авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 11 ] --

коммодора Тэрвитта с его лёгкими крейсерами и эсминцами, Гарвич ушла следующая телеграмма.[14] Этим вечером четыре германских линейных крейсера, шесть лёгких крейсеров и двадцать два эсминца выйдут на поиск к Доггер-банке с возможным возвращением домой к вечеру завтрашнего дня. Завтра, в 7:00 всем наличным линейным крейсерам, лёгким крейсерам и эсминцам из Розайта подойти к точке рандеву 55013' с.ш., 3012' в.д. Коммодор (Т) со всеми имеющимися у него эсминцами и лёгкими крейсерами идёт из Гарвича в указанную точку встречи и, к 7:00, соединяется с эскадрой вице-адмирала с флагом на «Лайоне». Если по пути коммодор (Т) заметит врага на пересекающемся курсе, то атакует его. Б[еспроволочный] т[елеграф] использовать лишь при крайней необходимости.

Телеграмма отправлена командующему, флот Метрополии;

вице-адмиралу, «Лайон»;

вице адмиралу Третья линейная эскадра;

и коммодору (Т).

Мы провели около часа за калькуляциями и в дискуссиях, но первый морской лорд оставался дома и в неведении. Я попросил Артура Вильсона и начальника штаба отнести карты и черновик телеграммы в Ачвей Хаус и, если мнения не разойдутся, отправлять приказ. Фишер вполне согласился с нашими решениями, и дело началось.

Прошёл день, наступил вечер. Читатель может вообразить, как мы переживали эти долгие часы. Мы никому не доверили тайны. В тот вечер я был приглашён на ужин:

французский посол чествовал прибывшего в Лондон с важной миссией господина Мильерана, в то время военного министра Франции. Покров знания и неимоверное внутреннее напряжение отделили меня от собравшейся изысканной публики. В декабре мы едва верили нашим источникам информации. Всё было зыбко. Подчас казалось, что ничего не произойдёт. Теперь, после прошлогоднего опыта, я думал лишь об одном – о бое на заре!

Первая в истории схватка могучих супердредноутов! Добавьте к этому чувства охотника:

хищный зверь шёл прямо в ловушку!

На следующее утро все поднялись затемно. День лишь забрезжил за окнами, когда Фишер, Вильсон, Оливер и я собрались в оперативном пункте. В Адмиралтействе работала обычная ночная смена, служащие разных департаментов. И вдруг перед нами положили телеграмму: началось неотвратимое, рассчитанное с точностью военного парада движение событий. Первая эскадра лёгких крейсеров докладывала на «Лайон» (Битти) и «Айрон Дюк»

(Джеллико):

(Отправлено в 7:30 утра. Принято в 8:10 утра). Срочно. Вижу врага. 54054' с.ш., 3030' в.д. Идёт на восток. Линейные крейсера и крейсера, численность неизвестна.

И, через две минуты:

Срочно. 55034' с.ш., 4012' в.д. Вижу врага, крейсера и эсминцы, линейные крейсера, лёгкие крейсера, держит курс юг - юго-восток.

Итак, это свершилось снова!

Я оставался в тихом покое Адмиралтейства и воображал грандиозное сражение - шаг за шагом, минута за минутой в рассудочном, небывало напряжённом возбуждении. Вдали от нас, в открытом море, на палубах боевых кораблей, среди ошеломительного пушечного грома работали иные, морские люди, и их вещному взору открывались обрывки общей картины. Там царил дух дела в его величайшем напряжении, там бурлила ярость боя, там трудились руки и умы – самозабвенно, во всю силу. Но здесь, в Уайтхолле, размеренно тикали часы, молчаливые люди рисовали линии, покрывали листы расчётами, указывали пальцем на карте и роняли тихие, короткие замечания, а другие люди входили в дверь тихой и быстрой походкой и выкладывали перед первыми бумажные полоски, исписанные карандашом. Телеграммы прибывали каждые несколько минут после перехвата и дешифровки, зачастую в неверной последовательности, сплошь и рядом тёмного смысла и каждая депеша отзывалась мысленным образом боя;

картина мерцала, меняла смысл, воображение питалось поступавшими сообщениями и металось между надеждой и смятением.

Первая эскадра лёгких крейсеров командующему.

(Послано в 8 утра. Получено в 8:20.) Вражеские корабли изменили курс на С-В.

«Лайон» командующему.

(Послано в 8:30 утра. Получено в 8:37.) Вижу врага: четыре линейных крейсера, четыре лёгких крейсера, эсминцы, число неизвестно, идёт Ю. 61 В. 11 миль. Мои координаты 54050' с.ш., 3037' в.д. Курс Ю. 40 В. 26 узлов.

Командующий Третьей линейной эскадре.

(Послано в 9 утра. Получено в 9:18.) Следуйте к Гельголанду.

Коммодор Тэрвитт командующему.

(Послано в 9:05 утра. Получено в 9:27.) 1-я флотилия и 3-я флотилия за кормой линейных крейсеров. 2 мили.

Командующий Третьей линейной эскадре.

(Послано в 9:20 утра. Получено в 9:28.) Идите на поддержку Первой эскадры линейных крейсеров.

«Лайон» командующему.

(Послано в 9:30 утра. Получено в 9:48.) Завязал бой с вражескими линейными крейсерами. Дистанция 16 000 ярдов.

Первая эскадра лёгких крейсеров «Лайону»

(Послано в 10:08 утра. Получено в 10:18.) Враг выслал на меня замыкающий линейный крейсер. Отхожу.

Первая эскадра лёгких крейсеров «Лайону»

(Послано в 10:21 утра. Получено в 10:27.) Удерживаю контакт с неприятелем.

Первая эскадра лёгких крейсеров командующему и «Лайону»

(Послано в 10:15 утра. Получено в 10:59.) Вражеские дирижабли В-Ю-В.

По-видимому, «Лайон» и Первая эскадра лёгких крейсеров завязали сражение с неприятелем. Затем флагман Битти замолчал. Прошло примерно полтора часа. Судя по всему, Джон Джеллико не выдержал гнетущей тишины.

Командующий «Лайону»

(Послано в 11:01 утра. Получено Адмиралтейством в 11:09.) Вы в бою?

Двадцать очень долгих минут прошли в молчании. Наконец, в 11:37, поступило сообщение, но не от «Лайона» или Первой эскадры линейных крейсеров, а от командира Второй эскадры линейных крейсеров командующему:

Тяжёлый бой с вражескими линейными крейсерами. 54019' с.ш., 5005' в.д.

Кто-то сказал: «Мур рапортует, должно быть «Лайон» уничтожен». В голову пришло неуместное. Я подумал о похоронной службе – чересчур знакомое зрелище, Вестминстерское Аббатство, толпа военных и штатских, гроб, накрытый Юнион Джеком, пронзительная музыка… Битти!

В конечном счёте, видение оказалось ложным, но, увы, близким к истине. «Лайон»

был разбит.

Время перенестись из напряжённой атмосферы оперативного пункта к эскадрам в открытом море.

Адмирал Битти с пятью линейными крейсерами («Лайон», «Тайгер», «Принцес Ройял», «Нью Зиленд» и «Индомитебл») и четырьмя лёгкими крейсерами подошёл к точке рандеву с первыми лучами ясного зимнего утра и при спокойном море. Через десять минут он увидел коммодора Тэрвитта на «Аретузе» с семью быстрейшими эсминцами класса «М»

- авангардом Гарвичской ударной группы - и тут же ударило первое орудие. «Аврора», нагонявшая коммодора со всей возможной скоростью и отставшая от Тэрвитта на несколько миль вместе с «Андаунтедом» и двадцать одним эсминцем Первой и Третьей флотилий, вошла в контакт с силами Хиппера: «Зейдлиц», «Мольтке», «Дерфлингер», «Блюхер», четыре лёгких крейсера и двадцать два эсминца. Вильсон и Оливер в точности предсказали курс и время появления германского адмирала. «Аврора» открыла огонь по немецкому лёгкому крейсеру и немедленно просигналила, что вступила в бой «с Флотом Открытого Моря». Три линии наступления сошлись чуть ли не в одной точке.

Читателю известны причины вылазки Хиппера. С рассветом корабли немецкого адмирала выстроились в протяжённую линию и, должно быть, пошли на поиск британских рыболовецких судов и лёгких патрульных сил. Дальнейшее очень просто. Хиппер обнаружил против себя многочисленные британские корабли, увидел среди них линейные крейсера и принял немедленное решение - собрал отряд, сделал полный поворот кругом и, со всем проворством, направился домой. К этому времени действующий с равной поспешностью адмирал Битти успел пересечь линию колонны Хиппера к югу от замыкающего германского корабля и к 8 часам в 14 милях от неприятеля бросился вдогон на параллельном курсе. Началось грандиозное состязание быстрейших кораблей двух флотов. Неприятель мог разбросать позади себя мины, и британские корабли уклонились от кильватерной линии Хиппера. Гуденаф с четырьмя лёгкими крейсерами держался немного севернее, Тэрвитт со всеми своими эсминцами и крейсерами – южнее, британские линейные крейсера – южнее Тэрвитта.

При сухопутном преследовании войска движутся по неподвижному полю. В упорной морской погоне относительные позиции противников меняются исподволь, в то время как поле боя уносится назад со скоростью пущенного в галоп коня. В таком положении обе стороны могут остаться надолго. Но британские линейные крейсера постоянно наращивали скорость и вскоре начали явно догонять германцев. К 8:30 ход подняли до 26 узлов: на один узел больше проектной скорости «Индомитебла» и «Нью Зиленда». Битти просигналил:

«Отлично, «Индомитебл»» и приказал увеличить скорость сначала до 27, а через короткое время до 28 и 29 узлов, но лишь три головных корабля – «Лайон», за ним «Тайгер» и «Принцесс Ройял» могли развить такой изумительный ход. Битти решил перехватить врага и начать бой тремя кораблями против четырёх.

