авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«К 5-ой годовщине со дня смерти Ю.А. Левады 1 2 3 УДК 316.2Левада+929Левада ББК 60.51(2)6-8 Левада Ю. А. П15 ...»

-- [ Страница 4 ] --

Вот как на местах реагировали тогда. И наверху примерно то же самое было. Они числились не при ЦК, а при профсоюзах, при ВЦСПС. А профсоюзное начальство в свою очередь обижалось на их опросы. Обижалось, что по этим их данным профсоюзы находятся на последнем месте.

Нет, возможности и перспективы вызывали у Левады большие сомнения, но интерес к этому был большой. Нако нец-то наше общество стало видеть себя изнутри. Это, ко нечно, был великий интерес, великий мотив.

Я хочу сказать еще несколько слов о формировании или о вехах формирования. В 1962-м году я нахожусь в Сибири.

Юра присылает мне письмо: «Не пропусти «Один день Ива на Денисовича» Солженицына». А потом я узнал, что покой ная ныне Евгения Владимировна Завадская – китаевед, ис кусствовед, видимо, очень крепко дружившая с Юрой, – она ездила к Солженицыну в Рязань после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» для установления каких-то связей с ним. Но это произошло неудачно: Солженицын слишком был закрыт и на контакты не шел. Женя мне об этом рассказыва ла. Думаю, что это совместное какое-то было действие, так я предполагаю.

У Юры в доме висела гравюра Эйнштейна. Я знаю, что Юра много читал, очень много. «Новый мир» тогда был на шим постоянным чтением. Скажем, для меня, находившегося далеко от Москвы, в Сибири, первым самиздатом было письмо Федора Раскольникова, которое мне прислал Юра.

Любимым поэтом был Мандельштам, любимой строчкой Юры было:

«Не город Рим живет среди веков, А место человека во вселенной».

Вот место человека во вселенной – это постоянный поток мыслей Юры. И неважно, выражен он вовне или не выражен.

Для него постоянный и главный мотив: как быть в этой все ленной, которая не может быть полностью адекватной чело веку. Как быть человеку в нашей действительности, совет ской или постсоветской. Вот это – круг его мыслей.

Уход Левады – это большая для нас потеря. Левада для меня – как Андрей Дмитриевич Сахаров. Он такого же уров ня и такого же значения человек. Уход их, конечно, невос становим. Они уникальны, такого рода дарования. Степени такого дарования и таланта трудноповторимы. Но то, что от них зажигаются какие-то другие огни, то, что свечи не гаснут в этом мире, на этом и держится мир.

Polit.ru 19 мая Т. Любимова ВОСПОМИНАНИЯ О ДОРОГОМ МЕСТЕ «Дорогим местом» для меня был сектор теории и методо логии в ИКСИ, которым руководил Ю.А. Левада, и тот семи нар, который проходил каждую неделю (по вторникам) в этом секторе и потом, после разгона нашего сектора, про должался «в подполье». Это название я позаимствовала у произведения, хорошо известного каждому образованному человеку не только в нашей стране, но и во всем мире;

оно может считаться символом высочайшей ценности – дружбы.

Ещё бльшую ценность имеют отношения «учитель-ученик».

Они – там, где вообще возможны истинные учителя, – самое достойное и благородное, что может встретить человек в своей жизни. Мне очень везло с учителями, прямо начиная со школы;

учителем математики у нас был мой однофами лец, Любимов Павел Николаевич. Он был, как я сейчас по нимаю, личностью, не вписывающейся в стандарт «советско го человека». На его уроках было интересно и даже весело.

Он научил меня великой и важнейшей способности – пони манию.

Кстати, Л.А. Гордон, будущий известный социолог, тоже был у нас учителем, он преподавал историю. Через много лет я его встретила на конференции по социологии, в тогда еще Ленинграде. В институте (я закончила Московский архитек турный институт) тоже был необычный человек – преподава тель философии, Зозуля Александр Михайлович. Он был ин тересен для меня тем, что можно было свободно высказывать свои мысли, сколь ни были они чудны или наивны. По край ней мере, от меня не ожидалось, что я буду «долбить» учеб ники по истмату и диамату. Спасибо этим людям, они не по гасили во мне жажду знания, способность свободно мыслить, потому что лучше думать своим умом как сможешь, чем очень хорошо воспроизводить чужие мысли. Как говорят в Индии, лучше плохо исполненная своя Дхарма, чем хорошо чужая.

Намереваясь рассказать что-то о Юрии Александровиче Леваде, Учителе с большой буквы, я просто не могла не упо мянуть и этих замечательных людей, потому что я люблю учиться, и для меня это слово – «учитель» – наполнено большим смыслом. Это не только тот, кто откроет тебе но вые знания, но это также немного сталкер, проводник по по лю, в котором на каждом шагу можно встретить непредви денные опасности, ловушки и капканы. Учитель всегда видит дальше тебя, по крайней мере, на несколько шагов. Для меня линия «учителей» не прерывалась, это настоящая парампара, как говорят в Индии, где важнее учителя может быть только один Бог. Не так часто можно встретить настоящего учителя.

Таковым я помню Ю.А. Леваду. На берегах моей памяти ос тался образ благородного, светлого, многостороннего и ши рокого человека. Это сейчас я – Татьяна Борисовна, а тогда я была Танечка (и Юрий Александрович тоже так меня назы вал – или иначе, «Татн», как и друзья, сверстники);

в отношении же науки я поистине была табула раса. Поступив в аспирантуру, я почти ничего не знала, ведь я была архитек тором. У меня были самые общие представления о социоло гии, а о философии – вообще смутные. Конечно, я и сейчас ничего толком не знаю, но все же не до такой степени.

Чуть дальше я расскажу о секторе и семинаре, а сейчас не могу удержаться, хочу вспомнить – воспоминания так и всплывают из глубины памяти, – как же шло обучение, как из архитектора получился философ. Это чудесное превраще ние произошло благодаря гениальному дару Учителя, кото рым обладал Ю.А. Левада. Он, конечно, сразу понял, что у меня нет никаких знаний, зато есть страстное стремление их обрести. Очень ненавязчиво он мне советовал прочесть оп ределенные книги, прежде всего, относящиеся к философ ской классике (без этой основы и социология не будет по нятна). Даже сам приносил книги, если почему-то они были малодоступны. Каждый вторник мы слушали доклады самых выдающихся специалистов, какие только были в нашей стра не, причем специалистов по самым разным дисциплинам, ко торые могли иметь какое-то отношение к философии, социо логии, антропологии. Не буду перечислять имена, но это бы ло по-настоящему высшее образование. Выше невозможно себе представить. Каждый вторник я должна была приносить какой-то написанный текст, пусть одну страничку, – ведь у меня не было еще никакого навыка. Надо было меня научить сочинять. Кажется, что в результате это и получилось. Но самое важное, что от Ю.А. никогда никто не слышал никако го порицания или вообще какого-то негативного отзыва. Все гда – только забота о тебе, поддержка, похвала (хоть за са мую малую заслугу, мысль, лишь бы она была самостоятель ной и была действительно мыслью, а не пересказом). Было такое впечатление, что у нас не сектор, а одна семья, мы все – его дети. Все именно так и чувствовали себя. Были старшие братья – и мы, младшие, молодняк, мы тоже делали доклады, и насколько я помню, очень даже неплохо у всех получалось.

Наше общение в секторе не ограничивалось только науч ными исследованиями. Я помню, что мы всей компанией хо дили в музеи;

надо сказать, что у Ю.А. был хороший вкус, в особенности – к живописи, он понимал в ней толк. Я уже не говорю о неформальном общении, о неотменяемых встречах (ритуалы надо соблюдать!) Старого Нового года, а позже и дни памяти Э. Зильбермана в тот день, когда он погиб. Окон чившего у нас аспирантуру, написавшего большую книгу об индуизме, которому, разумеется, не дали защититься, как, впрочем, и мне. Каждое заседание нашего сектора и каждая неформальная коллективная встреча что-то открывали не только в смысле научного познания, но и, как это ни баналь но звучит, в смысле постижения мудрости жизни. Этой муд рости нас тоже учил Ю.А.

Река памяти отражает множество ярких моментов, одним словом, было очень интересно. Кстати, этот критерий «инте ресно» был для Ю.А., можно сказать, одним из самых важ ных. Это о многом говорит. Если тебе интересно, то и с то бой интересно. С Ю.А., в его присутствии всегда было имен но интересно.

Понять другого человека нелегко, тем более – как-то оце нить или обозначить несколькими словами, но представить себе масштаб личности, оказавшись уже на столь великой дистанции, которая разделяет нас с миром уже ушедших, я думаю, мы можем. Так вот, я не сомневаюсь, что Ю.А. был не просто основатель в нашей стране более или менее част ной дисциплины, называемой социологией. Это, пожалуй, маловато будет. Ю.А. был необычным явлением в то время, конца 60-х – начала 70-х годов, когда я поступила в аспиран туру (сначала это был только сектор в ИФ, а потом только был создан ИКСИ). Он был бы необычным явлением, конеч но, и сегодня.

Мы привыкли к стенаниям по поводу отсутствия свобод в СССР, железного занавеса и прочих неудобств общественной жизни. И, конечно, это правда. Но нам было интересно по знавать, а не только создавать науку социологию. Наш сек тор, семинар Ю.А. Левады, был поистине оазисом в смысле свободомыслия, конечно, не только политического. Меня, например, это меньше всего интересовало, поэтому я этого и оценить не могу. Свобода мысли присутствовала здесь в са мом возвышенном смысле слова. Мысль всегда свободна, она не может быть другой, или ее вообще не будет никакой.

И Ю.А., несмотря на видимую закрытость – он не любил от кровенничать о своих делах, терпеть не мог пафосности вся кого рода… Можно сказать, что это был человек высокого стиля. Не напрасно К.Г. Волконская (моя хорошая знакомая, которая по моей просьбе преподавала ему французский язык) была очень тронута его внимательностью, вежливостью, де ликатностью, так что можно было бы подумать, что и он аристократических кровей, хотя, на деле, он таковым не был.

