]. В витийстве с его сложным и нечетким синтаксисом, в перифразах, в нагромождении однозначных или сходных по значению слов и тавтологических сочетаний, в составлении сложных многокоренных слов, в любви к неологизмам, в ритмической организации речи и т. д. - во всем этом нарушалась "двузначная" символика образа, на первый план выступали эмоциональные и вторичные значения [93]. На основе южнославянской манеры письма вырабатывалась "лингвистическая каноничность" литературного изложения [94]. Это был чрезвычайно важный этап в истории русского литературного языка. Без правильной оценки его становится непонятным то большое количество церковнославянских элементов, слов и оборотов, которые до сих пор существуют в русском литературном языке.

В период второго южнославянского влияния не только активизировалась и во многих отношениях претерпела изменения масса прежних, унаследованных от старославянского языка слов и выражений, но появилось много новых южнославянизмов. Под их влиянием укоренились новые методы книжного словообразования. А. И. Соболевский, А. А. Шахматов, а за ними В. А.

Богородицкий и Л. Л. Васильев указывали, что во время второго южнославянского влияния происходила искусственная славянизация привычных слов.

А. И. Соболевский отметил следы церковно-книжного смещения ъ и ь, присущего памятникам XV-XVI вв., в словах стогна (до конца XIV в. - стьгна, стегна;

ср. стьзя, стезя, до-стигати и т. п.);

зодчий (старинное славянское зьдчий), брение, бренный (при старом - до конца XIV в. - бърние, берние, бърньнъ и т. п.) и нек. др.

Не подлежит сомнению, что именно в период второго южнославянского влияния возобладало начальное ю- над у- в таких словах, как юноша, юность, юница, юдоль (при оудоль), юг, юродивый;

ср. союз [95] и т. п.

Ср., например, ряд слов, укрепившихся в русском литературном языке в эпоху второго южнославянского влияния: имущест-во, пре-имущ-ecтво, могущ-ество;

ср. существо.

В русском литературно-книжном языке XVI-XVII вв. некоторые разряды славянизмов носили на себе отпечаток торжественной, несколько старинной экспрессии. Азбуковники рассматривали их среди ученых малопонятных для широкого круга читателей иностранных слов. Таковы, например, были:

жупел, изваянный, истый (праведный, подлинен), ков (лесть), клеврет (сработник), кормило ветреное (парус), нарекание (роптание) и т. п. [96].

М. Н. Сперанский отмечал активизацию специфических приемов cловообразования и словосложения, развившихся у нас под вторым южнославянским влиянием;

например образования на -ствие, отвлеченные имена существительные сложного типа, новые формы словосложения и т. д.

[97].

Вопрос о разных типах словосложения, распространившихся в древнерусском языке под влиянием старославянского языка, еще недостаточо исследован. В период второго южнославянского влияния процесс образования сложных слов в книжно-славянском древнерусском литературном языке активизируется, возникают и укрепляются новые виды словосложения [98]. По мнению И. И.

Срезневского, в русском литературном языке XV-XVI вв. по южнославянским образцам "составлялись новые слова производные и сложные, - и число этих слов увеличило с течением времени состав книжного языка на третью долю, если не более" [99]. М. И. Сухомлинов указывал на рост отвлеченной лексики в русском литературном языке с XV в., т. в. в период второго южнославянского влияния. "Отвлеченность выражения рано проникает в язык и долго, весьма долго выражаете в нем" [100]. Во многих разрядах слов устанавливаются новые формы cooтноношения лексических частей словосложения. На это обратил особенно внимание М. Н. Сперанский, а по отношению к стилю исторической беллетристики XVI в. - А. С. Орлов (ср. в Повести о Динаре: женочревство вместо ласкание жен;

в Повести об осаде Пскова злоусердый, гордонапорная и т. п.). Такие слова, как лицемерный, лицемерие, были уже в древнерусском языке непонятны широкому кругу читателей. Характерно в "Златоусте" (по рукописи XVI в.) такое объяснение, следующее за употреблением выражения нелицемерная любовь: "Сие же лицемЬрство нарицается иже богатых дЬя стыдятся, аще неправду дЬют, а сироты озлобляти" [101].

М. Н. Сперанский, отмечая распространение разных типов сложных слов под влиянием южнославянской литературной школы XIV-XV вв., так характеризовал язык Повести о Динаре, относимой им к XV- XVI вв.: сложные слова встречаются "преимущественно для обозначения отвлеченных понятий, причем текст особенно любит при их образовании суффикс "-ство" (реже " ствiе");

таковы: великозлобство, звЬрообразство, властодержьство, властодержавство (в значении как правления, так и страны), женочревство (значение не ясно;

в цитате из нашей Повести в Казанском летописце заменено: ласкание жен), работство (но и: рабство);

рядом: звЬрозлобiе, властодержательница (ср. у Миклошича, 67 - властодръжатель), властодержец, властодержавец" [102].

В языке "Истории о Казанском царстве" ярко выражено тяготение к книжно-риторическим украшениям в стиле Макарьевской эпохи. Употребляются новые звучные книжные слова:

грямовоение, звяцание и т. п. Образуются искусственные неологизмы по архаическим образцам: от страха сильного грянутия (152);

умысли убегжеством сохранити живот свой (71);

изведоша его воины... на секательное место (72) и др. под.

В русском литературном языке XVI в. в высокопарном стиле Макарьевской эпохи распространяется прием искусственного словосложения, нередко объединяющего синонимические основы. Например, в "Повести о прихождении короля Литовского Стефана Батория в лето 1577 на великий и славный град Псковъ": храбродобропобЬдный, мертвотрупоты, каменнодЬлъный = оградный;

ср.

