авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«Круг замкнулся //Фантом Пресс, Москва, 2009 ISBN: 978-5-86471-460-7 FB2: “golma1 ”, 2009-08-19, version 1.0 UUID: D6F55A85-0E58-46BA-AB1B-E313725315F5 PDF: fb2pdf-j.20111230, ...»

-- [ Страница 4 ] --

— Бог с ним, с рассказом. Мы сейчас о другом… — Принеси мне еще выпить.

— Может, не стоит?

— Еще одну порцию. Пожалуйста. А потом я пойду домой.

Вздохнув, Дуг подчинился, хотя и подозревал, что совершает оплошность.

— Ладно, но только одну.

— Спасибо. А я пока приведу себя в порядок. — Достав бумажные платочки из сумки, Мальвина начала вытирать глаза и потекшую тушь.

Дуг вернулся с двумя виски.

— Где твои родители? — спросил он.

— Родители? А они тут при чем?

— Ты могла бы уехать к ним на некоторое время. Отдохнуть от Пола. Подумать.

— Я и так от него отдыхаю. Последние две недели мы почти не видимся.

— Тем более. Дома тебе было бы уютнее.

— Во-первых, — вскинулась Мальвина, — то место, где живут мои родители, — точнее, где живет моя мать со своим пятым, или шестым, или девяносто седьмым долбаным партнером, — это не мой дом. Во-вторых, уютом там и не пахнет.

— И где же это?

— На Сардинии. Он — хозяин гостиницы. Пятизвездочной — типа для кинозвезд. Правда, мы и сами там останавливались. Тогда она с ним и познако милась.

— У тебя есть деньги на билет туда?

— О, если понадобится, он купит мне билет. И квартира, в которой я сейчас живу, тоже его — одна из его квартир. Но я не поеду. Ни за что.

— А твой отец? Настоящий отец? Мальвина мотнула головой:

— Никогда его не видела. И знаю о нем только то, что мать рассказывала. Он работал в театре художником-постановщиком. По словам матери, все счи тали его гением. Расстались они еще до моего рождения, а потом она узнала, что он умер от СПИДа где-то в восьмидесятых. — Прикончив виски, она хму ро разглядывала пустую рюмку, словно не могла вспомнить, пила она или нет. — Почему я управилась с этим быстрее тебя? Или ты один из тех, кто толь ко притворяется, будто пьет, а на самом деле выжидает, когда женщина налакается, чтобы воспользоваться ее слабостью?

— Не я пользуюсь твоей слабостью.

Она бросила на него обиженный взгляд, и Дугу показалось, что она сейчас опять расплачется. Но Мальвина, тяжело навалившись на стол, положила голову ему на плечо. Дугу оставалось лишь гадать, флиртует она или просто выбилась из сил.

— Мальвина… — сказал он. — Что, по-твоему, ты делаешь?

— Вот, — лепетала она, произнося каждое слово с пьяной тщательностью, — вопрос… на пятьдесят… миллионов… долларов.

— Ладно. Я отвезу тебя домой.

— Классно. Ты настоящий джентльмен. Немного таких осталось.

Не без труда Дуг поднялся, придерживая повисшую на нем Мальвину. Схватив оба пальто, свое и ее, и обняв девушку за узкие, лишенные всякой жиро вой прослойки плечи, почти как у скелета, он потащил ее вверх по лестнице. На последней ступеньке Мальвина споткнулась и растянулась во весь рост.

Дуг поднял ее, отряхнул, бормоча извинения и молясь, чтобы в зале среди пьющих и ужинающих не оказалось приятелей его жены.

На улице ему удалось, о радость, в считанные секунды поймать такси.

— Пимлико, — бросил он водителю, а когда они сели в машину, сумел уговорить Мальвину нашептать ему на ухо адрес.

Ехали они минут пять. Выбравшись из такси, Дуг огляделся: не сидят ли где в засаде журналисты. Но нет, похоже, они еще не настолько раздухари лись. Заплатив водителю и оставив сумасшедшие чаевые, он завернул Мальвину, пребывавшую в полубессознательном состоянии, в пальто и порылся в ее карманах в поисках ключей.

Жила она, как и предполагалось, в шикарном доме с портье. Проходя мимо столика ночного служителя. Дуг старательно избегал его любопытствующе го взгляда.

— Спокойной ночи, мисс! — крикнул портье, когда они стали подниматься по лестнице.

Мальвина не ответила.

Большая комната с нейтральным дорогим декором отличалась от номера в типичном международном отеле лишь наличием книг, принадлежавших Мальвине, и шаткими стопками журналов на полу. Мальвина упорно не открывала рта, и Дугу самому пришлось вычислять, где находится спальня.

Спальня оказалась много меньше, чем гостиная, более простецкой и неприбранной. Письменный стол ломился от газет и дисков, там же стоял включен ный ноутбук: разноцветные мультяшные рыбки беспорядочно носились по экрану, издавая булькающие звуки.

— Тебе надо попить водички, — сказал Дуг, но Мальвина без предупреждения и с неведомо откуда взявшейся прытью отскочила от него и рухнула на постель. Глаза ее были крепко закрыты;

свернувшись, как эмбрион в утробе, она затихла. Для нее наступила ночь.

В последующие как насчет вдрузейМальвина позвонила Дугу, извинилась там больше нет, перебрались жить запосоветовал ей не к кому,Лондона на вре дни в доме Дуга и Фрэнки не переводились гости.

Наутро после встречи кафе и поблагодарила за заботу. Он опять ей уехать из мя, — например, в Бирмингеме? Но она сказала, что их границу. И ну совершенно не к кому напроситься в гости. Тогда Дуг пригласил ее к себе. Она явилась с небольшой сумкой и провела у них двое суток, по большей части сидя на кух не за кружкой горячего кофе и наблюдая за младенческими безобразиями, которые устраивали Ранульф и Кориандр. Она подолгу беседовала с Ириной, постоянно проживавшей в доме Гиффорд-Андертонов, а также с приходящими помощниками по хозяйству;

с Дугом и Фрэнки она общалась куда меньше.

В четверг, 27 апреля, узнав, что на выходные приезжает Айрин, мать Дуга, которая обычно занимает комнату, где сейчас спит юная гостья, Мальвина про странно поблагодарила хозяев, подарила перевязанную ленточкой упаковку из ближайшего магазина с дюжиной нелепо дорогих шоколадных конфет, ароматизированных кардамоном, и отбыла восвояси. Она казалась спокойной и веселой. О Поле за два дня Мальвина не упомянула ни разу.

Дут встретил мать на Юстонском вокзале в пятницу. После операции на бедре миновало четыре недели, и Айрин была твердо намерена доказать, что способна свободно передвигаться. Обычно они добирались до Челси на метро, но на этот раз Дуг настоял, чтобы они взяли такси, и мать всю дорогу с тре вогой следила за счетчиком, испуганно вздрагивая, когда на дисплее выскакивал очередной фунт.

— Семнадцать фунтов! — повторяла она, следуя по садовой дорожке за Дугом, тащившим ее чемодан. — Когда ты учился в школе, на эти деньги я це лую неделю кормила семью!

И все выходные мать только и говорила, что о неслыханной дороговизне этого лондонского района. Пабы — где прежде в не менявшейся десятилетия ми обстановке часами сиживали местные старожилы — теперь осовременили, перегородки между столиками сломали, и вместо стариков в просторных открытых помещениях юные брокеры с риелторами распивали импортное пиво, голландское и бельгийское, по четыре фунта за пинту. Вести мать в та кое заведение не имело смысла. В округе еще оставалась горстка кафе без претензий, где подавали жареную картошку и растворимый кофе в кружках, од нако Айрин до сих пор умела удивить сына здоровой жаждой новизны и, увидев недавно открытый на Кингз-роуд «Старбакс», тут же поинтересовалась, а не нагрянуть ли им туда.

Случилось это в субботу, через день после странного и неожиданного поворота в сюжете лонгбриджской саги, — накануне, будто в насмешку над все ми пророчествами (включая те, что принадлежали Джеймсу Тайлеру), «Алхимия и партнеры», не поставив никого в известность заранее и ничего не объ яснив, вышла из переговоров о покупке у «БМВ» проблемного предприятия «Ровер». Рабочие и участники кампании в защиту производства, с самого на чала настроенные к «алхимикам» враждебно, услышав новость, ликовали. В пятницу у главных ворот лонгбриджского завода бурно праздновали победу.

Однако очень скоро в души закралось сомнение, было совершенно неясно, насколько серьезно рассматривалось встречное предложение «Феникса», оставшегося единственным претендентом на завод. Альтернатива представлялась очевидной и пугающей: закрытие предприятия.

По кафе были разбросаны свежие номера газет, и, пока Дуг стоял в очереди, его мать проглядывала деловые новости в «Сан».

— Вот паршивцы. — Айрин сунула газету сыну, когда тот вернулся к столику со стаканом, таким большим, что мать едва могла обхватить его ладонью.

Она недоверчиво разглядывала напиток. — Что это?

— Большой латте, — ответил Дуг.

— А кофе, что, не было?

Дуг улыбнулся и принялся читать заметку в «Сан».

Вчера вечером на пятидесяти тысячах рабочих мест был поставлен крест, всякая надежда на спасение фирмы «Ровер» испарилась. Британию ждет оче редная промышленная катастрофа: группа «Алхимия и парнетры» УВИЛЬНУЛА от сделки по покупке компании у «БМВ».

Рабочие приободрились, узнав эту новость, — они верили, что будет принята заявка конкурирующей компании «Феникс», предполагающая куда мень ше сокращений, чем план «Алхимии». Но прошлым вечером веселье обернулось унынием, когда тысячи людей в Мидленде осознали жестокую реаль ность: спасения «Ровера» НЕ предвидится и отныне многие семьи обречены существовать на пособие по безработице.

— Как они посмели, — возмущалась Айрин, — как посмели опубликовать такое? Никто еще не знает, чем все закончится. Что почувствуют рабочие и их родные, когда сегодня утром это прочтут? Они не имели права так писать. — Забрав у сына газету, она листала ее, цокая языком: ей все не нравилось, особенно девушки на третьей полосе. — А ведь когда-то это было социалистическое издание. Пока Мэрдок не наложил на него лапу. Глянь. Какой позор!

Мягкое порно и… пустая болтовня.

— В духе времени, мама. В духе времени.

— Да, но ты же не пишешь ничего подобного, правда? Такое нельзя писать.

Дуг задумался, потом придвинулся поближе к Айрин:

— Мама, можно задать тебе один вопрос?

— Конечно. Задавай.

