авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРА- ЦИИ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ...»

-- [ Страница 4 ] --

И.П. Володина Санкт-Петербургский государственный университет Психологическая дилогия Антонио Пьяццы (из истории итальянского романа Просвещения) Просветительский роман в Италии XVIII в. не дал таких блестящих образцов, как в Англии и Франции. С этим жанром итальянские читатели знакомились по романам Ричардсона, Филдинга, Дефо, а также Лесажа, Мариво, Вольтера и др., произведения которых в оригинале и в переводах были известны в Италии. Особой популярностью пользовались «Общест венный договор», «Эмиль, или О воспитании» и «Новая Элоиза»

Ж.-Ж. Руссо, оказавшие значительное влияние на развитие просветитель ского романа в итальянской литературе XVIII в. В начале века в Италии распространяется галантно-приключенческий роман, видным представи телем которого был аббат Пьетро Кьяри (1711-1785). Наиболее известные его романы: «Женщина-философ» (1753), «Честная балерина» (1754), «Женщина-игрок» (1757), «Прекрасная странница» (1761), в котором, в частности, Кьяри использовал сюжет «Шотландки» Вольтера, перенеся место действия в Россию, и др. Под влиянием идей Руссо написан один из лучших его романов «Человек другого мира» (1760), в котором П. Кьяри попытался создать прообраз будущего справедливого общественного устройства [13: 143-159].

Романы П. Кьяри пользовались успехом у читателей, и особенно у читательниц, главным образом в первой половине XVIII в., поражая вооб ражение итальянцев описанием экзотических стран, необычных приклю чений и странных судеб персонажей. Однако во второй половине века литературные вкусы начинают меняться и на смену любовно приключенческому роману приходит новый жанр психологического ро мана, разработанный в Италии Антонио Пьяццей (1742-1825).

Исследователи итальянской литературы относят А. Пьяццу, как и П. Кьяри, к писателям так называемого «второго ряда», хотя вклад обоих в развитие просветительской литературы XVIII в. в Италии весьма значи телен [3].

Интерес к творчеству А. Пьяццы возрастает со второй половины прошлого столетия. В Италии переиздатся несколько его романов [10], краткие очерки жизни и творчества сменяются обстоятельными предисло виями [11], привлекает к себе внимание и журналистская деятельность А.

Пьяццы [1]. Видный итальянский учный Эдоардо Вилла, досконально изучив творчество писателя, составил библиографию его сочинений и их переводов на другие языки [9: LX-LXII].

В России А. Пьяцца известен ещ меньше, чем П. Кьяри. О нм не пишет «Литературная энциклопедия», его имя не упоминает «История всемирной литературы» (Раздел «Итальянская литература», Т. 5, 1988).

Однако выдающийся исследователь западно-европейских литератур Б.Г. Реизов в монографии «Итальянская литература XVIII века» (1966) отметил вклад А. Пьяццы в развитие итальянского романа Просвещения [15: 117].

Литературная деятельность А. Пьяццы проходила в трудный для Италии исторический период. Он был венецианцем, как и его великие современники Карло Гольдони и Карло Гоцци. А. Пьяцца вышел из семьи скромного достатка и самостоятельно изучал труды древних и новых авторов. Он рано начал писать стихи, а в 20 лет, объявив себя последова телем аббата П. Кьяри, принялся за сочинение романов. Его перу принад лежит более 25 романов, первый из которых «Безупречный убийца, или Печальные приключения синьора из Т..., написанные им самим»

(«L'omicida irreprensibile ovvero le funeste avventure del signore di T..., scritte da lui medesimo») увидел свет в 1762-1763 гг. Он писал легко и просто: за три года (1767-1770) выпустил семь романов.

А. Пьяцца пишет также для театра, главным образом комедии, пер вые из которых были опубликованы в 1787 г., и сотрудничает с актрски ми труппами. Мир театра получил яркое воплощение в его романе «Ак триса».

В XVIII в. Венеция была одним из крупных центров итальянской культуры [14]. Здесь существовала литературная Академия гранеллесков («Академия пустословов» от «гранелло», что значит «зерно» и «чепуха»).

Основанная в 1747 г. Академия не принимала идей Просвещения, и в стихах, статьях и очерках «гранеллесков» для венецианских журналов пропагандировалась старая итальянская поэзия XVI в. и чистый тоскан ский язык.

В Венеции создавался новый театр Просвещения, проходила рефор ма комедии масок, в которой деятельное участие принял К. Гольдони и его соперник П. Кьяри. Ярким свидетельством этого крупнейшего собы тия не только венецианской, но и итальянской жизни является сначала полемика К. Гольдони и П. Кьяри, разделившая венецианское общество на две партии: «гольдонистов» и «кьяристов», а затем и полемика о судьбах театра XVIII в. между Гольдони и К. Гоцци, нашедшая отражение на страницах венецианских журналов. В этих спорах «гранеллески» поддер живали не Гольдони, а К. Гоцци.

Большую роль в культурной жизни Венеции играли литературные журналы, наиболее интересными из них были: «Венецианская газета» и «Венецианский наблюдатель» Гаспаро Гоцци (старшего брата К. Гоцци), известного литератора и журналиста, а также «Городская венецианская газета» А. Пьяццы, издававшаяся с 1783 по 1798 гг., пользовавшаяся большой популярностью среди читателей. Авторитет А. Пьяццы как жур налиста был настолько высоким в Венеции, что Г. Гоцци в сво отсутст вие доверял ему издание «Венецианского наблюдателя», и тираж журнала при этом не уменьшался.

В противоположность «гранеллескам» А. Пьяцца принял идеи Про свещения, став сторонником сенсуалистической философии и идеи есте ственной нравственности, которые он пропагандировал в своих произве дениях.

Издавая «Городскую венецианскую газету» в сложный период рево люционных потрясений конца XVIII в., он откликался на важные события своего времени, выступал в защиту свободы Венеции, о чм продолжал писать и в Милане, куда переехал в 1798 г. и где подобно многим венеци анским журналистам продолжал сотрудничать в патриотической прессе.

С 1804 по 1813 гг. А. Пьяцца живт в г. Тревизо, где сочиняет стихи, оплакивая в октавах былое величие Венеции и в октавах же восхваляя Наполеона-императора, пишет также сатирические и бурлескные стихи на диалекте и пьесы для театра. Собрание его комедий в новом издании вы шло в свет уже посмертно («Commedie», 1829). С 1813 г. он снова в Вене ции, где занимается переводами и снова обращается к жанру романа.

В творческом наследии А. Пьяццы роман занимает одно из главных мест. Назвав себя «учеником» и «последователем» П. Кьяри, А. Пьяцца действительно в своих первых романах стремился следовать привычной схеме любовно-приключенческого романа: «Безупречный убийца»

(1762-1763), «Удачливый итальянец, или Воспоминания синьора Р. Ц., написанные им самим и опубликованные Антонио Пьяццей» (1764) и др.

Однако уже с 1770-х гг. любовные коллизии и невероятные приключения перестают волновать читателей. В Милане даже появляется сочинение «О чтении книг метафизических и развлекательных», автор которого обру шивается с резкой критикой на романы как на вредный, разлагающий нравственные устои жанр [15: 117].

Новые потребности времени получают воплощение в новом жанре романа. «Это было время, отмечал Б.Г. Реизов, когда «Новая Элоиза»

стала вытеснять приключенческий роман» [15: 117]. А. Пьяцца начинает разрабатывать новый для итальянской литературы XVIII в. жанр психоло гического романа. Изображение галантной любви в необычных ситуациях, в которых оказываются персонажи, уступает место показу внутренней борьбы страстей, приводящих героев к ошибкам и падениям, а иногда и к гибели.

Изменяется также и структура романа. А. Пьяцца пишет теперь не большие по объму произведения с быстрым, полным драматизма дейст вием. Вместо воспоминаний персонажей писатель вс чаще прибегает к авторскому повествованию, полагая, что эта форма даст ему больше воз можностей исследовать внутренний мир его героев. Следует отметить простой и ясный стиль романов венецианского писателя.

Наиболее интересным примером новой манеры А. Пьяццы, на наш взгляд, является своеобразная «психологическая дилогия» история мате ри и сына. Первый роман дилогии носит название «Игра случая, или Не которые события из жизни баронессы Ч... и коммендаторе С..., описанные и опубликованные А. Пьяццей, венецианцем» (1772) [9]. Роман несколько раз менял сво название. Ещ при жизни автора он вышел в свет под на званием «Эуджения, или Роковая случайность, интересные и чувствитель ные события, записанные и опубликованные Антонио Пьяццей» (1784) [5]. Последнее издание романа в XX в.: «Эуджения, или Роковая случай ность» (1980) [10]. Итальянский исследователь Э. Вилла в библиографии сочинений А. Пьяццы перечислил все названия романа1.

Следуя своим изменившимся представлениям о романе, А. Пьяцца сосредотачивает сво внимание не на событийной стороне жизни, а на изображении внутренних переживаний персонажей и борьбе противоречи вых чувств в их душе. С этой целью он использует не приключения, а сте чения обстоятельств, в которых полнее раскрываются внутренние пружины поведения персонажей, поддерживая тем самым читательский интерес.

Главная героиня романа Эуджения, которой к началу повествования исполнилось 18 лет, любит своего мужа барона и любима им. Одним из наиболее сильных увлечений барона являются путешествия, и отправляясь в очередной раз за новыми впечатлениями, он оставляет Эуджению на попечение своего более молодого друга коммендаторе, не связанного узами брака. Молодая баронесса и коммендаторе не дают окружающим возмож ности усомниться в их добропорядочности. Им кажется, что добродетель Эуджении и дружеские чувства, связывающие коммендаторе и барона, достаточная гарантия для обоих, чтобы считать себя неуязвимыми.

Э. Вилла указывает, что это издание не удалось найти, и ссылается на другое:

Venezia. 1800. Вслед за итальянским исследователем мы нашли это издание в его полном виде в «Кабинете для чтения» частной библиотеки Эсте, основанной в 1500 г.