Дистанция между концевыми германскими кораблями и передовыми британскими неуклонно сокращалась. Супердредноуты развили такую скорость, что эсминцы едва поспевали за ними.

В самом начале, в момент визуального контакта Тэрвитт нацелил свои сорок кораблей в промежуток между эскадрами вражеских линейных крейсеров. Это привело к неудобству:

быстроходные эсминцы класса «М» шли на врага бок о бок с линейными крейсерами и могли закрыть им видимость огромными клубами дыма. Но взятый темп не позволял Тэрвитту обойти Битти наперерез, выйти на южный фланг и вести погоню со скоростью минимум в 27 узлов. Тэрвитт мог бы погодить, отстать от линейных крейсеров Битти и пройти за ними на южный фланг, но лишь с опасностью навсегда потерять гонку. Итак, он не мог догнать германцев и обойти голову колонны врага, но оставался немного позади и за линией британских линейных крейсеров;

в каком-то смысле, корабли Битти отделяли Тэрвитта от неприятеля.

Около 9 часов «Лайон» открыл огонь.[15] Вплоть до 1914 года, дальность стрельб на артиллерийских учениях не превышала 10 000 ярдов. Весной 1914 года я приказал провести эксперимент со стрельбой на 14 000 ярдов;

флот, к всеобщему удивлению, немедленно добился значительной точности. Но этот урок не был должным образом усвоен до самого начала войны. Теперь, в первом же сражении супердредноутов преследователи по своему усмотрению открыли огонь с невиданной дистанции в 20 000 ярдов. Второй залп по «Блюхеру» дал перелёт и «Лайон» начал вести размеренный огонь. Расстояние между противниками непрерывно сокращалось, «Тайгер» и «Принцесс Ройал» открыли огонь и почти немедленно накрыли «Блюхер». Германцы ответили в четверть десятого. «Лайон»

сосредоточился на «Дерфлингере», в то время как «Тайгер» и «Принцесс Ройал»

продолжили вести огонь по «Блюхеру». Снаряды начали поражать оба немецких корабля.

Третий залп ударил «Блюхера» в ватерлинию и замедлил его ход;

четвёртый причинил огромные разрушения, вывел из строя две кормовые башни, поразил от 200 до 300 человек.

В 9:35 «Нью Зиленд» приблизился к «Блюхеру» на дистанцию действенного огня и Битти дал по эскадре сигнал: заняться своим визави во вражеской колонне, корабль против корабля и сам открыл огонь по немецкому флагману, головному линкору врага, «Зейдлицу».

Первый снаряд «Лайона» поразил «Зейдлиц» с расстояния 17 000 ярдов и причинил ужасные разрушения: разбил корму и уничтожил две задние башни. «Орудийные расчёты обоих башен – пишет Шпеер – мгновенно погибли;

пламя поднялось на высоту дома».

Тем временем, враг начал отбиваться. «Тайгер» неверно понял приказ и, постоянно промахиваясь, стрелял по «Зейдлицу» вместе с «Лайоном». Командир «Принцесс Ройал»

верно выбрал «Дерфлингер», «Нью Зиленд» занимался «Блюхером», «Индомитебл» не успел выйти на дистанцию огня. Тем самым, «Мольтке» остался без оппонента и мог без помех вести огонь по «Лайону».[16] Три головных немецких корабля сосредоточили огонь на «Лайоне» и наш великолепный флагман, неустрашимый корабль адмирала, полтора часа и на предельной скорости шёл через огненный шторм. Море вздымалось мощными фонтанами разрывов, тонны воды падали на палубу. Снаряды ложились вдоль бортов и выпускали в воздух множество осколков. Начиная с половины десятого, вражеские залпы начали накрывать цель. Сразу после десяти утра, снаряд попал в носовую башню «Лайона»

и вывел из строя одно из орудий. Через несколько минут, 11-ти дюймовый снаряд пробил броню. В 10:18, в «Лайон» ударили два 12-ти дюймовых снаряда с «Дерфлингера»: первый пробил броню и взорвался внутри корабля;

несколько отсеков было затоплено. Второй попал в броневой лист ниже ватерлинии. Битти пренебрёг боевой рубкой и стоял среди офицеров на открытом мостике;

он вёл корабль на предельной скорости, ни на мгновение не снижая хода и, время от времени, делал зигзаги, сбивая с цели вражеских артиллеристов.

Положение казалось благоприятным. Ни один из линейных крейсеров не получил серьёзных увечий, подоспевший «Индомитебл» мог взять на себя отставшие и повреждённые корабли врага. Но приближался кризис боя.

В 10:22 корабли Битти заволокло густым дымом. Адмирал отдал линейным крейсерам приказ: «Перестроиться в строй пеленга С.С.З»,[17] и идти вперёд на предельной скорости.

Он решил вывести линейные крейсера из-под завесы дыма, водных брызг, и подвести замыкающие корабли эскадры к неприятелю. Германцы шли строем пеленга на левый борт «Зейдлица». Вражеские флотилии изменили курс и повернули направо, вынуждая Битти идти у них за кормой по сброшенным минам и торпедам. Парфянский приём германцев заставил Битти воздержаться от сближения и удерживать параллельный курс под ужасным огнём. Горящий «Блюхер» отстал от вражеского строя;

в 10:45 Битти приказал «Индомитеблу» - корабль несколько отстал от основных сил, но быстро приближался «Атаковать врага, прорывающегося на север», имея в виду «Блюхер» и, вслед за тем, предпринял ещё несколько попыток сблизиться с неприятелем. К тому времени, «Лайон»

успел получить четырнадцать попаданий, но в 10:52, в самом разгаре боя с «Зейдлицем», «Мольтке» и «Дерфлингером» новый удар внезапно застопорил ход флагмана и решил судьбу нашей, казалось бы, полной победы самым фатальным образом. Двигатель левого борта вышел из строя, «Лайон» дал крен в 10 градусов, за несколько минут его скорость упала до 15-ти узлов.

В момент (10:54), когда разбитый «Лайон» выпал из линии, а «Тайгер», «Принцесс Ройал» и «Нью Зиленд» быстро догоняли повреждённый флагман, адмиралу Битти донесли о перископе с правого борта. Субмарину заметили с фор-марса «Лайона», её увидел сам Битти и все его офицеры;

сегодня мы знаем, что в то время и на том самом месте действительно находились подводные лодки врага. Битти решил ответить на новую опасность быстрым манёвром и приказал всей эскадре повернуть на 8 румбов влево, то есть идти через зады неприятельского строя под прямым углом к предыдущему курсу. Битти предполагал лишь кратковременный манёвр и через четыре минуты отдал новый приказ:

«Курс на северо-восток», но дело успело выйти из-под его контроля. «Лайон» остался далеко за кормой соратников. Прожектора флагмана были разбиты, беспроводная установка умолкла, из всех сигнальных средств остались лишь флаги. Могучие линкоры, друзья и враги рассекали море на скорости около 30-ти миль в час, любое отклонение тотчас меняло рисунок боя, а «Лайон», корабль адмирала Битти, душа и дирижёр битвы, охромел и почти лишился голоса. Битти дал два последних сигнала: «Атакуйте хвост неприятельского строя»

и, затем, указание: «Держитесь ближе к противнику. Повторите последний сигнал». Но комбинацию развевающихся сигнальных флагов было трудно прочесть, и ни один линейный крейсер не получил приказа.

В сложившихся обстоятельствах команду над эскадрой принял контр-адмирал Мур: он шёл на «Нью Зиленде», теперь третьем корабле в строю. Большую часть моего министерства Мур работал в Адмиралтействе третьим морским лордом. Выдающиеся способности адмирала превосходно подходили именно для этой должности, но он настоял на морском, подобающем его рангу и стажу, командовании. Мы удовлетворили желание Мура;

теперь морскому командиру улыбнулась фортуна, но улыбнулась как-то двусмысленно. Прежде всего, адмирал не был уверен, что получил право вести эскадру.

Формальной передачи командования не состоялось. Он не понимал, почему адмирал Битти резко отвернул на север. Ему не доложили о появлении вражеских субмарин. Сигнал «Атакуйте хвост неприятельского строя» был поднят на «Лайоне» до спуска предыдущего сигнала «Курс на северо-восток». Линейные крейсера прочли оба сигнала вместе;

перед Муром, на северо-востоке жестоко претерпевал одинокий «Блюхер» и адмирал понял комбинацию флагов как ясный приказ атаковать его. Ни Мур, ни один из линейных крейсеров не увидели последнего сигнала «Держитесь ближе к противнику». «Тайгер», теперь первый корабль в строю, сохранил прежний курс, следуя ложно понятым приказам Битти - он трактовал их так же, как Мур - и новый командир эскадры позволил головному крейсеру идти в прежнем направлении. Мур отдал свой первый приказ в 11:45, чуть ли не через час после несчастного выхода «Лайона» из строя.

Операция распалась на отдельные эпизоды. Четыре британских линейных крейсера прекратили огонь по отступающим германцам и начали кружить вокруг «Блюхера» - он получил ужасные повреждения, но всё ещё отбивался от лёгких крейсеров и эсминцев «М» класса. В десять минут первого, «Блюхер», сражавшийся до конца, отчаянно и безнадёжно, перевернулся и затонул. Мы подобрали двести пятьдесят уцелевших из всей команды в двенадцать сотен человек;

британские эсминцы и лёгкие крейсера могли бы спасти и больше, но германский гидроплан, не разбирая цели, сбросил бомбы на спасателей англичан и тонущих немцев. Хиппера спас единственный, фатальный выстрел по «Лайону»;

германский адмирал избежал почти неминуемого уничтожения и на предельно возможной скорости ушёл к Гельголанду. Идти оставалось 80 миль. У Хиппера уцелело три корабля, на двух полыхал пожар, мёртвые и раненые лежали среди нагромождения обломков. Уже второй раз германской эскадре линейных крейсеров удалось вырваться из смертельного захвата.