Но аристократизм бывает и от Бога.

Значительность, масштабность личности видна сейчас, с этого берега, особенно ясно. В определенном смысле, дея тельность Ю.А. Левады (как и других ярких личностей того времени, таких, как Г.П. Щедровицкий, А. Пятигорский, М.К. Мамардашвили и др.) была началом, очагом, из которо го распространилось оживление мыслительной, и вообще культурной деятельности в нашей стране. Это было начало настоящей культурной революции, а не той карикатуры, ко торую мы сегодня видим в СМИ. Хотелось бы, чтобы и сей час появились личности такого масштаба, каким был Ю.А.

Левада. Жаль, что великие люди рано нас покидают. Но мы, его воспитанники, коллеги и ученики, я думаю, вспоминаем его не как давно прошедшее, а как если бы он оставался не зримо с нами.

Н. Мотрошилова ВСПОМИНАЯ ЮРИЯ ЛЕВАДУ… Мои воспоминания о Юрии Леваде окрашены в теплые, даже ностальгические тона и проникнуты чувствами искрен него уважения, если не преклонения.

Я, правда, не была его близким другом. По профессио нальной специализации (и даже рано начавши осваивать не которые области социологии, например, социологию науки и познания) я не так часто непосредственно соприкасалась и с «досоциологическими» (философия религии), и с собственно социологическими занятиями Левады. Скорее мой муж Юрий Александрович Замошкин – в период борьбы за само существование социологии в нашей стране, за её формаль ное, потом институциональное отпочкование от идеологизи рованного истмата – был среди участников тех же процессов и притом занимал своё место на той же стороне баррикад, где активно боролся, в числе других, его тёзка, тоже Юрий Александрович Левада.

Труднейшие перипетии, связанные с прорывом в отечест венную науку и культуру профессиональной социологии, мне знакомы не понаслышке: они были частью повседневной жизни нашей семьи, потому что профессиональную жизнь и работу, дела друг друга мы неизменно принимали очень близко к сердцу.

Здесь я хочу, тем не менее, припомнить какие-то стороны образа Юры Левады, запечатлевшиеся в памяти благодаря общению с ним тогда, когда наши пути так или иначе пере секались.

Применительно к самым разным годам и периодам в па мяти всплывает – как во всех смыслах крупная, заметная – фигура Юрия Левады. Правда, на философском факультете МГУ мы, в сущности, разминулись: когда я пришла туда учиться, Юра уже заканчивал факультет.

А вот когда я начала учиться в аспирантуре (с 1959 г.), а потом работать в Институте философии, на Волхонке 14, то (уже не помню, с какого именно времени) мы были то колле гами, то соседями, ибо его институт находился в нашем же здании. Мне всегда был глубоко симпатичен, близок по его социальным, личностным ориентациям этот замечательный человек – спокойный, добрый и доброжелательный, умный, очень хорошо образованный, ироничный. Этого крупного мужчину (всё более увеличивавшегося по своим внешним объёмам) друзья шутливо называли «большая Левада». К че му Юра, щедро наделённый очень ценимым тогда чувством юмора, относился просто и весело. А ведь он был «большим»

и в каком-то духовном смысле – основательным, надёжным, добротным, что ли, великодушным, потом оказалось, что и очень смелым, несгибаемым.

Хорошо помню, как в 1969 году, когда он издал (скром ной книжечкой) свои «Лекции по социологии», то сначала особый гнев тогдашних истматовских надзирателей за обо собляющейся социологией вызвало даже не бесспорно неор тодоксальное содержание лекций. Неортодоксальным оно было потому, что официальные идеологи (часто это были прежние кондовые истматчики), потеряв надежду удержать социологию в рамках истмата, спешно сколотили, с позволе ния сказать, «концепции» и «идеи», всё же простиравшие над социологическими дисциплинами длань идеологического контроля. Лекции Левады во всём противостояли этим уст ремлениям и надеждам. Хотя под первый обстрел попало и это принципиальное содержательное размежевание, особое внимание и гнев вызвала малюсенькая сносочка, в которой Левада неодобрительно упоминал о наших танках в Праге.

Не знаю, был ли поводом для разбирательств заказ соответ ствующих органов или разгромную инициативу проявили доброхоты-доносчики, но только была быстренько соргани зована очередная процедура идеологического обсуждения, вернее, осуждения – из тех, что в советское время устраива лись достаточно часто. Чего не следует забывать сегодня, ко гда иные антифилософски настроенные геростраты всю вину за идеологические погромы возлагают на философию и фи лософов, хотя первые организованные партийными инстан циями мощные удары, как показывают факты, сыпались на саму философию, даже на историю философии (если вспом нить партийный, общегосударственный разгром III тома вполне добротного учебника, в философской среде именуе мого, из-за цвета обложки, «серой лошадью»). Непосредст венно же осуждали, громили те, кого ни по какому содержа тельному критерию, а только по формальным регалиям и званиям ещё можно было относить к философскому цеху.

По такому же сценарию разыграли упомянутый погром, больше всего обрушившийся на Леваду, но предназначен ный, конечно же, всем «социологам» и пока ещё не стабили зировавшейся прочно отечественной социологии.

По установившимся партийно-идеологическим правилам Левада должен был «каяться» и «отрекаться», социологи то же были обязаны «признавать ошибки». Тогда ещё не знали, что накатывает, и в немалой степени из-за чехословацких со бытий, волна неосталинизма и что конец 60-х – середина и даже вторая половина 70-х годов пройдут под знаком того, что Л. Митрохин верно назовёт, в противовес оттепели 60-х годов, «новыми заморозками». Однако и в конкретном слу чае Левады, и в случае других реваншистских наскоков (на пример, на «Вопросы философии») усилия оживившихся неосталинистов фактически провалились. Главные причины были достаточно просты, и коренились они в поведении, в мыслях и ориентациях тех, на кого те или иные удары обру шивались. А объектами травли были, как оказалось, лучшие силы отечественной философии и социологии – те люди, чьи работы и сегодня не утратили своё теоретическое и практи ческое значение. Читая сейчас воспоминания, мемуары ряда философов, социологов старших поколений, убеждаешься в том, что почти каждому заметному учёному в то время пред назначались какие-то проработки, преследования, запреты.

Но те люди продолжали идти своими исследовательскими и личностными путями. Примеров много. Эти события, в част ности, подтверждают мою любимую идею о существовании и растущей силе неортодоксального философского, а позднее и социологического сообщества.

Так вот, «проработки» Левады фактически провалились.

И сам Юра не думал каяться, отступать, а смело защищал свои идеи, убеждения, теоретические построения, и его кол леги-социологи бросались в бой, горячо и уверенно выступая в его поддержку.

Из выступлений в поддержку я запомнила яркую, сме лую, напористую, эмоциональную, как всегда, речь Бориса Грушина. Были, конечно, и обличительные выступления;

в авангард обличителей включились, если я правильно помню, «философы» и «социологи» из Академии общественных на ук. Но и они, это я тоже запомнила, чувствовали себя как-то не в своей тарелке, ибо благородство, научная и всякая иная смелость Левады и его коллег оттеняли всю неприглядность их поведения.

Преследования не закончились, ибо, как упоминалось, то было только начало целой обличительной кампании, в кото рой Левада стал лишь одной из важных мишеней. В частно сти, были состряпаны антилевадовские статьи (например, в партийном журнале «Коммунист», № 1, 1971 г.). Возникла позорная «инициатива» отдельных лиц лишить Леваду учё ных званий. (Помню, как совестливая жена одного из про фессоров из АОН при ЦК КПСС – она-то работала в Инсти туте философии – пыталась объяснить мне, что не её муж на самом деле проявил инициативу…). Можно сказать, что объ ективно ни социологию, ни Леваду уже нельзя было остано вить на избранном пути. И правда, объективные факторы в этом развитии сыграли немалую роль. Однако ничего не со стоялось бы без того, что появились свободные духом, энер гичные люди, преданные социологическому делу, что они объединились в сообщество, всё более влиятельное и само стоятельное.

Это подчас трудно понять сегодняшним молодым поко лениям. Однажды я сказала своим студентам, имея в виду первое послевоенное десятилетие, что это было время, когда социологии в нашей стране не существовало. И один из сту дентов задал недоуменный вопрос: «Как это, как это могло не быть социологии? И кто её, социологию, учредил?».

Отвечая на резонный вопрос, можно сказать так. Когда-то последовали официальные решения – о создании институ ций, кафедр и т.д. социологии. Но это случилось через годы, если не десятилетия, после того, как целая когорта теперь хорошо известных людей – в трудной борьбе, подвергаясь, подобно Леваде, преследованиям и проработкам – явочным порядком «учреждала», разрабатывала, и в нашей стране ре ально утвердила в правах социологическое знание, социоло гические дисциплины. Лишь после этого возникли соответ ствующие институции. Но и в них «партия» посылала своих людей, так что и там профессиональным социологам разных поколений не было покоя.

Два дополнительных фактора, относящихся к эволюции отечественной социологии, я бы подчеркнула особо, имея в виду также и Леваду.

Во-первых, наши (послевоенные) социологи старших по колений были «родом из философии» – так уж получилось историко-генетически. В этом коренились свои проблемы и трудности, ибо им пришлось специально, по большей части самостоятельно, – при отсутствии соответствующих факуль тетов, центров в собственной стране – овладевать социоло гическими профессиями. Но были в философском «происхо ждении» и несомненные преимущества. Они заметны при сравнении с теми представителями новых поколений социо логов, которые осваивают частные социологические специ альности и отнюдь не всегда отличаются широтой, новатор ством теоретических взглядов и подходов социологов стар шего поколения. Прекрасная философская образованность таких наших социологов, как Б. Грушин, И. Кон, В. Ядов, А.

Здравомыслов и других (смею упомянуть и моего мужа Ю.

Замошкина), вне всякого сомнения, помогало теоретико методологической основательности, глубине их социологи ческих работ. И тут, кстати, Левада был своего рода образ цом. (Вспоминаю, что его и в период социологической рабо ты интересовали обсуждения историко-философских тем).

