авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 13 ] --

Ян Гамильтон встал перед ужасным выбором. Его офицеры указывали на опасность промедления, но вовсе не стремились идти в неорганизованную атаку. Генерал решил перевести штаб и всю дарданелльскую армию с Лемноса в Александрию, и подготовиться к основной операции в Египте, оставив у Проливов лишь немного войск для вспомогательных нужд.

Де Робек вышел из дела 18 марта в полной решимости возобновить атаку при первой же возможности. Но вдруг и неожиданно в нём произошла перемена, эхо которой докатилось до Адмиралтейства. 22 марта на борту «Куин Элизабет» собралось совещание:

адмирал де Робек, адмирал Уэмисс, сэр Ян Гамильтон, генерал Бёрдвуд, генерал Брейтвейт и кэптен Поллен.

Гамильтон пишет:

Как только мы расселись, адмирал де Робек заявил: теперь совершенно ясно, что без участия в операции всех моих войск прорыв невозможен.

Ещё в Англии, все мы – я, Бёрдвуд и Брейтвейт – условились не говорить морякам ни слова, будь оно в пользу или против сухопутной или амфибийной операций и не вмешиваться в работу флота, что бы мы, сухопутные люди, не держали в голове, пока сами моряки не придут к нам и не скажут: флот оставил мысль о форсировании Проливов одной морской силой.

И вот они пришли… Более слов не требовалось. Мы немедленно перешли к обсуждению сухопутной операции.[30] Ясно, что адмирал де Робек принял решение днём или ночью 21 марта. Последствия завели нас очень далеко. Адмирал пошёл наперекор правительственной политике, отбросил инструкции Адмиралтейства, с которыми – по его собственным словам – был единодушен.

Планы, предложенные самим флотом, планы, одобренные адмиралом и Адмиралтейством, были пущены по ветру. Флот ушёл от борьбы, ответственность легла на армию. Теперь военным приходилось начинать первостепенное и опаснейшее дело в крайне невыгодных условиях. Решение Робека противоречило всему духу операции и откровенно шло вразрез с последними телеграммами Адмиралтейства – инструкциями, посланными к Дарданеллам после 18 марта. В дни приёма командования адмирал согласился неукоснительно следовать ряду адмиралтейских приказов;

теперь он действовал им вопреки. Действительно, в телеграмме за номером 109 от 15 марта говорилось: «Если вы найдёте, что польза дела требует масштабной наземной операции, обязательно согласуйте её с Гамильтоном, когда он прибудет на место». Но эти слова не были и - с учётом контекста - никак не могли послужить предлогом для полного прекращения морской атаки и замены её одними усилиями армии.

Конференция 22 марта приняла к исполнению два тяжких по своим последствиям решения: во-первых, морская атака отменяется в угоду генеральному наступлению армии;

во-вторых, сама армия уходит для подготовки к атаке в Александрию, несмотря на неизбежную в этом случае трёхнедельную, а то и более, задержку. Но делать было нечего:

войска прибыли слишком поздно, в полной неготовности к немедленным действиям и провели время у Дарданелл, ожидая, что флот сделает всё и без них.

Но мы неизбежно и в огромной мере извиним адмирала, если посмотрим на дело глазами моряка. Корабли не вызывают сентиментальных чувств у политика или солдата.

Для нас это просто военные машины: их должно использовать, ими можно рискнуть и если надо – потратить для общего дела, для нужд Отечества. С этой точки зрения, каждая жизнь – моряка или солдата - бесценна, но старый, предназначенный на слом броненосец всего лишь орудие войны, годящееся при должных запасах снарядов разве что для стрельбы по укреплениям и для поддержки пехотных атак.

Но для адмирала, с его положением и воспитанием, старый броненосец свят. Он был первейшим на флоте линкором, когда теперешний высокий чин – тогда молодой офицер – впервые взошёл на его палубу. Для адмирала позорно и даже низко выбросить корабль, с которым он связан долгими годами службы, к которому он так привык. Породистый механизм, предмет многих привязанностей, плавучий дом и крепость беспомощно уходит по воду – невозможное, отвратительное для морского человека зрелище. Солдат и штатский с удовольствием отметят, что важное дело 18 марта окончилось со скромными потерями: два или три никудышных корабля, менее трёх десятков британских жизней - более чем сходная плата за весомый результат, но адмирал де Робек скорбел, уныние принизало его до мозга костей. Те же эмоции витали вкруг адмиралтейского стола заседаний.

Донесения де Робека и Гамильтона противоречивы. Адмирал пишет, что изменил мнение после «предложений» генерала, а генерал недвусмысленно указывает: «Как только мы расселись, адмирал де Робек заявил: теперь совершенно ясно, что без участия в операции всех моих войск прорыв невозможен». Вот возможное объяснение: до вечера марта де Робек думал, что армии никак не позволено штурмовать полуостров, но только занять линии Булаира после того как флот форсирует Проливы. Но адмирал отказался от морской атаки и пригласил армию открыть проход, как только узнал, что Гамильтон свободен в выборе, может атаковать где угодно и готов высадить все наличные войска на южной оконечности полуострова, если флот предложит ему сделать это.

Можно как угодно объяснять поведение Робека, но его телеграмма решила всё. В Адмиралтействе она сплотила противников операции, на фронте приковала к месту флот.

Двадцать четвёртого марта Ян Гамильтон вместе со штабом ушёл в Александрию, на место сбора всех средиземноморских войсковых транспортов. В тот же день на вражеской стороне произошло важное событие. До сих пор генерал Лиман фон Сандерс работал начальником военной миссии Германии в Турции, но сам не командовал ни одной воинской частью. 24 марта затруднительные обстоятельства военного кризиса вынудили Энвер-пашу пригласить Сандерса в Константинополь и назначить единовластным начальником всех сил обороны Галлиполийского полуострова. Двадцать шестого марта Лиман фон Сандерс принял командование. Он пишет: «К 26 марта пять турецких дивизий стояли по обе стороны Мраморного моря. Теперь расположение войск предстояло совершенно изменить, мне надлежало полностью отойти от принципов прежнего командования: они растянули войска вдоль берега подобно передовым заставам доброго старого времени и были готовы встретить вражеский десант в любом пункте побережья, без всяких резервов для быстрой и энергичной контратаки».[31] Двадцать третьего марта я с прискорбием сообщил Кабинету: поскольку адмирал и адмиралтейство не согласны с продолжением морской атаки, мы в настоящее время должны от неё отказаться. Начиная от августа 1914 года, флот принял множество обязательств и до сего времени отлично с ними справлялся. Теперь я напомнил премьер-министру, Китченеру и всему Кабинету, что можно попросту прекратить всё предприятие и прикрыть провал захватом Александретты. Мы потеряли несколько кораблей минимальной ценности и – если посчитать убитых и раненых – понесли меньший урон, чем при любой вылазке из траншей на западном фронте. Я не мог обжаловать решения адмиралов, но дал понять, что готов к жесткому оппонированию. Но аргументы не пригодились. Когда дела принимали скверный оборот, лорд Китченер неизбежно восставал во всём великолепии. Уверенный, внушительный и рыцарственный, он выступил безупречно. Фельдмаршал, в немногих словах, взял на себя ответственность провести операцию военными силами. Согласное мнение фронтовых генерала, адмирала и заявление Китченера не допускали дискуссий. В протоколах Кабинета и Военного совета никак не упомянуто официальное решение о сухопутной атаке. Вспомним долгие споры и тщательное изучение вопроса – пролог к куда как менее рискованной и дорогостоящей попытке прорыва одним флотом и подивимся удивительной истории бессловесного прыжка в грандиозную военную авантюру. Три месяца назад такое решение стало бы оправданным, важным и безопасным шагом. Но теперь!

Китченер решил штурмовать Галлиполи армией в уверенности, что для подготовки хватит и одной недели. Затем, 16 февраля, он отменил отправку 29-й дивизии, приказал распустить транспорты, оставил вопрос без решения вплоть до 10 марта, позволил войскам грузиться на суда в беспорядке, без всякого учёта грядущего боя и накрепко стреножил сам себя. Теперь он мог выбирать лишь между отменой дела или долгими неделями приготовлений перед лицом копящихся трудностей и опасностей. Но маршал не отказался, наоборот – решительно взялся за работу и события пошли своим чередом.

Я не оставил надежды, что давление с моря – пусть даже и ограниченное – принесёт некоторый успех, воодушевит адмирала на возобновление атаки и облегчит тяжкий удел армии.