доброувЬтливый, благоздравие и т. п. [103].

Быть может, волной второго южнославянского влияния занесены в русский литературный язык такие слова, как суевер, суеверие, суеверный (ср. старославянизмы: суеслов, суесловие, суемысл, суемудрый и т. п. Срезневский, Материалы..., III, 610 и Дополнения, 250-251;

Востоков. Словарь церк.-слав. языка, II, 193);

хлебодар (ср. Академический словарь 1847 г., IV, 403;

в монастырях:

раздаватель печеного хлеба братии. Акты Юридич., 152: При хлебодаре старца Галактиона Словарь Академии Российской. Изд. 2, VI, 558;

ср. у Державина в оде "На рождение царицы Гремиславы", 1, 500, 14: "Ты сердцем - стольник, хлебодар");

рукоплесканье (ср. в древнерусском языке плескати и плеснути руками, но ср. отсутствие слова рукоплесканье в Лексиконе треязычном 1704 г.);

гостеприимство, вероломство;

земнородный (ср. Срезневский. Материалы..., I, 975;

Сборн.

Кир. Белозер., XII в.);

подобострастный (Срезневский, II, 1040, чин. избр. по списку 1423 г.);

громогласный (Срезневский, 1, 597;

Стихирарь, XVI в.);

любострастный;

первоначальный (Срезневский, II, 1764, поуч. митр. Фот. 1431 г.);

тлетворный (Срезневский, III, 1078, Менандр XV в.) и др. под. В русском литературном языке XVII в. указаны новые виды словосложения, иногда тройственного (в языке Епифания Славинецкого, Кариона Истомина, Федора Поликарпова и др.) [104].

До сих пор еще не произведено сопоставления русских сложных слов с южнославянскими, примеры которых приводились исследователями среднеболгарской литературы и языка XIV-XV вв. (например, П. А. Сырку [105], А. И. Яцимирским, М. Н. Сперанским и др.).

Очень трудно, почти невозможно пока определить даже приблизительно лексический фонд, которым обогатился русский литературный язык в период второго южнославянского влияния.

Размеры пришлой со славянского юга литературной продукции были настолько велики, что исследователи второго южнославянского влияния (например, А. И. Соболевский) считают возможным говорить о расширении состава письменности почти вдвое.

Русский литературный язык донациональной эпохи в двух своих видах, а затем и в трех стилях был подчинен разным нормам. Степень обязательности этих норм была различна. Она была сильнее и крепче в славянизированном типе языка и его стилевых оттенках или разновидностях. Но изменения ее здесь были более медленными, хотя иногда и более многобразными. Вызывались они не только внутренними тенденциями развития этих видов литературной речи, но и влиянием народного языка, его диалектов и его стилей. Нормализация же простой речи была гораздо более тесно связана с процессами формирования произносительных и грамматических, а отчасти и лексико фразеологических норм общенародного разговорного русского языка. Здесь колебания норм до образования национального языка были особенно широкими и вольными.

Одной из важнейших задач истории русского литературного языка, который даже в своей народной основе - явление не столько историко-диалектологическое, сколько культурно-историческое, должно стать всестороннее изучение того процесса, в результате которого развитие и взаимодействие двух видов древнерусского литературного языка - книжнославянского и народного олитературенного, обработанного - привело к образованию трех стилей с единым структурно грамматическим и словарным ядром, но с широкими расходящимися кругами синонимических и иных соответствий между ними - звуковых, грамматических и лексико-фразеологических.

В русских риториках начала XVII в. уже намечаются функциональные разновидности литературной речи, "роды речей" (например, научающий, судебный, рассуждающий и показующий). Описываются отличия риторической украшенной речи от речи простой, естественной, деловой. В связи с этим риторика противопоставляется диалектике. "Диалектика простые дела показует, сиречь голые.

Риторика же к тем делам придает и прибавляет силы словесные, кабы что ризу честну или некую одежю" [106].

Глава "О тройных родах глаголания" в Риторике 1620 г. свидетельствует о том, что в русском литературном языке второй половины XVI - начала XVII в. уже обозначились общие контуры системы трех стилей, трех "родов глаголания". "В 1706 г. Феофан Прокопович включил эту главу в расширенном виде в свою Риторику. Ломоносов на основе эти материалов разработал свое известное учение о трех "штилях" [107].

В этой Риторике 1620 г. уже явственно выступает учение о трех стилях языка. Риторика заканчивается главой "О тройных родах глаголания". В ней перечисляются три рода: смиренный, высокий и мерный. "Смиренный род" соответствует простому слогу, или "низкому штилю" в системе стилей русского литературного языка XVIII в. "Смиренныи род" - это речь, которою пользуется народ в повседневной жизни. "Род смиренный есть, - пишет автор Риторики, - который не восстает над обычаем повседневного глаголания" [108]. "Род высокий" - это система искусственной, украшенной речи, далекой от обиходного языка. "Род высокий есть, - учит Риторика, - который хотя большею частию содержится свойственным гласом, и потом паки еще часты имеет метафоры и от дальных вещей приятых, достаточну размножает. И придав всяких видов, что от разума своего объявляет и показует украшение глагола". К мерному роду относятся обработанные формы письменной речи, послания, грамоты и публицистические произведения: "... таков есть Овидиуш и письма, грамоты и глаголы Кикероновы" [109]. Любопытно, что в компилятивной обработке старых риторик в конце XVII в. выделяется также три рода речей - смиренный, средний и высокий.