Во-вторых, в отличие от изоляционизма, преобладавшего в официозных диамате и истмате, отечественная социология, и в пору своей послевоенной «юности», и в периоды созре вания и зрелости, постоянно опиралась на тщательное изуче ние зарубежного опыта, тогда уже богатого и разветвленно го. Верю, что в этой книге будет освещен трудный, но прин ципиально важный и плодотворный путь Ю. Левады от ос воения основ социологической области, связанной с иссле дованиями общественного мнения, к уровню высокопрофес сиональной, затребованной уже и государством работы.

Путь, который он прошёл так же честно, достойно, как и другие отрезки своей жизненной дороги. В итоге страна име ет его творческое наследие, его идеи и методики, а также прочно этаблированный центр его имени, вставший в один ряд с признанными зарубежными институциями того же на значения, носящие известные всему миру социологические имена Геллапа, Харриса и др. А ведь это имена людей, кото рым, в отличие от Юрия Александровича Левады, не прихо дилось в социологии и в институционализировании опросов общественного мнения начинать даже не с нуля, а с величин со знаком «минус».

Хочется надеяться, что имя и дело Левады будет вызы вать должное уважение и в науке, культуре, гражданском сознании России, которой он честно служил, и в Центре, ко торый он основал, которому благодаря ему приданы знак ка чества, престиж и само это славное имя.

Юра Левада, увы, рано ушёл из жизни – как «безвремен но», в 60 лет, скончался Мераб Мамардашвили, как в 65 лет из-за неизлечимой болезни умер мой муж Юрий Замошкин.

И ведь не только генетикой, особенностями организма отмерены эти сокращенные сроки жизни. К ним причастны, особенно в случае ответственных умов и сердец, и социаль ные условия, исторические времена несвободы, утеснений или прямых преследований. А сейчас с тоской убеждаешься, – сколь прав был Булат Окуджава, когда грустно написал:

«Умирает мое поколение, собралось у дверей проходной…».

Б. Юдин О Ю.А. ЛЕВАДЕ* … Очень давно, когда социология в Советском Союзе только зарождалась после долгих десятилетий, когда она бы ла под запретом, в Академии был создан Институт конкрет ных социальных исследований. Слова «социология» не должно было быть даже в названии, поэтому он был назван Институтом конкретных социальных – но не социологиче ских исследований. Имелось в виду, что в качестве теории уже есть исторический материализм, но конкретными иссле дованиями заниматься можно. Сектор, которым руководил Юрий Александрович, с самого начала оказался поперек этой тенденции, поскольку сектор был сугубо теоретическим. И только когда нас разогнали, вернее, уже даже во времена пе рестройки, основной народ, который в этом секторе работал, стал заниматься во ВЦИОМе совершенно конкретной тема тикой – общественным мнением.

А начиналось это все как сугубо теоретическая социоло гия, о которой у нас практически никто ничего не знал. Во обще было непонятно, что это такое. И с политической, и с идеологической точки зрения непонятно было, как это соот носить с тем же самым историческим материализмом. Есте ственно, что в таких условиях это стало мишенью для самых разных идеологических атак. Но про это потом. А пока я хо чу сказать, как я там оказался.

Я окончил МВТУ имени Баумана, работал инженером год с небольшим. Правда, сразу после окончания вуза я поступил в заочную аспирантуру Института истории естествознания и техники на отделение философии. Так что философией я на чал заниматься еще будучи студентом: у меня тогда уже бы * По материалам Polit.ru. Цикл бесед «Взрослые люди». Автор Любовь Борусяк.

ли одна или две публикации. А потом, проработавши неко торое время инженером, я решил с помощью старших моих коллег, что надо все же переходить в гуманитарную область.

Социология тогда только зарождалась. Мой покойный стар ший брат Эрик Григорьевич Юдин и тоже покойный Игорь Викторович Блауберг были близки с Левадой. Они меня ре комендовали ему, и в начале 1969-го года я стал работать младшим научным сотрудником в Институте конкретных со циальных исследований в секторе Юрия Александровича.

Мое становление как научного работника происходило именно там. Даже не надо говорить, что это оказало опреде ляющее влияние на то, чем я стал в социологии. Работал я там до начала 1973-го года.

В 1972-ом году, когда начался разгром Института кон кретных социальных исследований, туда пришел Михаил Николаевич Руткевич. В институте работала комиссия ЦК, у которой были соответствующие установки, а до этого про шло очень грозное обсуждение в Академии общественных наук. Главным объектом этого обсуждения были лекции Юрия Александровича по социологии, которые для всех нас были чем-то вроде букваря, что ли. Эти лекции он читал на журфаке, они были изданы в виде двух ротапринтных сбор ничков. После чехословацких событий 1968-го года они ста ли объектом усилившегося идеологического наката. Это не только социологии коснулось, но если в эту сторону идти, то это будет очень долгий разговор.

Института социологии это коснулось непосредственно, его проверяла комиссия ЦК, работники ЦК приходили на се минар, который существовал у нас в секторе. Это был заме чательный семинар, на котором цвет научной мысли, светила наши считали за честь выступить. А тогда, кажется, пленум какой-то прошел или съезд, и вот этот семинар, на который пришли товарищи из ЦК, был странным образом посвящен обсуждению задач, которые встают в связи с этим событием.

Тогда строили или запускали автозавод в Тольятти, и очень оптимистически воспринималось, что теперь у нас в стране будет свой массовый автомобиль. Помню, Леня Седов там выступил с рассуждениями, насколько будет совместимо с принципами коммунистической морали то, что у людей бу дут свои автомобили. Нет, серьезно.

Но пришедшим товарищам очень не понравилось наше обсуждение.

И вот после того, как эта комиссия поработала, начался разгром института. Первой мишенью был наш сектор, сектор Левады. После этого всем нам было непросто найти работу.

Правда, кто-то попал в ЦЭМИ – там был создан сектор – или лаборатория, не помню, как это называлось. Директором ЦЭМИ тогда был Федоренко. Вместе с Юрием Александро вичем туда ушел Долгий.

Я помню, что тоже писал заявление на имя Федоренко, но меня не взяли. В общем, нужно было искать работу, и вот после этого я попал в «Вопросы философии».

Вот почти все время до перехода в «Вопросы философии»

я проработал непосредственно под началом Юрия Александ ровича. Потом я ходил на его семинары и даже один раз де лал там доклад, возможно, не очень удачный. Когда я в сек торе Левады работал, я стал кандидатом, защитился по фило софии. Защищался я здесь, в Институте философии. Это бы ло в 1971 году.

Ну, что я могу сказать? До сих пор у меня остаются самые тесные отношения с теми, кто работал вместе со мной. Неко торые люди отпали постепенно, потому что их интересы пе реместились в другие сферы. А вот какой-то костяк остался, и мы до сих пор остаемся близкими, остаемся друзьями.

Я уже говорил, что моя научная жизнь началась под па тронатом Юрия Александровича. Это все во мне, и мне трудно посмотреть со стороны. Я только могу сказать, что Левада – это самый высокий уровень научной взыскательно сти, научной добросовестности и при этом колоссально доб рожелательного отношения. Это такая была действительно теплая атмосфера – она важна была и в научном, и в чисто человеческом плане.

Я думаю, что с именем Левады связано начало теоретиче ской социологии в стране. Ну, были социологи, например, Ядов или Здравомыслов, но это в большей степени эмпири ческая социология. Игорь Семенович Кон – это история со циологии. Конечно, все это был один круг, но собственно теоретическая социология, она разрабатывалась у нас в сек торе, в секторе Юрия Александровича. В семинаре Левады Парсонс был на первом месте. У нас тогда вышло несколько ротапринтных сборников – переводы по структурному функ ционализму. Но весь тираж этих ротапринтных изданий ока зался арестованным после всех этих обсуждений. Арест этих сборников был странным таким феноменом: книжки все ра зошлись, но разошлись как-то неофициально.

Официально они находились под арестом. Я не знаю, мо жет быть, до сих пор этого ареста никто не отменял. Наряду с Парсонсом в секторе изучали Мертона и, естественно, Макса Вебера. Понимаете, это была уже более или менее оформившаяся традиция – изучать современную западную философию. В ту пору это называлось «критика современной западной философии». А социология у нас тогда вообще бы ла terra incognita для большинства людей. Нигде, естествен но, профессиональных социологов не готовили, и народ в социологию шел из философии или из других сфер гумани тарного знания. Социология тогда вызывала колоссальный интерес и многих привлекала. Особенно большую роль здесь сыграли лекции, которые Юрий Александрович читал на фа культете журналистики. Был там, например, Олег Генисарет ский – он вообще пришел туда из технических наук. Я ду маю, что отблеск того, что сделал Юрий Александрович, все же лежит на нашей социологии, которая сегодня является серьезной наукой. Но я не буду вдаваться в то, какие внут ренние взаимоотношения сложились сейчас у социологов.

Я, откровенно говоря, за этим не слежу и даже не очень хочу за этим следить. Я проработал в институте социологии несколько лет, потом перешел в философию, занимаюсь те перь ею, но какая-то закваска социологическая, тем не менее, осталась. Я стал заниматься философией науки. Сначала за нимался этой проблематикой в «Вопросах философии», по том, когда перешел в Институт истории естествознания и техники, и там этой проблематикой занимался. В философии науки есть разные направления. Сейчас большую силу при обрели течения, которые науку рассматривают, прежде все го, как социальный институт, социальное образование. Я то же себя отношу к этому течению, поскольку осталась вот эта социологическая закваска, осталось и работает «социологи ческое воображение». Был когда-то такой популярный тер мин, когда вышла книжка американского социолога Миллса «Социологическое воображение».

Для меня, для всех нас было важно, что открылась такая новая, интересная и привлекательная возможность видеть мир, социальную жизнь через очки социологического знания.

Это позволяло и позволяет очень-очень многое увидеть.

Сейчас это привычным стало, но тогда впервые появился ка кой-то свежий взгляд на мир.