По мнению профессионалов, морских начальников Мура, действия и бездействие контр-адмирала имели под собой основание. Мур не отошёл от строгой трактовки полученных указаний. Он не знал о последнем, не дошедшем до британских кораблей сигнале «Держитесь ближе к противнику» и увидел в последовательности предшествующих распоряжений некоторый резон к прекращению боя, по причине, неизвестной контр адмиралу Муру, но весомой для самого отважного морского лидера Британии. «Лайон»

остался позади, и было непросто понять - в самом ли деле пришло время взять на себя командование. Великое уважение Мура к адмиралу Битти не позволило ему поспешить с перехватом управления и придало особый смысл сигналу изменить курс и идти наперерез хвосту вражеского строя. Подобные соображения вполне могли определить действия Мура на четверть часа, но четверть часа – долгое время. Британские корабли с трудом поспевали за противником, они имели совсем небольшое преимущество в скорости, и, после ухода с параллельного курса, начали тотчас и быстро терять дистанцию. После того как Мур уверился в выходе Битти из игры, он мог беспрепятственно вернуть эскадру на прежний курс, продолжить погоню за ускользающими кораблями Хиппера и войти с ними в огневой контакт через какое-то – теперь уже необходимо продолжительное время – вблизи Гельголанда, поблизости от Флота Открытого Моря.

…… Морские сражения взыскивают с адмиралов куда как строже чем сухопутные битвы с генералов. Адмирал лично ведёт флот в бой, подчас под жестоким огнём и с великой опасностью для любого человека на любом из кораблей;

генерал, помимо своего желания, не может покинуть штаб и пребывает в полном спокойствии за десять, пятнадцать или даже двадцать миль от поля боя. Генералу приходится полагаться на рапорты из бригад, дивизий, корпусов;

он принимает сведения и отправляет приказы через одни и те же каналы, предварительно обсудив дело со штабными работниками;

адмирал видит бой своими собственными глазами и слова, направляющие движение могучих сил, сходят с его собственных губ. Одна фаза морского сражения следует за другой с промежутком в две или три минуты;

современный командарм отходит от рутины и направляет ход сухопутной операции свежими решениями раз в два или три часа, а то и дня. Адмирал – или его преемник - управляет морским боем с самого начала, непрерывно, пока способен подавать сигналы;

на суше, после «часа ноль», сражение полностью и на несколько времени уходит из-под контроля генерала.

Наземное поражение находит сотни объяснений, последствия любой ошибки могут быть завуалированы. Самое простое – продолжить атаку на следующий день, в ином направлении и в других обстоятельствах. Но на море невозможно начать дело заново. Бой окончен, враг удалился на многие месяцы. Адмирал ежеминутно отдаёт приказы, и все они непременно заносятся в судовой журнал, необходимую принадлежность каждого судна.

Огромные корабли - если их механизмы исправны – всецело подчиняются человеческой воле и, пунктуально и неуклонно, идут в указанных направлениях. Курс и скорость судна обязательно и постоянно записываются. Какой бы корабль ни погиб, ценность его известна.

Списки потерь публикуются. Карта и компас доподлинно устанавливают местонахождение и манёвры любого из кораблей, его позицию относительно прочих. Поле боя плоское и почти неизменное. Мы можем потребовать и получить объяснения по любому обстоятельству боя, тщательно реконструировать полную картину событий и подвергнуть её глубокому ретроспективному анализу. Прежде чем вынести суждение, здравомыслящий и объективный человек вспомнит обо всём этом.

Печальные события пошли своим чередом, но Битти остался далеко позади. Он был уверен, что погоня продолжена, покинул подбитый «Лайон», поднял флаг на эсминце «Эттек» и поспешил вперёд, в надежде успеть к сражению. Вместо этого, вскоре после полудня адмирал увидел идущие навстречу корабли и узнал, что остатку вражеских сил удалось уйти. В первом и горьком порыве Битти приказал возобновить преследование, хотя никаких шансов на успех не оставалось. Мы потеряли двадцать или тридцать драгоценных минут и с ними двадцать или тридцать тысяч ярдов. Невосполнимая потеря. Битти понял, что дальнейшая погоня бесцельна и повернул назад - спасать «Лайон», вести его в Форт.

Какое-то время, состояние «Лайона» казалось критическим: скорость упала до 8 узлов, усилившийся крен вызывал серьёзные опасения. В конце концов, машины линейного крейсера вовсе отказались работать. «Индомитебл» взял «Лайон» на буксир и повёл в Форт:

в долгий, медленный и опасный путь домой. Всю ночь 24 января и все следующие сутки, января, шестьдесят эсминцев Тэрвитта проделывали непрерывные эволюции вокруг разбитого корабля, защищая его от торпед и подводных атак. «Если заметите субмарины – приказал коммодор – бейте их и тараньте, не обращая внимания на соседей». Днём января «Лайон», принятый со всеобщим ликованием, благополучно встал на якорь в Розайте.

Победа у Доггер-банки сразу же и на некоторое время отвратила враждебные движения от моей администрации. Адмиралтейство принимало поздравления со всех сторон, мы снова пользовались подобающим престижем. По общему мнению, флот одержал несомненную и серьёзную победу: утопил «Блюхера» и причинил тяжёлые повреждения иным кораблям Германии. Кайзер, под тяжёлым впечатлением от случившегося, подтвердил свои запреты августа 1914 года. Все начинания германского адмиралтейства были решительно прекращены и, если не считать подводной войны, следующие пятнадцать месяцев прошли в безмятежном спокойствии на Северном море и в домашних водах.

Нейтральные страны увидели веское доказательство британского морского превосходства;

англичане заметно укрепились в доверии и благожелательных чувствах к своему Адмиралтейству.

Глава 21. Переоценка и окончательное решение.

Вплоть до 20 января 1915 года мы были едины в намерении атаковать Дарданеллы с моря. Военное ведомство, Форин Офис и Адмиралтейство отнеслись к плану равно серьёзным образом. Правительство приняло решение, но оно не было ни окончательным, ни бесповоротным - Военный совет благословил нас на работу и поручил Адмиралтейству подсчитать ресурсы и выработать планы. Если операция проваливалась на стадии разработки, было бы проще простого сообщить об этом Кабинету и оставить затею. Но привлечённые к делу адмиралы трудились в полном согласии, штабная работа успешно продвигалась вперёд. В конце января мы завершили многие приготовления: пошли приказы, задвигались корабли, правительства России и Франции успели о многом договориться и именно в этот момент Фишер начал выказывать растущую неприязнь к операции и препятствовать её ходу.

Между тем, морское или амфибийное наступление Британии в северных водах всё более отсрочивалось. Письма Джеллико не оставляли сомнений: попытка атаковать Боркум и войти в Балтийское море отвращала командующего как ничто на свете. Штаб Гранд Флита следовал политике пассивного ожидания при одновременном и всемерном усилении флота и претендовал на каждый вновь построенный корабль. Френч предложил наступать вдоль бельгийского берега, но сопротивление Жоффра покончило и с этим замыслом. Стало ясно, что в обозримом времени серьёзных морских дел на северном театре не предвидится и что любой план, исподволь подводящий к наступлению на севере не найдёт поддержки у командующего флотом.

В подобных обстоятельствах я всё более радел за судьбу средиземноморского начинания. Казалось, что после провала и отсрочки иных альтернатив мы можем употребить излишек кораблей и боеприпасов именно там. Нам удалось подготовить реальный, подобающе разработанный план для одного лишь Средиземного моря, и только этот план пользовался мощной и единой поддержкой моряков и политиков.

Командующий согласился отправить в Средиземноморье линейный крейсер «Куин Элизабет» в компании с другими сильными кораблями, но тут же начал жаловаться на слабость Гранд Флита, на свои недостаточные резервы и нашёл – впервые и вдруг благодарного слушателя в первом морском лорде. Лорд Фишер внезапно невзлюбил дарданелльский проект. Проливы встали в повестку дня именно и прежде всего из-за отказа самого Фишера от бомбардировок и блокады Зебрюгге. Значение средиземноморской операции неизмеримо возросло, после отказа Френча от наступления вдоль побережья Бельгии. На Зебрюгге настаивал Военный совет и штаб Адмиралтейства, в особенности Артур Вильсон. Так, 4 января он писал: «Если мы не заблокируем канал Зебрюгге, то будем нести постоянный урон в кораблях и транспортных судах. Если бы флот перекрыл канал во время последнего обстрела, то не потерял бы «Формидейбл». Мы не можем держать наши корабли взаперти без ущерба для их боевых качеств. До сего дня лишь малая часть морских потерь приходится на активные операции». Я всецело согласился с сэром Артуром. В конечном счёте, как это прекрасно известно, мы заблокировали Зебрюгге, но к тому времени трудности неимоверно возросли, и флот понёс тяжкий урон. Первый морской лорд нашёл себя в одиночестве, чрезвычайно возбудился и распространил нерасположение к блокаде Зебрюгге не только на Дарданелльскую операцию, но и на любой план действий флота против вражеских берегов без сопутствующей и крупной атаки сухопутными силами.

В конечном счёте, он начал резко противиться вторжению с моря во всякой форме и в любом районе. Удивительное мнение, идущее вразрез с прежними и позднейшими взглядами Фишера;

тем более необходимо остановиться на этой странной перемене.

Фишер не ставил под сомнение детали той или иной операции. К примеру, он не рассматривал Дарданелльское дело с артиллерийской или какой-то иной, чисто технической точки зрения: с подобной аргументацией всегда возможно согласиться – вплоть до отмены плана - или поспорить. Он утверждал, что операция серьёзно скажется на силе Гранд Флита и нашем морском превосходстве. Но я знал этот предмет досконально. Ещё в ноябре мы с Фишером, рука об руку, отрицали ровно такие же утверждения Джеллико. С тех пор не прошло и двух месяцев. В мрачных опасениях первого морского лорда не было реального содержания. Его неприязнь питалась чем-то иным, сокрытым от меня. Фишер отвернулся от операции, которую прежде и охотно поддерживал под влиянием каких-то сомнений, задних мыслей, тех или иных побуждений. Но что бы ни мучило Фишера, нам надлежало идти вперёд и не позволять каким-то неясным опасениям застопорить ход дела. Пришлось пуститься на поиски рационального объяснения.