— Вот какое дело… хм… мне стало кое-что известно — касательно некоего члена парламента.

— Да?

— Это связано с его семейной ситуацией, и с сексом, и… ну, в общем, обычная история.

— Понятно.

— Не знаю, достаточно ли этих фактов, чтобы разрушить его карьеру, — возможно, нет, — но неприятностей он не оберется. Посоветуй, как мне посту пить.

Айрин не колебалась с ответом:

— Политика нужно судить по политическим меркам. Все прочее — ерунда и сплетни. — Она ткнула пальцем в газету, лежавшую на столе между ни ми. — Ты ведь не хочешь стать таким же, как они, а?

— Разумеется, нет.

— И вообще, люди часто проявляют слабость… в личной жизни. Особенно мужчины. В этом они все одинаковы. — Помолчав, Айрин добавила ровным тоном: — Твой отец тоже не был святым.

Дуг открыл рот: прежде он никогда не слышал, чтобы мать говорила об отце в таком ключе.

— Что ты имеешь в виду?

Айрин осторожно сжала худенькими пальцами огромный стакан с кофе и, тщательно взвешивая каждое слово, сказала:

— Мне многое приходилось ему прощать. Но он был хорошим человеком. У него были твердые принципы, и почти всегда он им следовал. Всегда сле довать принципам никому не под силу. — Она огляделась и шутливо спросила: — Мы, будучи социалистами, не должны распивать кофе в заведении вро де этого, верно? Разве глобализация — не наш новый враг?

— Наш, наш, — ответил Дуг. — В понедельник Первое мая. По всему Лондону пройдут демонстрации. Это кафе, наверное, будут пикетировать.

— Вот видишь, народ опять зашевелился. Рано или поздно это должно было случиться. А ты пойдешь на демонстрацию?

— Может быть. — Дуг улыбнулся и, наклонившись к матери, пожал ей руку. Она выглядела совсем здоровой, и у него было легко на сердце. — И все же, как тебе кофе?

— Очень вкусный. Сколько он стоит? — А когда Дуг ответил, Айрин сказала: — Хорошо бы им запустили в окно здоровенным кирпичом.

*** Однако в понедельник атаке протестующих подвергся вовсе не «Старбакс», но небольшой «Макдоналдс» в Уайтхолле (закрытый в этот день);

рядом на ходился обменный пункт, который тоже разгромили и разграбили. До этого инцидента демонстрация протекала относительно мирно, хотя картина, явившаяся взору Дуга, когда он спрыгнул с автобуса у Парламент-сквер, удивляла нетипичностью.

Сразу после полудня сквер захватили около тысячи демонстрантов. Люди били в барабаны, сидели на деревьях, а статуя Уинстона Черчилля стала вы ше ростом за счет перевернутой полицейской каски, из которой торчала герань. Что до самого сквера, демонстранты его раскапывали, устроив импрови зированные садовые работы. Выбрасывая дерн на проезжую часть, они сажали в землю самые разнообразные растения — от мелиссы и розмарина до подсолнечника и ревеня. Некоторое время Дуг наблюдал за ними, отмечая про себя, что митинг в Лонгбридже, состоявшийся месяц назад, и то, что проис ходит сейчас в сквере, сильно различаются по настроению. Он двинул дальше своей дорогой, когда увидел, как устанавливают майский шест, вокруг ко торого начинаются танцы.

С Полом он договорился встретиться в половине первого в фойе для членов парламента, но ему не пришлось идти так далеко. Тракаллея он заметил на «зеленом пятачке», где по традиции толклись представители СМИ, отлавливая проходящих мимо депутатов с целью добыть комментарий. В окружении операторов от «Скай ньюс» и круглосуточной новостной программы Би-би-си Пол вещал что-то о первомайских протестных выступлениях. В ожидании окончания интервью (которое длилось не более пяти минут) Дуг топтался в сторонке, а затем помахал Полу рукой, обозначая свое присутствие.

— Ну как, поделился мудрыми мыслями? — спросил он, когда они зашагали по направлению к Даунинг-стрит, обходя разбухающие группы анархи стов, зеленых и полицейских;

и те, и другие, и третьи дружно вооружались, предчувствуя драку. — Давай выкладывай, какой линии ты сегодня придер живаешься?

— Я сказал им, что этих людей не стоит принимать всерьез. Если они хотят внести свой вклад в политический процесс, пусть откажутся от насилия и действуют в рамках имеющихся структур.

— Безукоризненно, как всегда, — отозвался Дуг. — За исключением сущего пустяка: это были вы, кто выпихнул их из имеющихся структур.

— То есть?

— Объясняю: нынешняя система целиком заточена на один крошечный спектр политических взглядов. Левые соскользнули вправо, правые слегка по двинулись влево — и круг замкнулся, а все прочие пусть идут на хер.

— Изъясняясь на твоем языке, Дуглас, вот что я тебе скажу: ты застрял в прошлом. — Они пересекли авеню Хорсгардз и вышли на площадь перед Уайт холлом. — В этом твоя основная проблема — ты застрял в прошлом. Если мне не изменяет память, то же самое я говорил еще двадцать лет назад, когда мы жгли костер в ночь Гая Фокса… Куда мы идем?

Дуг привел его на Вилльерс-стрит, в подвальный сводчатый винный бар «У Гордона». Бар был узким и смахивал на туннель;

пробираясь к столику, оба не могли выпрямиться во весь рост. Дуг объяснил, что когда-то это был речной пакгауз и под своды, где они сейчас сидят, заплывали баржи на разгрузку.

— Однако здесь очень интимная атмосфера, — с довольным видом оглядывался Пол. Раньше он не знал об этом баре, но уже мысленно взял его на за метку: сюда можно спокойно приводить Мальвину.

— Ну, я не хотел, чтобы нас кто-нибудь подслушал, — сказал Дуг. — Потому что намереваюсь побеседовать с тобой на личные темы. Точнее, о близкой тебе личности.

Пол бесстрастно взглянул на него:

— Продолжай.

— Думаю, ты догадываешься, кого я имею в виду.

— Возможно. И что с ней не так?

— Гм… — Дуг взбалтывал апельсиновый сок в стакане. Ради этого разговора он решил оставаться абсолютно трезвым. — А не задуматься ли тебе… очень глубоко… куда это может тебя завести как в плане работы… так и семейных отношений.

— Ладно. — Обмозговав услышанное, Пол осторожно произнес: — Я сам не понимаю сложившейся ситуации. А на что ты, собственно, намекаешь?

Положа руку на сердце, Дуг толком и не знал, на что он намекает. Он долго размышлял, стоит ли вообще встречаться с Полом, и пришел к такому вы воду: ради Мальвины и ради Сьюзан необходимо подтолкнуть Пола к действиям, которые, в свою очередь, спровоцируют активность прочих вершин тре угольника. Но как достичь этой цели? Дуг видел лишь один способ — взять Пола на испуг.

— Послушай, — начал он, — у меня есть хорошая новость и плохая. Я выпивал с Мальвиной на прошлой неделе, и после пары-тройки рюмок виски она заговорила о тебе и объявила… ох-ох-ох… что любит тебя.

— Ё… — Пол глотнул вина, и бокал опустел наполовину. — Хорошо. Отлично. — Он побледнел. — Это плохо… то есть реально плохо… но спасибо, что сказал. Я тебе очень… признателен.

— На самом деле, — продолжал Дуг, — это была хорошая новость.

Глаза Пола забегали в панике и гневе:

— Издеваешься? Как это может быть хорошей новостью?

— Она — весьма привлекательная девушка. Красавица даже. Очень умная. И характер у нее славный, насколько я могу судить. Любой мужчина гор дился бы, влюбись в него такая женщина.

— Но я женат, черт подери. У меня дочь.

— Что же ты не вспомнил об этом раньше, до того как пригласил ее переночевать в твоем семейном гнездышке?

Дуг говорил тихо, почти шепотом, и тем не менее Пол инстинктивно оглянулся проверить, не слышат ли их соседи.

— Откуда ты, блин, знаешь?

— Вот мы и добрались до плохой новости. На последнем редакционном совете всплыло твое имя, и, похоже, кое-кто в нашей газете — а может, и в дру гих изданиях тоже — заинтересовался вашим с Мальвиной тандемом.

— Суки. — Пол побледнел еще сильнее. — Долбаные суки. Что им известно?

Но Дуг внезапно резко сменил тему:

— Какие у тебя сейчас отношения с Тони? Тесные? Вежливые, но сердечные? Формальные?

— Не уходи от вопроса, Андертон. Говори, что у них на уме.

— Я лишь подумал, что политические партии, включая премьер-министров, реагируют на подобные ситуации очень по-разному. К примеру, некото рые люди считаются незаменимыми, и, во что бы они ни вляпались, партийный лидер никогда их не сдаст. Других же — давай будем называть вещи сво ими именами — вполне можно заменить. Поэтому я и пытаюсь выяснить, к какой категории принадлежишь ты.

— Я ни во что не вляпывался.

— Об этом не тебе судить. Все зависит от того, как СМИ подадут информацию, согласен? В наше время все зависит от СМИ.

Пол решил пока не обижаться на незаслуженные поддразнивания со стороны Дуга, он принялся рассуждать вслух:

— Тони ко мне благоволит. В этом я практически уверен. Всегда улыбается, когда столкнемся в коридоре или в чайной. А с месяц назад, когда я сделал запрос в парламенте, он прислал мне очень милую записку.

— Какой запрос? О британском шоколаде и Евросоюзе?

— Да.

— Что ж, это радует, Пол, но, боюсь, ты еще не успел проникнуть в когорту «незаменимых». Ведь хорошо известно, что с некоторых пор ты не в ладах со своим начальником-министром (Пол попытался возразить, но Дуг его не слушал), а лишь одно, но совершенно незабываемое выступление на телеигре плюс приказавшая долго жить колонка о поездках на велосипеде за бесплатной газетой и беспардонное вылизывание задницы электорату, замаскиро ванное под запрос насчет какао-бобов, очков тебе не принесут, увы. Если что-нибудь просочится в прессу, тебя спишут в утиль.

— Я — восходящая звезда, — огрызнулся Пол. — Так меня назвали в «Индепендент» на прошлой неделе.

— Слова, слова, слова, — усмехнулся Дуг. — И в данном случае они ни фига не значат. Людей судят по их делам, и, кстати, при ином раскладе я бы уже давно потерял всякую надежду. Ладно… — Ему стало жалко Пола, который уже выглядел конченым человеком. — Есть у меня кое-что на уме — и уверен, что, будучи твердым сторонником традиционных ценностей, ты одобришь ход моей мысли. Старый добрый шантаж. Что скажешь?