Традиция собираться на Старый Новый год, 13 января, очень долго продолжалась. В разных квартирах мы собира лись, и это был замечательный обычай. В последние годы этого нет. Леша Левинсон обычно был закоперщиком этих праздников: он готовил сценарии, целые повествования там зачитывал, иногда они оформлялись кое-каким реквизитом.

Я помню, он даже дирижабль один раз для этого дела смастерил.

По поводу того, что произошло в жизни каждого из нас за прошедший год, какие там новые напасти на нас свалились, и чего удалось сделать за прошедший год. Мы назначали часов вечера временем наступления Нового Года. Выпивали в этот момент шампанское, естественно, и до этого было празднество, и после этого некоторое время. Тут колоссаль ную и основополагающую роль играл Алеша Левинсон, а по том Лева Гудков. Ну, Лева Гудков в несколько ином смысле.

Если говорить грубо, то Алеша – это художественная часть, а Лева – он замечательно готовит и любит это дело.

До сих пор эта традиция продолжается, правда, теперь нас меньше осталось. Но появляются молодые ребята из «Левада-Центра». Я помню, когда сорокалетие Юрия Алек сандровича было – сорок лет назад ровно, мы собирались у меня на квартире. Жил я тогда на Рязанском проспекте, и со бралась там совершенно замечательная компания, собралась на весь день. Не то чтобы с утра, а так, примерно, часов с двух. Левада был самый старший – ему сорок лет исполни лось, а мы молодые были в ту пору. И тогда Алеша афоризм сочинил: «У нас в отделе все срок от двадцати до сорока».

Да, и еще одна традиция была: летние выезды на природу.

У нас тогда работал Миша Виткин, Виткин Михаил Абрамо вич. Миша тоже был философ с таким социально-философ ским уклоном. Он из Института философии в Институт кон кретных социальных исследований перешел. Потом он уехал в Канаду. Вот он любил проводить время на природе. Он на шел то место, куда мы стали ездить постоянно, и при нем, и даже когда он уехал. Это по Павелецкой дороге до станции Шугарово, и еще километра два пройти. Мы приходили туда, разводили костер, принимались дрова собирать, готовить и все такое. Это было обычно в июне. Раза, примерно, два мы собирались в других местах, но в основном там. В июне, ко гда такая замечательная погода, единственная проблема там – это комары. А так мы рано утром собирались на Павелец ком вокзале, садились в электричку – и вперед. Колоссаль ную роль играл в этом Юрий Алексеевич Гастев, который работал у нас в секторе. Гастев был логиком, он – замеча тельная личность, царствие ему небесное. Был в 20-е годы такой Алексей Капитонович Гастев, который занимался на учной организацией труда. Юрий Алексеевич был его сыном.

Да, он важным человеком был, а потом, естественно, был репрессирован. И Юрий Алексеевич страдал через это как сын репрессированного. Потом его самого в чем-то обвини ли, какие-то там были дурацкие обвинения. Кроме того, была одна совершенно замечательная история.

Гастев защищал кандидатскую диссертацию в 70-е годы, то есть довольно поздно, когда был уже в довольно солидном возрасте. Защищал он ее в Плехановском институте. Диссер тация была по логике. Во время защиты, когда по процедуре полагается выражать благодарности, он в числе других бла годарит сэра Чейна и сэра Стокса – английских специали стов, которые позволили ему ощутить воздух свободы.

А потом на банкете он рассказал подробно эту историю.

В 50-е годы еще молодым пацаном он оказался в ссылке в Эстонии и там заболел. Что-то у него было с легкими, по моему. Лежал он в больнице, палата была на четыре челове ка. И один больной, который лежал наискосок, у окна, был такой мрачный мужик: он никогда ни с кем не разговаривал.

А тут как раз март 1953-го года, начинают читать сообщение знаменитое… Левитан сообщает, что у Сталина наступило Чейн Стоксово дыхание. И, значит, мужик, который был у окна, он оживился и сказал, что Чейн-Стокс – это парень надежный:

он никого еще не отпускал. Гастева, как самого молодого, естественно, тут же снарядили за водкой в магазин напротив.

Магазин был двухэтажный: на первом этаже был собственно магазин, а на втором этаже жил хозяин. Времени пять часов утра – все закрыто. Гастев поднялся на второй этаж, стал стучать и разбудил хозяина. Тот недовольный спустился и спросил, чего ему, собственно, надо? Гастев объяснил ему, что имеется вот такой повод, и хозяин тут же распахнул пе ред ним двери. Потом, описывая нам этого мужика, который сказал, что «Чейн-Стокс – парень надежный», Гастев произ нес: «Я долго жил в убеждении, что это один человек. А по том, в день защиты, моя научная добросовестность заставила меня полезть в энциклопедию, из коей выяснилось, что их – двое. Один – Чейн, а другой – Стокс».

И потом, когда Гастев на банкете это уже рассказал, там был секретарь ученого совета. Он перепугался и попросил не указывать этого в стенограмме. Было это в стенограмме или нет, я не знаю. Вскоре вышла его книжка в издательстве «Наука», где на первой странице было небольшое, странички на две, предисловие и там… он тоже выразил благодарность этим персонажам.

В издательстве даже возник скандал из-за этого, хотя формально придраться к этому было нельзя. Но тогда при дрались к тому, что он, помимо благодарности Чейну и Сто ксу, выразил еще благодарность заведующему редакцией и редактору, который его книжку вел. Придрались к тому, что, мол, это их работа и нечего за это благодарить.

Юрий Александрович Левада на наши неформальные со брания всегда приходил с какой-то новой информацией, ко торая начинала обсуждаться. Он был вполне активным уча стником этих мероприятий. Очень часто он был в хорошем расположении духа, шутил, юморил, вместе с нами развле кался.

Polit.ru 13 мая Е. Петренко ВРЕМЕНА С ЛЕВАДОЙ. ЭПИЗОДЫ В 68 году осенью, промаявшись два с половиной года по сле окончания МИФИ в «ящике» и потом в отраслевом НИИ, я чудесным стечением обстоятельств (таки, судьба) оказалась в аспирантуре ИКСИ АН СССР в секторе методов и методо логии.

Нам, первой горстке «конкретно-социологических» аспи рантов, читались несколько курсов лекций. В том числе Ю.А.

Левада читал цикл по истории философии. На его лекциях зал в Институте Философии был заполнен до отказа. Помимо нашей компактной аспирантской кучки аудиторию заполня ли и переполняли до полной духоты, бородатые особи муж ского пола в весьма широком возрастном диапазоне – от до 50 лет.

Первые несколько аспирантских месяцев я вообще НИ ЧЕГО не понимала: у меня было четкое ощущение, что я оказалась среди людей иной не ведомой мне цивилизации, говорящих на незнакомом мне диалекте русского (возмож но!) языка. Нет, я, конечно, понимала отдельные слова – ме стоимения, глаголы, но постичь смысл произносимого лек тором повествования, для меня возможным тогда не пред ставлялось.

Так вот, Левада, единственный, кто рассказывал – нет, не лекции, а нормальные истории, сюжеты (сказы – называла я их тогда для себя) практически обыденным русским языком.

Я понимала на его лекциях практически все, несмотря на его плоховатую дикцию. Меня поражало и завораживало не обыкновенное лазурное сияние его взгляда, которым он как бы тестировал аудиторию, особенно нашу аспирантскую кучку. И если результаты этого тестирования его хоть в чем то не устраивали, то повторял сюжет в иносказании и, порой, не единожды. Тот же «лазер», несколько лет спустя, снимал для меня «темноты» докладов на знаменитых семинарах ЮА… *** Значительная часть моей аспирантской жизни проходила в третьем зале «Ленинке» и его окрестностях. Частенько (хо тя всякий раз для меня неожиданно) мне встречалась крупная величественная фигура неизменно доброжелательного ЮА, которого я почему-то отчаянно смущалась и стремилась ку да-нибудь запрятаться. Вернее смущалась-то я не его самого и не его внимательного светлого взгляда и глуховатого полу вопроса – полуприветствия: «Ну, чо…?», а какого-то ощуще ния собственной неуместности, несуразности… Однако, ко гда в самом разгаре институтских скандалов и истерик из-за публикации его «Лекций», ЮА как и всегда встречался мне в Ленинке, то я уже преодолела свое (провинциальное) смуще ние, и теперь уже с гордостью вслушивалась в его почти ри туальное, улыбчивое – «Ну, чо…?»… Где-то в начале семидесятых я уже вполне адаптирова лась к гуманитарной среде. Моя диссертация мало-помалу близилась к своему финалу. Пришел день предзащитного се минара, который проводился в ЦЭМИ в секторе Наталии Михайловны Римашевской. На предзащите, помимо сотруд ников сектора Римашевской, присутствовали мои друзья по аспирантуре и несколько сотрудников 25 лаборатории Ин ститута Проблем Управления (в том числе, неофициальный куратор моей диссертационной работы, которого иначе как благодетелем не назовешь). Я бойко рассказывала про моно города, социальная структура населения которых сильно от личалась от социальной структуры жителей других город ских поселений, что-то рисуя на доске. Вдруг я почувствова ла, что аудитория как-то затихла, замерла… Я обернулась, и потеряла дар речи… В дверях стоял улыбающийся ЮА… «Ну, чо…?» Меня будто подхватил какой-то поток энергии.

В результатах моих расчетов мне внезапно открылись интри гующие нетривиальные закономерности, о которых я раньше не подозревала и которые я тотчас очень эмоционально и по ведала аудитории… В общем, моя предзащита прошла на ура. Рецензенты были весьма доброжелательны. Было не сколько дельных выступлений участников семинара. Было изящное в своей подытоживающей логике выступление Ле вады, которое я тогда дословно запомнила и позже компили ровала в текст автореферата и диссертации.

Спустя несколько месяцев, наступил день моей защиты в ИКСИ АН СССР. Председательствовал, как и всегда в те го ды, М.Н. Руткевич. Но в зале было довольно необычно и многолюдно. Во-первых, почти в полном составе во главе с Э.М. Браверманом присутствовала моя родная 25 лаборато рия ИПУ. Во-вторых, присутствовал весь цвет советской со циологии, которого уже давно не было видно на Советах под председательством Руткевича. Из Ленинграда приехали В.А.