в г. Падуе. Роман сброшюрован с двумя другими произведениями А. Пьяццы: «От шельник в свом убежище» и «Эуджения, или Роковая случайность». На титульном листе указано, что романы были напечатаны «с одобрения публики» [12: LXIII LXXII].

Однако, стремясь глубже проникнуть в душевное состояние своих героев, А. Пьяцца перемещает их в новую обстановку. Когда летом они оказываются наедине друг с другом в загородном поместье, их здравый смысл не может более служить надежной нравственной опорой. Коммен даторе влюбляется в Эуджению. Стремясь облегчить его мучения, она невольно отвечает на его чувства и в «момент слабости» становится его возлюбленной. А. Пьяцца показывает, что внутреннее равновесие героев оказалось слишком хрупким перед вихрем страсти, охватившим обоих.

Тем горше стало для них отрезвление. Ставя в центре романа нравствен ную проблему, А. Пьяцца не столько осуждает сам факт падения главной героини, сколько убедительно изображает роковые последствия случив шегося в судьбе своих персонажей.

Внутренние страдания Эуджении усиливаются, когда она понимает, что станет матерью. Угрызения совести не покидают и коммендаторе.

Некоторое облегчение приносит несчастным любовникам ложное извес тие о гибели барона в кораблекрушении. Понимая, что никогда не смогут достичь прежнего душевного покоя, они тешат себя иллюзией, что, соеди нив свои судьбы, смогут обрести некое душевное равновесие и их ребенок родится в лоне семьи. Возвращение барона ставит Эуджению и комменда торе перед выбором: признаться в случившемся или скрыть вс. А. Пьяцца намеренно подвергает своих героев новым испытаниям. Отвергнув при знание, оба ввергают себя в пучину новых бед. Барон узнат об измене жены, рождении ребнка, недостойном поведении друга и, не услышав от них слов раскаяния, покидает город и отбывает в поместье. Уезжает из города и коммендаторе. Так, одна ошибка повлекла за собой другую, не менее серьзную обман, то есть, по мнению писателя, нравственное падение его героев продолжается.

События в романе временно приостанавливаются, чтобы дать глав ной героине и е соблазнителю время осмыслить вс происшедшее. Писа тель умалчивает о чувствах коммендаторе, но Эуджения, страдая, задумы вается над тем, не лучше ли было признаться во всем барону, получить его прощение и обрести душевный покой. Эти сомнения, по мнению Пьяццы, знак того, что не все ещ мертво в душе Эуджении, но ей придтся пройти через новые испытания, прежде чем понять и осознать глубину своих ошибок.

Действие романа возобновляется через 11 лет и быстро движется к развязке, особую роль снова играет роковая случайность. Сын Эуджении, отданный после рождения в приют, вырос и, влекомый желанием пови дать свет, убегает из приюта вместе с другим мальчиком. Тот в дороге умирает и сын Эуджении, завладев его документами, присвоил себе его имя Филиппо. Случайно он забрл в имение барона, который проникся к нему участием и приютил его у себя. Умирая, барон оставил сво состоя ние Эуджении с условием, что через два года после его смерти она станет женой Филиппо. Новый поворот событий предвещает новые беды и ошибки. За два года общения Эуджении и Филиппо е равнодушие к юноше сменилось пылкой страстью, которая отуманивает е рассудок.

Разум как бы отступает на задний план она готова к свадьбе с Филиппо.

Но А. Пьяцца считает, что нравственное начало может пробудиться в человеке в критические моменты его жизни. Переломным моментом ста новится исповедь Филиппо перед Эудженией, которая узнат истинную правду о его прежней жизни и ужасается тому, что могло бы случиться. А.

Пьяцца не только осуждает страсть героини причину всех е невзгод, но и стремится убедить читателя в том, что вторая ошибка явилась следстви ем е первой ошибки. Тяжкие страдания, испытываемые Эудженией, при водят е к осознанию вины и раскаянию. Пробудившееся в ней нравствен ное чувство помогает ей понять причину е влечения к Филиппо: это был голос крови, который указывал матери е дитя. Она поняла и оценила благородство барона, который вырастил е сына. Желая искупить свою вину перед мужем, она отправляется в поместье, чтобы провести остаток жизни рядом с местом упокоения барона. Только здесь наконец она обре тает покой. Рассказав коммендаторе историю жизни их сына, она поручает ему Филиппо и вскоре умирает. Через год умирает и коммендаторе.

Печальные и поучительные события романа, по мнению А. Пьяццы, должны были убедить читателей, насколько важно в жизни выбрать пра вильный путь. Проблема верного выбора пути одна из обсуждаемых в итальянской литературе XVIII в. Для П. Кьяри это «умеренность» в достижении жизненных благ, диктуемая здравым смыслом. «Умеренность»

он сравнивает с дорогой, пролегающей среди множества соблазнов, и ре комендует читателям идти в жизни именно этим путм, считая его наибо лее похвальным [2: 3]. Г. Гоцци также полагает, что «умеренные желания»

не вредят душевному спокойствию [3: 298]. Для А. Пьяццы это рассуди тельное поведение и смирение страстей, о чем он откровенно беседует с читателем в конце своего романа: «Эта небольшая история никогда не потеряет интереса для общества, являясь примером того, как надлежит избегать ошибок, приводящих к самым дурным последствиям, и тем са мым будет предупреждать читателей и читательниц о том, что одно един ственное мгновение может оказаться роковым даже для самой строгой добродетели» [6: 175]. Так случайность приобретает в романе символиче ский смысл.

Роман заканчивается вопросом: что же ждт Филиппо в будущем?

Что готовит ему судьба? Ответ на эти вопросы призван дать следующий роман А. Пьяццы «Буря, приводящая к пристани, или События из жизни Филиппо Н..., незаконнорожденного сына Эуджении» (1775) [7]. К этому роману А. Пьяцца написал обращение «К благосклонному читателю», в котором рассказал, что снова взялся за перо, чтобы удовлетворить интерес читателей, поведав им о судьбе сына Эуджении Филиппо. Тем самым он подтвердил мысль о том, что главным для него являются не приключения персонажей, а их судьба и их чувства. И первый и второй роман дилогии пробуждают интерес публики, утверждает венецианский писатель, не к «удивительному», а к «естественному и простому» в жизни, показывают человека каков он есть («l'uomo qual egli »), то есть описывают его благо родные чувства, страсти и пороки. А. Пьяцца высказывается за жанр пси хологического романа, доказывая, что изучение внутреннего мира персо нажей представляет значительно больший интерес, чем описание жизнен ных событий и приключений. Поэтому и история Филиппо, по его мне нию, представляет художественный интерес. Будучи опубликована, она будет полезна для молодого поколения, вступающего в жизнь и нуждаю щегося в опытном наставнике. Такой наставник есть и в новом романе, А. Пьяцца даже называет его имя Раймондо, он-то и помогает главному герою избавиться от дурных наклонностей и лукавых друзей, едва не ввергнувших его в беды и разорение. В конце предисловия писатель гово рит о своеобразии романа и его отличии от других произведений того же жанра.

Так, в предисловии ко второму роману дилогии А. Пьяцца опреде лил задачу своего нового романа показать судьбу молодого героя, его освобождение от заблуждений и ошибок и обретение им устойчивой нрав ственной позиции в жизни. Филиппо как бы повторяет путь своей матери Эуджении, но он побеждает в борьбе страстей и вступает на путь добро детели.

Роман «Буря, приводящая к пристани» начинается с событий, сле дующих за смертью Эуджении и коммендаторе. Став свободным и состоя тельным человеком, Филиппо решает отправиться в путешествие и выби рает себе в спутники некоего Джорджо, о дурных наклонностях которого он ничего не знает. С первых же страниц романа А. Пьяцца как бы пре доставляет главному герою право выбора, сталкивая его с добрыми и дурными людьми, честными и мошенниками. В задачу писателя входит показать, что Филиппо не прислушивается к советам тех, кто желает ему добра, и по слабости характера подпадает под влияние тех, кто стремится поживиться за его счт. Так, хозяин гостиницы, в которой остановился Филиппо, предупреждает его об испорченности Джорджо, о том же гово рит ему и его банкир. Однако Филиппо вс же отправляется в путешест вие с Джорджо, не подозревая, что тот едет с ним с целью наживы и об манывает его на каждом шагу.

Филиппо сталкивается и с настоящими мошенниками. В Милане, куда он прибывает со своим спутником, он знакомится с красивой моло дой певицей Изабеллой и е отцом, для которых пение лишь предлог для вымогательства. Неопытный Филиппо очень быстро попадает в сети Иза беллы, а многоопытный Джорджо начинает ей деятельно помогать. По степенно Изабелла приобретает вс большую власть над Филиппо. Она разыгрывает перед ним настоящий спектакль, вс больше разжигая его вспыхнувшую страсть к ней. Апогеем веслой и беззаботной жизни, кото рую ведт Филиппо, становится его пребывание в Париже, куда он приез жает в обществе Джорджо и Изабеллы. Фантастический мир развлечений и «буйства страстей» завораживает и усыпляет в нм чувство реальности.

Отрезвление, как показывает А. Пьяцца, наступает довольно быстро. Иза белла задумала двойную интригу: чтобы ещ крепче привязать к себе Филиппо, она разыгрывает сцену ревности, обвиняя Джорджо в любовных домогательствах и одновременно пытается обольстить некоего английско го милорда. Обман и измена возлюбленной вызывают жестокие страдания Филиппо.