Но Робек не соглашался и на ограниченную операцию. Он и его штаб полностью отдались разработке сложного и мудрёного плана высадки армии с моря. За целый месяц орудия «Куин Элизабет» не дали ни одного выстрела;

ни один из кораблей не потревожил неприятеля. Я не мог вытащить дело из болота. Всё обернулось против меня.

Тем временем, британские начальственные круги вообразили оборону Дарданелл несокрушимой. Узости преградил ментальный барьер – невидимый, непроницаемый, ни одно оружие ничего не значило против этой стены. В умах утвердилось слово «Нет» и ничто не могло поколебать этого мнения. Я более не мог повернуть руководителей Адмиралтейства и Военный совет к решительным действиям, не мог подвигнуть на дело и первого морского лорда. Любое собрание решало одинаково – «Нет!» и свинцовое отрицание крушило то, что я почитал надеждою всего воюющего мира. Месяц спустя адмирал де Робек внял доблестному Кийзу[32] и предложил повторить атаку с моря.

Тщетно. Время ушло. Я не смог совладать с увесистым «Нет» и вскоре сдался. Тщетными окажутся и усилия Уэмисса: он сменит де Робека, примет план Кийза и безуспешно попытается увлечь за собой новое руководство Адмиралтейства. Тщетными станут и труды самого Кийза: осенью, в октябре;

тогда он отклонит пост начальника штаба и поспешит в Лондон, к Китченеру и моему преемнику ходатайствовать об атаке. С общего согласия победило «Нет»;

результатом стал неимоверный крах. Никогда более британский флот не выйдет на штурм Узостей, не повторит атаки 18 марта, не соберётся развить успех знаменательного дня, как то предполагалось сделать вскоре после первого штурма. Вместо этого моряки простоят без дела девять месяцев, простыми зрителями страданий, неимоверных потерь, непреходящей доблести армии и ни на минуту не усомнятся в том, что когда придёт их час флот пойдёт на любой риск и принесёт любые жертвы ради победы.

Они простояли так до самого конца, взяли на борт уцелевших солдат, развели пары и пошли прочь от места катастрофы, под покровом ночи, в скорби и смирении.

Но если бы флот попытался ещё раз, то нашёл бы дверь отпертой. Улучшенным тральщикам осталось выбрать немногие оставшиеся в Эрен-Кёй мины. Наши потери были не напрасны. Бой 18 марта мог возобновиться даже месяц спустя в исключительно благоприятных условиях и, как это представляется сегодня, был бы окончен в несколько часов с единственно возможным результатом. Теперь мы располагаем секретными и неопровержимыми бумагами и точно знаем: враг исчерпал боеприпасы.

Флоту осталось лишь немного продвинуться вперёд и приступить к бомбардировке, чтобы открыть восхитительную правду – противник, по сути, истратил снаряды в предыдущем бою. Мы с лёгкостью обнаружили бы то, что известно сегодня: у каждой из тяжёлых пушек единственно способных повредить бронированным кораблям осталось не более двадцати снарядов.

Пока Болгария не присоединилась к Центральным державам, ни один тяжёлый снаряд не мог попасть из Германии в Турцию. Один лишь выход тральщиков открыл бы нам то, что мы знаем теперь: у врага закончились мины. В Константинополе не оставалось и дюжины мин, ни привязных, ни плавучих;

ни одна мина и ни один снаряд не могли подоспеть раньше чем через долгие шесть месяцев.

В штабе германского главкома над турецкими войсками, Лимана фон Сандерса, понимали тяжесть положения. Официальное мнение одного из штабных офицеров:

Турки истратили большую часть боеприпасов. Средние гаубицы и батареи прикрытия минных полей расстреляли половину запаса. У пяти 25,5-сантиметровых (14-дюймовых) орудий остался только 271 снаряд, то есть по пятьдесят на ствол;

у одиннадцати 23 сантиметровых (9,2-дюймовых) от тридцати до пятидесяти на орудие. … Особенно сказывалась нехватка единственно действенных против брони бризантных снарядов для дальнобойных пушек: они были практически исчерпаны. В форте Гамидие оставалось семнадцать, в Килид-Баре только десять таких снарядов. Не было и запаса мин. Что бы последовало за возобновлением боя на следующий день, 19 марта, за следующими атаками такой же силы?

Официальная британская история:

К вечеру 18 марта турецкое командование обороной Дарданелл склонилось перед неизбежностью. Орудия расстреляли более половины запаса снарядов, взять боеприпасы было негде. … Важно понять, что потеря Константинополя выводила Турцию из войны.

Единственные в империи снарядные и оружейные заводы находились в столице. Если бы флот уничтожил их, у турок не осталось бы средств вести войну. В то время Германия не могла поставить Турции военные материалы. … Несовершенные способы управления огнём были серьёзно расстроены, турецкие орудийные расчёты – деморализованы и даже германские офицеры почти не надеялись отразить следующую атаку флота.

И снова:

Значительная доля мин в девяти рядах заграждений пробыла в воде шесть месяцев, и мы можем предположить, что большая их часть либо уплыла по течению, либо погрузилась на глубину, исключающую контакт с кораблём. Стоит указать на устаревшую конструкцию многих подводных зарядов. Мины отнюдь не отличались надёжностью, их было мало: в среднем, они отстояли друг от друга на девяносто ярдов – просвет в три раза превышающий наибольшую ширину корабля.

Турецкое официальное мнение:

Учитывая важность цели, врагу стоило пренебречь относительно малыми потерями, пойти на повторный штурм с большими силами и, по всей вероятности, прорваться через проливы по морю. … В форту Гамидие осталось лишь пять или десять снарядов, так же мало и у батарей европейской стороны.

Уже в дни Дарданелл – как-то свидетельствуют телеграммы Адмиралтейства – я не сомневался, что армия рискует куда как сильнее флота и что сухопутная операция встанет куда как дороже морской, если мерить стоимость дела жизнями моряков и солдат. Время подтвердило наши тогдашние подозрения о критической слабости вражеской обороны перед атакой с моря. Но никто не предвидел истинной силы турецкого сопротивления на суше. Военное ведомство оценило общие потери при высадке и в последующей, решительной и успешной операции как 5 000 человек. На деле, один лишь крохотный и ничего не решающий плацдарм на оконечности полуострова обошёлся в 13 000 раненых и мёртвых;

попытки расширить захваченный участок обошлись куда как дороже. И это без дальнейших потерь и убыли в солдатах за несколько месяцев - от дня высадки до сражения у Сувлы;

без сорокатысячных потерь в самом этом сражении;

без 20 000 жертв от Сувлы до эвакуации.

Вообразим, что полотно известных теперь событий – истовый героизм 25 апреля, гибель надежд в мае, августовская трагедия, пошатнувший мир декабрьский крах – чудесным образом разворачивается перед глазами правителей тех дней, перед государственными кормчими с ответственными соображениями. Можем ли мы сомневаться, что при виде этой картины власть имущие сочли бы за благо твёрдо и неукоснительно настаивать на морской атаке, на непререкаемом исполнении приказов, на непреложности взаимных обязательств?

Глава 28. Первое поражение германских субмарин.

Хронологически выдержанная последовательность – ключ к повествованию. Но если поток событий разбивается на рукава, нам неизбежно менять ход рассказа, отбирать эпизоды и назначать им приоритеты. Какие-то дела приходится оставлять в стороне до окончания главной интриги, и лишь затем возвращаться и спешить с описанием, необходимо задержавшись на старте.

Морская война на главном фронте не остановилась на время операции у Дарданелл.

Гранд Флит неусыпно караулил неприятеля. Кабинет направил усилия на укрепление блокады Германии, правительство совершенствовало законы морской войны. Во Францию безостановочно текли потоки подкреплений и запасов. И, наконец, Британия призвала Адмиралтейство на защиту торгового флота от новой, доселе невиданной формы атаки.

Начался первый этап подводной войны. Этот эпизод требует внимания, автору неизбежно отойти в прошлое и кое-что напомнить до возвращения в хронологию повествования.

Когда - в 1911 году - я пришёл в Адмиралтейство, флот располагал 57 субмаринами (11 устаревших класса «А», 11 – «B», 33 «С» и 2 «D») против 15 германских, но все наши лодки, за исключением двух субмарин класса «D» могли действовать только вблизи от британских берегов. Они не могли ни сопровождать флот, ни выходить в долгое автономное плавание, в то время как 11 из 15 германских субмарин ничем не уступали нашим двум «D».

Три предвоенных года моего министерства подводной службой руководил коммодор Кийз.