Пол искоса глядел на Дуга, но на его лице медленно проступало облегчение:

— Сколько ты хочешь?

— Видишь ли, у меня нет ни малейшего желания и впредь вкалывать в литературном отделе, огромное спасибо, но с меня хватит. Поэтому через пару дней я начну предлагать свои услуги другим изданиям в качестве редактора политического отдела. И если я представлю им эту историю в комплекте с резюме, сдается мне, они не устоят.

— И ты на это способен, да? — Голос Пола презрительно подрагивал. — Опустишься до такого уровня? Простая… порядочность для тебя пустой звук?

— А-а… Приятно, что ты наконец заговорил о порядочности. Не поверишь, но это скромное, не раз оболганное словцо значит для меня очень и очень много. Вот почему я готов держать рот на замке. При том условии, что ты, Пол, поведешь себя как порядочный человек.

— То есть?

— То есть избавишь Мальвину от страданий. А заодно и Сьюзан. Не знаю наверняка, мучается ли Сьюзан, но думаю, тут к гадалке ходить не надо.

Это было совсем не то, что ожидал услышать Пол.

— И что я, по-твоему, должен делать?

— Придумай.

— Полагаешь, надо порвать с ней?

— Это один из вариантов. Возможно, наилучший. А чего ты сам хочешь, Пол? Что ты сам чувствуешь?

Пол допил вино, положил локти на стол и задумчиво уставился в пространство. Смешно, но раньше он даже не пытался ответить на вопрос, который задал ему Дуг. Он был доволен тем, как развиваются отношения с Мальвиной, — в неопределенном русле, без договоренностей и четких установок.

Немногим более чем пикантная добавка к его браку, эти отношения не сказывались на его работе и не грозили разрушить его карьеру. Даже отсутствие секса, как он теперь сообразил, усиливало их комфортабельность, не допуская излишней интенсивности, излишней реалистичности. Откуда ему было знать, что Мальвина начала воспринимать все чересчур всерьез?

— Сложный вопрос, — глухо ответил он. — Мне нужно время, чтобы подумать.

— Ты меня слышал, Пол? Она тебя любит. Сделай что-нибудь. Разрули ситуацию. Из разговора с ней я вынес, что жизнь у нее была довольно дерьмо вая. Она надеется, что с тобой она совершит прорыв — прорыв к чему-то лучшему. Не становись для нее еще одним горестным разочарованием.

Пол встал. Его внезапно одолел приступ клаустрофобии.

— О'кей. Я тебя понял. Что-нибудь предприму. — Он потянулся к пальто. — А сейчас давай уйдем отсюда. Мне нужно на свежий воздух.

— Даю тебе две недели. А затем обращаюсь в газеты.

Склонив голову набок, Пол взвесил свои возможности.

— Это по-честному, — заключил он и направился к лестнице.

Вместе они дошли до Стрэнда. Дуг терялся в догадках: о чем Пол сейчас думает? Его поставили перед выбором, грозившим повлиять на всю его даль нейшую жизнь, а значит, либо он погружен в тягостные размышления, либо не осознал до конца, чем чревато его положение. Или на том месте, где должно быть сердце, у него эмоциональный вакуум. Как можно быть таким бесчувственным?

Пока они сидели в баре «У Гордона», демонстрация рассеялась. Все проходы к Трафальгарской площади заблокировала полиция, отрезав пути к отступ лению нескольким тысячам протестующих, скопившимся вокруг памятника Нельсону. Другие протестующие, сбившись в шайки, бегали по улицам, раз махивая резиновыми дубинками и задирая любого, кто попадался им на пути. Мелкие стычки и потасовки вспыхивали по всему городу. Защитники окружающей среды подверглись крикливым нападкам своих более воинственных товарищей. «Идите, сажайте свои долбаные овощи, козлы зеленые, и посмотрим, что из этого вырастет», — донеслось до Дуга.

— В какой стране мы живем? — удрученно пробормотал Пол, когда они остановились в нише, у запертых дверей магазина, наблюдая из этого относи тельно безопасного укрытия за уличными волнениями. — Кто эти люди? Чего они хотят?

— Возможно, они сами не знают. Ты ведь не знаешь. И никто не знает, если уж на то пошло.

— «Гардиан» предложил мне написать двенадцать тысяч слов для пятничного номера. На любую тему. Я напишу об этом. О позорище, которое они устроили. Такая заметка не может не понравиться, как считаешь?

— Кому? Твоим избирателям? Им-то какое дело? Они обитают за сто миль отсюда.

— Нет, я имел в виду Тони.

Дуг повернулся к нему и с раздражением произнес:

— Пол, если я тебя снял с крючка, это не значит, что моему примеру последуют остальные. Предупреждаю еще раз: история о тебе и Мальвине появит ся в печати недели через две, самое большее. Без особых подробностей — так, анонимное упоминание между прочим в колонке для сплетен, — но стоит этой истории увидеть свет, как она начнет разрастаться будто снежный ком, и тебе придется с этим что-то делать. И как бы часто ты ни отсасывал у Тони, тебе это не поможет. Я уже говорил, в таких случаях выживают только незаменимые.

— Хватит твердить одно и то же, — разозлился Пол. — Вряд ли я смогу стать незаменимым за две недели.

— Нет, не сможешь, — согласился Дуг, решив более не касаться этого пункта. — А в «Гардиан» напиши лучше о Лонгбридже. Твое молчание по этому поводу прозвучало оглушительно. И это ведь не просто местные разборки. На кону пятьдесят тысяч человеческих жизней.

Пол кивнул.

— Возможно, я так и сделаю, — ответил он без особой уверенности.

И тут над их головами разбилась винная бутылка, летевшая со скоростью снаряда. Они бросились бежать.

*** Дома, в кеннингтонской квартире, Пол опустился в кресло и просидел не шевелясь несколько часов.

Когда наступили сумерки, он не встал и не включил свет. Так и сидел в темноте, думая о Сьюзан и как она отреагирует, когда пойдут разговоры о нем и его медийном консультанте.

О Мальвине он тоже думал — как она стала ему необходима. Как он привязался к ней за последнее время. Более чем привязался, на самом деле. Много более.

Эти размышления прерывали лишь телефонные звонки;

звонили все те же люди — министр, на которого Пол работал, журналисты, лоббисты, погоня лы,[10] Сьюзан, закадычный приятель Рональд Калпеппер. Где-то в промежутке позвонил Бенжамен, что было довольно необычно. Но Пол и тогда не снял трубку.

В десять часов он наконец поднялся и заказал пиццу. Съел половину, остальное выбросил, запил пиццу шабли, выдув почти всю бутылку. Внезапно Пол ощутил страшную усталость. Стянул с себя брюки, сел на кровати и провел пятерней по волосам.

Вытянувшись на постели и уже собираясь погасить ночник, Пол вдруг задался вопросом: а зачем звонил его брат?

Он подошел к автоответчику, промотал, не испытывая ни малейшего любопытства, первые девять сообщений, после чего услыхал голос Бенжамена:

— Привет, Пол, это твой большой брат. Просто звоню узнать… как ты, а заодно спросить, видел ли ты сегодняшний «Телеграф». Обрати внимание на снимок на седьмой странице. Если не узнаешь человека, который на нем изображен, прочти подпись внизу. Может, что-то и всплывет в памяти, как знать. Тесен мир, верно? Будь здоров и передай… передай от меня привет Мальвине.

Тащиться на кухню, чтобы заглянуть в нечитаную газету, — только этого не хватало. С чего так возбудился его подверженный ностальгии брат, из-за какого темного эпизода в их общем прошлом? Наверное, на снимке в газете красуется давно позабытый школьный приятель. Или родственник, которого они видели в последний раз на унылом праздновании Рождества в кругу семьи… Против воли, ругая себя за то, что идет на поводу у Бенжамена, Пол открыл «Телеграф» на странице семь, глянул на снимок и впрямь — как и предска зывал брат — никого не узнал. Сперва он даже не понял, кого он должен был узнать. На фотографии четверо мужчин в деловых костюмах стояли перед главным зданием «БМВ» в Мюнхене. Никто из них не выглядел хотя бы отдаленно знакомым.

Тогда Пол прочел подпись, и одно из имен заставило его вновь уставиться на фотографию, теперь уже с изумлением. Неужто это он? Этот лысеющий мужик лет сорока, с курительной трубкой в руке, с густой ухоженной бородой и весьма заметным животиком?

Под снимком значилось не только его имя, Рольф Бауман, но и должность — директор отдела корпоративной стратегии «БМВ».

Прихватив газету, Пол поплелся в гостиную, рухнул в кресло, в котором накануне провел так много времени, и позволил воспоминаниям нахлынуть приливной волной. Отпуск в Дании — единственный раз, когда родители свозили их на каникулы за границу… Пляжный домик в Гаммель-Скаген… Два свирепых датских мальчика, Йорген и Стефан… Две невзрачные сестры, Ульрика и Урсула, и неуклюжий, барахтающийся в воде Рольф, который едва не утонул, когда попытался доплыть до того места, где сшибаются волны двух морей… А затем, почувствовав, что и его сейчас затянет в водоворот — водоворот памяти, — Пол, моргая, вынырнул в реальность, и тут смысл сегодняшней на ходки дошел до него в полной мере. Итак, Рольф ныне влиятельный человек. Он сидит в руководстве «БМВ», той самой компании, где когда-то работал его отец Гюнтер. «БМВ» со дня на день продаст «Ровер». Судьба завода в Лонгбридже зависит целиком от них.

Так вот же оно, надо только руку протянуть! Пол нашел способ стать незаменимым, и на это ему потребуется не две недели и даже не одна — всего ка ких-нибудь двое суток. Спасение — его личное спасение — поджидало на другом конце телефонного провода.

Спустя двадцать три года самое время попросить об ответной услуге.

Ближе к концу пути Полу деревеньками неуклонно увеличивалось. Пол миновал По обе стороны расстилалась песчаная равнина. Расстояние между ак примерещилось, будто он едет по лунному ландшафту.

куратными, скромными указатель, возвещавший, что до Скагена осталось всего семь километ ров.