А. Пьяцца заставляет главного героя как бы пройти несколько кру гов ада, чтобы стать на путь очищения. Разрыв с Изабеллой лишь начало этого пути. Филиппо оставляет Париж, но он не в силах расстаться с Джорджо и берт его с собой в Англию. В Лондоне Филиппо встречает итальянского купца Раймондо, который становится его разумным настав ником и верным путеводителем на жизненном пути. С невольными ассо циациями из Данте переплетаются у А. Пьяццы взгляды его самого и его современников просветителей, видевших в Англии «страну свободы», население которой занято разумной торговой и экономической деятельно стью. Именно так изображал Англию в своих комедиях К. Гольдони. Ре форматор итальянской трагедии В. Альфьери, посетивший эту страну, восхищался политическими свободами и общественной жизнью англий ской столицы. Поэтому противопоставление Парижа и Лондона в романе А. Пьяццы нам представляется не случайным.

Под влиянием Раймондо Филиппо не без сожаления порывает с Джорджо и тот возвращается в Италию. Филиппо выдерживает и новое испытание, которое приготовила ему судьба. В Лондон приезжает Изабел ла, надеясь укрепить свою власть над возлюбленным. До приезда в Анг лию она успела обольстить и погубить богатого кавальере из Милана. Но в Лондоне Раймондо ставит на е пути непреодолимые преграды: он убе ждает Филиппо временно укрыться в свом доме и даже добивается отъ езда Изабеллы из Англии, таким образом Филиппо, наконец, освобожда ется от е домогательств.

Продолжая повествование о судьбе героев романа, А. Пьяцца приво дит каждого из них к своей пристани, заставляя каждого пройти свой круг ада. Изабелла оказалась в Вене, где не только влюбила в себя богатого герцога, но, на этот раз, сама влюбилась в него. Но е любовь имела пе чальный конец: Изабелла была отравлена, подозрения пали на жену гер цога, которая также вскоре скончалась. Отец Изабеллы, верный е по мощник во всех обманах, вернулся в Италию, женился на молодой бале рине, обобравшей и бросившей его, и умер от отчаяния в нищете.

Один лишь Джорджо сумел подняться над дурными наклонностями и, встав на путь раскаяния, написал письмо Филиппо, признавая свою вину перед ним и прося о прощении. Возвращаясь из Англии в Италию, он пережил страшную бурю на корабле и дал обет стать капуцином, если сможет вернуться живым на родину. Он исполнил данный обет и обрл спокойствие духа. Таковы драматические судьбы персонажей романа, у которых в жизни не было разумного наставника, хочет сказать А. Пьяцца.

Дальнейшая судьба Филиппо сложилась благополучно именно в связи с тем, что он обрл такого наставника. Филиппо принял решение остаться в Англии и поручил вести свои дела Раймондо. Нашему герою очень понра вилась дочь Раймондо, которая своей красотой и манерами походила на англичанку. Филиппо не решался признаться в своих чувствах и просить у Раймондо руки его дочери, хотя и видел, что и она к нему не безразлична.

Его удерживало то, что он незаконнорожденный, хотя родители и призна ли в нм своего сына.

Разговор Филиппо и Раймондо является ключевым моментом повест вования. Он перекликается с идеями А. Пьяццы, высказанными в обращении «К благосклонному читателю»: изучать «человека таким, каков он есть».

Писатель решает этот вопрос с философских позиций Просвещения равен ства перед природой и ценности человеческой личности для общества, связанной с е деятельностью, а не определяемой е общественным поло жением. На признание Филиппо о том, что он незаконнорожденный, Рай мондо отвечает: «Рождение дело случая... Только жизнь приносит ува жение или покрывает позором» [10: 47].

Дочь Раймондо оказалась столь же разумной, как и е отец, добавив к его словам, что лишь недостойный поступок мог бы в е глазах очернить е избранника, и дала согласие соединить свою судьбу с судьбой Филиппо. А он, пройдя через все жизненные испытания, выпавшие на его долю, обрл не только внутреннее равновесие, но и то, что более важно счастье.

Так завершилась история Филиппо, что дало повод А. Пьяцце в кон це романа подчеркнуть дорогую ему мысль о важном значении в жизни умного и доброго наставника. «Пусть послужат уроком для юношей пе режитые Филиппо опасности и пусть не прельщает их его судьба;

а преж де чем открыть сво сердце друзьям, пусть они убедятся в том, что те этого достойны» [10: 51].

Образ бури в романе символичен, как и образ роковой случайности в первом произведении дилогии. Лишь пройдя через бурю страстей и очи стившись от них, Филиппо достигает желаемого. Буря и кораблекрушение, которые переживает Джорджо, также заключают в себе символический смысл очищения от пороков и приводят героя к раскаянию и покаянию.

Роман «Буря, приводящая к пристани...» развивает и укрепляет тра диции психологического романа, сложившиеся в первом романе дилогии.

Здесь также сознание читателей волнуют не приключения, а сложные внутренние переживания персонажей, вся гамма человеческих страстей, которая определяет их судьбу. Особенно подробно писатель изображает все нюансы переживаний главного героя: зарождение и развитие его стра сти, сомнения, ревность, разочарование в возлюбленной, страдания от е измены и обмана. Характеры персонажей очерчены достаточно ярко, «добрые» герои отчтливо противопоставлены «злым». Действие романа развивается быстро и, как отметил сам А. Пьяцца в предисловии к своему произведению, более обстоятельные описания сменяются более краткими, что и создат общую «картину жизни», а это и было главной целью писа теля. Такая структура романа полностью отвечала авторскому замыслу.

Небольшой по объму роман А. Пьяццы разительно отличался от гро моздких романов П. Кьяри со множеством событий, приключений и пер сонажей.

Именно такой тип романа утвердился в итальянской просветитель ской литературе второй половины XVIII в.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК 1. Berengo M. Giornali veneziani del Settecento. Milano, 2. Chiari P. La giuocatrice di lotto o sia memorie di madama Tolot scritte da lei medesima colle regole con cui fece al Lotto una fortuna considerevole, pubblicate dall'Abbate Pietro Chiari. Napoli. 1758. P.3.

Gozzi G. Modo di godere i piaceri [Dalla «Gazzetta Veneta»] // Ambrosoli 3.

F. Manuale della letteratura italiana. Vol. 1-4. Firenze. 1882. Vol. 3. P. 4. Marchesi G. Romanzi e romanzieri italiani del Settecento: Studi e ricerche.

Bergamo, 1903.

5. Piazza A. Eugenia ossia il momento fatale, avvenitmenti interessanti ed affettuosi scritti e pubblicati da Antonio Piazza. Venezia, 1784.

6. Piazza A. Eugenia ossia il momento fatale. Genova, 1980.

7. Piazza A. La burrasca che guida al porto, ovvero gli avvenimenti di Filippo N..., figlio naturale di Eugenia. Venezia, 1775.

8. Piazza A. La burrasca che guida al porto, ovvero gli avvenimenti di Filippo N..., figlio naturale di Eugenia. Venezia, 1880.

9. Piazza A. Le stravaganze del caso, ovvero alcuni avvenimenti della baronessa C..., e del commendatore S..., scritti e dati in luce da Antonio Piazza. Bergamo, 1772.

10. Piazza А. Amor tra l'armi. Storia d'Aspasia e Radomisto;

Eugenia ossia il momento fatale. / A cura di E. Villa. Genova, 1980.

11. Turchi R. Prefazione // Piazza A. L'attrice. Bergamo,1772.

12. Villa E. Cronologia delle opere // Piazza A. Amor tra l'armi Storia d'Aspasia e Radomisto.;

Eugenia ossia il momento fatale. / A cura di E.

Villa. Genova, 1980.

13. Володина И.П. Пьетро Кьяри и просветительский роман (от романа приключений к руссоистской утопии) // Художественное сознание и действительность: Межвуз. сб. / Под ред. проф. А.Г. Березиной.

СПб., 2004. С. 143-159.

14. Круазетт Ф. Повседневная жизнь Венеции во времена Гольдони.

М., 2004.

15. Реизов Б.Г. Итальянская литература XVIII века. Л., 1966.

А.И. Жеребин Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена К проблеме «романа воспитания» в творчестве К.М. Виланда По мысли М. Бахтина, история европейского романа складывается в ходе борьбы двух его стилистических линий. Если роман первой стили стической линии (софистический, средневековый, галантный, барочный, просветительский) сохраняет тесную связь с эпосом и поэзией по призна ку одноголосого патетического слова, то вторая стилистическая линия формируется на основе критической переоценки этого слова, его расcлоения и диалогизации, означающих разрушение идеализированного далевого образа [14: 461] и перемещение его в зону фамильярного контак та с «неготовой, становящейся современностью» [14: 451].

Так, Апулей и Петроний подрывают стилевое единство любовного романа эпохи эллинизма, Сервантес пародирует «Амадиса», Гриммельс гаузен ведет игру с героическим идеалом высокого барокко, Филдинг и Стерн создают свои романы на фоне сентиментальной традиции Ричард сона. «К XIX веку, пишет Бахтин, признаки второй линии становятся основными, конститутивными признаками романного жанра вообще. … Вторая линия раз и навсегда открыла заложенные в романном жанре воз можности;

роман стал в ней тем, что он есть» [14: 225].

Последний и решающий акт борьбы двух стилистических линий от носится ко второй половине XVIII века, к эпохе культурного перелома, ознаменованного кризисом традиционалистской парадигмы художествен ного сознания и зарождением эстетики креативизма [23: 96]. Одним из воплощений этой новой парадигмы художественности выступает роман становления, полемически противопоставленный его авторами роману испытания эпохи барокко.

Роман воспитания в собственном смысле слова представляет собой, по Бахтину, тот вариант романа становления, который «рисует некоторый типически повторяющийся путь … от юношеского идеализма и мечта тельности к зрелой трезвости и практицизму»;

для него «характерно изо бражение мира и жизни как опыта и школы, через которую должен пройти всякий человек и вынести из нее один и тот же результат протрезвление с той или иной степенью резиньяции» [15: 201].

Однако «практицизм», о котором идет здесь речь, лишен мещанской узости, философски облагорожен и подчинен высокой идее гуманизма, а «степень резиньяции», как бы велика она ни была, не приводит к отказу от позитивной антропологии во всяком случае, до тех пор, пока роман воспитания развивается на почве немецкого Просвещения и остается его «характернейшим явлением» [15: 203].