С 1912 года мы начали подозревать в морских субмаринах новый способ блокады германских портов без нужды в миноносцах и прочих надводных кораблях. Тогда началась систематическая работа над большими субмаринами: морскими и даже океанскими. Мы разработали класс «E» и иные - один или два - типы подводных лодок даже большего тоннажа, но столкнулись с серьёзными техническими трудностями, постоянными, в высшей степени неприятными задержками контрагентов и междепартаментскими адмиралтейскими проволочками. Эксперименты с крупными лодками делали первые шаги и мы не испытывали недостатка в критике: многие эксперты сомневались в самой возможности одолеть технические трудности и построить субмарину водоизмещением более какого-то предела. Помимо прочего, совокупность действующих контрактов фактически закрепила монополию на строительство субмарин за одной частной фирмой;

мы оказались ущемлены даже в возможности экспериментальных работ. В 1912 году, по совету Кийза, Адмиралтейство разорвало опутавшую дело сеть контрактных обязательств и передало заказы на различные типы субмарин верфям Клайда и Тайна. Мы закупили французские и итальянские подводные лодки с расчётом тщательно изучить их конструкции и чему-то научиться. Но дело шло медленно, каждый шаг давался в больших сомнениях.

К началу войны, Британия успела построить 74 субмарины;

31 лодка строилась, проектировались, на некоторые из проектов размещались заказы. Германия располагала готовыми и 28 строящимися субмаринами. Но среди 74 построенных британских лишь 18 ( «E» и 10 «D») могли выходить далеко в море, в то время как из 33 готовых германских морскими были не менее 28. Дело обернулось так, что мы выстроили большой подводный флот для защиты собственных берегов от вторжения и для обороны гаваней Британии, но не имели нужного числа морских субмарин для полной подводной блокады Гельголандской бухты, в то время как германцы опережали нас по количеству подводных лодок морского класса.

Не стоит делать хорошую мину при плохой игре – мы не были довольны подобным состоянием дел. С другой стороны, нет худа без добра - гипотетическая предвоенная программа строительства огромного подводного флота вполне могла бы откликнуться такими же, а то и более масштабными действиями германской стороны. Тогда страна оказалась бы в опасности безо всякой возможности парировать её возросшим числом собственных подводных лодок. Очень может статься, что на деле всё обернулось к лучшему.

К началу войны, ни британское, ни германское адмиралтейства не понимали, на что годится субмарина. Чтобы открыть исключительные возможности нового оружия, понадобилось опробовать его в суровых боевых условиях. Противные стороны немедленно нашли, что большие лодки могут оставаться в море одни, без поддержки и перерыва на отдых команд по восемь-десять дней кряду. По ходу войны оба флота быстро удвоили и утроили это время. Казалось, субмарина переносит шторм и плохую погоду легче прочих кораблей. Опыты боевого применения субмарин, результаты предельного напряжения человеческих сил и стойкости азартно и немедленно распространялся среди подводников – умелых, опытных, высокообразованных офицеров, матросов и инженеров.

Пока не пришла война, возможности субмарин оставались сокрыты, но мы понимали другое – возможные задачи подводного флота.

В конце 1913 года Фишер выпустил нашумевший меморандум. Отставной первый морской лорд писал, что Германия может направить субмарины против торговли;

подлодки не станут оглядываться на законы войны и не станут уводить купцов в порт, но будут попросту топить их на месте. Технический по большей части документ обязан появлением на свет ближайшему сподвижнику Фишера – капитану С.С.Халлу - но вся аргументация меморандума основана и выстроена именно и только на взглядах старого адмирала. Я адресовал записку Фишера морским лордам и техническим департаментам для немедленного отзыва.

Фишер предполагал, что германцы будут топить безоружных торговцев без всякого досмотра и не пытаясь спасти команды - ни первый морской лорд, ни я с этим не согласились. Подобный метод гнусен, противоречит стародавним военным законам и традиционной морской практике. Принц Луи написал мне, что замечательный документ Фишера «испорчен подобным предположением».

Цивилизованная нация не прибегнет к такому методу войны даже и на краю поражения – мы верили в это, ибо иное предположение немедленно приводило к неизбежному выводу: если такое случится, весь мир выступит против Германии. Флот действующий без досмотра не способен отличить вражеское судно от нейтрального и неизбежные ошибки – не говоря уже о моральном негодовании – вынудят сильных нейтралов объявить войну пиратскому государству. Но Фишер верно оценил германцев.

Адмиралтейство заблуждалось. Вместе с тем, если бы мы и согласились с Фишером, трудно предположить, какие довоенные действия смогли бы защитить нас от подобных атак.

Среди всех типов военных кораблей одна лишь субмарина не сражается с себе подобными. Нельзя сказать, что подводные лодки никогда не сходятся в схватке, но это единичные случаи с нерешительным, как правило, исходом. Отсюда следует, что невозможно соизмерить подводные силы противников исходя из численности субмарин. Вы не должны развивать подводный флот, ориентируясь на количество лодок врага, но лишь руководствоваться собственными военными планами с учётом особенностей вашей страны.

Если бы к началу войны Германия имела в четыре раза больше субмарин, чем это оказалось на самом деле, мы встали бы перед великой опасностью, но не смогли бы парировать удар или ответить Берлину аналогичной угрозой четырёхкратным увеличением собственного подводного флота.

Если говорить о времени моего министерства, я не могу обвинить довоенное руководство Адмиралтейства в неверной подводной стратегии и ни в коей мере не признаю превосходства германских подводников. Мы не уступали врагу ни в умении, ни в предприимчивости. Наоборот, я заявляю и предоставлю на этих страницах доказательства:

непрерывная, месяц за месяцем, череда подвигов британских субмарин неопровержимо говорит о нашем превосходстве. Английскому подводному флоту помешало лишь одно, неподвластное нам обстоятельство: нехватка целей. Несколько раз германцы выводили в море быстрые корабли;

иногда и вопреки ожиданиям случался рейд одинокого крейсера;

Флот Открытого Моря выходил для кратких, дотошно подготовленных и тщательно прикрытых демонстраций, но всё остальное время скрывался от торпед оставался в гаванях;

немецкая торговля ограничилась одной только Балтикой. С нашей стороны, все океаны кишели британскими торговыми судами – десятки купцов приходили и уходили ежедневно.

Военный флот Англии постоянно выходил в море, патрули крейсеров и вспомогательных крейсеров вели неусыпный дозор и держали неприятеля в блокаде. Если бы мы с немцами поменялись ролями и опустились до атак беззащитных купцов, то добились бы куда как более страшных результатов. И это не предположение. Это утверждение. Читатель узнает о подвигах британских подводников в Мраморном море, увидит как одна-единственная подводная лодка – E11 – шесть раз (три раза туда и три обратно) прошла через десятки минных полей, через сеть у Нагары, по длинному и тщательно охраняемому проливу Дарданеллы. В общей сложности, субмарина охотилась в Мраморном море девяносто шесть дней, после одного из проходов осталась во вражеских водах на сорок семь дней и потопила 101 судно, в том числе броненосец, современный эсминец и три канонерки. За всю историю подводной войны удивительный подвиг коммандера Нэшмита не превзойдён никем, хотя другой британский офицер – коммандер Бойл на лодке E14 – очень близко подобрался к достижению товарища по оружию.

4 февраля 1915 года Адмиралтейство Германии обнародовало декларацию:

Воды омывающие Великобританию и Ирландию, в том числе и Ла-Манш, объявляются зоной военных действий. Начиная с 18 февраля 1915 г. любое торговое судно неприятеля обнаруженное в вышеуказанной зоне будет уничтожено без гарантий в любом случае отвести угрозу от пассажиров и команд.

Суда нейтральных стран не избегнут опасности в зоне военных действий. Принимая во внимание приказ британского правительства от 31 января с.г. об использовании нейтральных флагов[33] и возможные ошибки в ходе военных действий на море, нейтральные суда могут быть приняты за корабли противника и атакованы как вражеские.

Мы оказались в ситуации, предсказанной Фишером в меморандуме 1913 года.

Адмиралтейство, впрочем, не сильно встревожилось. По нашим сведениям, германцы могли отрядить для блокады Британских островов двадцать или двадцать пять субмарин. Лодки должны были дежурить в море в три смены, то есть лишь по семь или восемь одновременно и мы не ожидали от них серьёзных последствий: слишком большой товарный поток проходил через многочисленные порты Соединённого Королевства.