Ехал он вечером, время близилось к шести, но дневной свет померкнет еще не скоро, а необычайно чистые серо-голубые краски на небе еще долго бу дут сиять над его головой. Этот свет, мягкий, но мощный, он помнил лучше всего, лучше, чем дюны или дома с лимонно-желтыми либо бежевыми низки ми крышами. Он знал, что эффект такого освещения частично создается отражением солнечных лучей от поверхности двух морей, смыкавшихся у око нечности полуострова. И это знание наполняло его причудливо смешанными чувствами — Пол испытывал разом волнение и умиротворенность. Он вдруг понял, что лондонские небеса здешним не чета. Ничего похожего. Надо приехать сюда, чтобы узнать, из чего делается свет. Пол наслаждался своим открытием, ощущая себя хранителем высшей тайны.

Ему казалось, что за несколько часов он проделал путь не только в иную страну, но и в иное сознание, здесь его сердце билось по-другому. Он ехал по пустынному шоссе. Ни звука кругом, если не считать едва различимого урчания автомобильного двигателя — Пол мчался на пятой скорости — и ровного шелеста шин по дорожному покрытию. Дул беззвучный ветер, приводя в движение ветряки, группками по три-четыре маячившие повсюду, их огромные лопасти вращались в величавом единодушии. Мир вокруг замер в благостной полноте, словно за тысячу лет ни одна новость не достигала этих краев, да и никто тут и не ждал никаких новостей.

Дорожный знак оповестил о наличии церкви, запорошенной песком, и Пол вспомнил, как однажды катался здесь на велосипеде с Рольфом. Впервые за путешествие он начал узнавать местность. В то лето они наверняка проезжали мимо церкви десятки раз, но сегодня вечером Пол смотрел вокруг так, будто видел все впервые. Невозможно было представить себя, двенадцатилетнего, крутящего педали на этой дороге в попытке догнать немецкого маль чика, раскрасневшегося и запыхавшегося… а может, это Пол вел гонку? Он припомнил, что в том возрасте был довольно крепким пареньком, — еще бы, если ему удалось вытащить из воды Рольфа за день до их отъезда из Дании. И не он ли приволок домой, в Англию, кусок волнореза, аккуратно пристроен ный в чемодане рядом с тестами, по которым Бенжамен готовился к экзаменам? Поразительно, как редко в последние годы он вспоминал прошлое, — во все не вспоминал, не говоря уж об эпизоде, сулившем, как выяснилось, знаменательный поворот судьбы. Пол жил в вечно прерывающемся времени.

Через несколько миль Пол резко свернул влево на прямую как стрела дорогу, ведущую к Гаммель-Скагену, и сбавил скорость. Теперь он двигался вро вень с тремя пожилыми велосипедистами, катившими по обочине, словно почетный эскорт. Не пройдет и двух минут, как Пол упрется в дом, где они жи ли с Бауманами. Вдевятером, надо полагать. Или Лоис была тогда с ними? Нет, конечно нет: тем летом ее уложили в больницу. Она была совсем плоха. Ей понадобились годы — три, а может, и все четыре, — чтобы полностью оправиться от потрясения, вызванного гибелью Малкольма, случившейся у нее на глазах. Шейла не хотела оставлять дочь, из-за чего в семье все переругались. Верно, они покидали Лоис на очень долгий срок, на целых две недели, но о том, чтобы взять ее с собой, не могло быть и речи — как бы они уговорили ее сесть в самолет? Она тогда всего боялась. К тому же бабушка с дедушкой жи ли неподалеку и навещали Лоис каждый день. И все равно Шейла тревожилась, хмурилась. Отпуск был ей не в радость, потому что думала она только о Лоис. Теперь Пол все вспомнил. Прошлое возвращалось.

А вот и крошечный Гаммель-Скаген. Прямая дорога попетляла напоследок меж магазинов с туристическими сувенирами, обогнула гостиницу и обо рвалась на пляже. Пол заехал на парковку, пустынную, если не считать двух автомобилей и маленькой лавчонки, торговавшей кофе и готовой едой и уже закрывавшейся. У Пола был в запасе час. Утром, прилетев в Орхус на дешевом рейсе, он прикинул, что поездка в самый дальний конец Дании займет четыре часа;

в действительности он добрался за два с половиной. Пол забыл, что Дания — маленькая страна.

Прежде чем выйти из машины и спуститься к морю, он еще раз взглянул на факс, присланный вчера ассистентом Рольфа Баумана.

3 мая 2000 г.

Дорогой мистер Тракаллей, Мистер Бауман просил передать, что он был ошеломлен и обрадован Вашим телефонным сообщением.

Он с удовольствием увидится с Вами с Мюнхене на этой неделе, но у него есть альтернативное предложение. Удобно ли Вам встретиться с ним в Дании завтра вечером (4 мая)? Мистер Бауман хотел бы назначить встречу на пляже в Гаммель-Скагене в 19.30 по местному времени.

Пожалуйста, сообщите, принимаете ли Вы это предложение. Если ответ будет утвердительным, я закажу Вам и мистеру Бауману номера в местной гостинице на одну (завтрашнюю) ночь.

Мистер Бауман надеется, что Вы согласитесь на его предложение, и говорит, что ему не терпится увидеться с Вами.

С наилучшими пожеланиями.

Заперев машину, Пол направился по песчаной тропинке к пляжу. По идее, он должен был лихорадочно соображать, что сказать Рольфу и как почетче сформулировать свою просьбу, но эти заботы Пол оставил далеко позади, в Лондоне: пусть они и привели его сюда, но теперь казались несущественны ми. Его взгляд был прикован к траулерам, чьи силуэты виднелись на горизонте, а слух поглощен шумом волн, набегавших на берег. Бредя по пляжу в се верном направлении, Пол уже различал очертания дома, где они когда-то жили. Его потянуло взглянуть на дом поближе, и вдруг он остановился как вко панный: от нахлынувших воспоминаний перехватило дыхание. Ему хотелось лишь одного — смаковать это сиюминутное переживание, поэтому он вы ругался вполголоса, когда двойной сигнал мобильника известил об эсэмэске. Привычка, однако, взяла верх, и Пол вынул телефон из кармана.

Сообщение было от Мальвины.

Прости, если вчера я слишком бурно отреагировала, — это все из-за тебя. Ужасно скучаю, не думай обо мне плохо и пиши когда сможешь. Целую, М.

Он присел на камень, торчавший в нескольких шагах от кромки воды, и, не раздумывая, быстренько напечатал ответ.

Никогда не подумаю о тебе плохо. Целую, П.

Затем двинул дальше, к дому.

Пол никогда не читал сочинение Бенжамена о датских каникулах, — сочинение, завоевавшее в 1976 году приз Маршалла, учрежденный школой «Кинг-Уильямс» за лучшее литературное произведение. Подростком Пол не испытывал любопытства к тому, что писал его брат, а сейчас уж тем более. В сочинении Бенжамен охватывал взором «серебристые волнорезы, вздымавшиеся частоколом вдоль нескончаемой прибрежной полосы», и слушал «гнев ное рычание» волн. Пол, неизменно придерживающийся фактов, обязательно придрался бы к таким фразам. Ступая по зыбучему песку, Пол не чувство вал гнева, ни в океане, ни в себе. Все его чувства уступили место покою, ощущению собственной правоты и радости, оттого что он оказался здесь. В окнах горел свет, поэтому Пол не стал подходить слишком близко. Дом был выкрашен розовой краской — был ли он и раньше розовым? Пол не мог вспомнить.

Соседний домик — в котором жили Йорген и Стефан со своей бабушкой Марией — стоял, по-видимому, пустой. Пол подобрался поближе и попытался за глянуть в окно, заслонив глаза ладонями, но стекло ничего не выдало — лишь отражение волнистой, искрящейся на солнце поверхности воды. Пол обо гнул дом, чтобы взглянуть на усыпанный песком клочок травы, где он столько раз играл в футбол с другими мальчишками. Со всеми? Нет, Бенжамен по чти никогда с ними не играл. Он сидел у окна, читал романы, обдумывал свои великие идеи, изредка задерживая взгляд на футболистах, — раздражаю щий, непроницаемый взгляд человека не от мира сего. Бенжамен умел изображать загадочного гения, и все на это повелись. А теперь поглядите на него!

Пятнадцать лет работает в одной и той же фирме, якобы пишет роман, но похвастать ему нечем, разве что жалкой хайку. Грустно смотреть, ей-богу, как он продолжает притворяться, водить за нос доверчивых людей — Эмили, Лоис, родителей, которые по-прежнему ждут, когда же он исполнит свое предна значение. Грустно и то, как он до сих пор обхаживает Мальвину, отказываясь с достоинством признать поражение… Пол вернулся к сверкающему океану и опять подумал о Мальвине. Прав ли он был, сказав то, что сказал вчера вечером? Вопрос промелькнул в созна нии, оставив лишь едва заметный след, словно легкая рябь на воде. К таким вещам нельзя относиться рационально. Он говорил от всего сердца, и только это имело значение. Господи, давненько же он так не говорил. Пора уже было, для разнообразия, предоставить право голоса сердцу, которому лучше знать, что на уме у говорящего. И ведь он ничего ей не обещал. Ничем себя не связал. Просто — и честно — рассказал о своих чувствах, и его слова напол нили ее счастьем, пусть и эфемерным. Разве это не достижение своего рода? Когда он последний раз делал кого-нибудь счастливым? Когда последний раз видел выражение лица, как у Мальвины вчера вечером, и знал, что он тому причиной? Выражение благодарности и любви — столь безграничной и силь ной, что воспоминание об этом даже сейчас не поблекло в его памяти, но пылало с такой яркостью, что Пол готов был поверить: вот она, Мальвина, стоит рядом с ним на пляже, протягивая ему руку. Ничего подобного с ним прежде не бывало. И что бы ни случилось потом, у него останется это воспоминание, он будет носить его в себе. Это означает, что он поступил правильно, разве нет?

Пол брел дальше на север, прочь от домов, памятных ему с детства. Почти восемь часов — поездка на такси в аэропорт, перелет до Орхуса, дорога в Ют ланд — он оставался один на один со своими мыслями, и они начали его утомлять. Он решил вытряхнуть их из головы.

*** Ровно в половине восьмого он вернулся на автостоянку и обнаружил, что там осталась только одна машина, его собственная. Пол присел на капот и уставился на дорогу. Чайки летали низко над пляжем, опускались на камни, надрывно вскрикивали. Полу был виден лишь малый участок дороги, даль ше она исчезала за домами, и любая машина, появись она на этом последнем отрезке, возникла бы внезапно. Но никто не появился. Так прошло минут пятнадцать.