Идеал абсолютного нравственного совершенства, воплощенный в герое эпоса или барочного романа испытания, не просто отменяется, сбра сывается со счета. Просветительский роман воспитания извлекает его из абсолютного прошлого и переносит на горизонталь исторического време ни, в исходную точку истории жизни героя. Идеализированное представ ление о человеке (героя романа о самом себе) получает значение своего рода тезиса, образующего первый этап диалектического процесса, по законам которого развивается сюжет становления. Если эмпирический (коррумпированный историей) человек, каковым герой романа осознает себя под влиянием жизненного опыта, представляет стадию «отрицания»

абстрактного этического идеала, то конечный результат этого опыта мыс лится в воспитательном романе как своего рода «отрицание отрицания». В конце происходит диалектическое «снятие» противоречия между умозри тельным идеалом абсолютного совершенства и тем вопиющим несовер шенством эмпирического человека, которое открывается герою идеалисту, когда он сталкивается с реальной жизнью.

История индивидуальной жизни, как она дается в романе воспита ния, предполагает проекцию на историю человеческого рода («промывка филогенеза через онтогенез») [18: 129], и конец истории, когда спадают злые чары отчуждения, означает начало альтернативного мира утопии, представляющей собой синтез идеального и реального. Гердер проводит эту мысль в «Идеях к философии истории человечества» (1784-1791), Вильгельм фон Гумбольдт в «Теории становления человека» (1792), Фридрих Шлегель в статье «О „Вильгельме Мейстере” Гете» (1798), Ге гель в «Феноменологии Духа» (1802).

Уже Руссо замещает статическую категорию «perfectio» динамиче ской категорией «perfectibilit» [10: 33-48], и герой воспитательного рома на, осознавая иллюзорность абсолютного морального идеала, становится идеологом пути, воспринимающим свое «Я» как нравственную и культур ную задачу [9: 59]. Идея становления переносится во внутренний мир ге роя, изображается как его личная сознательная воля. Блуждая и заблужда ясь, он все же не сбивается с пути потому, что верит в способность челове ка к безграничному нравственному самоусовершенствованию, цель которо го универсальная личность, воплотившая в себе мировую гармонию.

Наиболее влиятельный образец романа воспитания создал, как из вестно, Гете, но его основоположником справедливо считают Кристофа Мартина Виланда (1733-1813), автора «Истории Агатона» (1767) [15: 23;

20: 9-19].

В целом роль Виланда в формировании традиции романа воспитания изучена подробнейшим образом и не подлежит сомнению [7]. Но имеется, на наш взгляд, один аспект, который нуждается в дополнительных разъяс нениях. Дело в том, что, если с современной точки зрения тесная связь романа воспитания с утопическим дискурсом эпохи представляется впол не закономерной, то Виланду разрешение коллизии идеального и реально го в форме утопии казалось недопустимой идейной и эстетической ошиб кой. Не умея избежать этой «ошибки», Виланд создает утопию, но сопро вождает ее столь выразительной иронической рефлексией, что «История Агатона» представляет интерес не только как первый «чистый» образец воспитательного романа, но и как яркий пример имманентной роману самокритики своего собственного жанрового языка;

благодаря этому «ро ман не дает стабилизоваться ни одной из собственных разновидностей»

[14: 450]. Пример «Агатона» тем более показателен, что самокритика жанра явственно препятствует здесь его оформлению;

она возникает уже в тот момент, когда ее предмет жанровая модель романа воспитания только еще начинает складываться.

*** Замысел «Истории Агатона» связан с разочарованием Виланда в возможностях жанра эпической поэмы, преобладавшего в его раннем творчестве. В 1758 году Виланд отказывается от продолжения работы над поэмой «Кир» по мотивам «Киропедии» Ксенофонта [Cp. 14: 471-472], объясняя свой отказ тем, что сам он «стоит слишком низко по сравнению со своим героем» [12: Bd.II: 378];

к 1759 году относится первое упомина ние Виланда об «Агатоне» как о произведении, в котором автор «хотел бы изобразить себя самого, каким он мог бы стать в обстоятельствах Ага тона»[12: Bd. III: 61]. Как видим, переход от эпоса к роману Виланд моти вирует необходимостью опоры на личный опыт единственную гарантию художественной правды, которая остается ему после того, как рушится его вера в авторитет сначала священного писания, а затем и исторического предания.

В теоретических высказываниях Виланда, сопровождающих созда ние «Истории Агатона», прямая критика классицистического эпоса, как кажется, отсутствует, но, когда Виланд, называя свое новое сочинение «историей», противопоставляет его традиционному роману, он строит свою критику романа на тех же эстетических категориях («чудесное» и «возможное», «возвышенное» и «правдоподобное»), с помощью которых поэтика классицизма обосновывала жанр героической поэмы.

Текст «Истории Агатона» изобилует именами поэтов и названиями романов, образующих ту традицию, на фоне и вопреки которой пишет свою «историю» Виланд [13: 2, 85, 117, 240, 219;

Cp. 21: 17]. В обобщен ной форме противопоставление историка романисту сформулировано Виландом дважды сначала в главе восьмой книги пятой, содержащей ироническое перечисление преимуществ романиста по сравнению с исто риком [13: 113-114], а затем в предисловии ко второму изданию «Агато на» (1773), озаглавленном «Об историческом в Агатоне». Своим образцом Виланд объявляет Генри Филдинга с его «Историей Тома Джонса, найде ныша», который, в отличие от Ксенофонта, «не историю украшает вы мыслом», а «в вымысел вплетает исторически достоверное» [11: Bd. I: 59].

Следуя этому примеру, Виланд высказывает намерение «показать своего героя таким, каким явился бы, согласно законам человеческой природы, всякий человек, обладающий его свойствами и оказавшийся в его обстоя тельствах» [11: Bd. I: 60].

Через год после предисловия Виланда Фридрих фон Бланкенбург подчеркивает в «Опыте о романе» (1774) тему «внутреннего становления»

романного героя [13: 379], но термина «роман воспитания»

(Bildungsroman) ни он, ни сам Виланд еще не знают [14: 256]. Его пред восхищает жанровое определение «история», подобно тому, как вилан довская критика традиционного романа включает признаки, характери зующие «роман испытания».

В романе испытания, барочном, как и греческом, безраздельно гос подствует случай [14: 244-245], и, предпринимая опыт преобразования романа в историю, Виланд осуществляет его путем переоценки роли слу чайности.

Событийная структура «Агатона» пронизана случайными совпаде ниями, определяющими традиционную сюжетную схему встреча, разлу ка, поиски, обретение. Но, если в романе испытания «молот событий ни чего не дробит и ничего не кует» [14: 257], т.е. «человек случая», подвер гаясь испытаниям, все снова и снова доказывает свое неизменное нравст венное благородство, то в «Истории Агатона» свобода человеческой воли торжествует лишь в иллюзорном сознании героя-идеалиста. Эту иллюзию Виланд безжалостно развенчивает, демонстрируя обусловленность убеж дений и поведения Агатона изменчивыми обстоятельствами его жизни и беспрестанно фиксируя внимание читателя на этой обусловленности.

Так, Агатон обманывается, веря, что пылкая, окрашенная чувствен ностью любовь к гетере Данае, овладевающая им в роскошной обстановке Смирны, имеет ту же природу, что и «серафическая симпатия», которая связывала его с юной послушницей Психеей в священной роще Дельфий ского храма, где берет начало история греческого героя. Забывая Психею ради Данаи, он изменяет самому себе, своему «дельфийскому» платониз му, становится другим человеком. Разлука с одной возлюбленной и встре ча с другой мотивированы традиционной случайностью нападением пиратов, но психологическое следствие этого случайного события, т.е.

забвение героем своего идеального чувства, а затем и утрата веры в него наступает закономерно, в силу законов человеческой природы, как пони мает их автор, ведущий рассказ с точки зрения сенсуализма.

Главной проблемой «Истории Агатона» является оправдание слу чайности как проявления божественного разума. В начале своей истории Агатон, разлученный с Психеей и проданный в рабство, спрашивает себя:

«Неужели жизнь есть сон, всего лишь тщетный, бессмысленный сон, на смешливая игра слепого случая? Или существует все же тот благотворный дух, который вносит порядок в дела человеческие?»[13: 24]. Выдвигая проблему теодицеи, Виланд ищет ее решения в индивидуально-этическом плане, в форме ответа на вопрос о том, «насколько способен преуспеть в добродетели смертный, подчиняющийся силам природы» [11: 59].

Роман Виланда прочно связан с лейбницианскими основами немец кого Просвещения. Защищая наиболее «материалистические» эпизоды от обвинения в безнравственности, Виланд делает это по аналогии с оправ данием зла в «Теодицее» Лейбница и в «Моралистах» Шефтсбери. Он утверждает, что безнравственными эти эпизоды кажутся лишь потому, что читатель неоконченного романа еще не способен воспринять их в пра вильной перспективе, в единстве целого произведения. «Характер героя, уверяет Виланд в предисловии, будет подвергнут различным испытани ям, вследствие которых его образ мыслей приобретет подлинное благо родство, очистившись от всего ложного или преувеличенного. В послед ний период своей жизни Агатон явится человеком столь же мудрым, сколь и добродетельным» [11: 4-5].

Стремление Виланда организовать сюжет так, чтобы в развитии со бытий обнаруживалась воля благого провидения, отвечает одному из центральных требований поэтики XVIII века. «Никто не подражает наше му Господу лучше, чем автор хорошего романа», писал в 1712 году Лейбниц герцогу Брауншвейгскому в связи с романом последнего «Рим ская Октавия» [3: 62-63], и еще в последней трети столетия эту мысль подтверждают как Лессинг применительно к драме [8: Bd.VI: 402], так и Бланкенбург применительно к роману [2: 400].