Московское государство, естественно, должно было насаждать в присоединенных областях свои нормы общегосударственного письменного языка, языка правительственных учреждений московской администрации, бытового общения и официальных отношений. Феодально-областные диалектизмы не могли быть сразу нейтрализованы московской приказной речью. В 1675 г. (25 марта) был даже издан указ, которым предписывалось: "будет кто в челобитье своем напишет в чьем имени или в прозвище, не зная правописания, вместо о а, или вместо а о, или вместо ь ъ, или вместо iь е, или вместо и i, или вместо о у, или вместо у о, и иные в письмах наречения, подобные тем, по природе тех городов, где кто родился, и по обыклостям своим говорить и писать извык, того в безчестье не ставить и судов в том не давать и не разыскивать" [110].

К исходу XVI - к середине XVII в. общенародный разговорный и письменно-деловой язык, оформившийся на базе средневеликорусских говоров с руководящей ролью говора Москвы, приобретает качества общерусской языковой нормы. Это - яркое свидетельство начальных процессов образования общенационального разговорного языка.

В тесной связи с вопросами о народно-областных, фольклорных и народно-поэтических элементах в составе русского литературного языка находится и вопрос об общерусском разговорном народном словесном фонде. Само собой разумеется, что грани между областным, диалектным и "общим" в кругу лексики являются подвижными. Многое из того, что было свойственно лишь местным письменным диалектам, - позднее получило общенациональное признание, стало общерусским. С другой стороны, трудно сомневаться в том, что некоторые слова и выражения, некогда бытовавшие в литературной речи и, следовательно, претендовавшие на народную всеобщность, оказались за пределами общерусского языка и стали областными, местными идиоматизмами. Некоторые из них позднее вновь включены были в систему общерусского языка (например, такие слова, как смерч, притулиться, тризна и мн. др.).

Примечания 1. A. Dostal. Staroslovenstina jako spisovny jazyk. "Bulletin Vysoke skoly ruskeho jazyka a literatury", III. Praha, 1959, стр. 138.

2. Ср.: Н. И. Толстой. Роль кирилло-мефодиевской традиции в истории восточно- и южнославянской письменности. - В кн.: "V Международный съезд славистов. Доклады советской делегации". М., 1963.

3. В. Ст. Ангелов. К вопросу о начале русско-болгарских литературных связей. "Труды Отдела древнерусской литературы". М.-Л., XIV. 1958, стр. 138.

4. М. А. Максимович. История древнерусской словесности. Киев, 1839, стр. 447.

5. И. И. Срезневский. Мысли об истории русского языка и других славянских наречий.

Изд. 2. СПб., 1887, стр. 32.

6. А. А. Шахматов. В. Ф. Миллер (некролог). "Изв. имп. Акад. наук". Серия 1914, № 2, стр. 75-76 и 85.

7. В. М. Истрин. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе, т. II.

Пг., 1922, стр. 227, 246, 250.

8. А. И. Соболевский. Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии. СПб., 1910.


9. С. П. Обнорский. Очерки по истории русского литературного языка старшего периода. М.-Л., 1946, стр. 8.

10. Там же.

11. А. М. Селищев. О языке "Русской правды" в связи с вопросом о древнейшем типе русского литературного языка. - ВЯ, 1957, № 4 (перепечатано в кн.: А. М. Селищев. Избр. труды. М., 1968). Ср.: С. П. Обнорский. Русская правда как памятник русского литературного языка. "Изв. АН СССР", Серия VII. Отделение обществ, наук, 1934, № 10.

12. С. П. Обнорский. Русская правда как памятник..., стр. 776.

13. См.: В. В. Виноградов. Изучение русского литературного языка за последнее десятилетие в СССР. М., 1955.

14. См.: Л. П. Якубинский. История древнерусского языка. М., 1953.

15. В. П. Адрианова-Перетц. Древнерусская литература и фольклор. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII, 1949, стр. 11.

16. А. И. Соболевский. Русский литературный язык. "Труды Первого съезда преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях". СПб., 1904, стр. 366.

17. R. Jakobson. Vestiges of the earliest Russian vernacular. "Slavic Word", 1952, № 1, стр.

354-355;

Н. А. Мещерский. Новгородские грамоты на бересте как памятники древнерусского литературного языка. "Вестник ЛГУ", 1958, № 2, стр. 101.

18. См.: В. В. Виноградов. Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка. М., 1958, стр. 22-24.

19. А. Я. Соболевский. Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии, стр. 121.

20. Н. К. Никольский. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письменности и культуры, вып. 1. Л., 1930. См. также: А. В. Флоровский. Чехи и восточные славяне. Прага, 1935.

21. Н. К. Никольский. К вопросу о следах мораво-чешского влияния на литературных памятниках домонгольской эпохи. "Вестник АН СССР", 1933, № 8-9, стр. 5-6.

22. В. М. Истрин. Очерк истории древнерусской литературы. Пг., 1922, стр. 72-73.

23. Б. М. Ляпунов. Этимологический словарь русского языка А. Г. Преображенского.

"Изв. ОРЯС", т. XXX (1925), 1926.

24. С. М. Кульбакин. Лексика Хиландарских отрывков. "Изв. ОРЯС", т. VI, кн. 4,' 1901, стр. 135, 137.

25. A. Vaillant. Problemes etymologiques. - RESl, t. 34, fasc. 1-4, 1957, стр. 138-141 и сл.

26. В. М. Истрин. Хроника Георгия Амартола..., II.