Ядов, А.Г. Здравомыслов, О.И. Шкаратан, Б.М. Фирсов, пришли Б.А. Грушин, В.Н. Шубкин и опальный, но все еще член Совета, Ю.А. Левада. Я понимала, что все они появи лись отнюдь не ради моей диссертации, просто всех их «по строил» В.Э. Шляпентох (нежная, верная и преданная друж ба которого служит мне поддержкой и жизненной опорой до сих пор). Но тогда меня охватил совершенно звериный страх и ужас. Я поняла, что сейчас я не только не смогу произнести ни единого слова, но и не смогу даже подойти к трибуне, что я сейчас на радость Руткевичу подведу и опозорю всех и, главное, Бравермана и Шляпентоха! И тут я встретилась с взглядом ЮА… «Ну, чо…?» И, я враз вышла из столбняка, и, не ведая как, оказалась на трибуне. Произнесла заученные накануне слова, а, добравшись до содержательных результа тов, уже легко и с гордостью рассказывала о них аудитории.

Когда же одна из моих оппонентов попыталась упрекнуть меня в каких-то мифических некорректностях, то я с легко стью (на радость 25 лаборатории) убедительно продемонст рировала, что оппонент не очень-то понимает то, о чем пыта ется рассуждать.

*** Когда Шляпентох принял решение уезжать, я частенько встречала ЮА во время почти ежевечерних застолий дома у Шляпентохов. Я была очень признательна (по человечески) ЮА за то, что он как-то незаметно, но очень-очень весомо помогает Володе и Любе пережить сложнейшие времена «от подачи до отъезда».

После отъезда Шляпентоха мне пришлось покинуть ИКСИ. Мне удалось найти работу и более высоко оплачи ваемую и более высоко статусную в НИЦ МК СССР, кото рый позднее стал подразделением в институте «Гипротеатр».

По прежнему я много времени проводила в 3-м зале «Ленин ки», частенько встречая там ЮА, который расспрашивал ме ня и внимательно выслушивал рассказы о моем житье-бытье.

Как то невзначай мы обменялись телефонами и стали до вольно таки регулярно перезваниваться.

Где то весной 1979 года (спустя без малого год, как уехал Шляпентох) ЮА пригласил нас с Т. Ярошенко придти к нему на работу, чтобы обсудить какие-то проблемы по нашей на учно-статистической деятельности. Он тогда работал по прежнему в ЦЭМИ, а его отдел был расположен у метро «Октябрьская» неподалеку от Центрального Дома Художни ка.

Был ясный солнечный день, и мы с Таней спускались по тротуару Садового кольца от улицы Дмитрова к ЦДХ. Вдруг навстречу и прямо к нам направился молодой негр с букетом тюльпанов. «Это, Вам!». И тюльпаны оказались у меня в ру ках. Мы решили, что это хороший знак, что это тюльпаны для Левады.

ЮА отнесся к букету очень естественно, быстренько на шел для него банку с водой. Было впечатление, как мы потом смеялись с Таней, что ему каждый день молодые женщины дарят тюльпаны. Потом мы проговорили с ним часа полтора.

Помню, что было очень интересно, но о чем именно мы го ворили, вспомнить не могу.

Осенью 79 года свои знаменитые семинары Левада стал проводить в нашем НИЦ МК СССР. В нашу самую большую комнату, вмещающую человек 20-22, набивалось, порой, до 50 человек. Замечу, у ЮА всегда был особый (выделенный специально) стул. Он же все время норовил пристроить на этот стул какого-либо бедолагу-семинариста, а самому под пирать стенку. «Левадовские мальчики» – его малый, почти интимный круг, в основном «сотрудников сектора» и примк нувших к ним – проявляли невероятную изобретательность, чтобы усадить всех «бедолаг» (хоть по трое на один стул) и отбить стул для Левады.

Докладчики на семинарах никогда не были в дефиците. У меня было впечатление, что ЮА подбирает их в соответст вии с какой-то своей программой. Хотя иногда были такие доклады, что мне удавалось улавливать смыслы едва лишь десятой части сказанного. Я уже упоминала, что ЮА взгля дом (вновь и вновь это удивительное незабываемое лазурное сияние) считывал мое непонимание. Возможно, я была одной из самых слабо подготовленных участников семинара и ЮА ориентировался на меня как на индикатор необходимости перевода сказанного докладчиком на общедоступный рус ский, и ПО ЧЕЛОВЕЧЕСКИ пересказывал основное содер жание и итоговые умозаключения докладчика. А после этого он, как правило, относился к смыслу доклада, либо разделяя, либо опровергая, либо корректируя его. Без прохождения этого левадовского семинарского тренинга, эффективность моих нынешних профессиональных занятий была бы заметно ниже… …Где-то в конце 1980 года наш НИЦ был преобразован в подразделение «Гипротеатра», поменялось наше начальство и, спустя несколько месяцев весной 1981 года семинар Лева ды перебазировался в очень удобный и уютный зал в том здании, где работал ЮА. Помню, как на первом семинаре в этом НОРМАЛЬНОМ зале заседаний светились радостью и гордостью лица «левадовских мальчиков» – они выдержали, они сохранились, они выжили, они победили.

*** А вот совсем другой эпизод. Мы с ЮА встретились как-то в доме общих знакомых. Так вышло, что в это время в квартире сломался водопроводный кран. Воду пришлось пе рекрыть. На следующий день я вновь оказалась в этом доме.

Позже пришел и ЮА. Тотчас по приходе он достал из порт феля мешок. Из мешка достал инструменты и отправился в ванну к поломанному крану. Через, ну, самое большое, минут кран отлично работа. Хозяйка потом рассказывала, что этот «левадовский» кран безупречно служил многие го ды.

Другой похожий случай произошел на моих глазах уже во ВЦИОМовски времена. Как-то мы, компания новоиспечен ных сотрудников ВЦИОМ отправились в командировку (не помню точно куда, но, по моему в Алма-Ата) и с замком мо ей дорожной сумки чего-то произошло и он не желал откры ваться. Мои коллеги безуспешно провозились с замком ми нут сорок. И нам ничего уже не оставалось, как принять ре шение покупать новую сумку (в те годы это было дело совсем не простое, купить нужную дорожную сумку), а мою разрезать, чтобы освободить мои пожитки. Тут к нам подо шел ЮА. Он, буквально, минуты 3-4 поколдовал с помощью моей пилки для ногтей и своих ключей над злополучным замком, и замок открылся! Я ликовала: скольких проблем удалось избежать. А ЮА смеялся: вот, мол, как вас легко по радовать… *** …Весной 1987 года на каком то из семинаров А. Левин сон спросил меня, слыхала ли я какие-либо разговоры про то, что создается новый Центр изучения общественного мнения, что якобы во главе должен бы быть Б. Грушин, но поговари вают, что переедет из Новосибирска Т. Заславская. Я ничего про это не слышала.

«Это видимо опять не про нас…» – с сожалением произ нес Алексей. Я с грустью ощутила, что он абсолютно прав.

Когда же я стала обсуждать этот сюжет с ЮА, он усмехнул ся, что, мол, хуже от этого никому не будет… Осенью этого же года мне позвонил неформальный куратор моей диссер тации. Он сказал, что создается новый Центр общественного мнения, что мне предлагается перейти туда работать, что на до связываться с руководством Центра и помогать им, стро ить нормальную современную организацию.

ЮА отнесся одобрительно и заинтересовано к моему пе реходу во ВЦИОМ. Так я оказалась в числе первых 5 сотруд ников ВЦИОМ. В начале 1988 года нас было уже человек 15.

Мой неофициальный шеф активно занимался «подбором кадров». Как-то он спросил меня, а хотела бы я, чтобы Лева да пришел во ВЦИОМ, и хорошо ли это было бы для дела, и как я думаю, согласится ли Левада и не обидит ли он своим отказом руководство, если они его пригласят на работу. Ко гда я рассказала все это ЮА, он только рассмеялся и сказал, что-то типа «люди-человеки», и что он сам попытается на днях переговорить с руководителями ВЦИОМ. Спустя не сколько дней, я спросила ЮА, каковы же результаты его пе реговоров. Он ответил, что результатов нет никаких. Ему подробно рассказали о трудностях и проблемах становления Центра, просили советов, но предложений о работе или про сто о сотрудничестве не было. Для меня это было полной не ожиданностью.

Разбирая эту ситуацию с инициатором акции, мы пришли к выводу, что Левада до такой степени мощнее всех «осталь ных», что даже «лучшие из остальных» его остерегаются, предпочитая не оказываться с ним в одной лодке. И мой со беседник решил сам говорить с руководителем Центра. Он много чего услышал в ответ на его предложение, пригласить Леваду на работу во ВЦИОМ:

…И что у Левады другая специализация (на что париро вал: это у руководителя Центра другая (!) специализация, а не у Левады);

…И что это будет, как слон в посудной лавке… – но, во-первых, Левада не слон, а во-вторых, у Вас – Центр, а не посудная лавка;

…И, вообще, Леваде предлагали, и он отказался… – но я точно знаю, что предложения не было.

Спустя несколько дней, ЮА со снисходительной улыбкой рассказывал мне, как руководство Центра делало ему пред ложение (пересказываю рассказ ЮА по памяти, не дослов но):

– Конечно, это, Юра, не твое дело, и ты в Центр работать идти не захочешь, да и твои ребята все теоретики, им у нас не место, у нас одна цифирь полевая… Так, что ты ведь не хочешь работать в Центре?

– Ты что, зовешь меня на работу в Центр?

– Ну, зову, но ведь ты же не хочешь этим заниматься?

– Конечно хочу. Спасибо за приглашение. Без теории тебе все равно не обойтись. Делай в Центре отдел теории.

Так во ВЦИОМе появился отдел теории. В Отделе один за одним, постепенно появились «левадовские мальчики» (А.