Являясь одним из поздних художественных воплощений аналогии между романом и лейбницианским космосом, «История Агатона» отража ет тот этап развития немецкой идеологии, когда рационалистическая кон струкция еще не опровергается, но уже становится проблемой и нуждает ся в поддержке с позиции эмпиризма. Теодицея оказывается под угрозой перемещения в область произвольного вымысла, романа «первой стили стической линии», и Виланд пытается отвести от нее эту угрозу, подводя под теодицею психологическую базу.

Пример такого обоснования дает, в частности, эпизод разрыва лю бовных отношений между Агатоном и Данаей.

Опираясь на традицию французской психологической прозы (пере писку Нинон де Ланкло с графом Сент-Эвремоном), Виланд тонко анали зирует борьбу противоречивых чувств в душе Агатона [13: 215-250]. Пре сыщенность праздной жизнью и наслаждениями, а главное, оскорбленное самолюбие любовника, узнавшего о прежних связях своей возлюбленной, подталкивают его к разрыву, но не менее сильны и чувства, которые его от разрыва удерживают: воспоминание о пережитой любви, жалость, страх перед укорами совести и неведомым будущим.

Решение Агатона покинуть Данаю преподносится как результат слу чайной встречи: купец из Сиракуз рассказывает Агатону о том, что тиран Дионисий встал на путь добродетели и нуждается в честных единомыш ленниках. Рассказ о встрече с сиракузанцем Виланд вводит словами:

«Счастливый случай устроил так, что… Но зачем мы хотим приписать случаю то, что должно доказать нам существование невидимой силы, всегда готовой протянуть руку гибнущей добродетели» [13: 246]. По скольку весь предшествующий анализ душевного состояния Агатона подготовляет читателя к восприятию счастливого случая как проявления психологической закономерности, внезапная смена авторской перспекти вы в приведенной цитате призвана, казалось бы, подчеркнуть мысль о том, что Провидение осуществляет свою волю с помощью законов чело веческой природы, действует в одном с ними направлении.

Однако дальнейшее развитие эпизода эту мысль опровергает, демон стрируя явное противоречие между провиденциальной и сенсуалистиче ской трактовкой случая. Покидая Данаю, Агатон представляет себя в образе Геракла на распутье, отвергающего легкий путь наслаждений ради тернистого пути подвигов, рассказчик же сопровождает его патетический внутренний монолог скептическим комментарием, из которого явствует, насколько неуместен в применении к его герою мифологический сюжет о торжестве морального героизма. На фоне этого комментария выясняется, что и предшествующий пассаж о невидимой силе был дан как бы от имени героя, «в районе действия его голоса» [14: 412], и, отражая его иллюзию, подлежит иронической оценке. Диалогизация романного языка становится средством развенчания идеалистической иллюзии. Наступает момент, когда читатель, вовлеченный в диалог рассказчика и героя, больше не сомневается: бегство Агатона от Данаи продиктовано эгоистическими мотивами, случай лишь предоставляет ему возможность оправдать свой эгоизм благородной общественной целью.

Но окончательное завершение рассмотренный эпизод получает лишь в девятой-десятой книгах, где обнаруживается обманчивость тех возвы шенных общественных идеалов, ради которых Агатон расстался с Данаей.

Дискредитация теодицеи путем опровержения благотворности случая проходит через весь роман. Случайность, осмысленная как инструмент божественного разума, должна была бы привести героя к мудрости и добродетели, но в качестве психологической метафоры она приводит его к самообману и отождествлению добродетели с иллюзией.

О том, как много труда стоит Виланду сохранить верность первона чальному замыслу, свидетельствуют его письма. Так, закончив изложение моральной философии софиста Гиппия, носителя этических воззрений французских материалистов, Виланд пишет другу Циммерману: «Диспут Гиппия с Агатоном содержит слишком соблазнительные вещи. Его теоло гия! Его мораль! После того, как Агатон пройдет через все испытания, будет чрезвычайно трудно привести его к назначенной точке» [12: Bd. III:

140]. В ходе работы над последующими эпизодами романа эти сомнения продолжают нарастать. Все больше убеждаясь в бесплодности дальнейших усилий, Виланд постепенно теряет интерес к своему произведению, начи нает воспринимать работу над ним как тяжкую необходимость, продикто ванную обязательством перед издателем С. Геснером [12: Bd. III : 416].

«История Агатона» складывается под постоянной угрозой дискреди тации идеи воспитания, и к концу части десятой эта угроза осуществляет ся. Герой стоит здесь перед выбором между циническим гедонизмом и отречением от мира, автор перед выбором между нарушением логики развития характера и отказом от правдоподобия формирующих его об стоятельств. Открыто признавая провал своего замысла, Виланд цитирует из Горация: «Amphora coepit / Institui currente rota cur urceus exit»

[13: 378]. («Ты работал амфору, / И вертел ты, вертел колесо, а сработа лась кружка») [19: 341-342].

Острое сознание несовместимости эмпирического и провиденциаль ного принципов сюжетосложения при сохранении тяги к идеалистическо му решению конфликта заставляет Виланда усложнить субъектную орга низацию романа он вводит ироническую фикцию двойного авторства.

От лица современного переводчика древнегреческой рукописи Виланд убеждает читателя в том, что цель предпринятой им «переработки ориги нала» достигнута уже в первых десяти книгах, т.е. ограничивает свое задание психологически достоверной мотивировкой данного сцепления событий независимо от его этической целесообразности. Но, настаивая на поучительности изображения слабого героя, утверждая, что элиминация лейбницианской установки не лишает роман морального пафоса, он опа сается все же придать этому аргументу решающее значение и пишет еще одну, одиннадцатую книгу, в которой «развязку коллизии определяют не реальные обстоятельства, а внутренняя стойкость человека и закон обще ственной гармонии» [16: 70;

17: 51].

Последнее слово в сюжете принадлежит оптимистическим силам:

Агатон попадает под благотворное влияние философа Архита и обретает искомую гармонию;

Психея, с которой героя связывала платоническая юношеская любовь, оказывается его похищенной в детстве сестрой;

новая встреча с прекрасной Данаей сулит ему счастливое будущее. Следование теодицее здесь настолько явное, что ход мыслей Агатона напоминает иногда комические рассуждения вольтеровского Панглосса [13: 391].

Счастливая развязка требует обратного превращения истории в тра диционный роман, и ответственность за это превращение Виланд возлага ет на фиктивного греческого автора, не связанного обещанием историче ской достоверности. Последняя книга принадлежит, якобы, всецело ему, переводчик не переделывал ее, в отличие от десяти предшествующих, на современный вкус [13: 393].

Распределение романа между двумя авторами греческим романи стом и немецким переводчиком иллюстрирует с классической ясностью просветительский принцип «двойного сюжета» [17: 51], а в более широ ком плане принцип альтернативного равновесия кумулятивной и цикли ческой сюжетных схем [22: 35-36]. Но своеобразие «Истории Агатона»

заключается в том, что двойственность ее сюжета ясно осознана автором и подчеркнута авторской иронией. Вводя фикцию греческого оригинала, Виланд делает все, чтобы подорвать доверие читателя к этой фикции, а значит и к оптимистическому решению конфликта. Он словно забывает о роли современного переводчика и, укоряя древнего поэта за неправдопо добное перемещение Агатона «в чудесный мир утопических республик и прекрасных душ» [13: 377], посвящает ему специальную шутливую «апо логию», в которой сравнивает его с героем гривуазной французской сказ ки: этот кавалер спасает честь своей дамы, выбрасываясь из окна ее спальни [13: 380].

«Апология греческого автора» обосновывает появление в творчестве Виланда нового типа иронического повествования, зарождающегося на обломках замысла воспитательного романа. Первый опыт в этом направ лении Виланд предпринимает уже в 1764 году, после завершения эпизода с Данаей, когда неудовлетворенность «Агатоном» заставляет его отложить в сторону свое главное произведение, чтобы переключить его проблема тику в комический план. Так возникает пародийный роман по образцу «Дон Кихота» «Победа природы над мечтательностью, или Приключе ния Дона Сильвио де Розальва» [24: 86-93]. Вторым опытом такого рода является последняя книга «Агатона».

Если в предшествующих частях романа рассказчик иронизировал преимущественно над иллюзиями героя, то теперь в сферу иронии все больше включается само «событие рассказывания». Ряд случайных об стоятельств ведет героя к безоблачному счастью, обнаруживая благую волю Провидения, но психологическая мотивировка случайности рассказ чика больше не заботит, он создает обстоятельства по своему произволу.

Так, объясняя, каким образом Агатон и Психея, разлученные в начале романа, встречаются в идеальном царстве мудреца Архита, автор дает следующее отступление: «Сильная буря большое несчастье для тех, кто находится в открытом море, на краю смерти;

но для писателя это едва ли не самый счастливый случай из всех, которыми он может воспользовать ся, чтобы с честью выпутаться из затруднений» [13: 393]. И как бы в под тверждение этих слов другая счастливая встреча Агатона с Данаей также мотивирована случайно разразившейся грозой.

Печатью иронии отмечена и та философия, которой обучает Агатона мудрый Архит. Его проповедь веры и добродетели абсолютно серьезна, но единственный аргумент, который он может привести в пользу своих воз вышенных идеалов, сугубо, вольтерьянски практичен они истинны, поскольку необходимы, они необходимы, поскольку обеспечивают обще ственное спокойствие и личное счастье. Никаких других пояснений отно сительно конечной мудрости Агатона Виланд ни в первой редакции рома на (1767), ни во второй его редакции (1773) не дает;

лишь в начале 1790-х годов он присоединяет к «Истории Агатона» философский диалог, напи санный под очевидным влиянием Канта, но подчеркивающий разрыв между теоретическим и практическим разумом [5].

Немецкая моралистическая критика не могла простить Виланду раз рушения метафизических основ нравственности [1: 211;


4: 12]. По сооб щению Ф. Якоби, даже Лессинг, публично признавший художественные достоинства Агатона [8: Bd.VI: 356], осуждает его моральную тенденцию в частном разговоре и спрашивает: «Почему, скажите, он так хочет убе дить нас в том, что понятие добродетели не заключает в себе ничего су щественного, что она есть просто affaire de caprice?» [6: 83].