27. А. П. Евгеньева. Язык русской устной поэзии. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII, стр. 206;

Б. А. Ларин. Проект древнерусского словаря. М.-Л., 1936, стр. 52;

Ф. П.

Филин. Очерк истории русского языка до XIV столетия. Л., 1940, стр. 81-83.

28. Ср.: В. Н. Бенешевич. Из истории переводной литературы в Новгороде конца XV столетия. "Сб. статей в честь акад. А. И. Соболевского, изданный ко дню семидесятилетия со дня его рождения". Л., 1928.

29. К. Тарановский. Формы общеславянского и церковнославянского стиха в древнерусской литературе XI-XIII вв. "American contributions to the VI International congress of slavists". The Hague, 1968.

30. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 1-2.

31. Там же, стр. 31.

32. Эта часть текста печатается согласно Синодальному списку (Н. Ц. Розов.

Синодальный список сочинений Илариона - русского писателя XI в. "Slavia", rocn. XXXII, ses. 2, 1963, стр. 169).

33. П. Слиjепчевиh. Прилози народноj метрици, "Годшньак Скопског филозофског факултета", I, 1930;

R. Jakobson. Studies in comparative Slavic metrics. "Oxford Slavonic papers", III, 1952;

Он же. Selected writings, IV, 1966.

34. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 6.

35. Там же, стр. 11.

36. А. В. Соловьев. Заметки к "Слову о погибели Рускыя замли". "Труды Отдела древнерусской литературы", XV, 1958, стр. 88.

37. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 13.

38. Там же, стр. 14.

39. Н. Н. Зарубин. Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам. Л., 1932, стр. 11.

40. Там же, стр. 14-15.

41. Там же, стр. 69.

42. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 16.

43. И. Н. Зарубин. Указ, соч., стр. 61.

44. К. Тарановский. Указ, соч., стр. 17.

45. Н. Н. Зарубин. Указ, соч., стр. 72-73.

46. И. Н. Жданов. Соч., т. I. СПб., 1904, стр. 359.

47. В. П. Адрианова-Перетц. Основные задачи изучения древнерусской литературы в исследованиях 1917 - 1947 гг. "Труды Отдела древнерусской литературы", VI, 1948, стр. 12.

48. И. Д. Еремин. Киевская летопись как памятник литературы. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII, стр. 69.

49. Там же, стр. 72-73.

50. И. М. Ивакин. Князь Владимир Мономах и его Поучение, ч. I. M., 1901, стр. 112.

51. Там же, стр. 286, 290.

52. В. П. Адрианова-Перетц. Древнерусская литература и фольклор, стр. 12.

53. М. Н. Сперанский. Девгениево деяние. Пг., 1922, стр. 61.

54. См.: Н. А. Мещерский. "История Иудейской войны" Иосифа Флавия в древнерусском переводе. М.-Л., 1958, стр. 75-132.

55. Примеры взяты из работы М. Н. Сперанского о "Девгениевом деянии", стр. 61-76.

56. А. С. Орлов. О некоторых особенностях стиля великорусской исторической беллетристики XVI-XVII вв. "Изв. ОРЯС", т. XIII, кн. 4 (1908), стр. 346.

57. Там же, с. 361 и др.

58. В. П. Адрианова-Перетц. К истории русской пословицы. "Сб. статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова". Л., 1934, стр. 59-65.

59. "Песни, собранные П. В. Кириевским", вып. 3. М., 1861, стр. 46.

60. И. И. Срезневский. Статьи о древних русских летописях. СПб., 1903, стр. 24-25.

61. Б. М. Ляпунов. А. А. Кочубинский и его труды по славянской филологии. Критико биографический очерк. Одесса, 1909, стр. 65.

62. Д. С. Лихачев. Новгород Великий. Л., 1945, стр. 40.

63. А. С. Орлов. Древняя русская литература XI-XVII вв. М. - Л., 1945, стр. 194.

64. "Повести о житии Михаила Клопского". Подготовка текста и статья Л. А. Дмитриева.

М.- Л., 1958, стр. 50-51.

65. В. О. Unbegaun. Язык русского права. "Selected papers on Russian and Slavonic philology". Oxford, 1969.

66. Там же, стр. 313-314.

67. Д. С. Лихачев. Повести русских послов как памятники литературы. - В кн.:

"Путешествия русских послов XVI-XVII вв. Статейные списки". М,-Л., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 319 320.

68. В. О. Unbegaun. Указ, соч., стр. 315.

69. Там же, стр. 316.

70. Там же, стр. 317-318.

71. Д. С. Лихачев. Повести русских послов..., стр. 320.

72. Там же, стр. 320, 321.

73. См.: Д. С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.-Л., 1947, стр. 370 и сл.

74. См., например: С. О. Шмидт. Заметки о языке посланий Ивана Грозного. "Труды Отдела древнерусской литературы", XIV.

75. М. Д. Каган. Легендарная переписка Ивана IV с турецким султаном как литературный памятник первой четверти XVII в. "Труды Отдела древнерусской литературы", XIII, 1957, стр. 262.

76. См.: А. Н. Робинсон. Из наблюдений над стилем поэтической повести об Азове. "Уч.

зап. [МГУ]", вып. 118. "Труды кафедры русской литературы", кн. 2, 1946;

Он жe. Жанр поэтической повести об Азове. "Труды Отдела древнерусской литературы", VII. Ср. также: А. С. Орлов. Особая повесть об Азове. М., 1907;

Он же. Древняя русская литература XI-XVII вв., стр. 330;

Н. И. Сутт.