В то же самое время флот энергично готовился к отражению подводных атак: копил ресурсы, продумывал самые разнообразные способы борьбы.

В первую руку, мы занялись маршрутами через Канал: перекрыли сетями Дуврский пролив, вывели в море патрули эсминцев и тральщиков. Дивизии Новой армии уходили во Францию чуть ли не каждый день, и флот без устали обеспечивал войскам непростое эскортное сопровождение. Особого внимания требовали Северный канал (между Шотландией и Ирландией), маршрут Саутгемптон – Гавр, заливы и укромные для вражеских субмарин места. Адмиралтейство разработало и распространило среди капитанов торговых судов инструкции о методах борьбы и способах уклонения от подводных лодок;

иные мероприятия во множестве упомянуты на страницах официальной морской истории.[34] Флот вооружил и вывел в море многочисленный москитный флот, нашу главную надежду;

помимо этого, Адмиралтейство выставило против субмарин два основных противолодочных приспособления: индикаторную сеть и суда-ловушки, впоследствии названные лодками типа «Q». Длинные линии скреплённых вместе индикаторных сетей по 200 ярдов каждая, из тонкого стального троса, с ячейками от 6 до 10 футов растягивались поперёк опасных проходов. За сетями постоянно надзирали вооружённые тральщики. Мы испробовали индикаторные заграждения – не без некоторого риска – на одной из наших собственных лодок и нашли результат удовлетворительным. Сети удерживались на плаву стеклянными буями;

утонувшие поплавки либо автоматическое воспламенение карбидного фонаря немедленно выдавали субмарину. Сеть опутывала подводную лодку с хорошей возможностью повредить винты, а колыхания длинного ряда плавающих по поверхности бакенов красноречиво рассказывали охотнику обо всех метаниях субмарины. В первые месяцы 1915 года мы заказали не менее 1000 миль сетей и к 13 февраля перегородили ими весь семнадцатимильный Дуврский пролив. Такова теория;

необходимо отметить, что практическое использование индикаторных сетей давалось с трудом, и принесло нам многие разочарования.

Устройство судов-ловушек было столь же несложным, идея появилась на свет после одного происшествия. В сентябре 1914 года германская субмарина обстреляла маленький рейсовый пароход с грузом фруктов и овощей на пути от Сен-Мало к Саутгемптону.

Адмирал Хедуорт Мью, командующий в Портсмуте пришёл ко мне в Адмиралтейство и, между прочего, предложил на будущее оснастить это судёнышко пушкой, скрытой под грузом сельскохозяйственных продуктов, что мы и сделали. Случая применить орудие не представилось, но с очередным приходом субмариной угрозы идея вновь вошла в оборот.

Уже 1 февраля я распорядился построить или переоборудовать некоторое число малых судов с расчётом приманивать германские подлодки, а затем и нападать на них. По большей части мы использовали обычные рейсовые пароходы, но некоторые из ловушек были выстроены специально, по образу и подобию норвежских рыболовных шхун. Орудия этих судов могли внезапно, словно в цирковом представлении появиться из-за подъёмных или створчатых дверец. Отделы Адмиралтейства разработали идею шхун-приманок с великой изобретательностью;

впоследствии морским западням выпало войти в первый ряд замечательных и смелых уловок военного дела.

Мы неустанно пытались обратить против субмарин достижения науки. В то время уже знали, что подводную лодку можно обнаружить на расстоянии по биению винта, но работы с микрофонами и гидрофонами не успели продвинуться далее экспериментов.

Адмиралтейство, энергично и одновременно, работало над бомбомётами, подрывными тралами, активными сетями (цепочкой взрывных зарядов). Составилось творческое и тесное сообщество учёных, изобретателей, офицеров-подводников;

к проблеме обратились лучшие умы флота, и штаб Адмиралтейства не отверг с порога ни одной идеи – было ли то техническое или тактическое новшество.

Германцы выполнили обещание и начали подводную войну или так называемую блокаду Британских островов 18 февраля;

в тот день в Канале было торпедировано английское торговое судно. К концу первой недели неприятель атаковал общим числом одиннадцать британских судов и утопил семь из них. Но в ту же неделю наши порты приняли и выпустили не менее 1 318 торговцев. Вторая неделя прошла для врага впустую:

субмарины атаковали три судна, всем им удалось уйти. Общий оборот наших портов за вторую неделю составил 1 417. К концу февраля мы уверились в действенности принятых контрмер. Британская торговля шла обычным порядком, дивизии пересекали Канал без перерыва, одна за другой. Мы продолжили публиковать цифры и в следующем месяце. За четыре недели марта, порты Англии приняли и отправили более шести тысяч судов;

немцам удалось утопить лишь двадцать одно общим водоизмещением в 65 000 тонн. Апрель подтвердил итоги марта: оборот составил более шести тысяч судов, погибли двадцать три:

из них шесть нейтральных и лишь одиннадцать английских общим водоизмещением в 000 тонн. И тогда весь мир убедился в провале германской подводной кампании.

Тем временем, Берлин оплачивал свою политику дорогой ценой. Невеликий числом германский подводный флот потерял не менее четырёх субмарин. Первого марта немецкая подлодка запуталась в индикаторной сети в бухте Старт у Дартмута;

на следующий день мы уничтожили её под водой, подрывным тралом. Четвёртого марта дуврские сети и эсминцы обнаружили, загнали и потопили лодку U8, экипаж полностью уцелел и попал в плен.

Шестого числа вражеская субмарина – U12, как мы впоследствии удостоверились – показалась у Абердина и после четырёхдневной, непрерывной погони была уничтожена нашими малыми кораблями. Британские команды выказали умение и упорство, мы взяли в плен десять уцелевших подводников. 18 марта ознаменовалось славным событием. В сентябре 1914 года, капитан-лейтенант Веддинген уничтожил три крейсера у берега Голландии и стал национальным героем Германии;

теперь он утопил торговое судно у южного берега Ирландии предварительно забрав у торговца трофей – маленькую пушку – и уже шёл домой, когда 18 марта наткнулся на учения Гранд Флита в заливе Пентланд-Фёрт.

В то время, четвёртой линейной эскадрой командовал Стурди с флагом на «Дредноуте». Со дня Фолклендского боя удача осталась при адмирале. Прошло десять минут и «Дредноут»

искусно ведомый капитаном и штурманом протаранил субмарину. Делу помог «Темерер».

Нос лодки поднялся над водой, и мы узнали номер – U29;

затем субмарина со всем экипажем навечно ушла на дно. Губитель «Кресси», «Абукира» и «Хога» нашёл свою смерть.

Большинство германских командиров-подводников возвращались домой с докладами о тяжких и печальных испытаниях. Один попал в сети у Дувра и спасся после головокружительных приключений, другого протаранил решительный торговец, «Тордис»:

повреждённая подлодка едва доползла до дому;

третья с величайшим трудом ушла от эсминца «Гурка» после трёхчасового гона. И таких случаев множество.

С особым усердием мы защищали Дуврский пролив и именно там достигли наилучшего результата. В первых числах апреля U32 запуталась в дуврских сетях и предпочла не повторять опыта, но идти кружным путём, вокруг северной оконечности Шотландии. Экипаж субмарины доложил морскому штабу Германии о заграждениях и прочей обороне Дуврского пролива;

в итоге, всем подводникам настрого запретили ходить проливом и разрешили использовать в походах на запад один лишь окольный, «северный»

маршрут вокруг Шотландии. Запрет оставался в силе более года. Тем самым, восточные воды канала совершенно очистились и, после середины апреля, за Дуврским кордоном не погибло ни одного судна. В то время мы не знали, насколько хороши оказались противолодочные контрмеры и сколь преуспел в них адмирал Худ: именно он, неутомимый труженик создал и без устали совершенствовал нашу оборону. Мы оказались несправедливы к Худу: в середине апреля, по совету Фишера я перевёл адмирала на другую работу и заменил Бэконом с расчётом использовать учёность и инженерную смекалку последнего в сложившейся - как это нам тогда казалось - критической ситуации. И только к середине мая, после долгого сбора и анализа всяческих сведений я осознал, насколько превосходна была работа Худа. Я должен был покинуть Адмиралтейство через считанные дни, но успевал исправить несправедливость и, среди самых последних дел, назначил Худа командиром Третьей эскадры линейных крейсеров. Адмирал принял пост с огромным удовольствием. Увы, новое назначение стало причиной славной смерти Худа в Ютландском сражении!