Голов, Л. Гудков, Б. Дубин, А. Левинсон, Л. Седов) и еще «примкнувшие к ним по жизни» А. Гражданкин и Н. Зоркая.

Почти сразу и Левадовские семинары перебазировались во ВЦИОМ. В отделе теории каждый работал как минимум за трех. Как они все при этом сияли, светились, с наслаждением непримиримо спорили друг с другом, всякий раз полувопро сительно поглядывая на счастливо улыбающегося ЮА.


Правда, явно и не явно постепенно возникала и ощущалась конфронтация Отдела теории со статусными сотрудниками ВЦИОМ из «новосибирского землячества»… *** В конце года в Литературке была опубликована анкета, созданная отделом Левады. Реакция аудитории ЛГ превзош ла все возможные ожидания – ВЦИОМ был завален мешками с письмами читателей, об этом исследовании подробно рас сказано в нескольких публикациях Левадовской команды.

Удивительное дело, но помимо круглосуточных штудий со своей командой, ЮА во ВЦИОМе (он частенько называл его Вциомушкой) было дело до всего: до выборки, до найма интервьюеров, не говоря уже о дизайне полевых анкет и процедурах обработки и анализа данных.

Как-то так сложилось, что в декабре, если мне память не изменяет, 1988 года мы с ЮА оказались в командировке в предновогодней Риге, где нам предстояло найти руководите ля и организовать Латвийское региональное отделение ВЦИОМ. Мы беседовали («мы» это я слишком много на себя беру, конечно, ЮА беседовал, а я ему, в лучшем случае, ас систировала) с несколькими подобранными местным проф союзным начальством кандидатами: истматчиками, филосо фами, экономистами, психологами. Буквально через не сколько минут становилось ясно, в том числе и самим пре тендентам, что для работы руководителем республиканского отделения ВЦИОМ они не годятся. Я смеялась за ужином, что ЮА погубил в себе классного начальника отдела кадров, да вот только беда – никого не может подобрать в руководи тели республиканского отделения. А тут ЮА и говорит, а да вайте дадим объявление в газету. Что мы и сделали. Отклик нулись на наше объявление человек 8-12, из которых ЮА выбрал молодую женщину, биолога, которая работала замес тителем директора зоопарка. Правда, она оказалась очень смышленая и деловая, как то удивительно неспешно, но бы стро нашла команду интервьюеров, и через недели две уже начала проводить опросы в Риге… А вот еще один эпизод, где опять Левада – не теоретик, а практичный и грамотный управленец. Весной 1992 года тру довой коллектив ВЦИОМ, как и множество других трудовых коллективов России, затеял выборы директора. Из несколь ких кандидатур практически единогласно директором ВЦИОМ был избран Левада. Прежний директор получила статус Президента.

Вот, что происходило далее (пересказываю слова моей приятельницы, которая в то время заведовала планово экономическим отделом ВЦИОМ и фактически контролиро вала доходно-расходные части вциомовского бюджета). Вот Левада входит в плановый отдел, где заведующая аккуратно разложила на столе документы основных проектов ВЦИОМ, в том числе их планы и стадии реализации. Она рассчитыва ла, что Левада будет знакомится и разбираться, что в каком проекте делается и как реализация проектов успевает за пла нами. Каково же было ее удивление и ужас когда Левада, обогнув приготовленный для него стол, направился к «завет ной полке», где хранились папки с финансовыми документа ми по приходно-расходным операциям. Час или два Левада читал документы из «главной папки». Потом сказал, что в начале месяца будет ждать от Заведующей две справки: одну – о ходе выполнения работ по текущим проектам, другую – о выполнении бюджета ВЦИОМ, узких местах и т.п. Сотруд ница была потрясена, Левада говорил с ней как, по ее словам, «дошлый плановик». Она сама числилась «дошлым планови ком», но Левада опережал ее по «всем направлениям»… Эту историю я вспоминала осенью 2003 года, когда было замышлено поменять директора Унитарного Государствен ного предприятия ВЦИОМ, и когда, все как один, сотрудни ки ВЦИОМ подали заявление об уходе из ВЦИОМ по собст венному желанию и поступили на работу в частную фирму – аналитическую службу «ВЦИОМ-А», которая через несколь ко месяцев стала носить название «Левада-центр»… *** В конце февраля 1990 года так все сложилось, что я ока залась в составе делегации российских социологов и полито логов, которая отправлялась в Гарвард на российско-амери канскую конференцию. Первоначально участвовать в этой конференции должен был Б. Грушин, но у него, что-то не за ладилось. И, поскольку нужен был специалист по методике и выборке, то выбор пал на меня. Вместе со мной летели Клямкин, Левада, Кокошин и еще трое незнакомых мне по литологов.

Наши выступления по материалам опросов ВЦИОМ име ли бешеный успех. Немудрено, ведь американская аудитория впервые знакомилась с результатами общенациональных российских опросов общественного мнения. Левада свои вы ступления делал на английском, я же общалась с аудиторией через переводчиков. Нас засыпали вопросами, ответы и об суждения затягивались на несколько часов. В Гарварде мы повстречались с Димой Шалиным, который пригласил нас в гости. Вечером Дима записал на магнитофон знаменитое Гарвардское интервью с Левадой. Интервью длилось не ме нее двух часов. Я слушала ЮА как зачарованная, понимая, что он очень серьезно и ответственно относится к происхо дящему, по сути дела, впервые публикуя свою авторскую ин терпретацию событий и героев середины 60-х – 90-х годов ХХ века.

По завершении гарвардских сессий, ЮА и я отправились в фантастическое турне по американским университетским центрам от Бостона до Сан-Франциско, которое организовал нам и в котором частично принимал участие Володя Шля пентох. Мы разъезжались по разным университетам, потом встречались вместе вновь. В день, порой, у нас бывало по 4- выступлений.

Из Калифорнии мы вернулись в Нью-Йорк, а оттуда – в Москву.

*** Летом 1993 года ФОМ, (а по сути, полевой и компьютер ный отделы ВЦИОМ) после весьма бурных публичных дис куссий, забрав полевые документы запущенных ФОМом оп росов и подаренный ФОМу правозащитниками компьютер, покинули помещение ВЦИОМ на улице 25 октября. Расста вание, а по сути разрыв, было весьма драматичным. ЮА, су дя по всему, воспринимал наши фомовские самостийные «шахтерские выходки» как «дезертирство» нелегитимное – пытался образумить, возмущался, горевал, бранился. При встречах либо у общих знакомых, либо на конференциях, круглых столах произносил как бы безадресные речи типа «ноги без головы могут завести» не туда, в миражи, обман ки… Я была в отчаянии. Допустить, что ЮА не прав, для ме ня было немыслимо. При этом я ясно видела, что ФОМ более оперативен, мобилен и технологически более продвинут, чем ВЦИОМ… Спустя чуть более полгода, в Прощное воскресенье у меня дома раздался телефонный звонок и голос ЮА произ нес «Ну, что…?», а я в ответ бормотала о каких-то пустяках, не помня себя от радости… Ноябрь А. Берелович О Ю.А. ЛЕВАДЕ* В отличие от многих, кто писал воспоминания о Юрии Александровиче в первом сборнике, я познакомился с ним поздно, уже во время перестройки. Это было, когда он пер вый раз приехал в Париж на большую конференцию. Там были все активно действующие интеллектуалы перестройки.

Он тогда заметил, не без иронии, что в Париже организовали смотр «прорабов перестройки». Это было в Сенате, а тема – конечно, что-то о перестройке и будущем Советского Союза.

Это был 1988 год, если я не ошибаюсь. Я, конечно, о Леваде тогда уже много слышал. Он был у нас дома, по-моему, с Ле онидом Абрамовичем Гордоном.

А потом, когда начались первые опросы старого ВЦИОМа, я захотел с ними ознакомиться. От Леонида Седо го, с которым я был давно знаком, я узнал о Борисе Дубине, мы как-то созвонились и он меня позвал во ВЦИОМ, кото рый еще находился в гостинице «Дом Туриста». Я там был только однажды, и у меня сохранились первые бюллетени на такой желтой бумаге – публикации опросов, первые выпус ки. Я их даже недавно использовал. Меня тогда сразу пора зила деловая, веселая и доброжелательная атмосфера.

Позже, когда я уже приехал работать в Москву в 1994 го ду, я стал бывать во ВЦИОМе относительно часто, ходил на семинары. И, конечно, был момент, когда я с Левадой стал ближе;

я не могу сказать – сдружился, потому что мы с ним как бы в разных категориях, и он человек, который, как мно гие подчеркивают, всегда держал некую дистанцию.

Как ни странно, я испытывал к нему, можно сказать, неж ность. В особенности – под конец. Но одновременно он вы * Отрывок из интервью Л. Гудкова с Алексисом Береловичем. Публику ется с сокращениями.

зывал ощущение большой силы, даже просто физической – он занимал много места. Даже когда он просто сидел, ничего не говоря, все равно все притягивалось к нему. И, само со бой, – ощущение духовной силы, интеллектуальной. В то же время я ощущал в нем какую-то незащищенность, странная смесь силы и незащищенности. Его мудрость, умение видеть людей «насквозь» сочеталась в то же время с постоянной доброжелательностью. Изначально он все-таки предпочитал отнестись к человеку доброжелательно, только потом могло возникнуть отторжение. Поближе мы сошлись, когда он при езжал читать лекции в «Школе Высших Социальных Иссле дований». Это, примерно конец 1990-ого года.

Было очень трогательно, как он мобилизовал свой фран цузский язык и как настойчиво читал лекции по-французски.

Так как тогда никакого Power Point`a не было, он заранее к каждой лекции рисовал на больших листах ватмана рисунки.

Он писал на них цифры, рисовал диаграммы, а потом их комментировал. Это было очень интересно. Я их долго хра нил, но при многочисленных переездах, к сожалению, они куда-то затерялись. Он прочел 4 лекции по 2 часа – это норма для таких приглашений.