20 января я ответил на истинные или мнимые опасения Фишера запиской:

Похоже, что за время работы в Адмиралтействе вы стали по-иному оценивать соотношение сил Гранд Флита и Флота Открытого Моря. Ещё в ноябре вы советовали отъять у Гранд Флита «Принцес Ройал», «Инфлексибл» и «Инвинсибл» заодно с восемью «Кинг Эдуардами» и пятью «Дунканами» - всего 16 кораблей основных типов - часть для временных нужд, но броненосцы – для постоянной службы на юге. Мы пошли на это. С тех пор, в распоряжение командующего вернулись 8 «Кинг Эдуардов» и «Принцесс Ройал»;

ему передали «Индомитебл»;

он получил «Уорриор», «Дюк оф Эдинбург», «Блэк Принс», «Глостер», «Ярмут», «Кэролайн», «Галатею», «Донегол», «Левиафан», 16 дополнительных эсминцев и, как я полагаю, не менее 50 тральщиков и яхт. К Джеллико пришло внушительное подкрепление, и я не знаю, что за новые обстоятельства или какое усиление противника может встревожить нас теперь, если мы не тревожились в ноябре, до пополнения Гранд Флита.

Фишер не стал спорить о главном, но вернулся к вопросу об эсминцах - в самом деле, слабейшему нашему пункту – и потребовал отозвать от Дарданелл целую флотилию. Я не мог согласиться с первым морским лордом. Изъятие эсминцев парализовало бы весь дарданелльский флот и перечеркнуло выношенные штабом планы. Тем временем, Вильсон возобновил настойчивые требования атаковать Зебрюгге.

Двойной нажим довёл дело до кризиса.

25 января 1915. Первому лорду.

Я более не хочу бесполезно противиться планам Военного совета, но прошу до следующего заседания напечатать и раздать его членам прилагаемый документ.

В приложенном к письму меморандуме, флоту предлагалось следовать политике «постоянного давления» и оставаться в бездействии вплоть до генерального сражения.

Здесь стоит процитировать один из параграфов.

Среди всех возможных стратегических положений, политика морской обороны, выбранная Германией, наиболее затруднительна и чревата опасностями для противостоящей стороны, если она столь же слаба на земле, как мы и если противник так же силён на суше, как Германия. Но если обратиться к нашей истории, можно увидеть схожие ситуации. Германия использует тот же метод что и Франция во всех морских с нами войнах.

Сегодня мы должны ответить ровно так же как отвечали в прошлом, а именно:

довольствоваться господством на морях и взращивать силы пока постоянное давление морской мощи не вынудит вражеский флот атаковать нас в невыгодных для неприятеля условиях.

Во время Семилетней войны французы пять лет удерживали флот от решительного сражения. Нельсон сторожил Тулон два года. Джон Джеллико ждёт сравнительно недолго – шесть месяцев;

он скрашивает ожидание в разнообразных действиях, и успел значительно подорвать силы врага.

Давление сегодняшней морской мощи сказывается не менее, но, вероятно даже сильнее чем это было в прошлом и скорее приведёт к бою, но это долгий процесс и нам потребуется великое терпение. Враг осознает, что наземное наступление провалилось и почти непременно начнёт искать решения в море. Это первая из причин копить ресурсы.

Вторая причина: действия на морях и связанные с этим беспокойства раздражают нейтралов куда как больше чем любые сухопутные бои;

активность сильнейшей морской державы уводит их к неприятелю. Мы можем уйти от подобного развития событий лишь с обретением абсолютного морского господства.

Мы подыграем германцам, если начнём рисковать кораблями во вспомогательных операциях: например, бомбардировать берега или атаковать фортификации без сотрудничества с армией. У немцев появится шанс перехватить наш флот приблизительно равными силами. Теперь нам предлагается затеять продолжительную бомбардировку Дарданелльских фортов, но обстрел с моря берегов и укреплений не может быть оправдан ничем кроме надежды вовлечь неприятеля в генеральное сражение.

Вот жизненно важный принцип: пока Флот Открытого Моря сохраняет свою великую силу и блистательную артиллерийскую эффективность, флот Британии категорически не должен предпринимать никаких операций, могущих ослабить его теперешнее превосходство. … Пусть старые корабли и не представляют ценности, но вместе с ними погибнут и люди – единственный, на сегодня, резерв Гранд Флита.

Нам чрезвычайно трудно, но вместе с тем и чрезвычайно важно остаться пассивными до времени: до тех пор, пока мы не вынудим обороняющегося врага бросить флот в генеральное сражение. … Повторюсь: первая задача британской армии – помогать флоту править морями. Так, военные могли бы совместно с флотом атаковать Зебрюгге или форсировать Дарданеллы;

возможно, что тогда в море вышел бы германский либо турецкий флот. Но в это трудно поверить. Британская армия останется на маленьком участке союзного фронта во Франции и предоставит флоту не более помощи, как если бы она стояла в Тимбукту.

Наша страна пользуется всеми выгодами мощного флота и должна оставаться в спокойном наслаждении своими преимуществами, не расточая силы в бесполезных для укрепления нашей позиции делах.

Фишер.

Думаю, что этот документ, за исключением последних и весьма характерных фраз не обязан своим появлением перу Джона Фишера. Бумагу приготовили по его указанию.

Меморандум шёл вразрез со всеми моими убеждениями. Никто и ничуть не желал «расточать силы в бесполезных для укрепления нашей позиции делах». Писать так значило подменять аргумент сомнительным предположением. Но доктрина Фишера - даже если и избавить документ от последней фразы – обрекала нас на полнейшее бездействие. После того как я покинул офис, командующий и Адмиралтейство взялись проводить именно такую политику и именно такой образ действий привёл нас к субмаринному кошмару года.

Тем временем, 26 января великий князь ответил на мою телеграмму о Дарданелльском плане. Как мы и ожидали, ответ оказался благоприятным, но бесполезным. Грей переслал мне его с пометкой:

Русские пишут о Дарданеллах. Ясно, что Россия не сможет помочь, но полностью поддерживает операцию и великий князь придаёт ей огромное значение.

С этим можно отнестись к Оганьеру[18] и указать, что нам неизбежно двигать дело вперёд;

отказ от операции разочарует Россию и, тем самым, весьма ухудшит военную ситуацию – предмет особенной и злободневной заботы Британии и Франции … Я занялся документом первого морского лорда и переправил его премьер министру со своим ответом (Фишер получил его в копии):

Меморандум первого лорда.

27 января 1915.

Главный принцип первого морского лорда не вызывает сомнений. Основа нашей морской политики – поддерживать линейный флот и вспомогательные корабли в должном состоянии и в непременной готовности разбить в бою Флот Открытого Моря. В этом первая и главная наша обязанность. Мы придерживались, и будем строго придерживаться именно этого принципа.

Воскресный бой [Доггер-банка] ясно открыл нам будущее: в нём – если опустить частности - сошлись корабли тех же классов, что примут участие в генеральном сражении.

Теперь подтверждено что соотношение сил 5 к 4 даёт нам решающее преимущество. В подобных условиях германцы могут думать лишь об отходе, а англичане – только об атаке.

Немцы понесли тяжелейшие потери: один корабль из четырёх погиб, два очень серьёзно повреждены. Если бы сражение удалось довести до конца, мы, несомненно, уничтожили бы и остальных.

Теперь, после боевого испытания, мы вышли из области чистых спекуляций и можем соотнести качества моряков и артиллерии с обеих сторон: британцы не уступают врагу, но пользуются преимуществами 13,5 дюймового калибра и большего веса залпа. Тем самым, есть все основания полагать, что лучшие из наших дредноутов и линейных крейсеров – корабль – смогут нанести решительной поражение даже и равному числу дредноутов Германии. Любой британский корабль сверх указанного числа должно рассматривать как страховой запас на неожиданные потери от мин и торпед.

Ко времени объявления войны, Британия держала в домашних водах 24 + 2 «Лорда Нельсона», Германия – 21 корабль – здесь указано максимальное число активных боевых единиц. С течением военного времени, наш флот пополнился некоторыми кораблями основных типов: «Куин Элизабет», «Эрин», «Эджинкорт», «Бенбоу», «Эмперор оф Индиа», «Тайгер», «Индомитебл»;

на следующий месяц мы ожидаем «Инфлексибл», «Инвинсибл» и, возможно, «Аустрелию»;

но потеряли «Одейшес». Помимо этого, Гранд Флит и Гарвичская ударная группа усилены восемнадцатью крейсерами и тридцатью шестью эсминцами.[19] В то же самое время, флот Германии не только не получил пополнений, но понёс потери в современных кораблях: «Блюхер», «Магдебург», «Кёльн», «Майнц», 10 или эсминцев.

Необходимо помнить о стремительном прогрессе в военном судостроении: корабль старше 12 лет может сыграть лишь вспомогательную роль. Низкая скорость не даст ему шанса в основном деле;

он, несомненно, будет уничтожен в схватке с кораблями позднейшей постройки;

ему под силу сражаться лишь с себе подобными. Но мы имеем огромное преимущество и в броненосцах-додредноутах. Сегодняшний состав Гранд Флита насчитывает 8 «Кинг Эдуардов»;

мы, в любой момент, можем добавить к ним 2 «Лорда Нельсона»[20] и 6 оставшихся в строю «Формидейблов». Наш додредноутный флот легко и несомненно уничтожит все старые броненосцы Германии.