Итог апреля с очевидностью свидетельствовал: германцы ни только не смогли подорвать оборот британской торговли, помешать перевозкам солдат и снаряжения, но сами понесли тяжёлый и безответный урон в жизненно важных боевых единицах, основе всей их политики. К маю месяцу, скороспелая и немощная подводная кампания полностью провалилась и мы не испытали ни малейших – помимо трагических случайностей – неудобств за следующие восемнадцать месяцев. Но флот без устали развивал и оттачивал способы и организацию борьбы против невиданной прежде формы атаки. Капитаны торговых судов досконально изучили методы противодействия и ухода от субмарин. Мы поощряли бдительный, изобретательный и многочисленный москитный флот обильными премиями. Промышленность поставила производство усовершенствованных индикаторных сетей на поток. Учёные без устали работали над выявлением погруженной субмарины при помощи гидрофона. Суда-ловушки умножились числом, их экипажи поднаторели в искусстве засад и хитростей. Первая подводная кампания стала для врага бесплодной затеей, но обернулась для нас подарком судьбы: потраченные усилия окупились сторицей в ужасные дни, уготованные нам в будущем.

Не менее важным стал и иной результат. Подводная война сказалась на наших отношениях с Соединёнными Штатами. Прочное союзничество с Америкой было залогом успеха морской блокады. С началом войны, Британии, Соединённым Штатам и нейтральным странам пришлось изощряться в тяжких спорах о международном законодательстве. Здесь не место пускаться в подробности. Стороны выложили на стол бесконечное множество доводов технического характера, аргументации хватило бы и на несколько библиотек. Но все дебаты и уловки не могли ослабить великой кровнородственной связи Британии и Америки;

споры не увели нас от доброй воли, приверженности к союзу, не сказались на симпатии к Франции и гневе против Германии;

в конечном счёте, именно эти чувства триумфально возобладали над прочим. Вместе с тем и в то время угроза разрыва с Соединёнными Штатами вполне могла бы вынудить нас ослабить блокаду, лишить её действенности.

В наши дни принято недооценивать степень опасности, считать враждебное отношение к нам Америки чем-то невозможным. На деле, национальные традиции Соединённых Штатов обернулись против нас. Молодая американская республика заключила первый международный договор в 1793 году, с Пруссией и речь в нём шла о защите «свободного мореплавания». Война 1812 года, не забытая Америкой, началась из-за очень похожих вопросов морского нейтралитета. Современные нам статьи международных законов не отвечали важнейшим условиям великой схватки. Понятие «условной контрабанды» в значительной степени утеряло смысл: граница между армией и народом чуть ли не исчезла. Старые законы, регламентирующие блокаду – я показал это читателю – стали неприменимы после появления субмарин. Теперь мы не могли непременно согласовывать действия флота с жёсткими требованиями кодексов. В результате затеялись долгие, щекотливые, крайне сложные дискуссии;

строгие заатлантические законники не шли ни на какие уступки. Положение усугубляли и иные, нешуточные политические течения: В США действовали сильные и влиятельные сторонники Ирландии и Германии, в Сенате собралась весомая антибританская группировка, госдепартамент, ревниво и пристально – если не сказать пристрастно - следил за Британией. Малейшая ошибка в отношениях с Америкой вполне могла бы привести к первостепенному кризису. Англия избежала этой опасности;

нам памятны успехи Эдварда Грея и его помощника в американских делах, посла в Вашингтоне сэра Сесила Спринг-Райса. Помимо них, Британия и Америка не преминут отдать должное и мистеру Пейджу, послу Соединённых Штатов в Лондоне – англоговорящий мир обязан его благородству и мудрости, он уберёг нас от неисчислимых бед.

В сложившихся обстоятельствах, первая подводная кампания Германии принесла нам величайшую пользу. Декларативная угроза Германии не только британским, но и нейтральным торговцам перенёсла споры с Америкой на совершенно иную почву. Одна лишь немецкая декларация принесла немедленное и существенное облегчение.

Последовавший случай отвёл недовольство США от британской блокады и перенаправил американский гнев на Германию. В конце февраля, торпеда поразила норвежский пароход «Белридж» следующий из Америки с заказом правительства Нидерландов – нефтяным грузом. Все дружественные силы в нашем стане немедленно поднялись, оживились и окрепли, а прогерманские течения соответственно ослабли. Теперь мы могли ужесточить блокаду без осторожной оглядки на отношения с великой республикой. Эдварду Грею, при помощи Пейджа, удалось отстоять британскую позицию;

глава Форин Офиса, наставляемый послом Соединённых Штатов, действовал вежливо, тактично, миролюбиво;

март и апрель обошлись без перебранок, а в мае случилось решающее событие.

Глава 29. Растущие неудовольствия.

Апрель прошёл в болезненном и тревожном ожидании. Гамильтон у Александрии заново формировал экспедиционные силы, де Робек сосредоточился на подготовке к высадке. Турки подтягивали на полуостров войска, крепили и строили оборону. Италия и Балканы колебались. Наши отношения с Соединёнными Штатами обострились как никогда.

Русские фронт и тыл вызывали глубочайшие опасения. Военное ведомство потерпело полный и теперь уже очевидный крах с поставками снарядов. Политическая ситуация всё более усугублялась.

После 18 марта первый морской лорд чуть ли не самоустранился от дела. Он испытал великое облегчение: ношу взвалила на себя армия. Теперь Фишер сходу визировал каждую телеграмму, каждый черновик - мой или начальника штаба. В конечном счёте, дело пошло именно так, как Фишер с самого начала полагал правильным, то есть с подобающим участием армии. Первый морской лорд приветствовал отправку к Проливам любого войскового подразделения, но отвергал всякую дополнительную помощь со стороны флота.

Он постоянно старался отвлечь меня от Дарданелл к северному театру, хотя там не могло произойти ничего значимого;

никакая инициатива Британии ни к чему не приводила и нам оставалось лишь многомесячное ожидание. Тем не менее, Фишер всё более интересовался именно Северным морем.

Я не разделял беспокойств Фишера, ни основательных, ни безосновательных, хотя и считал апрель 1915 года одним из критических месяцев для фронта Северного моря.

Германцы не могли не знать, что мы отозвали с главного и даже решающего театра изрядные силы, в том числе и самые современные единицы. Более того: мы сами надеялись, что неприятель переоценит действительную мощь дарданелльского отряда. Чтобы соблазнить врага на бой в Северном море, Адмиралтейство нарочно отправило к Проливам несколько фальшивых броненосцев.

Одобренные Фишером приказы об атаке Дарданелл предписывали между прочего и следующее:

Некоторое число торговых судов надлежит закамуфлировать под линейные корабли типа «Дредноут» или крейсера, так, чтобы их было невозможно распознать с расстояния в 3-4 мили. … Ложные корабли необходимо расположить у входа в Дарданеллы, под видом резерва, не допуская опознания их неприятелем. Фальшивые броненосцы должны обмануть германцев в численности британских сил в домашних водах.[35] Теперь мы знаем, что турки полностью обманулись, определили одно из судов как «Тайгер» и донесли о нём в Германию. Я не мог отнестись всерьёз к повседневно мрачному настроению первого морского лорда после его сердечного согласия с подобным методом лукавого инициирования битвы. Фишер превосходно знал, что мы достаточно сильны для боя и обрадовался бы началу сражения как никто другой.

В те дни я объявил о создании Флота линейных крейсеров и приступил к соответствующим практическим работам. В новое соединение вошли три эскадры по три линейных крейсера;

каждой из эскадр придавалась эскадра лёгких крейсеров из четырёх новейших и быстроходнейших кораблей вместе с флотилией самых ходких эсминцев типа «M». Сутью новой силы стала Скорость. Ничто из морских вооружений Германии не могло и отдалённо сравниться с этим Флотом, сочетанием скорости и мощи. Первоначально нам пришлось использовать лёгкие крейсера типа «города»;

они не могли дать более 27 узлов, но со временем ходкость крейсерских эскадр должна была намного вырасти – в строй быстро становились «Аретузы». Я телеграфировал правительству Содружества просьбу о передаче «Аустрелии» для нужд формируемого Флота;

доминионы выказали обычную приверженность общему делу и с исключительной благосклонностью удовлетворили мою просьбу.

Седьмого апреля второй, третий и четвёртый морские лорды направили Фишеру записку с просьбой разъяснить некоторые вопросы общего хода войны. Считает ли первый морской лорд – спрашивали морские начальники – опасным отступать от следующего принципа: Гранд Флит непременно должен занимать подобающие позиции и оставаться в должной силе, для встречи со всем вражеским флотом в любое время и с полной уверенностью в результате? Возможно, что атака Дарданелл – писали они – совершенно оправдана соображениями высшей политики, но допустимы ли сопутствующие потери кораблей и траты снарядов? В заключение, морские лорды просили Фишера подтвердить, что он согласен с настоящим ходом дел, и удовлетворён текущей политикой Адмиралтейства.