Наконец он услышал шум. Вопреки его ожиданиям, это был не сдержанный вой автомобиля. Шум раздавался с неба, а не с дороги. Отдаленный стре кот становился все громче. Задрав голову, Пол увидел на бледно-голубом небе мигающий огонек и черный громоздкий движущийся объект, который, приблизившись, обрел форму вертолета. В считанные секунды шум сделался оглушительным, и высокая трава позади Пола легла пластом, когда верто лет завис над дюнами в поисках места для посадки. Не успела машина коснуться земли, как дверца распахнулась. Мужчина средних лет в темном дело вом костюме спрыгнул на землю и тут же согнулся пополам, дабы уберечься от мощного ветра, производимого жужжащими лопастями;

в качестве бага жа при нем был лишь небольшой кейс. Пол двинулся ему навстречу, и, когда они сошлись и пожали друг другу руки, первое, что прокричал вновь при бывший, перекрывая визг двигателя, было:

— Прости, Пол. Я опоздал на семнадцать минут. Над Любеком нас сильно трепало.

Вертолет снова поднялся в воздух и улетел. А Рольф Бауман весело рассмеялся, радуясь встрече со старым приятелем, которого не видел двадцать три с лишним года. Хлопнув Пола по плечу, Рольф спросил:

— Ты ведь на машине, верно?

А ссистенткак летомантикварной для них два одиночныхна два номера полагалась однасидели заобстановкастоломболеепредставлял собой тихое элегант Рольфа забронировал номера в отеле «Брендумс» на Анкерсвей. Первый этаж отеля ное помещение с мебелью;

наверху, где ванная, была спартанской. Рольф и Пол разом вспомнили, 1976 года они обедали здесь с родителями на свежем воздухе, как большим в тенистом саду, слегка подавленные подчеркнутой вежливостью персонала и затейливой многословностью меню, заставившей Колина Тракаллея лихорадочно листать под столом, накры тым белой скатертью, англо-датский словарь.

— Какими же naifs[11] мы были тогда, — усмехнулся Рольф, когда в тот же вечер они вышли из отеля и направились в гавань, чтобы там поужинать.

— Моя семья точно была простой, — согласился Пол. — Господи, за десять лет мы единственный раз выбрались куда-то в отпуск, а все прочие годы только и делали, что сидели в прицепе в Северном Уэльсе под проливным дождем. Поездка сюда стала для нас сказочным приключением.

— Однако ты лично держался как ни в чем не бывало. Помнится, я считал тебя абсолютно… невозмутимым. Вряд ли я когда-либо наблюдал такое само обладание в столь юном возрасте.

— Мы с Бенжаменом оба люди сдержанные, — раздумчиво произнес Пол, — правда, каждый на свой лад. Его самообладание завело в тупик, а для меня оно стало преимуществом. По крайней мере, я так раньше думал. А теперь вот начинаю сомневаться. Например… если человек, особо не сопротивляясь, становится одержим другим человеком? Плохо это или хорошо? Тут есть над чем поломать голову.

Рольф пристально взглянул на него, но разъяснений не потребовал.

— А как твоя сестра? — спросил он. — Ее не было с вами в то лето. Она тяжело болела. Никто из вас на эту тему почти не говорил, что казалось доволь но странным. Она получила травму, если не ошибаюсь, в каком-то кровавом инциденте. Что-то связанное с терроризмом, я прав?

Пол рассказал о Лоис, как она стала свидетельницей гибели ее жениха Малкольма. Пока он рассказывал, они вышли на Остре-Страндвей, симпатич ную зеленую улочку, которая оканчивалась в более уродливой коммерческой части городка, где по обеим сторонам проезжей части стояли массивные се рые склады, а в воздухе сильно пахло рыбой. Выслушав с серьезным видом историю Лоис, Рольф некоторое время молчал, не находя слов для утешения.

— А сейчас она здорова? — спросил он немного погодя. — Живет нормальной жизнью?

— Более или менее, — ответил Пол. — Работает библиотекарем в университете. Замужем за приличным парнем, юристом. У нее есть дочка, Софи. На верное, иногда у нее случаются… приступы, но со мной это не обсуждают. Мы с Лоис никогда не были близки. Я уже год ее не видел.

Они добрались до гавани. В десятом часу вечера небесная скорлупка по-прежнему сияла голубизной. Рольф и Пол шли молча. Туристический сезон еще не стартовал, и кругом было тихо. Деревянные ларьки, в которых ранним отпускникам продавали пиво, рыбу и чипсы, были уже закрыты, парковка пустовала, тишину нарушало только тоненькое сбивчивое позвякиванье снастей на яхтах и рыбацких лодках, пришвартованных у набережной.

Администратор отеля порекомендовал им ресторан «Пакхусет», и действительно, в тот вечер заведение выглядело самым популярным и гостеприим ным местом в Скагене. Официантка, блондинка слегка за двадцать, повела их вверх по лестнице, мимо штурвалов, румпелей, хронометров и прочего на вигационного декора, на деревянную галерею, где были расставлены столики и откуда был виден бар внизу, плотно оккупированный двумя десятками молодых людей, отмечавших чей-то день рождения. Пол и Рольф сели за крошечный столик — они едва не касались коленями друг друга — и с бесполез ной прилежностью углубились в меню на датском языке.

— Давай спросим совета у этой хорошенькой официантки, когда она вернется, — предложил Рольф. — Это отличный повод познакомиться.

Пол кивнул, хотя понятия не имел, хороша официантка внешне или нет, поскольку не обратил на нее внимания. На уме у него опять была исключи тельно Мальвина — он получил от нее еще одно сообщение, как раз в тот момент, когда собирался с мыслями, чтобы затеять с Рольфом беседу об обстоя тельствах, послуживших поводом для этой встречи.

Надеюсь, не вклиниваюсь в важный разговор. Хочу только сказать, что все время думаю о тебе. Всегда. Позвони, если сможешь. Целую.

Прочитав эсэмэску, Пол убрал мобильник в карман, надеясь, что улыбка если и выдает его, то не с головой.

— Friske asparges, очевидно, переводится как «свежая спаржа», — Рольф изучал меню, сдвинув на нос свои бифокальные очки. — Rodtunge может быть только красной рыбой — люцианом, вероятно. — Он еще раз взглянул на меню и отложил его в сторону. — Интересно, каков процент сообщений сексу ального или романтического характера из общего числа? Девяносто или девяносто пять, как считаешь? И проводили ли исследование на эту тему? Пол смущенно рассмеялся:

— Надеюсь, ты не думаешь….

— Я думаю, что мистер Тони Блэр шлет тебе эсэмэски по вопросам государственной важности. Либо твоя жена хранит романтические чувства в столь первозданном виде, что до сих пор посылает тебе виртуальные billets doux,[12] когда ты уезжаешь в заграничную командировку. Ты давно женат?

— Пять лет. А ты?

— Двенадцать.

К этой сухой информации Рольф ничего не добавил и принялся густо намазывать маслом ржаной ломоть.

Пол помялся секунду на краю пропасти — не дольше, совершить прыжок было легко — и выпалил:

— Я влюблен в другую женщину.

Рольф откусил хлеба, оставив на масле идеальный полукруглый отпечаток зубов.

— А, ну конечно. Что ж, бывает. Еще как бывает.

— Похоже, ты не удивлен. — Пол немного обиделся: его великую тайну восприняли с неподобающим хладнокровием.

— Кто она? — спросил Рольф.

— Ее зовут Мальвина. Она мой медийный консультант.

— Это то же самое, что помощник по сбору информации?

— Почти.

— Кхе, — прочистил горло Рольф. — За оригинальность ноль баллов. Сколько ей лет?

— Двадцать.

Рольф вздернул брови, цокнул языком и откусил еще хлеба.

— Боже… — Знаю, как это звучит, — сказал Пол. — Но тут все по-настоящему. По-настоящему… реально.

— О, я вижу, — заверил его Рольф.

— Видишь?

— По твоим глазам. В них отчаяние. Ты похож на человека, который переживает временную эйфорию, хотя на самом деле не имеет ни малейшего представления, как ему дальше быть. — Пол скептически смотрел на него, и Рольф добавил: — Я знаю, о чем говорю, Пол. Я видел этот взгляд раньше.

— Правда? Где же ты мог его видеть?

— В зеркале. Дважды.

Вернулась официантка, чтобы принять заказ, и Рольф взялся за важное дело — выбор еды, а попутно еще за одно, даже более важное, — флирт с офи цианткой. Не прошло и пяти минут, как он выяснил, что девушка учится в университете в Ольберге на биологическом факультете, что в прошлом году она все лето провела в Соединенных Штатах, что у нее есть два брата, а бойфренда, напротив, не имеется, что она поддерживает себя в форме, занимаясь йогой три раза в неделю, а группу «Радиохед» считает перехваленной. В промежутках между расспросами официантка убедила их попробовать фирмен ный коктейль под названием Hvidvin med brombrlikk, объяснив, что это белое вино с красносмородинным ликером. Она принесла им два высоких ста кана, и, осушив свой за пару секунд, Рольф потребовал добавки обоим.

*** Когда они хорошенько напились и хорошенько наелись, Рольф сказал:

— Бытует мнение, что мужчина — это всего лишь дефективная женщина. Имеются у тебя соображения на сей счет?

— Я не знаком с историей вопроса, — поморщился Пол.

— На это можно взглянуть с биологической точки зрения, — продолжил Рольф. — Наличие у-хромосомы — само по себе признак дефективности. Но во все не обязательно залезать в научные дебри. Достаточно здравого смысла. Взять, к примеру, нашу официантку.

— Лизу.

— Лиза? Ее так зовут? Она нам представилась?

— И не раз.

— Ладно. Посмотри на нее: стучит каблучками по лестнице вверх-вниз и мила со всеми без особых усилий. Сколько ей — двадцать два, двадцать три?

И какими глазами мы смотрим ей вслед! Но что нам о ней известно? Только то, что она молода и у нее такое тело, которого мы оба вожделеем. И больше ничего. Она может быть серийной убийцей, откуда нам знать. И однако любой из нас, выпив еще парочку коктейлей, рискнет своей семьей, если она пригласит его к себе домой. Разве нет? Эта патология присуща всему мужскому полу. Мы не способны к верности, у нас отсутствует гнездовой ин стинкт — мы не обладаем ни единым здоровым природным свойством, с которыми женщины рождаются. Мы дефективны. Мужчина — лишь испорчен ная женщина. Все просто.

— При всем моем уважении, — ответил Пол, — ты несешь чушь. Во-первых, зачем ей приглашать кого-то из нас к себе? Для нее мы — старичье.

— Ты говоришь так, а сам завоевал сердце — насколько я понял — двадцатилетней красавицы. Значит, такое случается.

— Это совсем другое дело. То, что происходит между мной и Мальвиной, развивалось исподволь. А прошлым вечером просто разразился кризис.