В этом году мы вооружим и укрепим флот на случай возможных потерь новой эскадрой из 8 линейных кораблей со скоростью не менее 26 узлов, все с 15-дюймовыми орудиями. Возможно, что один лишь этот отряд может выйти против двух лучших эскадр Германии. С началом войны, мы укомплектовали 8 лёгких крейсеров для службы в домашних водах;

в ближайшие три месяца мы добавим к ним ещё 8 и, после этого, ещё 4 за три месяца. Названные корабли превосходят любой из германских лёгких крейсеров скоростью хода и артиллерией. В течение этого года мы передадим флоту 56 эсминцев, от 50 до 75 субмарин, 24 малые канонерки для второстепенных нужд вместе со всякими и разнообразными вспомогательными судами. Теперь понятно, что силы Гранд Флита – и без того достаточные для наших нужд с самого начала войны – изрядно пополнены ко дню сегодняшнему и, со временем, будут непрерывно расти. Мы полностью отвечаем первому принципу первого морского лорда.

Вторая неотъемлемая задача флота – защита торговли и морских маршрутов. Все заграничные крейсеры и канонерки врага, за исключением «Карлсруэ» и «Дрездена»

уничтожены, блокированы или интернированы. «Дрезден» и «Карлсруэ» прячутся, но дееспособность «Карлсруэ» более чем сомнительна - о нём ничего не слышно уже три месяца. Скорее всего, у германцев остались не более двух вспомогательных крейсеров:

(«Кронпринц Вильгельм» и «Принц Эйтель Фридрих»). Враг намеревался вооружить и спустить с привязи 42 торговых судна, но все они блокированы, интернированы, потоплены или захвачены. … В то же самое время, флот выполняет и иные задачи: удерживает контроль над Каналом и подходами к нему, несёт дозор в Дуврском проливе, патрулирует флотилиями восточное побережье, в Гарвиче сосредоточена ударная группа.

Помимо всего перечисленного и после удовлетворения всех морских запросов, у нас остаются броненосцы – полностью укомплектованные командами, с собственным боекомплектом и резервами:

5 «Дунканов»

5 «Канопусов»

9 «Маджестиков»

1 «Ройял Соверен»

С начала апреля и до конца июля флот должен получить 14 тяжело бронированных мелкосидящих мониторов: два с двумя 15-дюймовыми, 4 с двумя 14-дюймовыми и 8 с двумя 12-дюймовыми орудиями.

Восемь последних будут оснащены башнями, снятыми с четырёх «Маджестиков». Вот силы, которые мы предполагаем использовать для особых нужд и - время от времени и по мере необходимости - для бомбардировок объектов большого стратегического или политического значения, например и в особенности:

1. Операция в Дарданеллах 2. Поддержка левого фланга армии.

3. Обстрел Зебрюгге и затем 4. Захват Боркума.

Уверен, что если действовать умело и с разумной осторожностью, потери можно свести к минимуму и определённо удержать в пределах, оправданных важностью и необходимостью перечисленных операций. Невозможно согласиться с мнением первого морского лорда: названные корабли (исключая «Дунканы») излишни и непригодны для линии баталии, но их возможно использовать указанным выше образом, не нарушая никаких весомых принципов морской политики. Мы не должны отказываться от боевого применения старых кораблей из-за боязни потерь и общественного протеста: нет нужды беспокоиться, если мы купим этой ценой важные военные результаты и если некоторый урон в жизнях офицеров и матросов королевского флота предотвратит куда как более великие потери среди наших товарищей и союзников.

У.С.Ч.

В глубине души первый морской лорд не видел угрозы для запаса сил Гранд Флита.

Он знал, что я ведаю его истинные убеждения. Фишер не стал развивать фальшивую аргументацию, но подчеркнул своё нежелание идти на Военный совет: заседание собиралось на следующий день, 28 января. Разумеется, обсуждение не могло пройти без Фишера. Я настоял на его присутствии и организовал для нас обоих негласную встречу с премьер-министром до начала Совета. На это Фишер согласился.

Мы собрались в кабинете Асквита за двадцать минут до заседания. Записей встречи не сохранилось, но об её ходе никто не спорит. «Если отбросить малозначащие подробности о том или ином словоупотреблении, то описания приватной встречи, данные её участниками – Фишером и Асквитом – полностью совпадают» - так заявили члены Дарданелльского комитета. Первый морской лорд, в весьма сжатой форме, выразил протест против Зебрюгге и Дарданелл и ратовал за большую операцию на Балтике или генеральное наступление армией вдоль бельгийского побережья при сильной поддержке с моря. Он, как это значится в записях Дарданелльского комитета, «не критиковал атаку Галлиполи по существу вопроса, равно как и не упомянул в разговоре с премьер-министром, о том, что думает подать в отставку, если его мнением пренебрегут». Истинная правда. Я заявил противоположное мнение: нам должно атаковать Зебрюгге и Дарданеллы, но если от какого-то плана приходится отказываться, то надо пожертвовать Зебрюгге, поскольку именно эта операция особенно не нравится Фишеру. Премьер-министр выслушал обе стороны, подчеркнул согласие с моей точкой зрения и решил, что мы должны отказаться от Зебрюгге, но двигать вперёд Дарданелльский план. Казалось, Фишер полностью удовлетворён и когда мы вместе спускались по лестнице, я думал, что дело устроилось.

Совет успел собраться и ожидал нас. Привожу ход дискуссии по записи полковника Хэнки, опубликованной в отчёте Дарданелльского комитета.

Мистер Черчилль уведомляет собрание, что обратился с планом атаки Дарданелл к великому князю Николаю и Адмиралтейству Франции. Великий князь принял проект с энтузиазмом и надеется, что это [атака] ему поможет. Адмиралтейство Франции дало благоприятный ответ и обещало сотрудничать. Приготовления идут, мы будем готовы начать дело к середине февраля. Докладчик спрашивает у Военного совета: оправдывает ли важность операции некоторый и несомненный риск?

По мнению лорда Фишера, вопрос необходимо отложить. Премьер-министр прекрасно знает его точку зрения.

Премьер-министр отвечает, что приготовления успели зайти слишком далеко и промедление невозможно.

Лорд Китченер полагает, что форсирование Дарданелл может обернуться исключительными выгодами. Успех сопоставим с победоносной кампанией, выигранной новыми армиями. Одно из преимуществ плана: если мы не сможем добиться удовлетворительного прогресса, то прервём операцию.

Мистер Бальфур указывает на возможные результаты:

Мы разрежем турецкую армию надвое;

Контроль над Константинополем;

Доступ к русской пшенице, возобновление Россией экспорта;

Операция укрепит падающий из-за перекрытой торговли рубль и вызовет великое воодушевление;

Помимо прочего, успех откроет проход в Дунай.

Трудно вообразить более полезное дело.

Сэр Эдвард Грей считает, что атака поможет Болгарии и всем Балканам сделать окончательный выбор.

Мистер Черчилль информирует собрание: командующий морскими силами в Средиземном море не сомневается в успехе и просит от трёх недель до месяца на операцию.

Корабли уже идут к Дарданеллам. Он отвечает мистеру Бальфуру: французы ответили на его (Черчилля) запрос;

они уверены, что австрийские субмарины не в состоянии преодолеть долгий путь к Дарданеллам.

Лорд Хэлдейн спрашивает: есть ли у турок субмарины?

Мистер Черчилль отвечает, что по имеющимся данным – нет. Он не предвидит больших потерь на этапе бомбардировки, но некоторый урон при тралении мин неизбежен.

Настоящие трудности начнутся после подавления внешних портов, со входом в Узости. Он показывает на карте план атаки.

Запись Хэнки неполна. На совещании произошёл инцидент, впоследствии получивший широкую огласку. Отрывок из мемуаров Фишера:[21] 9-е заседание Военного совета, 28 января 1915, 11:30.

{Примечание – перед началом заседания премьер-министр обсудил с мистером Черчиллем и лордом Фишером план Дарданелльской операции и, вопреки мнению Фишера, решил дело в её пользу}.

ДАРДАНЕЛЛЫ.

Мистер Черчилль спрашивает у Военного совета: оправдывает ли важность операции несомненный риск?

Лорд Фишер возражает: он не предполагал, что этот вопрос будет поднят сегодня.

Премьер-министр знает его (Фишера) мнение.

Премьер-министр отвечает, что приготовления зашли слишком далеко и промедление невозможно.

{Примечание – после этих слов Фишер поднялся и направился прочь. Его догнал лорд Китченер с вопросом: что Фишер собирается делать? Лорд Фишер ответил, что не вернётся за стол Совета и подаёт в отставку. Лорд Китченер указал Фишеру, что он (Фишер) идёт против большинства и что дело уже решено премьер-министром;

напомнил о долге перед страной и попросил Фишера не уходить с поста первого морского лорда. Китченер упорствовал в настояниях;

Фишер неохотно уступил и вернулся за стол совета.} Здесь стоит привести заявление Китченера на заседании Военного совета 14 мая года: Фишер, по словам фельдмаршала, согласился, что перебранка с непосредственным начальником, первым лордом, мистером Черчиллем в Военном совете, да и в любом месте равно неуместна и недостойна. Нужно либо молчать, либо уходить в отставку.

Утреннее заседание закончилось, и мы разошлись на несколько часов. Военный совет решил в полном согласии с моими намерениями, никто не возразил против плана, но я посчитал совершенно необходимым прийти к недвусмысленному взаимопониманию с первым морским лордом. Я видел, как Фишер вышел из-за стола и говорил у окна с Китченером, но не знал, к чему он пришёл в своих сомнениях. После ланча я пригласил Фишера в свой кабинет и настоятельно попросил его не отворачиваться от Дарданелльской операции. Затеялась долгая и сердечная дискуссия, мы не остались в рамках одного вопроса, но обсудили общее положение на морях и всю деятельность Адмиралтейства. В конце концов, Фишер определённо согласился исполнить дело. Ни я, ни он не отрицают этого. «Я принял решение – сказал Фишер Дарданелльскому комитету – и безоглядно отдался задаче, Lotus porcus».

Мы пригласили начальника штаба, адмирала Оливера и вместе направились на дневное заседание Военного совета. Я объявил, что заручился согласием Фишера и говорю от имени Адмиралтейства: мы приняли решение и выполним неотложное поручение Военного совета. Безвозвратные слова. С тех пор я не оборачивался назад. Время дискуссий и совещаний, колебаний и сомнений прошло. Наступили дни действия.