Повести об Азове. "Уч. зап. кафедры русской литературы [МГПИ]", вып. II, 1939. - Изучению языка, главным образом лексики и фразеологии Азовских повестей, посвящены работы Дж. А. Гарибян:

"Лексика и фразеология Азовских повестей XVII века". Автореф. канд. дис. М., 1958;

"Из истории русской лексики" ("Уч. зап. [Ереванск. гос. русского пед. ин-та им. А. А. Жданова]", т. VI, 1956);

"Несколько лексических уточнений". - Изв. [АН АрмССР]", 1956, № 11.

77. В. В. Данилов. Некоторые приемы художественной речи в грамотах и других документах русского государства XVII в. "Труды Отдела древнерусской литературы", XI, 1955, стр.

210.

78. Там же, стр. 212.

79. Там же, стр. 213-214.

80. Там же, стр. 210-211.

81. См.: А. И. Соболевский. Переводная литература Московской Руси XIV-XVII вв СПб., 1903, стр. 42-44.

82. В. М. Истрин. Очерк истории древнерусской литературы, стр. 82.

83. "Slavia", rocn. XXV, ses. 1, 1956, стр. 98.

84. Д. И. Абрамович. Из наблюдений над текстом "Слова Даниила Заточника*. - "Сб.

статей к сорокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова", стр. 140-141.

85. И. Серебрянский. Древнерусские княжеские жития. М., 1915, стр. 62. См. также: А.

И. Соболевский. Год крещения Владимира св. "Чтения в Историческом обществе Нестора Летописца". Киев, 1888, отд. II, стр. 11.

86. М. Vasmer. Ein russisch-byzantinisches Gesprachbuch. Beitrage zur Erforschung der alteren russischen Lexicographie. Leipzig, 1922.

87. Г. Ильинский. [Рец. на кн.]: М. Vasmer. Ein russisch byzantinisches Gesprachbuch "Изв.

ОРЯС", т. XXIX (1924), 1925, стр. 395-396.

88. А. И. Соболевский. Переводная литература Московской Руси..., стр. 36.

89. "Повести о житии Михаила Клопского", стр. 80.

90. Д. С. Лихачев. Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России. М., 1958, стр. 28.

91. Там же, стр. 64.

92. О. Ф. Коновалова. К вопросу о литературной позиции писателя конца XVI в. "Труды Отдела древнерусской литературы", XIV, стр. 211, 206.

93. См.: Д. С. Лихачев. Средневековый символизм в стилистических системах Древней Руси и пути его преодоления. "Акад. В. В. Виноградову к его шестидесятилетию. Сб. статей". М., 1956, стр. 170.

94. См.: А. И. Яцимирский. Григорий Цамблак. Очерк его жизни, административной и книжной деятельности. СПб., 1904, стр. 388.

95. Ср. замечания А. В. Михайлова о различии списков книги Бытия XIV-XVI вв. в этом отношении: А. В. Михайлов. Опыт изучения текста книги Бытия пророка Моисея в древнеславянском переводе, ч. 1. Варшава, 1912, стр. X.


96. Ср. "Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым", т. II. СПб., 1885.

97. См.: М. Н. Сперанский. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960.

98. Ср.: В. И. Пономарев. К истории сложных слов в русском языке (сложные существительные в "Лексиконе" Федора Поликарпова 1704 года). "Докл. и сообщ.. [Ин-та языкознания АН СССР]", т. IV, 1953.

99. И. И. Срезневский. Мысли об истории русского языка..., стр. 78.

100. М. И. Сухомлинов. Исследования по древней русской литературе. СПб., 1908, стр.

530.

101. Там же, стр. 429.

102. М. Н. Сперанский. Повесть о Динаре в русской письменности. "Изв. ОРЯС", т. XXXI, 1926, стр. 51. (Примечание).

103. А. С. Орлов. О некоторых особенностях стиля великорусской исторической беллетристики XVI-XVII вв., стр. 362-363.

104. См.: С. Н. Браиловский. Один из пестрых XVII столетия. СПб., 1902;

Он же. Федор Поликарпович Поликарпов-Орлов. - ЖМНП, 1894, октябрь, ноябрь.

105. П. А. Сырку. Евфимия патриарха Терновского служба препод. царице Феофане...

СПб., 1900.

106. Д. С. Бабкин. Русская риторика начала XVII в. "Труды Отдела древнерусской литературы", VIII, 1951, стр. 333.

107. Там же, стр. 353.

108. Там же, стр. 348.

109. Там же.

110. "Полное собрание Законов Российских", I, 1830, № 597, стр. 960.

ОПЫТ ТИПОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ А. Исаченко ОПЫТ ТИПОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ (Новое в лингвистике. Вып. III. - М., 1963. - С. 106-121) Мысли, содержащиеся в предлагаемой статье, отчасти уже излагались в ответе на один из вопросов, предложенных Оргкомитетом III Международного конгресса славистов в Белграде (1939 г.) [1].