Официальный ответ последовал в тот же день. Лорд Фишер полностью согласился с фундаментальным принципом: непременно поддерживать должный уровень сил Гранд Флита.

Далее, Фишер продолжал.

Несомненно, что политический результат успешной операции у Дарданелл оправдает все потери в материалах и людях: выигрыш дела приведёт новых союзников на восточный театр, расколет германо-турецкий альянс, откроет, помимо прочего, Чёрное море и тем заметно сократит продолжительность войны.

Я согласился на операцию в некоторых колебаниях: вынужденные ограничения на число кораблей, скромные запасы снарядов и кордита;

добавлю, что исход атаки береговых укреплений с моря всегда в какой-то степени неопределёнен, а действия среди прикрытых с суши минных полей - опасны.

Но, как вы и сами указываете, дело это - вопрос высокой политики, компетенция Кабинета;

в конечном счёте, перспектива бесспорных приобретений привела меня к точке зрения министров на операцию в Дарданеллах. В моей власти остаётся жёстко контролировать выделяемые для дела морские силы – так, чтобы наше положение на решающем театре – Северном море – ни в коей мере не стало бы опасным.

По моему мнению, сегодняшнего превосходства Британии достаточно для домашних вод. Выделенные к Дарданеллам силы ограничены и не скажутся на итоге встречи с Флотом Открытого Моря, если он решится на бой. Но в то же время, по моему мнению, мы подошли к абсолютному минимуму преимущества, должны стоять насмерть на этой точке зрения и не посылать более ничего, никуда и ни под каким видом. Я совершенно отчётливо высказал это первому лорду и если в будущем Кабинет вознамерится употребить власть и потеснить меня в этом пункте, я обращусь за поддержкой к вам, коллегам-морякам. … Первый морской лорд высказался с полной определённостью. Он официально и обдуманно связал себя с дарданелльским предприятием. Когда Фишер получил уведомление о готовящемся парламентском запросе[36] – палата спрашивала, был ли первый морской лорд согласен с атакой 18 марта – то написал поперёк заготовленного текста: «Если бы Фишер не одобрял этой операции - не остался бы на посту первого морского лорда». Никто не спорил с главным принципом Фишера. Но следовать ему буквально - так, как он писал мне 12 апреля: «Я не пошлю более и нитки» - было невозможно. Обстоятельства требовали большей ответственности, наступил канун важнейшей фазы операции, армия готовилась к высадке. Дело требовало беспрекословной и полноценной поддержки. Мы подчинялись наивысшему требованию – безопасности Северного моря, но всё нужное у Дарданелл должно было отдать – конечно, при возможности разумной замены. Робеку понадобились некоторые офицеры для организации высадки. Адмирал дал телеграфный запрос, но Фишер удовлетворил его с большой неохотой;

более того: он пожелал ограничить действия не только «Куин Элизабет», но «Агамемнона» и «Лорда Нельсона». Ограничения в огромной мере помешали бы броненосцам поддержать армию, я не мог уважить пожеланий Фишера и в тот раз добился своего. Но каждый офицер, каждый матрос каждый корабль, каждый снаряд оборачивались камнями преткновения, мне приходилось без устали бороться с первым морским лордом и, в известной степени, со всеми его коллегами.

Тяжёлый труд! Я старался не пропускать ни одного запроса от флота: изнурительное дело. Я не сомневался, что многие требования глохли, так и не дойдя до меня;

возможно, что некоторые запросы просто не были поданы флотом из-за нежелания наткнуться на отказ. Между тем, мы могли послать к Дарданеллам снаряды из наших обильных запасов и отправить де Робеку многочисленные морские подкрепления, ничем не рискуя в Северном море. Факты говорят сами за себя: следующее руководство Адмиралтейства без всяких ужасных последствий или непомерного риска отправило к Проливам куда как больше сил и средств чем это дискутировалось в моё министерство. 11 апреля я писал Фишеру:

В самом деле, мой друг, не кажется ли вам несколько нечестным уязвлять операцию окольными выпадами и булавочными уколами после того, как вы согласились с ней в принципе? Мне будет тяжело, если вы будете продолжать в том же духе – каждый день новый номер;

это недостойно ни вас, ни нашего совместного, великого дела.

Вы знаете, как я желаю работать с вами. Но если вы откажете мне в Дарданелльском деле, наше сотрудничество станет невозможным. Не стоит добавлять маленькие каверзы к нашей общей ноше.

Простите мою прямоту – между друзьями она естественна, между коллегами – необходима.

Фишер ответил мне назавтра, с той же откровенностью.

Чтобы ублажить вас, я поступаюсь убеждениями как никогда в жизни! – И ЭТО ФАКТ! Я немедленно, экспромтом, предложил послать «Лорда Нельсона» и «Агамемнон»

(с надеждой, что они прикроют «Элизабет» и «Инфлексибл»). Можете быть уверены, де Робек перенесёт флаг на «Лорда Нельсона» с «Вендженса», своего теперешнего флагмана.

Применительно к текущей работе, «Вендженс» одинаково с «Нельсоном» хорош в ближнем бою. Тем не менее, я не скажу ни слова. Весь свет считает, что я подталкивал вас, а не вы меня! По всей вероятности, один лишь премьер знает, что вышло ровно наоборот. Я не сказал ни слова ни единой живой душе, кроме Криза и Вильсона и Оливера и Бартоломе;

можете быть уверены: эта четвёрка никогда не раскроет ртов!

Я работал с Китченером с самого начала, но не напрямую, а через Фицджеральда.

Думаю, мы добьёмся успеха, но готов жертвовать лишь самыми старыми кораблями и остерегаюсь использовать на решающем театре неспособных офицеров и матросов.

И снова, 20 апреля:

Я вполне досадую на наши субмарины и мины, на нашу неспособность сбивать цеппелины (а ведь они никогда не забираются выше 2 000 ярдов и их можно свалить с лёгкого крейсера). Ещё вчера я чуть ли не решил навсегда покинуть Адмиралтейство и совершенно осчастливить вас открыткой с пожеланием немедленно назначить на моё место Стурди но Дарданеллы накрепко связали нас и я останусь рядом: и в горе и в радости.

С начала года ключевые министры Военного совета всё более беспокоились о запасах снаряжения для армии. В январе Кабинет постановил исследовать вопрос и назначил специальный комитет;


помимо Китченера в него вошли я, Ллойд-Джордж и Бальфур.

Теперь двое последних настаивали на том, что работа военного ведомства ни в коей мере не отвечает нашим нуждам. Многие сотни тысяч пришли под знамёна и занялись военной подготовкой. Армию предполагалось увеличить до 70 или даже до 100 дивизий, но заказанный запас винтовок покрывал лишь две трети реальной потребности. Число заказанных орудий никак не отвечало обстановке. Казалось, военное ведомство живёт в прошлом, вдалеке от особенностей современной войны. Нам были нужны пулемёты, но планов организации их эффективного производства просто не существовало. Запасы всевозможных снарядов, в особенности бризантных для средних и тяжёлых артиллерийских орудий оскудели до ничтожного уровня. Фабрикация миномётов, бомб и ручных гранат едва ли началась.

Поднялось недовольство. Лорд Китченер и его советники отвечали, что каждая фабрика, каждое производство военного снаряжения работают на пределе сил;

что объём уже размещённых заказов намного превысил возможности промышленности;

что армия и так получает уже заказанное не полностью и с неимоверными задержками. Но это была полуправда. Министры стояли на том, что выпуск снаряжения необходимо увеличить чрезвычайными, доселе невиданными и куда как более активными мерами;

военные отвечали, что уже предприняли всё возможное, но до появления видимых результатов пройдут ещё долгие месяцы. Военные начальники привели множество примеров своей деятельности, предъявили размещённые за рубежом – по большей части в Америке и Японии – заказы. Но даже этого оказывалось совершенно недостаточно, и стороны втянулись в яростный спор.

Критики обвиняли артиллерийско-техническое и контрактное подразделения военного министерства в полной неспособности наладить необходимо гигантский выпуск военной продукции;

военное ведомство, по мнению оппонентов, доверило сложнейшее дело промышленного производства маленьким и немощным департаментам. Военные возражали:

сообщество профессиональных солдат не может передать жизненно важную задачу в руки гражданских политиков и промышленников, пусть даже верноподданных и энергичных.