Я не хочу скрывать, что жестоко и постоянно давил на старого адмирала. Против Фишера обернулось личное влияние Китченера, общее мнение Военного совета, авторитетная решимость премьер-министра. И это был не только груз – хотя и непомерный – общего мнения, но и вес аргументов, которым он не смог ничего противопоставить. Более того, техническая сторона вопроса нашла сильнейшую поддержку в самом Адмиралтействе.

«Моряки единодушно стояли за Черчилля – говорил впоследствии Фишер. – Я остался одиноким мятежником».

Правильно ли было так давить на первого морского лорда? Думаю, да. Неимоверный психологический прессинг – постоянный спутник войны и недостаточно сильная натура не выполнит работы. Как гражданин и политик, я никогда бы не согласился с Дарданелльским планом, если бы не поверил в него. В противном случае, я приложил бы все усилия, чтобы не довести до дела и аргументировал бы против плана во главе оппозиции. Если бы я оказался в положении и при взглядах Фишера, то дал бы решительный отказ. Ему не было нужды уходить в отставку. Лишь первый морской лорд приказывает кораблям развести пары, а пушкам – открыть огонь. Он должен опираться на факты и непреклонно принимать решение в момент выбора. Совсем иное дело - решение задним числом, по ходу предприятия, когда все риски открыты и жертвы принесены. Пока не пришёл час выбора, человек должен сражаться за своё мнение с великим упорством. Но когда выбор позади, делу нужна дружная команда.


Прошли годы, и я спрашиваю себя – как бы обернулось дело, если бы я принял советы Фишера и категорически отверг любые действия в Дарданеллах без участия в них армии или отказался бы от морской операции до ответственного решения Военного совета о высадке достаточных военных сил на Галлиполи? Смогли бы мы найти на этом пути и войска и хороший план? Удалось бы нам тогда остаться при всех выгодах Дарданелльской операции, но уйти от дорого оплаченных ошибок и несчастий? Дарданелльский комитет рассмотрел вопрос под совершенно иным углом и, должно быть, склонился к тому, что скороспелый морской план воспрепятствовал досконально продуманной и хорошо скоординированной амфибийной атаке. Впрочем, ни один из членов комитета не стал развивать эту мысль. Я, со своей стороны, полагаю, что только наглядная демонстрация у Дарданелл, практическая проверка стратегического значения Проливов вкупе с обретённой на деле уверенностью в эффективном воздействии атаки на все страны Балкан могли повернуть умы и – в действительности, а не в мечтах – перенести войска с главного театра к Дарданеллам. Китченер мог отобрать армию у французского фронта лишь при больших надеждах на результат у Проливов и в тисках более чем настоятельных потребностей. Если рассудить здраво, то всё это лишь фантазии. Главное командование и французский генштаб расстроили бы любой далеко идущий план, пусть даже и чисто теоретическое предложение провести на южном театре отвлекающий манёвр крупными силами. Сначала французы сообщили бы нам, что Россия потерпела крах и на запад возвращаются вражеские войска сокрушительной численности;

затем, что безнадёжно стеснены в боеприпасах;

и, наконец, что разработали изумительный план большого наступления, собираются прорвать вражеские линии и отобрать у германцев значительную часть захваченных земель. Как будет видно из дальнейшего, Париж использовал именно эти аргументы и вредил дарданелльскому предприятию в самый разгар реальных боевых действий;

легко вообразить, что встало бы на пути всякого бумажного плана любой восточной кампании!

Скорее всего, Дарданелл, с их надеждами, славой, потерями и рвущим сердце финалом не случилось бы вообще.

Но кто может сказать, как пошли бы дела без операции в Проливах? Рим медлит с объявлением войны, идут недели;

тем временем русские продолжают претерпевать в Галиции и Италия уже не решается примкнуть к союзникам. Болгария спешит объявить нам войну и все Балканы, за исключением Сербии, встают под тевтонские знамёна. Элитные части турецкой армии не умирают на Галлиполи, но бьются с нами или союзниками в каких-то иных местах. И через непродолжительное время русская армия на Кавказе терпит полный крах. Мы прислушиваемся к негативным рекомендациям, отменяем морскую атаку и получаем взамен превосходную и всячески обдуманную амфибийную операцию? Я в это не верю. Мы бы не получили ровным счётом ничего, но бездействовали перед лицом дипломатического и военного отпора, среди крайне неблагоприятных обстоятельств на южном и восточном театрах. Я не нахожу раскаяния в своём сердце. Мы действовали, и это было правильно.

Я вижу свой грех лишь в недостаточном упорстве.

Глава 22. Генезис армейской атаки.

До сего времени Военный совет и Адмиралтейство придерживались незыблемого догмата: армия не может действовать против турок в районе Дарданелл, у нас нет для этого войск. В своём первом письме от 2 января Китченер написал мне: «У нас нет сил для высадки где-либо… Пройдут месяцы, прежде чем мы сможем предпринять что-то значимое». В первой же телеграмме от 3 января мы задали Кардену вопрос: «Возможно ли, по вашему мнению, форсировать Дарданеллы одними кораблями?» И, наконец, 28 января, на вечернем заседании Совета, в час принятия окончательного решения о морской атаке Китченер повторил: «Сегодня у нас нет свободных войск». Мы не предполагали ничего иного и решили форсировать Дарданеллы силами одного лишь флота. Шло время, открылись новые факты, в игру вступили новые силы, и предприятие у Проливов постепенно и необратимо - приняло иной характер и в неимоверной степени разрослось. Не прошло и двух месяцев как план морской атаки с неопределённым исходом, но умеренными ресурсами и ограниченными рисками отошёл на второй план и стал лишь подспорьем военной операции грандиозного размаха. Новые планы верстались помимо Адмиралтейства.

От наших советов отмахивались, критику отвергали, нельзя было задать и простого вопроса без особых сдержанности и такта. Военная операция двигалась своими, обособленными путями, но от её исхода зависело – удержимся мы или падём.

Появились и войска. Сразу же за окончательным решением об атаке одним флотом военные части начали обнаруживаться чуть ли не повсеместно. Умами постепенно овладевало желание заполучить солдат не мытьём, так катаньем. Командование отложило наступление Френча вдоль побережья Бельгии на неопределённый срок;

тем самым, высвободились некоторые силы. Египетская армия отразила немощные действия турок и, по большей части, освободилась для нового дела. Неустанные упражнения австралийских и территориальных частей в Египте подготовили новобранцев к наступательным операциям.

Мы подавили восстание в Южной Африке и избавились от сопутствующих тревог. Тем временем, обучение и экипировка Первой и Второй Новых Армий (общим числом в двенадцать дивизий) шли полным ходом. В Англии осталось некоторое число снаряженных, обученных и готовых к бою территориальных дивизий – их сберегли на случай заморского вторжения.

В следующие три месяца для Дарданелльской операции были затребованы:

Из Англии:

29-я дивизия.

Две территориальных дивизии первой линии.

Морская дивизия.

Территориальная конная дивизия.

Из Египта:

Две австралийские дивизии.

Дополнительно – австралийская бригада.

Ланкаширская территориальная дивизия.

Одна индийская бригада.

Две французские дивизии.

Ко времени решения о чисто морской операции, все перечисленные выше войска могли бы свободно отправиться за границу. Флот не затруднился бы предоставить транспортные суда указанным частям, или их эквиваленту или даже большему числу солдат. Взятые вместе они насчитывали армию в 150 000 бойцов. Нам было под силу собрать эти войска в любом пункте Восточного Средиземноморья ещё до конца марта. Если бы в любой из январских дней мы приняли обдуманное, твёрдое и подкреплённое хорошим планом решение собрать стопятидесятитысячную армию, провести комбинированную операцию, захватить Галлиполи и открыть путь флоту то почти несомненно одержали бы полную победу. Вместе с тем, все указанные войсковые соединения - кроме 29-й дивизии были сформированы или доведены до штатной численности только в начале войны. Новая, большая кампания с частично обученными войсками в условиях дефицита снаряжения – очень серьёзное дело. Вот аргумент в пользу атаки одним лишь флотом – операции ограниченной, но логичной и совместной со всем ходом войны. Оба плана имеют своё оправдание. На деле, произошла вещь не оправданная ничем кроме человеческих слабостей - абсурд, но мы дрейфовали к новой кампании постепенно, без всякого определённого решения или чёткого плана. Обстоятельства проявлялись исподволь, персональные качества сказывались не лучшим образом, и Военный совет сползал в пропасть – незаметно, но неуклонно.

В те дни, разобраться в мыслях Китченера было не менее сложно, нежели решить запутанные проблемы самой войны. Фельдмаршал пользовался безмерными престижем и авторитетом. Единственно он выражал мнение военного ведомства в Совете. Все восхищались характером военного министра, и каждый находил в нём опору среди ужасных и непредвиденных событий первых военных месяцев. Всякое решение Китченера становилось окончательным. Я не помню, чтобы Военный совет или Кабинет брал над ним верх в любом из военных дел, большом или малом. Ни один отряд не двигался с место против его согласия, более того – вопреки его рекомендациям. Едва ли кто-то рисковал спорить с ним в Совете. Симпатия, уважение к Китченеру и его огромным трудам, надежда и вера в профессиональные умения и планы фельдмаршала – обширные, глубокие, непостижимые ни для одного из нас - не оставляли места сомнениям и спорам в военном министерстве и правительстве. Всесильный, спокойный и замкнутый, он совершенно подавлял наш Совет, когда речь шла об организации и назначении армий.