Неудовлетворенность критики разделяет до известной степени и сам Виланд. Когда выясняется вся резкость противоречия между рационали стической и сенсуалистической концепцией человека, между каузальной и финальной связью событий, это противоречие возводится Виландом в философский и эстетический принцип. Провал первоначального замысла романа воспитания заставляет его отказаться от дальнейших поисков примирения идеального и реального, чтобы сделать законом своего твор чества принципиальную двойственность восприятия и изображения дей ствительности.

Допуская известную долю исторической небрежности, к Виланду можно было бы отнести слова, написанные Бахтиным о Гоголе: «Он не мог выйти из сферы фамильярного контакта, однажды войдя в нее, и не мог перенести в эту сферу дистанцированные положительные образы … Перейти из ада с теми же людьми и в том же произведении в чисти лище и рай ему не могло удаться: непрерывного перехода быть не могло.

Трагедия Гоголя есть в известной мере трагедия жанра (если понимать жанр не в формалистическом смысле, а как зону и поле ценностного вос приятия и изображения мира» [14: 471].

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК Allgemeine Deutschе Bibliothek, Bd. IV, 1768. St. 2.

1.

Blanckenburg F.V. Versuch ber den Roman. Faksimiledruck der 2.

Originalausgabe von 1774. Hg. von E. Lmmert. Stuttgart, 1965.

3. Brger H.O. Deutsche Aufklrung im Widerspiel von Barock und Neubarock. In: Formkrfte der deutschen Dichtung vom Barock bis Gegenwart. Gttingen, 1963.

4. Deutsche Bibliothek der schnen Wissenschaften. Bd. 1, St. 2.

5. Freise O. Die drei Fassungen von Wielands "Agathon". Gttingen, 1910.

6. Jacobi F.H. Auserlesener Briefwechsel. Hg. von F. Roth. Bd. 1. Leipzig, 1825.

7. Jacobs J. / Krause M. Der deutsche Bildungsroman. Gattungsgeschichte vom 18. bis zum 20. Jh. Mnchen, 1989.

8. Lessing G.E. Gesammelte Werke. In 10 Bnden. Hg. von P. Rilla.

9. Mann Th. An die japanische Jugend. Eine Goethe-Studie. In: Th. Mann.

Schriften und Reden zur Literatur, Kunst und Philosophie. Frankfurt a. M., 1968. Bd. 2.

10. Morgenstern K. ber das Wesen des Bildungsromans. Inlndisches Museum, Bd. 1, 1820-1821. In: Romantheorie. Dokumentation ihrer Geschichte in Deutschland 1620-1880. Hg. von E. Lmmert u.a.

Kln;

Berlin, 1971.

10. Vokamp W. Der Roman des Lebens.Die Aktualitt der Bildung und ihre Geschichte im Bildungsroman. Berlin, 2009.

11. Wieland C.M. Werke. In 40 Bnden. Hg. von H. Dntzer. Berin 1839 1853. T. 1.

12. Wielands Briefwechsel. Bd. I-IV. Hg. von der Deutschen Akademie der Wissenschaften. Berlin, 1963.

13. Wieland C.M. Geschichte des Agathon. Unvernderter Nachdruck des Editio princeps (1767), bearbeitet von K. Schaefer. Berlin, 1961.

14. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

15. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1989.

16. Берковский Н.Я. Реализм буржуазного общества и вопросы истории литературы // Западный сборник. Вып. 1. М.-Л., 1937.

17. Берковский Н.Я. Эволюция и формы раннего реализма на Западе // Ранний буржуазный реализм / Под ред. Н.Я. Берковского. Л., 1936.

18. Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. Л., 1973.

19. Гораций. Полное собрание сочинений / Пер. с лат. М. Дмитриева.

М.-Л., 1936.

20. Краснощекова Е. Роман воспитания на русской почве. СПб., 2008.

21. Разумовская М.В. Становление нового романа во Франции и запрет на роман 1730-х годов. Л., 1981.

22. Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX века. Проблемы поэтики и типологии жанра. М., 1997.

23. Теория литературы: В 2 т./ Под ред. Н.Д. Тамарченко. М., 2004. Т.1.

24. Тронская М.Л. Немецкая сатира эпохи Просвещения. Л., 1962.

Раздел 3. КОМПАРАТИВИСТИКА А.Ф. Строев Университет Новая Сорбонна Париж III «И за деньги русака немцы офранцузят»:

полемическое использование французских образцов в русских комедии и сатирических изданиях XVIII века Восемнадцатое столетие в России стало свидетелем парадоксального явления: пламенные сторонники Просвещения борются с влиянием фило софов-энциклопедистов, общество испытывает сильное влияние француз ской культуры, а публицисты яростно нападают на нее. Большая часть этих сочинений, направленных против французских философов и щеголей петиметров, представляет собой лишь подражание или скрытые переводы французских текстов. Чтобы понять роль и значение этих произведений, расмотрим их политический и культурный контекст.

В эпоху Просвещения культурные отношения между Францией и Россией далеки от идиллических, пусть даже соперничество не столь сильно, как в области дипломатии, где война перьев практически не ути хает. Обе страны взаимно открывают друг друга. Многочисленные путе шественники торят дорогу между Парижем и Санкт-Петербургом, пишут и печатают путевые дневники, записки, письма о пребывании в чужой стране. Петр І и Екатерина II приглашают иностранцев на работу и на жительство в Россию. В стране появляются целые колонии французов:

ученые, писатели, торговцы, ремесленники и учителя селятся в Санкт Петербурге и в Москве, в то время как крестьяне получают земли на бере гах Волги близ Саратова [2;

6;

8;

14;

30]. Во второй половине XVIII века В заглавие вынесена цитата из «Вишневого сада» Чехова. Я обращался к этой теме в опуликованных пофранцузски статьях: Les crits satiriques russes du XVIIIe sicle comme forme dadaptation de la culture franaise // Tradition et modernit en Orient et dans les mondes slaves et no-hellnique : linspiration franaise / d. A. Argyriou. Paris:

Publications LanguesO, 2002. P. 111-119 ;

Comment adopter la civilisation franaise en la dnigrant : les comdies et les crits satiriques russes du XVIIIe sicle // La naissance et le mouvement : Mlanges Yves Moraud, d. A. Guyon, J. P. Dupouy, J. A. Le Gall. Brest:

Universit de Bretagne Occidentale, 2009. P. 83-94. Отправной точкой для меня послу жила блестящая работа М.В. Разумовской, посвященная скрытым переводам из мар киза дАржанса в «Почте духов» Крылова [28].

многие русские дворяне отправляются в образовательное путешествие по Европе. Они слушают курсы наук в университетах Германии и Голландии, осматривают Италию, чтобы научиться разбираться в искусстве, и проводят недели, месяцы и годы в Париже, чтобы постичь искусство жить. Полные знаний, почерпнутых во французских книгах, россияне приезжают в Париж подобно новым скифам, как Анахарсис в Афины. Именно так описывает героя своей поэмы «Россиянин в Париже» (1760) Вольтер, именно так в мае 1790 г. Николай Карамзин представляется аббату Бартелеми, автору романа «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию» (1788) [22: 251].

Диалог культур между Россией и Францией развивается в направле нии от ученичества к ожесточенной полемике. Россия использует евро пейские образцы и борется с посредниками, будь то властители дум или щепетильники [13]. В XVIII веке в России меняются границы, политика, образ жизни. На место далекой и варварской Московии приходит новое могущественное государство, стремящееся к просвещению. Патриархаль ное общество, где жизнь протекала в соответствии с дедовскими нравами и древними укладами, вынуждено было принять понятия прогресса и перемен как благо. Петр Великий, царственной дланью обрезавший боро ды бояр и укоротивший их одежды, пекся о введении новых форм свет ской жизни, организации праздников, развлечений и «ассамблей» на евро пейский лад как о государственном деле первостепенной важности.

Царь столкнулся с активным неприятием новшеств;

многие видили в них лишь дьявольское искушение. Однако мода, этот идол парижан, про никает в Россию и опрокидывает старые привычки, приносит новые мане ры и одежды, чтение и развлечения. Просвещение страны требует не только присутствия иностранных учителей, но и, главное, создания сосло вия квалифицированных потребителей культуры, образованной публики, ценителей предметов роскоши и произведений искусства. Женщины, некогда запертые в стенах своих домов и полностью подчиненные власти отцов и мужей, сыграли в этом процессе решающую роль.

Монтескье пишет в своем трактате «О духе законов» (книга XIX, гл. XIV), что Петр I сам испытал быстроту этих изменений. Женщины жили взаперти, на манер рабынь;

он призвал их ко двору, он заставил одеваться на не мецкий лад, снабдил тканями. Этот пол первым вкусил от образа жизни, который сильно польстил его вкусу, страстям и тщеславию, и заставил мужчин попробовать его [12: I, 336].

Соблазнительницы стали просветительницами.

В трактате «О повреждении нравов в России» (ок. 1786-1787, оп. 1858) князь М.М. Щербатов выворачивает наизнанку доводы француз ского философа [35]. Он строго критикует реформы Петра Великого, которые привели к засилью женщин. Основную причину бед он усматри вает в сластолюбии:

Приятно было женскому полу, бывшему почти до сего невольница ми в домах своих, пользоваться всеми удовольствиями общества, укра шать себя одеяниями и уборами […]. Страсть любовная, до того почти в грубых нравах не знаемая, начала чувствительными сердцами овладевать […]. […] жены, до того не чувствующие своей красоты, начали силу ее познавать1.

Благодаря европейскому опыту в России меняются обычаи, создают ся театры, вырабатывается литературный язык, реформируются поэзия и проза, появляются профессиональные литераторы и журналисты. Русские драматурги следуют по стопам Вольтера и Мольера;


в шестидесятые годы XVIII века Владимир Лукин заявляет, что переложение иностранных пьес на русские нравы наилучший путь для развития национального театра. В царствование Екатерины II каждый год в свет выходят десятки новых переводов иностранных произведений. Эти тексты заполняют пробелы в молодой русской литературе, которой недостает театральных пьес и рома нов. Периодические издания также систематически печатают переводы.