Структурные исследования, в какой бы области они ни проводились, имеют своей конечной целью обобщение отдельных результатов синхронного анализа и тем самым выявление объективных и реальных типологических закономерностей изучаемых явлений. Структуральное направление в языкознании преследует аналогичные цели, пытаясь на основе обобщения существенных данных, имеющихся в различных областях, найти универсальные критерии, которые позволили бы создать всеобъемлющую классификацию языковых типов. Большинство авторов, осмеливавшихся ставить перед собой подобные задачи, например В. Вундт [2], Ф. Н. Финк [3] или В. Шмидт [4], пытались вывести из предлагавшейся ими классификации положения внеязыкового порядка;

можно, пожалуй, сказать, что фактически они не занимались классификацией языковых типов, а лишь использовали языковой материал для обоснования своих этнологических и психологических схем. Методологический недостаток всех этих работ заключался в нечеткости разграничения принципов описательного анализа и анализа фактов истории языка: изложение было описательным в тех случаях, когда вопросы языковой истории попросту не затрагивались;

имеются в виду так называемые "языки без истории". Как только речь заходила о языках древнего мира, описательное исследование сразу же наводнялось элементами, относящимися к истории языка. Любая попытка классификации языков, которая, не являясь генетической, основывается тем не менее на данных истории языка, неизбежно ведет к произвольным обобщениям. Возникает вопрос о сущности и о количестве соответствий, необходимых для констатации тесного языкового родства. Довольно ли установления соответствий между словами или же необходимы поиски общих звуковых законов? И сколько таких критериев необходимо перечислить, чтобы придать убедительность исследованию?

Достаточно вспомнить здесь о длительной полемике относительно подразделения славянских языков на западно-, южно- и восточнославянские, о проблеме "центральнославянских особенностей", недавно вновь поставленной на повестку дня [5], о полемике вокруг проблемы хеттов и индоевропейцев [6], или, наконец, о попытках сближения эскимосского и праиндоевропейского языков [7].

Исследователь, кладущий в основу своей классификации произвольно выбранные изоглоссы, наталкивается на значительные трудности даже в том случае, если имеет дело с диалектами. В одной из своих работ я перечислил такие методологические трудности, попытавшись при этом доказать, что трактовка ряда местных диалектов как входящих в одну диалектную группу в большинстве случаев не выдерживает критики [8]. Очень редко оказывается возможным объединение изоглосс в пучки, общие всем данным и только данным диалектам. Предложенный мной в этой связи метод негативной характеристики групп диалектов (т. е. выявление всех тех особенностей, которые отсутствуют в данной группе диалектов, чем они и отличаются от всех других диалектов того же языка) применим лишь при наличии соизмеримых величин (т. е. при возможности сопоставления диалектов одного и того же языка). Этот метод, разумеется, оказался бы непригодным при попытке создать универсальную классификацию всех языков мира.

Разумеется, структурная лингвистика не может ограничиваться сравнением генетически родственных языков. Как подчеркнул Н. Трубецкой ("Sbornik Matice Slovenskej", XV, 1937, стр. 39), "структуралистская методика по самой своей сути не может ограничиваться рассмотрением генетически родственных языковых групп".

Поиски действенных критериев типологической классификации языков, предпринятые представителями структуралистской школы, привели к интересным результатам: в центре внимания вместо генетического родства оказалось географическое сродство, старому понятию "семья языков" предпочли новое - "языковой союз". Фонологические работы Р. Якобсона [9], Н. Трубецкого [10], Л. Новака [11] и Б.

Гавранка [12], в которых были затронуты эти вопросы, значительно приблизили возможность типологического обобщения. Сюда же следует отнести ценные работы американского лингвиста Л.

Блумфилда [13] и датчанина К. Сандфельда [14], поставивших перед собой цель выявить объективные критерии типологического анализа языков на уровнях, отличных от звукового. Особенно важное значение имеет в этом отношении глубокое исследование Л. Новака " Zakladna jednotka gramatickeho systemu a jazykova typologia" (SMS, XIV, 1936, стр. 3-14), в котором автор рассматривает морфему в качестве основной единицы грамматической системы, полагая, что при классификации языков следует исходить из морфемной структуры. Методологические установки исследований по структурной типологии могут уберечь нас от целого ряда ошибок и преждевременных обобщений. Нередко случается, что вследствие далеко зашедшего лексического и синтаксического взаимодействия двух соседних языков делается вывод о тесном структурном их уподоблении. На необходимость строгой проверки подобных обобщающих высказываний и внесение в них соответствующих поправок представители структурного направления указывали неоднократно [15].

Типологическая классификация языков мира раздвинула бы наши знания о языке в весьма значительной степени. Но нам все еще не хватает необходимой предпосылки такой классификации - знания всех языков мира. Поэтому мы выбрали для нашего рассмотрения группу близкородственных языков, с тем чтобы показать, пользуясь методами структурной типологии, что между славянскими языками, несмотря на тесные генетические связи, существуют принципиальные типологические различия.

Уже Р. Якобсон со всей отчетливостью показал, что корреляция согласных по твердости мягкости и политония гласных исключают друг друга, т. е. что в древности не существовало языков, в которых бы эти две фонологические особенности были представлены одновременно [16]. Этот вывод имеет особенно большое значение для типологии славянских языков. Как известно, среди славянских языков имеются такие, в которых происходит последовательное смягчение согласных, например польский или русский;

с другой стороны, имеются языки с музыкальным ударением, например штокавское наречие. То обстоятельство, что в одних языках в максимальной степени используется разная окраска согласных, что проявляется в трактовке твердости и мягкости как различительных признаков, тогда как в других, не знающих мягких согласных, широко представлены вокалические различия (музыкальное ударение, количество), позволяет констатировать существование внутри славянских языков двух крайних языковых типов - " консонантического" и "вокалического". Все остальные языки располагаются между этими двумя полярными типами.

С учетом фонологической нагрузки гласных фонем (resp. их просодической "надстройки") в славянских языках можно выделить следующие группы:

I. Политонические языки: а) с различением музыкальных ударений на кратких и долгих слогах (языки типа штокавского наречия сербохорватского языка или кашубского);

б) с различением музыкальных ударений только на долгих слогах ( чакавское наречие, словенский литературный язык и большинство словенских диалектов).