Две вещи меня тогда поразили очень сильно. Во-первых – его полная непритязательность в быту. Я часто занимался по работе в «Доме наук о человеке» с людьми, приглашенными из Советского Союза, и почти всегда с их стороны были пре тензии: то не тот квартал, то не та квартира, то не тот этаж, и так далее. Юрию Александровичу тогда нашли маленькую двухкомнатную квартиру в «плохом» районе Парижа, как считается среди приезжающих из Москвы, которые очень сильно реагируют на цвет кожи. Ему это было совершенно безразлично, вернее – даже интересно. Меня очень смущало, что это был 4 или 5 этаж без лифта. Я чувствовал себя из-за этого очень плохо. Но он отринул все мои попытки поискать что-то другое. Это была очень глубокая черта его характера.


И она очень интересно связывается с другой его чертой. По литически он, конечно, не считал, что все хорошо и надо только приспособиться, конечно, нет. Его позиция была об ратная. Но для себя он принимал вещи такими, какие они есть, и считал глупостью тратить силы на какое-то их изме нение. Пусть вещи идут своим чередом, важно сохранить свою внутреннюю свободу по отношению к ним. Если забе гать вперед, я это полностью ощутил, когда власти закрыва ли ВЦИОМ. Я тогда затрепыхался, организовал сбор подпи сей по Интернету и так далее. Ему было решительно все рав но. То есть, я думаю, может быть, ему было приятно, что не которые люди оказали ему поддержку. Но бороться в этой ситуации – это ему казалось, опять-таки, совершенно пустой тратой времени.

Мне кажется, что помимо того, что называется в обиходе «философским» взглядом на жизнь, у Левады было глубокое ощущение несовершенства мира (и людей!) и отсюда для не го вытекала не только моральная необходимость действия, но и – в некоторых случаях – понимание их тщетности. То, что я говорил про квартиру, по-моему, связано с его отноше нием к приватизации государством старого ВЦИОМа. Мне это до конца не понятно, может быть, это мои западные при вычки, но все же не только. Юрий Александрович считал то гда подобную реакцию слишком поверхностной, борьбой, которую не стоило заводить. Может быть, конечно, потому что знал, что для него речь шла не о спасении работы, знал, что работу коллектива можно будет продолжить. Видимо, он все-таки это заблаговременно обеспечил, и поэтому осталь ное ему казалось второстепенным. Мне казалось, что это не второстепенный вопрос – это принцип борьбы с произволом, и поэтому он необходим. Поэтому я был поражен его неко торой отрешенностью. Он достаточно часто считал, что это все слишком мелко, и на это не стоит обращать внимание. И что люди, которые слишком мелки, не заслуживают того внимания и тех усилий, которые нужно было бы потратить, чтобы бороться против них. Тогда меня эта черта поразила.

Вторая черта, которая меня тогда поразила – это полити ческая страсть. И именно реальная страсть. Его явно всегда интересовала наука, правда, я был лично с ним знаком толь ко в то время, когда эта наука была связана с общественной жизнью – когда уже существовали старый ВЦИОМ, а потом Левада-Центр. Как было до этого – я не знаю. Его интерес к политике – это было не только общественное мнение в Со ветском Союзе и позже в России. Он из тех людей, которые хорошо знали политическую жизнь во Франции и вообще в мире, он реально ею интересовался. 2005 год – молодежные волнения в пригородах Парижа. Насколько же ему это было интересно, и насколько он сам был информирован! Он про читал французскую прессу в Интернете и очень хорошо знал, что там происходило. И этот интерес не был связан с тем, что происходит в России. Вот это меня тогда поразило: его стра стность, большой интерес ко всему, что окружало и заслужи вало, по его мнению, интереса. И вместе с тем способность не обращать внимания, не интересоваться тем, что, как он считал, этого не заслуживает. ВЦИОМ – это был инструмент для понимания общества. Именно инструмент, который во лей случая попался ему в руки. Я думаю, если бы его не бы ло, он бы нашел другие, и работал бы по-другому. Но он смог сделать из этих опросов инструмент, который ему был нужен, чтобы изучать то, что его интересовало. Это – одна сторона дела. Другая заключается в том, что он надеялся (по моему, как раз эта надежда у него с годами ушла) – что ВЦИОМ сможет способствовать созданию общественного мнения, показывая читателям, показывая сообществу резуль таты опросов. Что это сможет способствовать образованию того, что можно будет назвать общественным мнением. По этому он был так заинтересован, чтобы результаты опросов публиковались именно в широкой прессе. В этом смысле для него, как мне представляется, ВЦИОМ был важен не только в деле науки, но и политике. Под конец он меньше в это ве рил, он констатировал, что общественное мнение в полном смысле этого слова так и не образовалось.

Мне кажется, в особенности в последние его годы он окончательно решил для себя, что надежды увидеть на своем веку в России что-то демократичное не осталось. Он произ водил впечатление человека глубоко отчаявшегося, вернее – человека, живущего без надежды. И разуверившегося в воз можности создать общественное мнение, его воздействие на происходящее.

Меня очень сильно поразила его замечательная статья «Восстание слабых». Всем – научно, политически, нравст венно, эстетически. Она была о протестном движении пен сионеров в 2005 году. Уже само название было этически на гружено. Может быть, те, кто считают, что наука должна «добру и злу внимать равнодушно», могут и не понять, и не одобрить его позицию. Я же наоборот думаю, что было очень важным сказать, что это был бунт именно слабых, и что ка тастрофа в том, что он не вызвал отзвука в общественном мнении. И что на него не обратило внимания и интеллекту альное сообщество. Для Левады это была очень глубокая ра на. Которую он переживал как шестидесятник. Он сам гово рил, что он шестидесятник, понимал, что принадлежит этому поколению. Так вот то, что это поколение (не говоря уже о следующем) не нашло в новой обстановке необходимые нравственные силы, – это глубоко его затрагивало.

Если еще говорить о личных воспоминаниях, то я всегда был от него под очень сильным впечатлением: когда с ним встречался, когда он выступал на семинарах, в любой обста новке, даже в гостях у меня дома. И я чувствовал какую-то чрезмерную необходимость быть умным, что ли. Мне всегда хотелось говорить с ним о вещах важных, а не о кошках, там, или собаках. А может быть, ему надоедало все это?

И еще из личного, очень поразившего меня и в очередной раз очень понравившегося. Мне по долгу службы приходи лось несколько раз содействовать разным встречам «боль ших» людей, приезжавших из Франции в Россию, с Левадой, поскольку было известно, что я связан с его Центром. Я обычно сопротивлялся, но время от времени приходилось просить Юрия Александровича, не может ли он встретиться с неким «Х». Как-то должен был приехать какой-то очень важный человек – друг нашего президента, председатель ка кой-то комиссии, я точно не помню, чтобы в очередной раз ознакомиться с российскими проблемами и в том числе – с общественным мнением. Он захотел встретиться с Левадой, чтобы тот ему рассказал про общественное мнение, про си туацию в России и тому подобное. Это было где-то в году. Этот человек захотел встретиться в ресторане «Пуш кин». Пришли мы в этот «Пушкин», более китчевое место, конечно, трудно найти. И он задал несколько общих, необя зательных вопросов: ну как тут у вас сегодня? И дальше в том же роде. Было видно, как Левада закрылся, стал все чаще отвечать только «да», «нет». Слава богу, с нами был Борис Дубин, который поддержал какой-то минимальный разговор.

То есть полное нежелание поддерживать банальный разго вор, отсутствие всякого интереса к званиям, регалиям, и тому подобному. Или человек его интересовал, или не интересо вал. И если не интересовал, то тут, кем бы он ни был… А ес ли интересовал – то поразительно, насколько он мог полно стью мобилизоваться и заинтересоваться. Он очень любил разговор, любил, чтобы рассказывали, а когда понимал, что это формально, то выключался.

Другой такой случай был, когда он приезжал в Париж, и один очень известный социолог захотел с ним встретиться.

Мы все вместе ужинали. Французский социолог постоянно задавал вопросы и иногда слушал ответы. Юрий Александ рович мне говорит – ему главное показать, какой он умный.

Помню, это умение Левады сразу понимать такие вещи очень меня тогда поразило. Умение видеть, кто есть кто.

И еще хотелось бы особенно вспомнить его очень боль шое внимание к Марии, к Елене, ко мне, как он интересовал ся нашей жизнью.

И еще. Была дискуссия: публичная социология – не пуб личная социология. Мне кажется, что социология – это все таки не археология. То есть, если ты занимаешься современ ным обществом, что все-таки и является предметом социоло гии, ты не можешь говорить о нем так, как если бы ты гово рил о Древнем Риме, это будет неправда. А если ты так гово ришь, то ты под покровом научности просто бежишь от сво его долга, в том числе – долга ученого. Ведь лишение пен сионеров льгот, расизм, состояние образования, здравоохра нения – когда ты это описываешь, ты же не описываешь нра вы древних греков, ты описываешь судьбы людей твоего времени. И описывать это так, как будто это тебя совершен но не касается, мне кажется просто безнравственно. На сколько я знаю, великие социологи совсем не были безраз личны к социально-политическим вопросам. Можно назвать Мосса, Дюргкейма, Вебера. Социолог должен просто по сво ей работе часто давать какие-то оценки, высказывать мнения, давать консультации как специалист, и это имеет политиче ские последствия. Причем в некоторых случаях эти высказы вания и оценки используются затем совсем не с нейтральной позиции. Естественно, это надо иметь в виду. Я думаю, что внутри своего сообщества, внутри Советского Союза, России Левада вызывал раздражение по двум причинам. То, о чем я говорил – одна из них. Другая самая очевидная причина – не запятнанность, у него, конечно, в этом смысле был автори тет. … Л. Гудков В КРУГУ ЮРИЯ ЛЕВАДЫ Интервью Любовь Борусяк Мы беседуем с директором «Левада-Центра», доктором философских наук Львом Дмитриевичем Гудковым в его ка бинете, в котором много лет работал Юрий Александрович Левада и где он умер. Лев Дмитриевич достал из папки до кументы почти 40-летней давности – это так называемые «Календари», которые выпускали сотрудники сектора Лева ды в ИКСИ, практически уже разогнанного. Мы рассматри вали эти листочки, рисунки, зачитывали написанные на них тексты. Практически погрузились в атмосферу того, очень печального времени.