Засим стороны открыли друг по другу шквальный огонь и обстановка совершенно накалилась.

Потянулись недели, одна тяжелее другой. Потребности армии постоянно росли. Новые дивизии забирали на фронт всяческое снаряжение во всё больших количествах. Дома оставались многочисленные и совершенно неэкипированные войска. Фронт изливал потоки жалоб. Выпуск продукции безнадёжно отстал от обещаний поставщиков. Китченер опасался посылать на фронт свежие дивизии, даже и полностью снаряженные, из-за боязни открыть миру всю неспособность хозяйственного организма питать армию. Фельдмаршал старался помочь делу изо всех сил, но никакой опыт из прожитых Китченером лет не мог помочь солдату и администратору преуспеть в новом и многотрудном деле. Китченер и его помощники – немногие и твердолобые – упорно не желали выпускать из военных рук контроль над производством снаряжения.

Коллеги не стеснялись выражать мне своё негодование, так прошёл весь апрель, и я уже не сомневался в близком, неминуемом и жестоком взрыве. Адмиралтейству пришлось легче, чем армии. В дни мира Британия содержала крупнейший на свете флот и соответствующие его размеру запасы, но армию ограничивал крохотный арсенал мирного времени. За время войны и без того гигантский флот вырос примерно вдвое;

скромная, если не сказать более, британская армия увеличилась десятикратно или даже пятнадцатикратно.

За флотом стояли большие компании и верфи;

перед войной мы передали промышленникам очень крупные заказы на всё необходимое Адмиралтейству. В 1913 году я преднамеренно удержал от разорения «Ковентри Уоркс» и флот получил нового поставщика тяжёлой артиллерийской техники. За предвоенные годы мы вполне обдумали планы производства и с самым началом войны, ещё до прихода Фишера, пустили их в работу. Старый адмирал вернулся в Адмиралтейство в ноябре 1914 года и многажды ускорил дело вдохновенным и энергичным вмешательством. Тогда мы смогли легко и без подготовки придать флоту должное развитие, справиться с требованиями современной войны и технического прогресса. Уже в январе и феврале мы шли на полных парах, работа кипела в каждом из департаментов. Трудности военного ведомства невозможно сравнивать с ходом наших дел.

Флот действовал очень энергично, и, на деле, усугубил беды армии, заняв большую часть наличных производств заказами собственных вооружений. Но факт остаётся фактом:

военные не могли справиться с трудностями и методы их не обещали никакого будущего успеха.

Нарастающие неудовольствия и страхи поселились не только в кругу Военного совета.

Китченер пришёл в замешательство и принялся категорически резать запросы полевых армий. Фельдмаршал отказывал фронту и в самом необходимом. Он взялся лично разрабатывать нормы выдачи пулемётов, бризантных снарядов, тяжёлой артиллерии, что выглядело уже совсем абсурдным, а для тех, кто не ведал трудностей Китченера – просто безнравственным. Взаимное неудовольствие офицеров Ставки и работников военного министерства росло. Жалобы с фронта многими путями доходили до прессы и парламента;

цензура и патриотизм сдерживали общественные страсти, но беспокойство росло и распространялось с каждым днём.

Если бы мы объединили все партии страны в национальном правительстве в тот самый миг, в единственный и священный, в день, когда Британия вынула меч из ножен! В августе, когда наш миролюбивый и – если не считать флота – почти безоружный народ выступил против агрессора, все сердца бились в такт. Никогда более мы не были столь дружны, так единодушны. Страна сплотилась для Дела, и надо было, не мешкая выбрать безошибочный способ действия. Именно в тот день мы были обязаны провозгласить переход власти к национальному правительству и передать управление внепартийной государственной службе. Таково было моё непререкаемое желание. Но мы упустили момент. Консервативная партия воспрянула в атмосфере войны, но вся её сила осталась невостребованной;

могучей оппозиции осталось лишь наблюдать за неизбежными для войны ошибками, недостатками, неожиданностями и разочарованиями. Некоторое время гражданское чувство удерживало проявления консервативных лидеров, и они оставались лишь зрителями – молчаливыми, но гневающимися. Теперь напряжение вырвалось наружу. Повсюду, в стране и на фронтах, в военном ведомстве, Адмиралтействе, во Франции, у Дарданелл неудовольствия переросли в кризис, и кризис забушевал в полную силу.

Глава 30. Битва на пляжах. 25 апреля 1915 года.

Галлиполийский полуостров вдаётся в Эгейское море 25-мильным отростком;

в каких то местах его ширина доходит до 12 миль. Но «лодыжка» – перешеек у деревни Булаир, где полуостров смыкается с материком – насчитывает лишь 3 мили между берегами, а горловина Галлиполи у юго-восточного окончания по линии через Майдос едва ли достигает 6 миль в поперечнике. Значительная часть площади полуострова гориста, неровна, пересечёна оврагами. Над местностью господствуют горные массивы. Их четыре:

полукруглая цепь вокруг бухты Сувла, высотою 600 – 700 футов;

гора Сари Бар, более 1 футов;

плато Килид Бар напротив Узостей от 600 до 700 футов высоты и пик Ачи Баба высотою в 700 футов в шести милях от юго-западной оконечности полуострова.

Вне Проливов мест для высадки немного. Обрывистые скалы с редкими расселинами спадают прямо в море. Земля полуострова по большей части покрыта низким и жёстким кустарником;

кое-где попадаются возделанные участки. Основные источники воды – ручьи и родники;

самый богатый пресной водою район - окрестности бухты Сувла. Нам надлежит отметить одну местную особенность практического значения. В своей оконечной части, от Ачи Баба до мыса Хеллес, полуостров плавно ниспадает в море, но профиль этого, исключительно важного нам склона, вогнут, и огромная его часть скрыта от огня корабельной артиллерии прямой наводкой.

Обе стороны подошли к сражению в сложнейшей обстановке неопределённости и непредсказуемости. До сих пор никто не отваживался высадить морской десант против храброго врага с современным оружием, против тщательно и загодя подготовленной долговременной обороны;

казалось, такая попытка заранее обречена. Вместе с тем, чудесная мобильность амфибийных сил ставила защитников Галлиполи в столь же тягостные и затруднительные условия. Генерал Лиман фон Сандерс знал, что на Мудросе, в Египте и ещё неизвестно где, но рядом собирается армия в 80 – 90 000 бойцов. Когда и где последует удар? Размышление указывало на три места высадки с возможными фатальными последствиями: азиатский берег, перешеек Булаир, южная оконечность полуострова. Из этих трёх, азиатский берег наилучшим образом годился для дебаркации и дальнейших манёвров на суше. Высадка на перешеек отсекала все галлиполийские войска от морских и наземных коммуникаций и, по словам фон Сандерса «могла дать стратегический результат». По мнению того же Сандерса, третье место для высадки[37] «полоса берега по обе стороны Габа-Тепе предоставляла десанту наилучший шанс для быстрого решения:

широкая долина, прерываемая одним лишь пологим холмом, вела атакующих прямо к Майдосу». Существовала и четвёртая альтернатива со своими выгодами: высадка на южном конце Галлиполи в окрестностях мыса Хеллес и захват вершины Ачи Баба – позиции на горе открывали форты Узостей для прямого огня. Враг не имел представления, на какой из географически разбросанных и потенциально опасных для всей обороны пунктов обрушится неминуемая атака. В этой неоднозначной, неясной, роковой ситуации германский командующий принял следующее решение: он разделил 5-ю турецкую армию на три равные части, примерно по 20 000 солдат и 50 орудий. Одна из трёх частей армии должна была принять первый удар и продержаться против превосходящего неприятеля два или три дня, пока не подоспеет помощь. Сандерс, как мы теперь это знаем, со всем рвением пытался свести опасный срок неравной обороны к минимуму и усиленно занимался коммуникациями между тремя своими отрядами – прокладывал дороги, собирал суда и лодки в подходящих местах Дарданелл. В целом, турецкая и союзническая армии были примерно одной численности, но Сандерсу приходилось готовиться к встрече всех союзнических сил одной третью своих, и он мог подать к пункту высадки значимое подкрепление лишь через три дня боёв.


На деле, британское командование выбирало не из всех альтернатив фон Сандерса.