Переводная литература служит примером для подражания: она учит рус ских авторов ремеслу, а читающую публику правилам галантного пове дения, способствует созданию салонов на французский манер [24].

Иногда переводчики не упоминают имени переводимого автора: счи тается, что произведение важнее, чем его создатель [21: I, 217-220]. Подра жатели соперничают с оригиналом: так Федор Эмин в «Письмах Эрнеста и Доравры» (1766) перелагает «Новую Элоизу» на русский лад, не называя имени Руссо (перевод Павла Потемкина появится лишь в 1769 г.). Позднее роман Руссо породит в России множество подражаний, создаст традицию русского сентиментального романа.

Переводы помогают распространению Просвещения в России. Цари и литераторы смотрят на французских философов как на лучших союзни ков в борьбе против невежества. В то же время, восприятие их творчества парадоксально и непредсказуемо [25]. Многие сатирики описывают рус ского книгочея, почитающего одну только книгу: «Рассуждение о науках и искусствах» Руссо:

Л.А. Пименова справедливо пишет, что восхищаясь русской стариной, М.М. Щербатов в своих рассуждениях о форме правления, законодательстве и со словных привилегиях остается последователем Монтескье и французской политиче ской и правовой традиции [13: 211-212].

Ни одна книга не имела до него доступа, я не включаю тут рассуж дения Руссо о вредности наук;

вот одно творение, которое снискало его благосклонность, по своей привлекательной надписи, правда он и его не читал, но никогда не спускал с своего камина (И.А. Крылов «Похвальная речь в память моему дедушке, говоренная его другом в присутствии его приятелей за чашею пуншу» [32: 583-584]).

Без грамоты пиит, без мыслей философ, Он, не читав Руссо, с ним тотчас согласился Что чрез науки свет лишь только развратился.

(Д.И. Фонвизин «Послание к Ямщикову») Благоразумные старцы, премудрые воспитатели, в вашем невеже стве видно некоторое подобие славнейшия в нашем веке человеческия мудрости Жан-Жака Руссо: он разумом, а вы невежеством доказываете, что науки бесполезны. […] Прорицалище нашего века, славный Волтер, познай свое заблуждение: старики наши, паче тебя тягостию лет обре мененные, никогда не говорят, что на четырех ногах ходить поздно (Н.И. Новиков «Живописец» [32: 91]).

Положение еще больше усложняется во второй половине XVIII века, когда аристократическое русское общество принимает французскую куль туру как норму и образец. Императрица, которая переписывается с фран цузскими философами и приглашает их в Петербург, и писатели просветители (Новиков, Фонвизин, Крылов и др.) прекрасно знают евро пейскую и особенно французскую литературу и используют это знание, чтобы бороться с иностранным влиянием. Критики «низкопоклонства пе ред Западом» заимствуют идеи на Западе. В журнале «Всякая всячина», детище самой императрицы, многие статьи, направленные против галлома нии, восходят к французским переводам и подражаниям английскому жур налу «Зритель» Ричарда Стиля и Джозефа Аддисона [33]. Для защиты рус ской самобытности авторы создают образ врага: иностранца, поселившего ся в России, и его подражателя «франколюба», «полуфранцуза» [11: 16].

Увиденные из России принципиально различные идейные и соци альные явления французской жизни предстают как элементы единой сис темы. В произведениях русских сатириков французские философы, щего ли и модистки соединяются в единое целое. Философов обвиняют вольно думстве, подрывающем нравственность и общественные устои, в том, что их постулаты служат обоснованием для «науки страсти нежной», пропо ведуемой петиметрами. Смешение вольномыслия и вольного поведения устойчивая тема французской литературы Просвещения, особенно рома нов либертинажа, и появляется она задолго до «Философии в будуаре»

маркиза де Сада. Шевалье де Менвилье, писатель и авантюрист, добрав шийся впоследствии до России, рассказывает историю своей жизни под названием «Петиметр-философ, или Путешествия и приключения Женю Соала де Менвилье при главных европейских дворах» (1752).

В рецензии на роман Дора «Жертвы любви» Фридрих Мельхиор Гримм пишет в своей «Литературной корреспонденции» от 15 февраля 1772 г.:

С тех пор как философия вошла в моду, появилась новая порода – философы петиметры или философы ветрогоны. Эти Сократы будуаров разукрасили философию и мораль фривольными финтифлюшками. Они кичатся метафизикой и философскими принципами, как раньше кичились любовными победами;

но их вычурный жаргон, смесь морализаторства и фривольности, серьезности и глупости, доказывает вам, что их филосо фия черпает пищу в будуарах актрис. Для Дора образцовым романом будет смесь «Новой Элоизы» Ж.-Ж.Руссо и «Софы» Кребийона;

легко себе представить, какие чудовища породит столь причудливый союз [4: IX, 453].

По мнению патриотов, защитников русской самобытности, ремес ленники и торговцы, заполонившие Россию предметами роскоши, столь же виновны, как философы и распутники: все они способствуют порче русских нравов, простых и суровых, основанных на уважении к отцу се мейства и на почитании государя. Во время войны России с Турцией (1768-1774), которую дипломатически поддерживала Франция, и особенно после Французской революции нападки на французов и «франколюбов»

становятся все более и более язвительными и яростными [19: 20].

Моральная критика превращается в политическое разоблачение, в борьбу против идей, которые подрывают основы семьи, общества и госу дарства. Писатели подражают императрице, для которой «петиметр»

ругательное слово. В конце века Екатерина II обвиняет французских фи лософов, своих былых корреспондентов, в том, что они породили Фран цузскую революцию, а потому ответственны за цареубийство1. А Павел I накладывает запрет на французские моды, усматривая в круглых шляпах приверженность к якобинству;

по его мнению, крушение французской монархии началось с забвения этикета.

Подобные нападки обрушиваются и на русское масонство, как только возникает подозрение, что оно может играть политическую роль, пользоваться влиянием при дворе. Екатерина II терпимо относится к масонам в начале своего царствования, высмеивает их в комедиях и памфлетах 1780-х годов, а в 1790-е годы преследует их.

Три персонажа становятся излюбленной мишенью русских комедий, сатирических журналов и путевых записок: философы, щеголи и ино странцы.

Французским философам лучше оставаться в Европе, где они могут с успехом защищать репутацию императрицы и прославлять ее как покро вительницу Просвещения. Как только они пересекают русскую границу, они превращаются в докучливых советчиков, создателей утопических прожектов. Их обвиняют в тщеславии и алчности, лицемерии и шарлатан стве. В комедиях, мемуарах и переписке Екатерины II и ее окружения постоянно возникает комический образ философа на четвереньках, восхо дящий к комедии Шарля Палиссо «Философы» (1760) [17: 18]1.

Н.И. Новиков, писатель, издатель, просветитель и масон, пишет в журнале «Трутень» (1769), что только алчность отличает современных философов от философов античных. Он печатает в журнале «Живописец»

(1772, ч. ІІ) перевод главы из анонимного сочинения «Утренние размыш ления королевские» (1766), автор которого вкладывает в уста Фридриху II слова:

Люди ученые есть род проклятый и народ несносный по своему тщеславию: горд, презирающ вельмож, но жадный к знатностям, тиран в своих мнениях, враг непримиримый, друг непостоянный, и почасту льстец и порицатель во единое время. […] Впрочем они люди нужные для государя, который хочет царствовать самодержавно, и притом любить свою славу. Они раздают чести, и без них не можно приобресть никакого твердого прославления. И так надлежит их ласкать по необходимости, а награждать по политике. […] Посреди наивеличайших моих несчастий никогда не упускал я платить исправно ежeгодные награждения ученым людям. Сии философы тотчас преобратят войну в наиужаснейшее бе зумство, коль скоро коснется она до их кошелька [10: 23-24;

26]2.

В 1778 году в письмах из Франции, адресованных сестре, графу Пет ру Панину и Якову Булгакову, Фонвизин беспощадно поносит энциклопе дистов, не оказавших ему должного уважения:

Даламберты, Дидероты в своем роде такие же шарлатаны, каких видал я всякий день на бульваре;

все они народ обманывают за деньги и разница между шарлатаном и философом только та, что последний к сребролюбию присовокупляет беспримерное тщеславие [32: 309].

В борьбе с масонами Екатерина использовала другой образец, комедию Мольера «Тартюф».

Русский перевод книги с большими купюрами появился в 1782 г.

По сути, Фонвизин вторит покойному аббату Фрерону, который об винял Дидро и Гримма в отсутствии патриотизма и корыстолюбии, в заис кивании перед иностранными государями, которые им платят, в лицеме рии и двоедушии. Согласно Фрерону, они напускают на себя важный вид и изображают крайнюю рассеяность, изображая из себя великих людей и истинных философов [1: V, 118]. Ф.М. Гримм иронично заявлял, что по литики и враги энциклопедистов возлагают на них ответственность за поражения, понесенные французской армией и флотом (1 июня 1760 г.) [4: IV, 240], за все беды Франции, за «развращнность нравов и общую распущенность, упадок вкуса, страсть к роскоши, расшатывание государ ственных устоев, плохой урожай и дороговизну продуктов» (май 1778 г.) [4: XII, 105].