Рольф тихонько рассмеялся:

— Кризис еще и не начинался, Пол. Его еще и близко нет.

— Знаю, это может попасть в газеты. Уже чуть не попало. Но я смогу урегулировать эту проблему… — Я не о том, — перебил Рольф. — Газеты — это все ерунда. Сущая ерунда. — Распробовав коктейль, они перешли на бренди, и Рольф смотрел, как ко лышется охряная жидкость в колоколообразном бокале, а на лице его сгущалась печаль. — Кстати, о кризисах, — встряхнулся он с видимым усилием, — не пора ли нам поговорить о деле? А то я тут весь вечер просижу, тщетно дожидаясь, пока ты скажешь, чего ты от меня хочешь.

— С чего ты решил, что я от тебя чего-то хочу?

— Не для того ты связался со мной на этой неделе, чтобы предаться воспоминаниям, Пол. Поверь, я кое-что знаю о человеческой натуре. Последнее, что я сказал тебе тогда, двадцать три года назад, — формулировку точно не помню;

может, ты помнишь, — но я поблагодарил тебя за спасение моей жизни и сказал, что отныне я твой вечный должник. Такое нелегко забыть, верно? И вдруг, ни с того ни с сего, ты звонишь спустя столько лет. Звонишь на этой неделе, Пол. Спрашивается, почему член британского парламента, избранный от депутатского округа в Западном Мидлендсе, звонит члену руководства компании «БМВ» именно на этой неделе, а не на какой другой? А? Вот загадка-то.

Пол отвернулся, избегая встречаться с ним глазами. Но Рольф упорно продолжал:

— Я не в претензии. Я бы не приехал сюда, если бы не хотел тебе помочь. Но не уверен, смогу ли.

— Тогда не обсудить ли нам… — пробормотал Пол, запнулся и начал снова: — Не… обсудить ли нам кое-какие варианты? Видишь ли… дело в том, что в партии на меня стали косо посматривать, и я был не очень активен на лонгбриджском направлении, потому что занимался другими вещами. И было бы замечательно, если бы я смог доказать им, так или иначе, что я… владею ситуацией.

— А эти «косые взгляды», они имеют какое-нибудь отношение к твоему медийному консультанту?

— Возможно.

— Что ж, Пол, всегда лучше высказываться напрямик. Таким образом мы экономим кучу времени. А теперь говори, чего ты хочешь. Не стесняйся. Го вори все как есть.

— Ладно. — Пол поставил бокал с бренди на стол и сцепил ладони чуть ли не в молитвенном жесте. Снизу, из бара, до них докатился взрыв гортанного хохота. Пол переждал, пока стихнет шум. — Вы не должны продавать «Ровер». «БМВ» не нужно этого делать. Нужно другое: вложиться в лонгбриджский завод и раскрутить его.

Рольф, похоже, был искренне ошарашен, впервые за вечер.

— Но то, что ты предлагаешь, Пол, — скорее даже настаиваешь, — беспардонно противоречит политике вашего правительства. Поправь меня, если я ошибаюсь. Когда «Алхимия и партнеры» отозвали заявку, мы вступили в переговоры с другим покупателем — консорциумом «Феникс». Переговоры идут успешно. И ваш мистер Байерс поддерживает «Феникс». Он подтвердил это в разговоре со мной сегодня днем.

— Все верно. Но по моим сведениям, «Фениксу» не дадут шанса.

— И откуда у тебя такие сведения? Из газет, полагаю.

— В основном, — вынужден был признать Пол.

— Уф, известно же, что нельзя верить всему, что пишут в газетах.

— То есть, вы рассматриваете заявку «Феникса»?

— А какая у нас альтернатива? Уволить тысячи рабочих и настроить против себя общественное мнение? Это стало бы пиаровской катастрофой.

— Есть куда более простое решение. Оставаться в Лонгбридже.

Рольф коротко рассмеялся и помотал головой:

— И терять миллионы фунтов еженедельно?

— Ваши убытки далеко не столь велики. Считать можно по-разному, все дело в бухгалтерских методиках.

То ли Пол попал в точку, то ли его собеседника впечатлили неожиданный пыл и прямодушие, с которыми он отстаивал свою идею, но Рольф примолк.

Казалось, он всерьез задумался над предложением Пола. А подумав, сказал:

— Хорошо, давай проясним ситуацию. Ты хочешь, чтобы я убедил руководство изменить решение, — развернуться на сто восемьдесят градусов, точнее говоря, — и тогда ты, вернувшись домой и сообщив новость своему мистеру Блэру, предстанешь национальным героем. Человеком, который спас Лонг бридж.

— Ты выворачиваешь мои слова наизнанку… — Будь честен со мной, Пол. Пусть и вопреки всему, чему тебя учили. Ты этого от меня хочешь?

Пол решил, что лицемерить бессмысленно.

— Да. Пожалуй, да.

У Рольфа был такой вид, словно до него вдруг дошло: с ним тоже, оказывается, можно не соглашаться. Впрочем, какие-либо иные переживания не от разились ни на его лице, ни в голосе, когда он произнес, заканчивая ужин:

— Отлично. — Скрипнув стулом по половицам, Рольф отодвинулся от стола. — Отложим это до завтра. Утро вечера мудренее. — Затем он подал знак Лизе: пора подавать счет.

*** Утром Пол проснулся с жестоким похмельем и на завтрак не спустился. Рольф, однако, встал рано и уже в начале десятого настойчиво постучал в дверь Пола.

— Ты встал? Поторопись! Мне через полтора часа уезжать, но прежде нам надо совершить небольшую прогулку.

Пол сунул голову под холодную воду, принял две таблетки парацетамола и поплелся вниз. Рольф ждал его на улице, излучая довольство и опираясь на блестящий легкий велосипед — тандем, на самом деле.

— Что скажешь? — спросил он. — Классный, правда?

С видом знатока (не совсем притворным) Пол обошел тандем, разглядывая его со всех сторон.

— Неплохо, — заключил он. — Совсем неплохо. Где ты его раздобыл?

— В городском прокате. Я решил, что проще всего будет добраться туда на велосипеде.

— И куда мы направляемся?

— Туда, где встречаются два моря, разумеется. Садись, ты будешь за рулем. У меня руки заняты, придется прихватить багаж с собой.

Они двинулись в путь: свернули на Оддевей, затем, минуя Музей изобразительных искусств, выехали на Фирвей и покатили вперед к самой дальней точке полуострова. В этот час народу на улице было немного, и некому было глазеть на них, хотя, конечно, пару они составляли нелепую. Пол по крайней мере был одет соответственно обстоятельствам — в стандартную униформу новолейбористского члена парламента на отдыхе: рубашка поло и отутюжен ные до жесткости голубые джинсы. Рольф же не только облачился все в тот же темный деловой костюм, но еще и водрузил на второй руль кейс и теперь внимательно следил, чтобы тот не упал. Впрочем, обоим было безразлично, как они выглядят. Они наслаждались, вновь ощутив себя детьми двенадцати и четырнадцати лет, — это чувство охватило их, как только они выехали из города и устремились вперед по дороге на Гренен, уходившей за горизонт.

— Будто вернулись в прошлое, да? — крикнул Рольф, и Пол, обернувшись, увидел на физиономии Рольфа — кроме легкого румянца, вызванного физи ческими нагрузками, пусть и весьма умеренными, — безудержный мальчишеский восторг, который словно стер с лица морщины вместе с прочими при знаками напирающего среднего возраста.

Дальше они ехали молча. Пол снова упивался абсолютной тишиной — тишиной, лишь еще более замедлявшей течение времени;

ему чудилось, что здесь он не только способен жить каждым мгновением (чего ему никогда не удавалось в Лондоне, столь буквально скоротечным было его тамошнее су ществование, без зазоров скроенное из планов, обдуманных шагов, хитроумных стратегий по выживанию), но и способен также вообразить мгновение протяженным, вечным. От этой мысли, коротко промелькнувшей в голове, Пол сомлел, и, пока он крутил педали средь невыразительного пейзажа, одо левая милю за милей, ему явилось видение. У него перед глазами материализовалось воспоминание: Мария, бабушка датских мальчиков, закончив свой долгий рассказ, тянется к шнуру, чтобы свернуть венецианские жалюзи, и гостиная с высокими потолками внезапно наполняется ярким полуденным светом, серо-голубым, как и глаза Марии… Видение было кратким, вспыхнувшим на миг, но, пока не исчезло, оно казалось таким живым, таким реаль ным, что у Пола перехватило дыхание и он позабыл обо всем на свете: где он, с кем и чего он все еще надеется добиться от этой странной и прекрасной встречи через много лет.

— Эй, англичанин! — вдруг окликнул его Рольф. — Не сачкуй! Я не стану вкалывать за двоих!

Тут только Пол заметил, что сидит в седле не шевелясь.

— Извини! — крикнул он и с удвоенной энергией налег на педали.

Дорога, прежде вившаяся вдоль прибрежной линии, теперь плавным изящным полукругом огибала празднично разукрашенный маяк, чтобы затем в самой северной точке полуострова мягко оборваться на автостоянке. Они слезли с тандема, прислонили его к велосипедному поручню (пристегивать не стали: в этой части света, похоже, никто и не помышлял о преступлениях) и завершили путешествие к пляжу пешком;

сняв ботинки и носки, они то под нимались, то спускались с покатых дюн.

— Ха! Помнишь это? — воскликнул Рольф, тыча пальцем куда-то в бок. Им предстало необыкновенное зрелище — трактор волок на буксире железно дорожный вагон с горсткой туристов, ранних пташек;

процессия двигалась к дальней части пляжа, туда, где закачивалась Дания и где два моря, Каттегат и Скагеррак, набегали друг на друга.

— Помню. — Через несколько шагов Пол остановился, читая объявление, установленное на видном месте и предупреждавшее туристов на англий ском, датском и немецком о том, что этот притягательный, необычайно естественный ландшафт таит в себе скрытые опасности.

— Livsfare, «опасно для жизни», — прочел он вслух. — Это здесь было раньше?

— Да, — ответил Рольф. — Наверняка было.

— Кажется, твоя мама умудрилась однажды заехать на машине на пляж, а потом пожарная команда ее откапывала, так?

— Так. Бедная Mutti… Она умерла два года назад, так и не научившись толком водить машину. Из-за того… случая Йорген, или как там его звали, жутко надо мной издевался. И то, что я выдал ему в ответ, было очень оскорбительно. До сих пор краснею, когда об этом думаю.