II. Монотонические языки с так называемым "свободным количеством": а) в любом слоге (языки типа чешского);

б) только в корневых слогах resp. в префиксах в соответствии с законом диссимилятивного количества (rytmicky zakon "ритмический закон", vokalna balancia "гармония гласных") в литературном словацком и в среднесловацких диалектах;

в) с ограничением, состоящим в том, что в слове можно зафиксировать лишь один долгий слог (в словенских диалектах, которые утратили музыкальное ударение также и в долгих слогах, сохранив лишь этимологические долготы (например, Приморье и Штирия)).

III. Монотонические языки с так называемым динамическим ударением (например, восточнославянский и болгарский). Система гласных в этих языках включает как ударные, так и безударные гласные.

IV. Монотонические языки без какой бы то ни было просодической нагрузки на гласные фонемы. Ударение закреплено за определенным слогом слова, как, например, в польском, в обоих лужицких языках, а также в некоторых словацких диалектах (восточнословацкий, некоторые наречия [17] и ряд диалектов Липтова) [18].

Тип 1а, представленный штокавским и кашубским, особенно богат гласными. В штокавском имеется пять количественно различных гласных: i, е, а, о, u. В политонических языках бывает по нескольку гласных фонем типа "а". В данном случае мы имеем дело с четырьмя фонемами этого типа - долгой с восходящей интонацией, краткой с восходящей интонацией, долгой с нисходящей интонацией и краткой с нисходящей интонацией. Если учесть, что четырьмя различными интонациями представлен также и слоговой сонант r, то мы придем к выводу, что в штокавском имеются 24 слоговые фонемы. Кашубский с его 26 гласными фонемами отличается еще более богатым вокализмом. В литературном словенском языке (тип 1b) насчитывается 7 долгих фонем с восходящей интонацией (u, о, о, а, е, е, i), 5 долгих - с нисходящей (и, о, а, е, i) и 6 кратких (и, о, а, э, е, i), не участвующих в политонии [18]. Вместе с тремя слоговыми фонемами типа r ( долгое r с восходящей интонацией, долгое r с нисходящей интонацией и краткое r) в словенском языке насчитывается 21 слоговой звук. Интересно, что здесь в отличие от штокавского имеет место не только исчезновение политонии, но и утрата других просодических особенностей;

в отличие от словенского в штокавском возможны безударные долгие.

Гласные чешского языка (тип IIа) характеризуются свободным количеством, так что во всех позициях различаются долгие и краткие гласные а-, е-, о-, u-, i - и дифтонг оu;

кроме того, здесь употребительны слоговые звуки r и l. В целом это дает 13 слоговых звуков. В литературном словацком насчитывается 6 кратких гласных (и, о, а, а, е, i), 4 долгих (,,, ), а также позиционно обусловленные дифтонги ie, uo, ia и iu, подчиненные законам равновесия гласных. Кроме того, в словацком существует слоговых сонанта, а именно долгие и краткие r и l. Таким образом, в словацком число звуков, обладающих слоговой функцией, составляет 18. Периферийные словенские диалекты, относящиеся к типу II в (Приморье, Штирия), отличаются от литературного словацкого прежде всего тем, что в них возможен лишь один долгий гласный в пределах слова, в то время как в словацком в соответствии с ритмическим законом одно и то же слово может содержать два долгих звука.

Языки, относящиеся к типу III и IV, не знают слоговых сонантов. Некоторое исключение составляют вышеупомянутые восточнословацкие наречия и некоторые чешско-польские переходные говоры. К III типу относятся языки, обладающие силовым ударением. Система ударных гласных в языках этого типа обычно богаче, чем система безударных. В большинстве великорусских наречий, как и в русском литературном языке, различаются под ударением пять гласных фонем, в некоторых великорусских наречиях - как северных, так и южных - насчитывается семь таких фонем, в северных великорусских наречиях имеется четыре безударные гласные фонемы, в южных наречиях, как и в русском литературном языке,- три.

В ряде украинских наречий не проводится различий между ударными и безударными гласными фонемами (Якобсон, TCLP, 4, стр. 182).

Наконец, в языках, относящихся к IV типу, гласные фонемы лишены какой бы то ни было просодической нагрузки. Здесь отсутствуют и политония, и свободное количество, и свободное динамическое ударение. В польском литературном языке, например, насчитывается всего 5 гласных фонем ( i [с вариантом у после твердых согласных], е, а, о, и) [20]. В словацких диалектах с ударением, фиксированным на предпоследнем слоге, нет ни долгих гласных, ни дифтонгов с однофонемной значимостью. Они трактуются здесь как сочетания "i, u + гласный" [21].

Сопоставим с классификацией славянских языков, основанной на особенностях вокализма, классификацию по консонантизму. При этом мы увидим, что консонантные различия между отдельными славянскими языками в количественном отношении менее значительны, чем различия по вокализму.

Основываясь на структуре консонантных систем, мы можем распределить языки по трем группам.

А. Языки, в которых проводится систематическое противопоставление между твердыми и мягкими согласными по всем (или почти по всем) артикуляторным классам (русский с его 37 согласными фонемами, в числе которых 15 пар фонем, характеризующихся корреляцией по твердости - мягкости;

польский, насчитывающий 35 согласных, в том числе 13 пар, в которых фонемы противопоставлены друг другу аналогичным образом;

верхнелужицкий, имеющий 33 согласных, нижнелужицкий с его согласными, украинский, насчитывающий 33 согласных, болгарский - 34 согласных). В эту группу можно отнести также и восточнословацкие диалекты, в которых, кроме пар t-t', d-d', n-n', l-l', имеются еще пары s s', z-z', а в ряде случаев также - с-с'. Б. Языки, в которых проводится различие между твердыми и мягкими согласными лишь в пределах группы дентальных (словацкий литературный язык, насчитывающий согласных, чешский - 26, штокавский - 24 согласных).