Вторая мишень русских сатириков франты, вертопрахи, щеголи, применяющие на практике мораль философов сенсуалистов [18;

19;

27;

31]. Как и следовало ожидать, писатели шельмуют, прежде всего, «рус ских парижанцев», которые, вернувшись на Родину, презирают вс рус ское и восхищаются всем французским. Эти персонажи появляются в комедиях А.П. Сумарокова «Ссора у мужа с женою» (1750), И.П. Елагина «Русский француз» (1765), В.И. Лукина «Щепетильник» (1765), А.Г. Карина «Россияне, возвратившиеся из Франции» (ок. 1769), Д.И. Фонвизина «Бригадир» (1769), Я.Б. Княжнина «Несчастье от кареты»

(1779), «Хвастун» (1786) и «Чудаки» (ок. 1790-1791, оп. 1793), Д.И. Хвостова «Руской парижанец» (1783), А.Д. Копьева «Обращнный мизантроп, или Лебедянская ярмонка», И.А. Крылова «Урок дочкам»

(1806), сатирических журналах Ф.А. Эмина, Н.И. Новикова, И.А. Крылова и т.д. Безуспешные попытки щеголей привить в России парижский дух казались таким чудачеством, что на них смотрели как на еретиков, от ступников, опасных безумцев. Комические персонажи превращались в трагические, они становились чужестранцами в родном краю.

Русские писатели обычно используют три комедийные схемы. Во первых, они пишут сатиры, направленные против женщин, презирающих, унижающих и разоряющих своих мужей. Эта традиция восходит к фран цузской комедии ХVII века, в частности к «Кокеткам» Реймона Пуассона (1670).

Второй текст, вызвавший в России многочисленные подражания, от «Руского парижанца» Хвостова до «Горя от ума» Грибоедова, это комедия Грессе «Злоязычный» (1747), в которой напыщенный франт, злой и зло язычный, третирует безобидных провинциалов [34]. А третий образец, наиболее популярный в России, это комедия датского писателя Людвига Хольберга «Jean de France» (1722), переделанная Иваном Елагиным в в комедию «Русский француз». Через несколько лет Александр Карин переводит комедию Луи де Буасси «Француз в Лондоне» (1727), не назы вая автора, и заменяет французского щеголя, высокомерного и заносчиво го, россиянином, вернувшимся из Франции1.

Новиков включает в журнал «Живописец» (1772) пародийную апо логию Франции от лица русских щголей, уверяющих, что французы научили их вести себя в обществе, ходить, говорить и думать и что без французского воспитания они не стали бы людьми. Он высмеивает воло кит, которые научились искусству соблазнять женщин, не испытывая любви, и всезнайству, не ведая учения. Он печатает в «Трутне» (1769) сатирические «Ведомости», в том числе объявления о продаже книг:

У г. Искушателева продается сочиненная им в пользу юношества книжка под заглавием «Атака сердца кокеткина, или краткий и весьма ясный способ к достижению сердец прекрасного пола», ценою по 5 рубл.

Обман, славный и искусный лекарь, сочинил книжку под заглавием «Тайные наставления, по которым безобразная женщина может совершен ною сделаться красавицею»;

оная книжка продается в его доме по 10 рубл.

В тайном г. волокит совете апробованный «Проект о взятии сердец штурмом» сочинения г. Соблазнителева продается у переплетчика лю бовных книг по 2 рубл. экземпляр.

Новиков, вероятно, следует примеру «Щегольской библиотеки» Фран суа Шарля Годе (1762), где, помимо прочего, перечисляются: «Парикмахер ская энциклопедия», «Искусство жить достойно, не имея денег, творение гасконца, счастливого обладателя двухмиллионного долга», «Настоящий самоучитель кашля, плевания, сморкания, нюхания табака, чихания, и вооб ще всего, до носа касающегося», «Рассмотрение вопроса: «Должны ли ещ женщины рожать детей?» г-ном Ж.-Ж Руссо, женевским гражданином», «Трактат о штурме и защите альковов, сочиненный знатоком, с картами и чертежами, необходимыми для понимания оного» и т.д. [7].

И.А. Крылов в журнале «Почта духов» (1789) сравнивает щеголей с автоматами и с обезьянами, осуждает падение нравов, губительное для невинных девушек, бесстыдство актрис содержанок богатых откупщи ков. Как доказала М.В. Разумовская, все эти письма, большая часть жур нала, не что иное, как перевод «Каббалистических писем» (1737-1741) и «Еврейских писем» (1736-1737) маркиза дАржанса [28].

Другое сатирическое описание щеголя как бездушного истукана, ко торым вертят слуги, пришедшее из «Вариаций провинциального филосо фа» Ф. Шампиона де Понталье (1767), использовано в «Почте духов»

Текст комедии «Русские из Франции» потерян, нам известно лишь краткое ее со держание. Перевод комедии Буасси, сделанный Пелагеей Вельяшевой-Волынцевой, вышел в свет в 1782 г.

Крылова и в «Утренних часах» И.Г. Рахманинова (1788). Н.И. Новиков выпустил сокращенной перевод этой книги, направленной против фило софов, под названием «Французского нынешнего времени философия»

(СПб., 1772;

М., 1787) [28: 147-198].

В отличие от многих соотечественников, Денис Фонвизин, сатирик и дипломат, не прельстился парижской жизнью (город Монпелье пришелся ему более по душе). В письмах из Франции он критикует стремление к удовольствиям, преклонение перед модой, лицемерную вежливость, из лишне лгкую беседу, избегающую споров, французское воспитание и т.д.

Фонвизин утверждает, что он основывается исключительно на собствен ных наблюдениях и размышлениях, так как он нередко черпает вдохнове ние из книг. Он использует «Размышления о нравах века сего» Шарля Пино Дюкло (1751) и вводит в текст писем скрытые цитаты, начиная их словами «Я часто примечал, что…», « Видя, что… примечал я весьма прилежно, что…», «Я рассматривал со всевозможным вниманием все то, что…» [32: 302303, 308;

5: V-VI, 25, 29, 134-135, 154-158;

15: 359-363].

Третья мишень русских сатириков французы, обосновавшиеся в России. Новиков и Крылов описывают их как авантюристов, проходимцев, игроков и уличных девок, которые, чудом избежав Бастилии, виселицы, каторги или высылки в Америку, отправились пытать счастья в России:

На сих днях в здешний порт прибыл из Бурдо корабль: на нем, кроме самых модных товаров, привезены 24 француза, сказывающие о себе, что они все бароны, шевалье, маркизы и графы и что они, будучи несчастливы во своем отечестве, по разным делам, касавшимся до чести их, приведе ны были до такой крайности, что для приобретения золота вместо Аме рики принуждены были ехать в Россию. […] Многие из них в превеликой жили ссоре с парижскою полициею, и для того она по ненависти своей к ним сделала им приветствие, которое им не полюбилось. Оное в том состояло, чтобы они немедленно выбрались из Парижа, буде не хотят обедать, ужинать и ночевать в Бастилии (Н.И. Новиков «Трутень»).

В журналах «Трутень», «Живописец» и «Кошелек» (1774) не только персонажи, но и торговые суда носят говорящие имена: «Trompeur из Руана» (Обманщик), «Vetilles из Марсельи» (Безделушки), «Chicaneau, природный француз» (Кляузник), «Fripon, гасконец» (Плут), шевалье де Мансонж (Лжец). Подложные дворяне обогащаются, выдавая свои пороки за добродетели, а невежество за ученость;

французский язык, как фило софской камень, все превращает в золото.

Сатирики недалеки от истины, ибо французские посланники в России, маркиз де Лопиталь и граф де Сегюр, беспрестанно жалуются на дурное поведение своих соотечественников. Луи Александр де Ла Мессельер, в 1757 г. секретарь посольства в Санкт-Петербурге, свидетельствует:

Нас облепил целый рой французов всякого пошиба, понаехавших за поживой в северные края после неладов с парижской полицией. Мы были неприятно поражены и даже оскорблены, увидав на службе у вельмож различных дезертиров, банкротов, развратников, распутных женщин, которые благодаря уважению, которое здесь испытывают к французам, возводятся в ранг воспитателей детей аристократов» [9: 124].

Новиков и Крылов иронически восхваляют французских парикмахе ров, кои, подобно философам, имеют своим поприщем головы людей:

И хотя в Париже заведена академия волосоподвивательной науки, изданы в народ печатные о том книги, но, однакож, и по сие время, так же как и философия, в совершенство не пришла;

из чего следует, что быть совершенным волосоподвивателем так же трудно, как и филосо фом;

да и науки сии одинакие, одна украшает голову снаружи, а другая внутри (Н.И. Новиков «Трутень», Статьи из Русского словаря).

Люди жe, разумы свои знаниeм французского языка просвeтившиe, полагая книги в число головных украшeний, довольствуются всeми голов ными уборами, привозимыми из Франции, как то: пудрою, помадою, кни гами и проч (Н.И. Новиков «Живописeц», К читателю, 3 изд., 1775).

В «Почте духов» Крылова французский парикмахер имеет девять тысяч годового дохода, больше иного русского генерала. Орудуя ножни цами, он без колебания разрешает все проблемы европейской политики, дает деньги в рост, играет роль посредника в любовных делах.

Крылов создает стройную теорию экономического порабощения страны. Пришельцы обращаются с русскими, как с туземцами. Францу женка, хозяйка модной лавки, гордо заявляет, что они побеждают русских хитростью, а не оружием, как американцев, что одна ее «лавка может разорить в год до ста тысяч крестьян» [23: І, 271]. Французские ремеслен ники, щепетильники, модистки и учителя объединяют свои усилия. Все вместе, они учат роскоши и сластолюбию. Невежественные наставники портят учеников, модные лавки превращаются в дома свиданий, в школу разврата;

они разоряют дворян, продавая им иностранные безделушки за непомерную цену, и тем самым обрекают крестьян на самое нищенское существование. «Здешние жители не жаловались на бедность, доколе французы не растолковали им, что у них нет ничего нужного, что они не похожи на людей […] услыша это, устыдились, что они не просвещены, стали отдавать французам множество денег за безделицы». Богатый по мещик превращает свой хлеб и крестьян в модные товары, а французы «имеют искусство делать сии товары таковыми, чтобы превращались через месяц в ничто». Сатирик уверяет, что каждый русский «отнесет ежегодно к французам три четверти своего дохода и пятую часть всего своего имения» [23: І, 245-246].



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.