— Брось, — сказал Пол, когда они опять зашагали по пляжу. — Мы были тогда мальчишками.

Рольф покачал головой:

— Я не должен был этого говорить.

Они шли вдоль кромки воды, темному, затвердевшему песку. Время близилось к десяти, на пляж начали стекаться туристы;

они бродили компаниями по трое-четверо и без устали фотографировали берег в самых разных ракурсах. На их фоне босоногие бизнесмен с другом-политиком смотрелись совсем уж нелепо.

Добравшись до оконечности полуострова и прикрыв глаза от утреннего солнца, с ослепительным накалом отражавшегося от воды, они, как встарь, с восхищением глядели на два отряда волн, бежавших рядом, образуя сложные треугольные переплетения, а затем смешиваясь и сливаясь воедино, — ко гда-то подросток Бенжамен назвал это «пенистым беспорядочным совокуплением». Пол и Рольф улыбались друг другу, явно чувствуя одно и то же, но оба молчали. Пискнул мобильник, доложив об очередном сообщении, но Пол не стал его читать. Решил приберечь на потом.

А когда наконец Рольф заговорил, речь его текла очень медленно, будто он выуживал слова из глубин сознания.

— Странно… — начал он, — странно, но я совершенно не помню, каково это: барахтаться в открытом море, сопротивляясь стихии, которая тянет тебя вниз, на дно. Наверное, я думал, что умираю. Я даже не помню, как ты меня спас. Нет, конечно, я знаю, что так оно и было, но не могу этого представить, не могу… заставить себя снова это пережить. — Он посмотрел на горизонт и еще сильнее сощурился: солнце било прямо в глаза. — У нас в головах стоят предохранители. Да, уверен, в этом все дело.

— Я тоже не очень хорошо помню, как все было, — сказал Пол. И добавил, понимая банальность своих слов: — С тех пор много воды утекло.

— Я иногда задумываюсь, а стоило ли меня спасать, — неожиданно продолжил Рольф.

— Ты что? — неподдельно изумился Пол.

— Абсолютная ценность человеческой жизни, — произнес Рольф, словно размышляя вслух. — Я никогда по-настоящему не понимал этого постулата. И никогда под ним не подписывался. Что касается моей личной нравственной философии, я всегда тяготел к утилитарности. Когда ты бросился в воду и вы тащил меня, ты действовал не раздумывая, повинуясь животному инстинкту. Не знаю, сделал бы я то же самое на твоем месте.

— Когда видишь, как кто-то тонет, — ответил Пол, — не раздумываешь, достоин этот человек спасения или нет. Не стоишь и не прикидываешь минут десять, достаточно ли добрых дел совершил утопающий на благо человечества. Начнем с того, что у тебя на это нет времени. Просто ныряешь и все.

— Разумеется, — подхватил Рольф, — я согласен. Я лишь хочу сказать, что с рациональной точки зрения ты, возможно, поступил неправильно.

— Неправильно?

— Если бы я утонул в тот день… Ну, родители, понятно, горевали бы. Но потом… — Рольф покачал головой. — Моя жена встретила бы кого-нибудь, с кем она была бы счастливее, чем со мной. Это уж точно. И не случилось бы моих увлечений на стороне, которые никому из участников не принесли ни чего, кроме страданий. А руководство компании легко нашло бы кого-то другого на мою должность, не менее сообразительного, чем я. — Он обернулся к Полу, в его голосе теперь звучал гнев, чуть ли не злоба. — Видишь, у меня нет ни малейших иллюзий на свой счет. Знаю, я эгоист. И на счастье других лю дей мне в большой степени плевать.

— Тогда я поступил правильно, — тихо, но упрямо отозвался Пол. — И что бы ты ни говорил, меня не переубедишь.

Сунув руки в карманы, Рольф побрел к воде. Он долго стоял спиной к Полу, не двигаясь. Пол подошел и встал рядом, вынуждая Рольфа высказаться до конца.

— Ты понимаешь, не правда ли, что я не в состоянии сделать то, о чем ты просишь? Кое-что не подлежит спасению. Если эти слова неприменимы к че ловеческим жизням, то уж во всяком случае применимы к разваливающемуся бизнесу. — Он положил руку на плечо Пола, но жест вышел нарочитым, и он убрал руку. — Знаю, я перед тобой в долгу. И я помогу тебе чем смогу. Дам денег. Предоставлю в твое распоряжение летний дом на побережье — приво зи свою любовницу когда хочешь. Сообщу тебе телефон лучшей проститутки в мире, которая, кстати, живет в Лондоне. Но этого я не могу сделать. Я недо статочно силен. Ты просишь невозможного.

— Все, чего я прошу, донести мое предложение до руководства — пусть они пересмотрят свои подходы… — Мне заранее известно, что они скажут. Пол, речь идет не о том, чтобы вытащить человека из воды. Речь идет о куда более мощной стихии. О рынке.

Который тоже бывает безжалостным и разрушительным. Ты ведь веришь в рынок? Ты и твоя партия? Значит, вы должны быть честны с людьми. Вы должны заставить их осознать, что порою рынок засасывает людей на дно, а потом вышвыривает их безжизненные тела на берег, и с этим ни ты, ни кто либо другой ничего не в силах поделать. Не лгите им. Не поощряйте их веру в то, что можно сидеть на двух стульях.

И тут позади них, вдалеке, раздался шум двигателя;

рокот приближался. Они оглянулись, и Пол, как и накануне вечером, увидел в небе черную точку, постепенно увеличивающуюся. Рольф посмотрел на часы, удовлетворенно кивнул:

— Десять тридцать. Ни на минуту не опоздал. Вперед, Пол, помашешь мне на прощанье, если захочешь.

Рольф побежал к вертолету, приземлявшемуся на пляже, к восторгу туристов. Они пялились на солидного некрасивого человека в темном, сшитом на заказ, костюме, который бежал по песку с кейсом в одной руке и ботинками в другой;

за ним вплотную следовал Пол. Кое-кто даже принялся фотографи ровать.

Прощались они, надрывно крича.

— Чудесно было снова встретиться, Пол, — орал Рольф. От ветра, поднимаемого вертолетом, у него волосы встали дыбом. — И снова увидеть это место.

Спасибо, что приехал. И давай в следующий раз встретимся не через двадцать лет, но пораньше, а?

— Давай.

— Прости, — продолжил Рольф. — Прости, что не смог выполнить твою просьбу. Но не волнуйся. Ситуация в итоге разрешится сама собой.

— Надеюсь.

— Я в этом не сомневаюсь. Правда, меня больше тревожит другая ситуация, твоя личная.

— Все под контролем. Не беспокойся. Закинув кейс в кабину, Рольф протянул руки к Полу. Они впопыхах обнялись. Рольф уже хотел забраться в верто лет, но передумал и приложил губы к уху Пола:

— Послушай, Пол… редкая женщина согласится навеки остаться любовницей. Ты человек не жестокий, поэтому запомни: им очень неуютно в этой ро ли. Настолько, что одна из моих покончила с собой. — Затем очень не по-немецки он расцеловал Пола в обе щеки. — Я по-прежнему не уверен, прав ли ты был, спасая меня.

После чего в суматохе, грохоте, поднимая фонтаны песка, коловшего Полу глаза, вертолет взмыл в небо и пропал, а с ним и Рольф Бауман.

Окна на седьмом отсюда. Но сегодня БенжаменсеройБенжамен, города, который он по-прежнему любилужесо столалетто, что пороюне веря глазамтем же этаже башни, в офисе, где работал выходили на площадь Св. Филипа. Вот десять Бенжамен, сидя за одним и столом, не уставал радоваться виду из окна: панораме несмотря на его обуревала страст ная мечта сбежать не любовался городским пейзажем. Во второй раз он взял книгу, перечел, своим, последнюю фразу, и том выпал у него из рук.

Был обеденный перерыв, и Бенжамен запасся большим стаканом мокко из «Республики кофе», смехотворно дорогой брынзой и черной оливковой ча баттой из нового бутербродного магазинчика в пассаже «Пикадилли». В биографии Фрэнсиса Рипера, лежавшей открытой на столе, Бенжамен успел до браться до страницы 567. Дуг требовал рецензию самое позднее к концу недели, поэтому чтение было просто необходимо закончить сегодня. Читая, Бен жамен старательно делал пометки.

Заполучив дневники поэта, биограф Рипера щедро сдобрил свое повествование цитатами из этого оригинального источника. Дневники содержали массу подробностей (которым, можно сказать, не было ни конца ни края), а издатели не слишком усердствовали, редактируя текст. К 550-й странице био граф дошел лишь до 1974 года, в книге оставалось еще добрых двести страниц. Но Бенжамен уже ухватил суть: наиболее выдающийся и продуктивный период в творчестве Рипера завершился тридцатью годами ранее;

в семидесятые он не написал ничего значительного (если не считать многословного дневника) и — будучи в эти годы сексуально инертным — пал жертвой похотливых фантазий и наваждений самого утомительного и мрачного пошиба.

Перечисление убогих не-встреч (долгое преследование компании строителей по улицам пригорода;

едва начавшиеся и в панике отвергнутые прикосно вения в общественных туалетах) становилось откровенно скучным.

В ту пору Фрэнсис Рипер существовал исключительно на доходы от редких выступлений в школах и университетах либо случайных наездов в глухие форпосты Британского совета — куда-нибудь в Бухарест или Дрезден. 7 марта 1974 года он читал стихи в школе «Кинг-Уильямс». Среди публики тогда на ходился и Бенжамен. Открыв книгу впервые, он нашел в указателе название своей школы, но забегать вперед не захотел, предполагая, впрочем, что ви зит к школьникам упомянут в биографии лишь мимоходом. Вот почему он был глубоко потрясен, когда добрался до описания посещения Рипером «Кинг Уильямса».

Вот почему он выронил книгу из рук, перечитав этот эпизод, и пошатываясь вышел из офиса, ничего не сказав ни коллегам, ни Джуди, сидевшей за столиком в приемной. Джуди глянула на него исподлобья, но не догадалась — да и откуда ей было догадаться? — что самые основы жизни Бенжамена бы ли только что развеяны в прах.

Бенжамена вынесло прямиком на проезжую часть, откуда его прогнал нестройный хор сердитых автомобильных гудков;

тогда он побрел, словно в трансе, по тротуару площади Св. Филипа, едва замечая заголовки в «Ивнинг мейл», выложенной на видном месте в газетных киосках: «Сделка века! Непо бедимый „Феникс“ спасает Лонгбридж». Какое ему было дело до того, что к десяткам тысяч чужих людей вернулись надежда и смысл жизни, когда у него все это в одночасье нахрапом отняли?