Лев Гудков: Для меня отношения с Левадой – это две трети моей жизни.

Любовь Борусяк: Практически вся сознательная жизнь.

Л.Г.: С 1969-го года по 2006-й год. Да и сейчас я все вре мя живу как бы во внутреннем разговоре с Левадой. Он для меня остается внутренним собеседником.

Л.Б.: Здесь, на этой должности, наверное, какие-то сове ты бывают очень нужны. Ведь, конечно, очень сложно быть директором «Левада-Центра» после Левады?

Л.Г.: Моя роль здесь очень скромная. Я просто хочу, что бы Центр работал, как при Леваде, продолжал свои исследо вания, не снижая уровня и диапазона. Потому что мне кажет ся – и Левада это ясно понимал – роль нашего Центра очень велика. Она эталонна не только в том смысле, что задает оп ределенную планку исследований и уровень интерпретации, но и в плане анализа того, что мы изучаем, понимания про цессов, протекающих в обществе, проблем, трудностей, трансформации, неудач. И, конечно, очень важны исследова ния, которые социология раньше не очень брала, и которые связаны с советским человеком – главным фактором сопро тивления переменам и застойности режима.

Л.Б.: Лёва, а можно такой вопрос задать. Вы были знако мы 40 лет – это огромный срок. Левада менялся, как вам ка жется? Какие изменения с ним происходили? Это видно все таки на очень большом отрезке времени. Каким вы его уви дели, когда совсем юношей пришли в сектор, и что измени лось за все это время? Мы с разными людьми разговариваем о Юрии Александровиче. Все, конечно, испытывают очень большое уважение и почтение к этому человеку. Но этот че ловек, наверное, в течение жизни менялся? Что с ним проис ходило, как вам кажется?

Л.Г.: Люба, понимаете, мы быстрей менялись в сравне нии с ним.

Л.Б.: Когда вы пришли к нему работать, это уже был мэтр?

Л.Г.: Конечно. Ну, я его знал и по лекциям еще, и по встречам в неформальной обстановке. Его интересовала мо лодежь, и он, скажем, собирал студентов, чтобы поговорить с ними. Это было еще в университете.

У Левады вообще никогда не было признаков какого либо страха. Он мог что-то недоговаривать, но не потому, что чего-то опасался. Просто его всегда занимала одна вещь:

действительный ли это интерес или наигранный. Как только он чувствовал наигранность в любом смысле, он сразу терял интерес и отворачивался. А в том случае, когда он ощущал, что человеку что-то интересно, он включался, заражался и продолжал обсуждать. Как только он чувствовал, что человек соскальзывает на какие-то готовые клише и ходы мысли, он тут же терял к нему и к разговору с ним всякий интерес.

Л.Б.: Лёва, ну, это очень большая требовательность к лю дям. Постоянно ведь существовало напряжение – мало кому доступно постоянно жить таким образом.

Л.Г.: Было тяжело даже присутствовать при этом. Пото му что когда человек такого класса теряет интерес к собесед нику, это иногда производило тяжелое впечатление.

Это тот уровень, который Левада задавал. Это действи тельно было очень трудно. Чего он не выносил, это фальши и лицемерия. Любого, даже с лучшими намерениями.

Л.Б.: Что Вы имеете в виду?

Л.Г.: Ну, когда человек хотел понравиться – или даже представить себя с лучшей стороны.

Л.Б.: Но ведь это вообще свойственно людям.

Л.Г.: Нет, в этом смысле он был очень жесткий человек.

Я вам могу рассказать одну историю. Это мне рассказывала покойная Клара Ким.

Тяжелые времена, начало 80-х годов. Отъезд многих лю дей. Безнадежность абсолютная. А Клара Ким – это наша знакомая, через которую мы поддерживали очень многие от ношения с людьми уехавшими и сидевшими. Скажем, с Сер геем Адамовичем Ковалевым я встретился и познакомился на квартире у Клары, когда он только что вернулся из ссыл ки. Та что это был такой узелок разного рода отношений с диссидентами, с уехавшими, с эмигрантами. И была действи тельно очень тяжелая ситуация. Начало 80-х – полный тупик, ощущение того, что люди уходят, людей теряем. Клара гово рит, что все время плачет. А Левада стоит лицом к окну, спиной к ней, молча слушает. И вот Клара говорит:

«Жить невозможно, души не хватает». А Левада, не оборачи ваясь, отвечает: «Значит, душа маленькая».

Вот такое отношение. Оно было для него очень характер но. И меня это всегда поражало. Потому что с такой перспек тивой жить, конечно, трудно. Вы понимаете это?

Л.Б.: Я даже не представляю, как это можно.

Л.Г.: Нет, он был суровый человек в этом смысле.

Л.Б.: Его окружали совсем молодые люди, когда вы в сектор пришли. Наверное, это была для вас для всех тяжелая школа?

Л.Г.: «Всем по двадцать семь» – была такая пьеса напи сана.

Л.Б.: А что за пьеса?

Л.Г.: Каждый Старый Новый год, который мы отмечали, сопровождался каким-то театральным действом, театраль ным представлением. К этому дню сочинялись какие-то тек сты, и они разыгрывались. И вот Вика Чаликова, Алексей Левинсон и Таня Любимова написали тогда пьесу «Всем по двадцать семь». Это действительно был средний возраст в пьесе, где действовали такие персонажи, как Структура и Функция по двадцать семь, Левада по двадцать семь, Седов по двадцать семь, Левинсон по двадцать семь и разные дру гие персонажи. Это было в 69-ом году, так что очень моло дой был состав.

Л.Б.: Молодые люди, они много чем увлекаются, и не только высокой наукой.

Л.Г.: Вы знаете, очень весело было, честно вам скажу.

Л.Б.: Вы весело жили?

Л.Г.: Очень. Весело было. Вот, скажем, такая ремарка к роли Саши Ковалева в этой пьесе: «Саша Ковалев, замеча тельный прочтением двадцати пяти томов то ли Леви Строса, то ли Леви-Брюля и умением отвлеченно мыслить на сексуальные темы». Это была такая абсурдистская, очень симпатичная пьеса. Она у меня до сих пор сохранилась.

Л.Б.: Вы долго готовились к этим праздникам?

Л.Г.: Собирались за пару дней и готовились к этому. Са мое большое из такого рода сочинений – это наш «Кален дарь» знаменитый. Если хотите, можно его поискать и пока зать вам. Он очень красивый.

Л.Б.: Давайте.

Л.Г.: Он был написан в 1973-м году, весной, когда сектор уже разогнан был. И это была история ухода.

Л.Б.: Исхода.

Л.Г.: Да, исхода. Совершенно точно. И там день за днем был описан, каждая страничка – событие, и уход каждого че ловека.

Л.Б.: И это тоже пьеса была?

Л.Г.: Да, это пьеса такая была.

Л.Б.: Я думаю, что это скорее были уже слезы, а не весе лый смех.

Л.Г.: Надо посмотреть.

Л.Б.: Ну, покажите, пожалуйста. И объясняйте.

Л.Г.: Вот город с открытыми воротами. Вы видите, что всех выпускают за ворота. «L» – это сектор Левады. А это портрет Руткевича.

Л.Б.: Руткевич просто потрясающий, очень похож. Лёва, а кто склеил этот замечательный коллаж?

Л.Г.: Мы делали его с Таней Любимовой. Понимаете, все это надо зачитывать.

Л.Б.: Сейчас мы все это и зачтем.

Л.Г.: Вот это – самая первая запись:

22 октября 1970-го года. Нормальный день в секторе.

«Ян Джус сказал, что сто лет – это высший предел про должительности человеческой жизни. Из тысячи людей даже одному не удается достичь столетнего возраста. Они напрасно лишаются высших радостей юных лет и не спо собны почувствовать себя беззаботными на мгновение. Чем же отличается такой человек от колодника в тяжких око вах и путах? В Поднебесной люди глубокой древности знали, что в жизнь постепенно приходят, а в смерть постепенно уходят, и поэтому они действовали, подчиняясь порывам своего сердца. Они не отказывались от удовольствий при жизни, поэтому слава их не вдохновляла. Они не рассчиты вали, когда к ним придет известность, и сколько лет они проживут» [3].

Или еще вот такая запись, посмотрите:

Протокол № 159 заседания сектора изыскательского проекта «Методология исследования социальных процес сов».

Повестка дня:

Обсуждение диссертации Голова «Элементы формаль ной теории организации».

Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук.

Постановили: Просить ученый совет ИКСИ принять к защите.

Защиты не было – не допустили.

Л.Б.: Написано, что секретарем был Лев Гудков.

Л.Г.: Здесь, конечно, все перепутано, не сложено. Но вот 13 января – это наш Новый Год после разгона сектора. Ви дите?

Л.Б.: Ну, да. Вижу скелет с елочкой.

Л.Г.: Да, этому предшествовала драматическая история.

12 января Седову вернули документы, которые он подавал в ЦЭМИ. Это когда Левада никого не смог взять с собой.

И вот еще одна запись: «13 января по традиции встреча ли Старый Новый год у Седова. Присутствовали все».

А эта страничка от 14 мая 1972-го года.

Приказ по Институту конкретных социальных исследова ний № «В соответствии с постановлением Президиума АН СССР считать себя приступившим к выполнению обязанно стей».

Директор ИКСИ Член-корреспондент М.Н. Руткевич А далее следует:

Устав о свойственном градоправителям добросердечии 1. Всякий градоправитель да будет добросердечен.

2. Посему казнить, расточать или иным образом унич тожать обывателя надлежит с осмотрительностью, дабы не умалилась от таких расточений Российская империя, не произошло для казны ущерба.

3. В веселии и питии никому препятствий не полагать.

4. Просвещение внедрять с умеренностью, по возможно сти избегая кровопролития.

И вот весь наш календарь построен таким образом.

Л.Б.: Покажите еще, пожалуйста. Ужасно интересно.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.