В. Языки, в которых отсутствуют мягкие согласные, что имеет место в люблянском произношении словенского языка, rде r' перешло в r, а l' - в l. Литературный словенский язык обладает чрезвычайно бедной системой согласных, состоящей из 21 фонемы. Мы видим, что рассмотренное здесь распределение согласных в фонологических системах славянских языков диаметрально противоположно распределению гласных. Языки с бедным консонантизмом, например штокавский или словенский, обладают богатым вокализмом, и, наоборот, языки с хорошо развитым консонантизмом, например польский, характеризуются чрезвычайно бедной системой согласных. Таким образом, предлагаемое нами деление славянских языков на "вокалические" и " консонантические" не является фикцией.

Теперь попытаемся представить все эти рассуждения в форме статистической таблицы;

количество согласных укажем в процентах от всего фонемного инвентаря. Тем самым мы получим ключ к разрабатываемой нами классификации [22].

Слоговые % Согласные Гласные Всего сонанты согласных Сербо хорватско- 24 20 4 48 50, штокавский Словенский 21 18 3 42 50, Кашубский 27 26 - 53 50, Словацкий 27 12. "Zur phonologischen Geographie" ("Das Vokalsystem des balkanischen Sprachbundes"), Conferences des membres du Cercle linguistique dc Prague an Congres des sciences phonetiques (VII, 1932), стр. 6-12.

13.

"Language", 1933;

см.

особ. главы: Types of phonemes. Sentence types.

Morphological types, Form classes and lexicon.

14.

"Linguistique balcanique", Paris, 1930.

15. Ср. N.

Trubetzkoy, Das mordwinische phonologische System verglichen mit dem russischen, "Charisteria", стр. 21. - Vl. Skalicka, Zur ungarischen Grammatik, Prag, 1935;

- A. V.

Isacenko, Narecje vasi Sele na Rozu, стр. 13 и 33, где критически рассматривается известное положение о взаимном влиянииславянского и немецкого языков в Каринтии.

16. "Ueber die phonologische Sprachbunde", TCLP, 4, стр.

248.

17. Stefan Тоbik, Prechodna jazykova oblast' stredoslovensko vychodoslovenska, SMS, XV, 1937, стр. 73.

18. Jan Stanislav, Liptovske narecia, стр. 46.

19.

Утверждение Безлая, что в словенской системе долгих гласных имеется еще фонема э, основано лишь на одном-единственном примере (род. п. мн. ч.

staz) и, естественно, должно быть отброшено. В своей книге "Oris slovenskega knjiznega izgovora" Безлай сравнивает количество гласного э в "долгой" позиции (0,105 сек) с количеством гласных u, i, характеризующихся самой низкой ступенью открытости (там же, стр.

65 и cл.). Гласный среднего ряда э можно сравнить в количественном отношении с другими гласными того же ряда, а именно - с о, о, е, е, долгота которых составляет около 0,14 сек.

О том же пишет в своей рецензии И. Шоляр (см.

"Slovenski jezik", II, стр.

130). Но в конечном итоге речь идет не об абсолютной длительности.

Автор, целиком основывающийся на данных инструментальной фонетики, не замечает того, что его "долгое" э лишь на 0,01 сек дольше, чем его же "краткое" э (соответственно 0,105 и 0,095, там же, стр 87).

20. Несмотря на возражение В.

Дорошевского, веские доводы Н. Трубецкого в пользу двуфонемности польских "носовых гласных" е,, а, (ср. "Revue des etudes slaves", V, стр.

24 и сл.) остаются в силе.

В этой связи мы рассматриваем графемы е,, а, как сочетания фонем е и о с "неопределенным" носовым N.

21. Во всяком случае, это следует из тех диалектологических опросов, которые я имею возможность проводить здесь, в Любляне, и в соответствии с которыми восходящие дифтонги должны обозначаться в виде iа, iе, uо и т. п.

Другой способ устранения дифтонгов мы находим в наречиях Спиша, где ie превратилось в i. Ср. Z.

Stiеbеr, Ze studiow nad gwarami slowackiemi poludniowego Spisza. "Lud.

Slowianski", I, стр. 61 и сл.

и из последних работ Jozef Stole, Zmeny uo u a ie i v nareci spisskom, I, SMS, XV, 1936, стр. 75 и сл.

22. Этот метод звуковой статистики принципиально отличается от метода, принятого, например, Н.

Трубецким в его "Основах фонологии" [стр. 286 и сл.

русск. перев.] или финским языковедом Л.

Хакулиненом в "Virittaja", 1939, III, с резюме на немецком языке: "Was ist kennzeichnend fur die lautliche Struktur der finnischen Sprache?".

Хакулинен учитывает относительную встречаемость согласных и гласных в связанных текстах, в то время как мы пытаемся выяснить соотношение гласных и согласных внутри звуковой системы. В связанных текстах высокий или низкий процент встречаемости гласных (resp. согласных) подчас зависит от стилистической окраски текста. Трубецкой показал в другом месте, что этот вид звуковой статистики особенно полезен при анализе стиля. Для типологической характеристики языков этот анализ представляется, на мой взгляд, малопригодным именно вследствие неустойчивости его основ.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.