Зазвонил мобильник. Это был Филип Чейз.

— Привет, Бен. Слыхал новость? «Ровер» спасен. «БМВ» согласилась на условия «Феникса». Фантастика, правда? Я собираюсь прокатиться в Лонгбридж, посмотреть, что там творится у проходной. Не хочешь со мной? Я тебя подвезу. — Ответа не последовало, и Филип спросил: — Алло, Бенжамен! Ты где?

Спустя секунду или две нечеловеческим усилием воли, как ему показалось, Бенжамен сумел выдавить:

— Не могу, Фил. Спасибо, но мне надо работать.

— А, ну ладно. — Фил отключился, но, судя по голосу, был явно озадачен и разочарован не столько отказом, сколько тоном старого друга.

Однако к работе Бенжамен не вернулся. Точнее, в офис он зашел — на минутку, чтобы забрать биографию Рипера, — а потом почти бегом направился на станцию «Нью-стрит». Ему повезло: лондонский поезд в 13.48, как значилось в расписании, отправился с опозданием.

*** Дверь открыла Ирина и смутилась, когда Бенжамен спросил:

— Дома?

— Да-а, — промямлила девушка. — Они дома, но, кажется, не совсем… — Кто там? — раздался голос Дуга. Тяжело дыша, он спускался по лестнице без штанов, но в рубахе, которую застегивал на ходу.

— Бенжамен, это ты? — послышалось сверху. Закутавшись в простыню на голое тело, Фрэнки перегнулась через перила, ее волосы растрепались са мым феерическим образом. Не будь Бенжамен в состоянии отупляющего горя, его бы, несомненно, опять обдало горячей волной желания. С кухни доно сились вопли Ранульфа, становившиеся все громче и возмущеннее.

— Я присмотрю за ним, — Ирина рванула на кухню.

— Бенжамен? — Дуг уже стоял в прихожей. — Ты почему здесь?

— Только не говори, что я не вовремя.

— И не скажу. Просто… ну, сам понимаешь… в последнее время я не матерюсь. — Он взял друга под локоть и повел в гостиную. — Идем, тебе надо при сесть. Вид у тебя тот еще. Что стряслось?

— Я сейчас спущусь! — крикнула им вслед Фрэнки и умчалась одеваться.

— Как ты оказался в Лондоне? — спросил Дуг, когда Бенжамен рухнул на диван. — Ты ведь должен быть на работе.

— Кое-что случилось, — ответил Бенжамен. — Нечто… ужасное.

— Вы с Эмили расстались, — брякнул Дуг, прежде чем успел подумать.

Бенжамен удивленно глянул на него:

— Нет.

— Разумеется. Извини, сам не знаю, почему я это сказал. Хочешь чаю? Я попрошу Ирину поставить чайник.

— Я бы предпочел чего-нибудь покрепче.

— Хорошо. — Просьба была не характерной для Бенжамена, в четыре пятнадцать пополудни он обычно не выпивал, тем не менее Дуг налил ему вис ки. — Вот. Хлебни и расскажи, что произошло.

Одним глотком Бенжамен прикончил почти все виски, передернул плечами, когда едкая жидкость обожгла ему горло, и сказал:

— Это насчет рецензии.

Дуг выдохнул одновременно с изумлением и облегчением.

— Ты притащился сюда из Бирмингема, чтобы обсудить рецензию? Ради бога, Бенжамен, зачем, по-твоему, изобрели телефон?

— Я не могу говорить об этом по телефону.

— Послушай… не переживай ты из-за этого. Напишешь — прекрасно. Не напишешь — и ладно, все равно недели через две я уволюсь. Так что ты меня не подведешь.

— Не в том дело. Я кое-что прочел в книге…. о себе.

— О тебе!

— Ну, не напрямую. То есть, мое имя не упомянуто. Но там рассказана история, и эта история обо мне, я уверен.

Речи Бенжамена встревожили Дуга. Многие годы работая в крупной газете и еженедельно получая десятки писем от читателей, он уразумел — кроме всего прочего, — что психические заболевания, разной степени суровости, куда более распространены, чем многие думают, а в придачу эти заболевания способны принимать самые замысловатые формы. Ему был знаком термин «мания причастности», — мания, вызывавшая у человека убежденность, что самая безобидная статья на общие темы полна скрытых намеков, внятных только ему одному. Эта мания могла проявляться довольно жутким образом.

Полгода назад мужчина из Салфонт-Сент-Джайлз, пытавшийся убить свою жену, на суде в качестве смягчающего обстоятельства привел такой довод: ему велели совершить преступление, причем приказы поступали в виде закодированных сообщений, вкрапленных в программу телевидения.

Дуг снова вздохнул, провел рукой по лбу. Уж не дал ли он маху, заказав Бенжамену эту работу?

К счастью, — ибо Дуг понятия не имел, что сказать другу, — их отвлекли сразу два события: в гостиную вошла Фрэнки, и зазвонил телефон.

Фрэнки нагнулась к гостю, поцеловала в щеку, обняла.

— Как мило, что ты пришел! — воскликнула она, создавая, как обычно, впечатление абсолютной искренности.

Она надела кашемировый джемпер, под которым не было ни блузки, ни бюстгальтера, а от ее шеи исходил теплый запах недавнего возбуждения. Фр энки уселась рядом с Бенжаменом, и они оба слушали, как Дуг разговаривает по телефону.

— Знаю, Дэвид, новость просто фантастическая. В Лонгбридже, наверное, ушам своим не верят. Лондонская пресса ту заявку всерьез не воспринимала.

Срать им было на завод. Пятьдесят тысяч новеньких безработных — отменный сюжетец, а больше их ничего не интересует. Конечно, напишу. Сколько те бе надо? Полторы тысячи слов? Сделаю прямо сейчас. Получишь к шести часам. Ладно, положись на меня.

Повесив трубку, он обернулся к Бенжамену с извиняющимся видом:

— Думаю, ты уже понял, что я сменил команду. Снова буду писать о настоящих проблемах. Технически я пока на контракте с теми ребятами, но — хер с ними. — Укоризненный взгляд Фрэнки заставил Дуга поправиться: — Я хотел сказать — им придется с этим смириться. Ты ведь слышал о новостях из Лонгбриджа? Потрясающе. Твой братец, кстати, уже успел выступить по радио, заявив, что именно на такой исход он и рассчитывал. Что стало для мно гих сюрпризом, должен заметить. — Он посмотрел на часы. — Прости, Бен, нужно приниматься за работу. Они требуют статью к шести. Может, погово рим за ужином?

— Конечно, — Бенжамен угрюмо кивнул.

— Не беспокойся, — вмешалась Фрэнки, — я позабочусь о Бене. — И, когда Дуг убежал наверх в кабинет, она подлила гостю виски, затем села в кресло напротив, сцепила ладони и подалась вперед — вся внимание. — А теперь, — ее голос чуть ли не вибрировал от добрых чувств (участие, которое Бенжа мен не осмеливался подвергать сомнению), — расскажи, в чем дело.

Бенжамен задумался: с чего начать. И пришел к выводу, что начинать надо с главного:

— Я больше не верю в Бога.

Фрэнки потребовалось время, чтобы переварить услышанное.

— Bay — пробормотала она, смолкла и откинулась на спинку кресла так, будто ее толкнули. — Но почему?.. С каких пор?

— С десяти минут второго.

— Bay, — повторила Фрэнки. — Прости, я не очень-то красноречива, но… как бы это сказать… Ты ведь не всерьез, правда, Бенжамен?

— Нет, всерьез. Я серьезен как никогда. — Он встал, дважды прошелся по комнате, взял биографию с кофейного столика, куда он ее положил, и показал Фрэнки портрет Фрэнсиса Рипера на обложке. — Знаешь этого парня?

— Нет, — честно призналась Фрэнки.

— В общем, он — поэт, или был поэтом, пока не умер. Довольно известным. В 1930-х его имя гремело, потом шум постепенно утих, и в 1974 году, когда он приехал к нам в школу для выступления, никто из нас о нем слыхом не слыхивал. А теперь вот написали его биографию, и Дуг попросил меня ее отре цензировать. И сегодня я дошел до того места, как он приезжает в нашу школу. Семнадцатого марта 1974 года.

Бенжамен опять сел и попытался взять себя в руки. История, которую он собирался поведать Фрэнки, была длинной и запутанной и, вероятно, ника ким боком не соприкасалась с ее личным жизненным опытом. Сумеет ли он объяснить ей, какого рода страхи терзают тринадцатилетнего мальчика на пороге полового созревания, как он чудовищно боится утратить хрупкое, прихотливое уважение друзей? Теперь казалось, что эти страхи принадлежат доисторической эпохе, хотя иногда (например, сегодня) Бенжамену приходило в голову, что он так и остался одной ногой в той эпохе, предоставив осталь ным двигаться дальше… — Тогда, — сказал он, сделав глубокий вдох, — я был довольно стеснительным и неуверенным в своих… физических данных… и почти… стыдился свое го тела. — Он печально улыбнулся. — В этом смысле с той поры ничего не изменилось. — Он ждал ответной улыбки, подтверждающей — или, напротив, опровергающей — его слова, но с лица Фрэнки не сходило выражение торжественного внимания. — В «Кинг-Уильямсе» существовало такое правило — может, Дуг тебе рассказывал, — если ты забыл плавки на урок физкультуры, все равно будешь плавать. Голым.

— Господи, — возмутилась Фрэнки. — Так можно и отморозить себе что-нибудь.

— Да, конечно… температурный фактор доставлял неудобства, но куда страшнее был позор. Мальчики в таком возрасте, как тебе, наверное, известно, очень жестоки и… склонны к определенного рода соперничеству. И они стесняются своего тела, как я уже говорил. Поэтому худшего наказания нельзя бы ло изобрести. И я жил в страхе — буквально в ежедневном сковывающем страхе, — что когда-нибудь со мной такое случится.

— И вот однажды это случилось, да?

— Да. Папа подбросил меня в школу, и я забыл спортивную сумку на заднем сиденье машины. И уж не знаю как, но в считанные минуты вся школа была в курсе: Тракаллей явился без плавок. Все ржали, будто в жизни ничего смешнее не слыхивали. В нашем классе учился парень по имени Гардинг, Шон Гардинг;

похоже, этому веселью именно он положил начало. Забавно, но он был моим другом — чуть ли не лучшим другом, — но ему хотелось меня унизить. Как это объяснить? Не знаю. В детях много чего намешано. Жестокость и дружелюбие прекрасно уживаются.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.