Но за внушительным, роскошным фасадом скрывалось множество слабостей и мы с нарастающим беспокойством находили тому всё новые и новые свидетельства. Военный министр взвалил на себя непосильный груз, с ношей Китченера не справились бы и три богатыря. Он подменил собою всё военное министерство, полностью пренебрёг генеральным штабом, оставив за ним лишь механический сбор информации, но штабной аппарат Китченера едва ли справлялся даже и с этой работой. В генштабе остался один человек выдающихся способностей – генерал-квартирмейстер сэр Джон Кованс;

иные компетентные лидеры и сильные умы поторопились вырваться из страны во Францию с экспедиционным корпусом, предчувствуя, что им придётся управлять ходом всей войны в изрядных шорах - не с лондонских высот, но из штаб-квартиры британской армии в Сен Омере. Вакантные и важнейшие посты заняли офицеры из списка уволенных в запас и люди ничем не заявившие о себе среди военных умов Британии. Китченер, с его авторитетом и положением обратил их в соляные столпы. Никто не выказал довольно характера и способностей, чтобы поспорить со своим начальником энергично и по-мужски. Министр в мундире фельдмаршала возвышался над всеми как колокольня, и подчинённые тянулись пред ним как субалтерны на плацу. Ни один из них не обдумал общего хода войны и не обратился к главкому с аргументированными и приведенными в систему выводами;


все ждали решений фельдмаршала и исполняли их, ревностно и рьяно. И кто же обдумывал общие, стратегические вопросы войны? Члены Военного совета. Не кто иной, как канцлер Казначейства, мистер Ллойд-Джордж, безошибочно понял и открыл Кабинету грядущий военный крах России. Именно я, за неимением полноценных военных планов, предложил метод - как минимум один – воздействия на ближневосточную политическую ситуацию.

Что оставалось Китченеру? Держаться в стремительном водовороте военных дел без твёрдой опоры, без ясной, хорошо продуманной и просчитанной доктрины.

В результате фельдмаршал принимал то одно, то другое решение, руководствуясь злобой дня: событиями, зачастую мимолётными, и решения оказывались противоречивы.

Он разрывался между двумя совершенно противоположными взглядами на войну;

приверженцы каждой из доктрин приходили к фельдмаршалу с фактами, аргументами и убеждали его в своей правоте, страстно и настоятельно. Ведущие военачальники британской армии и августейшие авторитеты главного командования Франции настаивали на том, что все силы, каждое орудие, и каждый солдат должны быть переданы на Запад:

«убивайте германцев», рвите их линии, иначе победить невозможно. Министры Военного совета, собрание лидеров политической жизни своего поколения смотрели в другую сторону, и видели театры будущих сражений 1915 года на Юге и Востоке. Жизненный опыт и пристрастия Китченера обращали его к Востоку. Фельдмаршал отчётливо понимал все перспективы и возможные выгоды этого направления но, в то же самое время, пребывал под неослабным и чудовищным давлением со стороны французского фронта – мы тоже претерпевали его, но не в равной с Китченером степени.

Проблема имела решение. Мы могли увязать две противоположные концепции;

ничего невозможного в этом не было. Уже в январе могла быть объявлена следующая программа, подкреплённая хорошо обдуманным планом: операция на Ближнем Востоке в марте, апреле, мае и даже июне с последующей переброской крупных сил на западный фронт осенью или, что ещё лучше, в благоприятных условиях весны 1916 года. Нам было возможно объединить обе концепции, выстроить их в подобающей последовательности, в целостную цепь, с должным развитием;

думаю, что высокие авторитеты согласились бы с подобным, абсолютно реальным образом действий. Но Китченер сник перед силами противоборствовавших соперников.

Маршал определённо не мог справиться с навалившимися тяготами и испытаниями и, помимо прочего, оставался при огромном деле Новых Армий: набор, организация, экипировка, но дело не исчерпывалось и этим: он оказался среди неуклонно растущих трудностей военного снабжения, перед задачами производства и закупки военного снаряжения в небывалом доселе масштабе. Вопросы обеспечения армии меняли общественную и индустриальную жизнь страны - более того - затрагивали экономику и финансовую систему всего мира. Добавьте к этому ежедневные заседания по военным делам в Совете и Кабинете – самые тяжкие и мучительные для Китченера дела: лишь тут ему оппонировали;

добавьте постоянное и обязательное управление огромным фронтом, руководство важнейшими операциями, экспедициями, целыми кампаниями и вы поймёте, что на долю великого гражданина Британии выпала непосильная для смертного ноша.

Должно заметить, что Китченер никак не желал облегчить своего положения, совсем наоборот – с порога отвергал любую попытку вмешательства и даже изучения обширной области своих обязанностей. Январская попытка освободить министра обороны от ответственности за производство снаряжения всех видов упёрлась в цепкую оборону Китченера. Он доверял подчинённым лишь самый минимум работы. Казалось, маршал управляет великой войной лично и теми же методами, что принесли ему успех во времена крохотной нильской экспедиции. Генеральный штаб – вернее то, что осталось от него – превратился в бесполезного приживала при главнокомандующем. Главком – как то свидетельствовали действия его секретариата - не преминул вмешаться и во внутреннюю политику: Ирландия, сухой закон, профсоюзы.

Сегодня бесполезно пытаться отмести или скрыть эти факты. Истина что преданный делу воин боролся за родную страну в неимоверном напряжении и доскональное понимание непростой личности маршала только укрепит уважение и признательность к нему среди будущих поколений сограждан. Пусть факты и документы этой истории говорят о военной политике Китченера;

я же засвидетельствую всю тяжесть невыносимой ноши фельдмаршала, его необыкновенное терпение и мужество во всех наших трудностях и невзгодах, его неизменную любезность и теплоту в отношениях со мною.

28 января Военный совет окончательно и бесповоротно решил в пользу Дарданелльской операции и, вместе с тем, настоятельно пожелал повернуть политику балканских стран в нужную сторону некоторыми военными силами. В то время никто не мог и вообразить, сколько солдат окажется на Галлиполийском полуострове через недолгий срок и пожелания министров ограничились одной или двумя дивизиями с Британских островов – их предполагали отнять у предназначенных для Франции войск. Совет решил что 29-я (единственная оставшаяся в Англии регулярная дивизия) и ещё одна дивизия смогут побудить Венизелоса, короля и правительство Греции примкнуть к нашей стороне и помочь Сербии.

9 февраля после многих дискуссий с Френчем Военный совет решил: если Афины вступают в войну на стороне союзников, мы предлагаем Греции 29-ю дивизию (пока она оставалась в Англии) вместе с французской дивизией. По моему мнению, одни только две дивизии, предложенные сами по себе, безо всякой связи с возможным результатом морского штурма Дарданелл не могли привлечь греков. Я не верил, что Греция и тем более Болгария увлекутся столь ограниченной помощью. Наоборот: скупое обещание явно демонстрировало ношу слабость. Я оказался прав: Венизелос недвусмысленно отверг предложение.

Тем временем неустанная подготовка морской атаки подходила к завершению.

Выделенные для дела корабли успели прибыть на место или шли к Проливам. Мы заключили неформальное соглашение с Венизелосом и получили в своё распоряжение морскую базу: остров Лемнос с просторной гаванью Мудрос. Адмиралтейство успело отправить на остров два батальона морской пехоты из состава Морской дивизии с единственной целью: предоставить Кардену высадочные отряды для окончательного разрушения подавленных флотом орудий и фортов. Десанты предполагались после того как корабельная артиллерия совершенно сломит сопротивление врага и даст пехоте свободу действовать в том или ином районе Галлиполийского полуострова. Но тут Фишер и Генри Джексон узнали об освободившихся войсках изрядной численности и сразу же потребовали их для Дарданелльской операции. Джексон составил записку (15 февраля): «Нельзя упускать из виду, что достаточная военная поддержка позволит нам пожать плоды трудного морского предприятия;

транспорты с войсками должны войти в Проливы, как только форты в Узостях замолчат… Не думаю, что стоит ожидать весомого результата от одной лишь бомбардировки с моря, если значительные военные силы не будут сопутствовать операции или, по крайней мере, не пойдут за флотом сразу же после подавления фортов.» Изложено сумбурно. Разница между «будут сопутствовать операции» и «пойдут за флотом сразу же после подавления фортов» огромна. Фишер, не в пример Джексону, изъяснялся с предельной ясностью. Он хотел штурма и захвата Галлиполи армией. В то время ни Китченер, ни Военный совет не предполагали этого делать.

«Надеюсь, что вы убедите Китченера – писал мне первый морской лорд вечером февраля – выслать дивизии на Лемнос завтра же! Без оккупации района Дарданелл армией мы не увидим ни единого пшеничного зерна с Чёрного моря, и наши потомки не устанут поминать удивительное дело - военные отказали в помощи флоту, имея в Англии полмиллиона солдат.

Война потерянных возможностей! Почему пал Антверпен?

Плавучие госпитали пойдут к Лемносу (в оригинале «The Haslar boats» - Crusoe) немедленно, в любое время, вслед за высадкой на Галлиполи.»

Но я держался оригинального морского плана. Адмиралы предлагали послать британских солдат в бой с турками на Галлиполи, в жестокую схватку с неопределённым исходом, но я ведал военное положение и состояние наших армий, и не мог легкомысленно недооценить всей серьёзности подобного решения. Что делать после успешной морской атаки, когда британский флот войдёт в Мраморное море? Конечно же, я размышлял над этим - упорно, долго и пришёл к выводу: когда и если турецкие форты начнут падать, к нашим услугам окажется вся греческая армия. Я надеялся, что появление британского флота у стен Константинополя, бегство или гибель «Гебена» и «Бреслау» вызовут далеко идущую политическую реакцию, правительство Турции начнёт переговоры или уведёт войска в Азию. Я верил, что дипломаты всецело и скоро воспользуются случаем великого военного события и убедят Болгарию идти на Адрианополь. Я, наконец, полагал, что Россия, невзирая на прочие нужды, не оставит без внимания судьбу Константинополя и предоставит нам подкрепление. Я считал, что именно эти – на первый взгляд политические – факторы восполнят нашу военную нищету, добавят к любому, достигнутому моряками успеху и позволят воспользоваться прорывом флота.

Но раз уж Китченер и Военный совет нашли значительные британские силы для Востока – превосходно;

теперь виды на успешное завершение операции заметно улучшились. Армия, собранная в Египте и на греческих островах казалась решительной силой для завершающего удара. Она могла бы захватить перешеек у Булаира после того, как флот форсирует Проливы - тогда турки эвакуируют полуостров, либо – если Турция пойдёт на перемирие – сразу же оккупировать Константинополь. Если для прорыва потребуются большие десантные партии, флот, время от времени, может брать их из этого источника.

Влиятельные персоны – пройдёт несколько времени и они совершенно разойдутся во взглядах - немедленно и единогласно объединились в решении послать войска на восток.

Среди разноголосицы во мнениях и планах, в быстрой череде тяжелейших событий поднялось очевидное для всех нас, работников Адмиралтейства стремление: собрать возможно большую армию, поставить над ней лучшего из генералов и послать в Восточное Средиземноморье;

мы поддерживали всё, что могло помочь сбору и отправке дарданелльской армии – постоянно и в любой дискуссии.

16 февраля стало Днём Вердикта. Ключевые министры, в том числе Асквит, Китченер и я пришли на Военный совет и приняли следующее решение – впоследствии оно вошло в протоколы Совета:

(1) 29-я дивизия в возможно кратчайший срок - желательно успеть за девять или десять дней - переправляется на Лемнос.

(2) Подготовить экспедицию из Египта, сама переброска войск - по мере необходимости.

(3) Указанные войска вместе с уже доставленными на место батальонами морской пехоты поддержат морскую атаку Дарданелл, если на то возникнет настоятельная потребность.

(4) 29-я дивизия забирает с собой паромы для перевозки лошадей;

Адмиралтейство обеспечивает сбор маленьких судов, буксиров и лихтеров в портах Леванта.

Наступление армии у Проливов началось с заседания 16 февраля. «Совещание – гласят материалы Дарданелльской комиссии – не приняло ясного решения об использовании армии в больших масштабах, но войска концентрировали с целью – если это потребуется пустить их в дело». В тот день мы уведомили адмирала Кардена, что он может пользоваться гаванью Мудроса и назначили контр-адмирала Уэмисса начальником над островной базой.

Вечером 16 февраля, во исполнение принятых решений, я поручил начальнику морского штаба адмиралу Оливеру готовить транспортные суда для 29-й дивизии со всей возможной быстротой. В тот же день Оливер выпустил соответствующий приказ. За решением о сборе армии стояло несомненное и невысказанное согласие использовать её при удобном случае.

Но пока об этом не говорили.

Уже на следующий день, 17 февраля, Китченер попал под жесточайший нажим.

Главное командование французского фронта потребовало оставить 29-ю дивизию для запада. На деле, как то проницательно замечено в официальной военно-морской истории, 29-я дивизия стала ключевым пунктом в борьбе меж сторонниками двух стратегий, «западниками» и «восточниками» - так начали их называть в нашем, приватном кругу.

Китченер оказался между молотом и наковальней и заметался в мучительной нерешительности.

До сих пор у Дарданелл не прозвучало ни одного выстрела, но мы уже стояли в преддверии атаки на внешние форты. На заседании Совета 19 февраля Китченер полностью переменил мнение. Он заявил, что не может согласиться с переводом 29-й дивизии на восток: причина - опасная слабость России, огромные массы германцев могут вернуться с восточного фронта на западный и обрушиться на нас во Франции. Я очень сомневался, что Китченер верит собственным словам. Он должен был понимать, что помимо всех прочих нелепостей Германии физически невозможно перебросить большие армии из России на французский фронт, на это уйдёт минимум 2-3 месяца, но если даже и так, 29-я дивизия – одна-единственная дивизия – ничего не изменит. Думаю, что Китченер добросовестно перебрал все возможные доводы и, в результате, смог подпереть своё решение лишь таким аргументом.

Совет склонился перед волей Китченера, но остался при прежнем мнении и намерениях: министры постановили отложить отправку 29-й дивизии, но, в то же время, приказали Адмиралтейству не останавливать подготовку транспортов для спорной дивизии и прочих войск. 20 февраля я отписал начальнику перевозок: «Все приготовления для погрузки 29-й дивизии должны быть закончены без малейшего промедления, хотя окончательного решения об отправке дивизии пока не принято».

20 февраля стало Днём Отступления. Китченер не только отказался отправить на восток 29-ю дивизию, но отверг любую значительную концентрацию сил в этом регионе.

«Франция – так он писал мне 20 февраля – весьма щепетильна и требует столько британских войск, сколько было нами обещано. Я только что от Грея;

надеюсь, что мы не обременим его неприятностями, урезав французский контингент в угоду Дарданеллам».

Китченер заявил, что согласился собрать транспорты на 40 000 человек у Александрии ради простой предосторожности, не более того. Но он зашёл ещё дальше. Маршал послал своего адъютанта, храброго и исполнительного полковника Фицджеральда к первому морскому лорду и в транспортный департамент Адмиралтейства с известием об отмене отправки 29-й дивизии. Первый морской лорд и директор транспортного отдела не усомнились в том, что Китченер и я окончательно обо всём договорились. Они отменили приказ от 16 февраля о сборе и снаряжении транспортов, и, никак не оповестив меня, распределили целый флот из двадцати двух судов между иными задачами.

Совет возобновил дискуссию 24 и, затем, 26 февраля: к тому времени пришли фактические известия об атаке Дарданелльских укреплений. Бомбардировка внешних фортов началась 19 февраля;

мы прервали операцию из-за плохой погоды, но впечатления от реального боевого дела оказались благоприятны. Если 19 февраля стало Днём Вердикта, а 20-е – Днём Отступления, то 24 и 26 февраля можно назвать днями Компромисса и Полумер. 24 числа Китченер заявил, что видит «невозможность для флота пройти Проливами без постоянной помощи армии. Поражение на востоке обернётся плачевными последствиями. Мы не можем отступить». Командующий в один присест разделался с идеей прекратить морскую атаку и выбрать иную цель в случае чрезмерных трудностей и признал возможность грандиозного военного предприятия. Я в полной мере использовал надежды и интерес, возбуждённые морской атакой и энергично настаивал на отправке 29-й дивизии как 24, так и 26 февраля.

Но Китченер, вопреки своим же словам, упорствовал в отказе. Он отправил к Дарданеллам командира Австралийского армейского корпуса генерала Бёрдвуда. Маршал отлично знал генерала, доверял ему и поручил Бёрдвуду доложить о возможности и перспективах военной атаки. 24 февраля военное ведомство попросило Адмиралтейство направить следующую телеграмму адмиралу Кардену. Проект послания составил Генри Джексон.

…Военное министерство полагает, что первая из главных задач, а именно уничтожение стационарных батарей не требует оккупации южной оконечности полуострова до линии Суандере – Чана Оваси. Армия останется на Лемносе в постоянной готовности поддерживать флот вспомогательными действиями на обоих берегах - разрушение замаскированных батарей, борьба с силами прикрытия - и начнёт главное дело после того как проход через Проливы окажется в наших руках;

возможно, что далее понадобятся захват и удержание булаирских позиций с тем чтобы отсечь Галлиполи от военного снабжения. К вам выехал генерал Бёрдвуд. Не предпринимайте ничего значительного за пределами дальности корабельных орудий пока не обсудите дело с генералом, и пока не придёт заключение на его рапорт.

Через два дня, 26 февраля Китченер уполномочил Бёрдвуда использовать Австралийский армейский корпус «вплоть до применения всей его силы» для помощи флоту.

Всё это были полумеры, но даже и паллиатив подобного масштаба полностью менял характер дела. Я нашёл происходящее настолько рискованным, что 26 февраля, на заседании Военного совета официально отказался от всякой ответственности за последствия какой-либо военной операции. Совет занёс мой отказ в протокол. Затем последовало весомое вмешательство премьер министра: он, самым категорическим образом, призвал Китченера не подрывать дееспособность восточной армии и включить в неё одну регулярную дивизию. Всё было тщетно. Совет окончился;

я задержался для разговора с Асквитом. Я знал, что он на моей стороне и что мнение Совета – за исключением одного лишь Китченера – едино. Я убеждал Асквита употребить весь свой авторитет и настоять на отправке 29-й дивизии на Лемнос или в Александрию. Именно тогда ко мне пришло острое предчувствие грядущей беды. Я понял – и даже знал - что наступил поворотный момент;

сегодня я знаю и последствия: могильный курган среди исторических монументов. Премьер не видел, что ещё он может предпринять. Он сделал всё, чтобы убедить Китченера. Асквит не мог просто отменить решение маршала или отставить его от должности;

вопрос не стоил удаления Китченера, весь генштаб и все французские начальники стояли на стороне главкома.

25 февраля я подготовил документ – оценку общей ситуации и использовал его на Военном совете 26 числа. Теперь я отпечатал его и разослал премьер-министру, канцлеру Казначейства и Бальфуру. Привожу документ на этих страницах – он выражает мою позицию яснее, чем всякая иная бумага того периода.

ОЦЕНКА.

1. Россия. Мы не должны надеяться, что Россия вторгнется в Германию. Это, в лучшем случае, произойдёт по прошествии многих месяцев. Наступательная сила России парализована;

мы, впрочем, можем рассчитывать не только на успешную оборону русских, но и на то, что они удержат и задержат на своём фронте огромные силы германцев. Нет резона верить в способность Германии перебросить на запад 1 000 000 солдат, равно как и в то, что значимые для сегодняшнего баланса немецкие силы окажутся на западе до середины апреля.

2. Англо-французские линии на западном фронте исключительно прочны и устойчивы.

Сегодняшние позиции и силы союзников во Франции куда как солиднее чем в начале войны, когда мы встретились с тремя четвертями немецких войск первой линии. Мы можем только приветствовать массированную вражескую атаку, и имеем все шансы отбить её, но даже если неприятель и оттеснит нас на другую линию, тяжелейшие потери германцев станут хорошей компенсацией. В ближайшие три месяца положение на западе не должно вызывать беспокойства. Но, как бы то ни было, четыре или пять британских дивизий не могут решительно изменить ситуацию.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.