Китченер запретил Гамильтону ввязываться в масштабную азиатскую кампанию – для этого не было ни сил, ни наземного транспорта. Флот не располагал достаточным числом малых судов и не мог высадить большую армию у Эноса - шестьдесят или семьдесят миль от базы в Мудросе – для броска на Булаир. Тем самым, союзникам осталось атаковать лишь на южной оконечности полуострова. Но Сандерс этого не знал и вынужден был оставить турецкую армию в разделённом натрое состоянии. Битва, не успев начаться, сжалась до трёх дней – три кратких дня борьбы всех англо-французских сил – всех, что смогли выделить правительства – против двадцати тысяч турок при пятидесяти пушках на южном конце Галлиполийского полуострова. Яну Гамильтону с 60 000 союзнического войска и при всемерной поддержке мощной артиллерийской силы флота предстояло высадиться на берег, смять или оттеснить 20 000 вражеских бойцов и захватить ключевые, господствующие над фортами Узостей позиции. Страшный бег наперегонки, смертельное испытание сил.

Первым делом надо было высадиться под огнём. Исход казался непредсказуем.

Неудача хоронила всю операцию. Легко было вообразить, что большая часть солдат не успеет и шагу ступить на берег – их перебьют ещё в лодках. Никто не мог категорически отвергнуть возможности такого исхода. Но после успешной высадки, смертельное дело оборачивалось против турок – им предстояло отбивать напор превосходящих сил по меньшей мере три дня. Никто на вражеской стороне не мог заранее оценить нашего превосходства. Решение о численности десанта оставалось за Китченером. Но при атаке недостаточными силами турки могли удержать фронт на три дня, и преимущество опять уходило от союзников. На третий или четвёртый день атакующие растрачивали бесценное сокровище внезапности. Тайны пункта высадки более не существует, десант почти безвозвратно прикован к плацдарму. Неприятель дожидается больших подкреплений, завершает земляные работы и завоеватели, в конечном счёте, оказываются перед главными турецкими силами, стянутыми со всех концов Оттоманской империи. Итак, успех любого плана зависел от быстроты и силы первого удара.

Ян Гамильтон начал высадку на Галлиполи с рассветом 25 апреля. Историю Битвы на пляжах многажды рассказывали и ещё множество раз перескажут. Это яркий эпизод;

он стоит наособицу среди монотонной, скорбной истории Великой войны с её бесконечными жертвами и непременной резнёй. Уникальный характер операции, изумительное амфибийное дело, поспешное, смертельное, азартное, беспрерывное состязание обеих армий;

ставка великой ценности;

предельная ярость солдат – христиан и мусульман – в схватке за победу, смысл которой понимали все, рядовые и генералы – историки надолго засидятся над этим эпизодом. Здесь невозможно описать все подвиги того дня. Чтобы отдать героям справедливость, понадобился бы целый том – по главе на пляж, по странице на батальон. Мы можем дать лишь абрис: ход основных событий и их последствия.

Гамильтон решил атаковать врага на южной оконечности полуострова по двум главным, сходящимся направлениям. Первую атаку вела 29-я дивизия с пяти пунктов одновременной высадки в окрестности мыса Хеллес. Вторая была поручена Австралийскому и Новозеландскому армейскому корпусу;

АНЗАК высаживался у Габа Тепе напротив Майдоса. Как та, так и другая атака могла оказаться результативной даже и при умеренном успехе, обе были направлены против единственной турецкой силы на южной оконечности полуострова - двух вражеских дивизий. Французы помогали основному удару отвлекающим манёвром - высадкой на азиатском берегу у руин Трои, а Морская дивизия на транспортах и в сопровождении военных кораблей имитировала десант на Булаирском перешейке.

Известия о вторжении пришли в штаб-квартиру турок в городе Галлиполи рано утром.

Лиман фон Сандерс:

В те ранние часы, бледные лица рапортующих офицеров выказывали растерянность и мрачные опасения;

все мы полагали высадку врага неизбежным делом, но его одновременное появление во множестве мест стало для большинства неожиданностью.

Я сразу же понял - (тут видно некоторое самодовольство - Сандерс никак не мог знать, где предприняты истинные, а где ложные атаки) – что нам нечего менять в диспозиции. Мы посчитали некоторые пункты наиболее опасными, и особо позаботились об их обороне;

именно там и высадился неприятель.

Германский командующий определил один из участков как самый ответственный: «Я должен был оставаться в Булаире: нам было жизненно важно удержать полуостров открытым именно в этом месте» и немедленно приказал 7-й дивизии встать лагерем возле Галлиполи. Весь долгий день, невзирая на сообщения об отчаянной борьбе за противоположный конец полуострова, Сандерс держал Седьмую и Пятую дивизии в бездействии, на укреплениях Булаира. К вечеру он убедился в одной лишь демонстрации флота в заливе Сарос, но и тогда снял с важнейших линий Булаира только пять батальонов.

Подкрепления ушли по воде на помощь тяжко претерпевавшим напротив Майдоса турецким войскам. И только утром 26 апреля, через двадцать четыре часа после высадки, германский генерал решился, отдал приказ и отправил оставшиеся части 5-й и 7-й дивизий от Булаира - они не могли успеть к Майдосу до следующего дня, до 27 апреля. Теперь, по его собственным словам «почти все турецкие войска ушли из верхней части залива Сарос», и в опустевших палатках вдоль холмистой гряды остались только «сапёрная рота и несколько рабочих команд». Далее фон Сандерс пишет:

Я принял тяжкое, ответственное решение и снял все войска с берегов верхней части залива Сарос - враг получил большое превосходство на южной оконечности полуострова, должно было рисковать. Если бы британцы узнали о нашей уязвимости, они вполне могли бы использовать её с огромной для себя пользой.

Суждение высококомпетентного солдата более чем красноречиво: оно недвусмысленно говорит о жизненной для турок необходимости в коммуникациях по Булаирскому перешейку. В свете этого факта стоит поразмыслить над высказыванием Китченера: «Как только флот проходит Проливы, позиции на Галлиполийском полуострове теряют всякое значение».

Но вернёмся к Битве на пляжах.[38] Из всех пяти пунктов высадки в окрестностях мыса Хеллес, важнейшим был пляж «V» вблизи руин форта Седд-эль-Бар – там десантировалась 88-я бригада. Две с лишним тысячи Дублинских и Манстерских стрелков вместе с Хэмпширским полком набились в трюм «Ривер Клайда» - специально оборудованного под десант парохода. Судно остановилось в нескольких ярдах от берега.

Оставшуюся полосу воды предполагалось перекрыть мостом из двух лихтеров или барж, и высадить по наплавному пути войска, роту за ротой. Одновременно, оставшаяся часть Дублинских стрелков шла к берегу на лодках. Десант отражали всего четыре или, по большему счёту пять сотен турок, но враг умело укрылся среди холмов, разрушенных строений, обильно усилил оборону хорошими пулемётами, расставил мины и натянул колючую проволоку на берегу и под водой. Как только ирландцы рванулись из отсеков «Ривер Клайда», а лодки подошли к первой линии подводных проволочных заграждений, весь маленький амфитеатр излился на них убийственным огнём. Проволока и смерть гребцов остановили лодки. Лихтеры снесло течением и их с трудом вернули на место. За несколько минут погибла половина вышедших из парохода солдат. Повсюду – на лодках, лихтерах, сходнях, в воде, у края берега лежали груды умирающих и мёртвых. Но уцелевшие рвались вперёд, через море и проволоку;

до берега добрались немногие.

Дублинцы и манстерцы выходили из «Ривер Клайда» на бойню взвод за взводом, не выказывая никаких колебаний и прерывая движение лишь по неотложной необходимости:

время от времени ответственные за крепость наплавного моста и за сам план использования парохода коммандер Унвин со своей маленькой командой останавливали бойцов чтобы укрепить лихтеры и сходни под неубывающим свинцовым ливнем;

одни дожидались своей очереди, другие - спасали тонущих, умирающих и рвались на берег в героическом воодушевлении высочайшего накала. Мир вновь увидел кровавые сцены в проломах стен Бадахоса. Ничто не помогало. Высадка обернулась кровавой безысходностью. Уцелевшие нашли защиту под береговыми дюнами;

возможно, что один лишь огонь пулемётов коммандера Веджвуда с бака «Ривер Клайда» спас их от полного истребления.

Командующий бригадой, генерал Нэпир, был убит;

после этого высадку остановили до наступления темноты.

Дела на пляже «W» пошли не лучшим образом. Там, вслед за тяжёлой бомбардировкой флотом, наступали Ланкаширские стрелки: они пошли к берегу на тридцати или сорока катерах, гребных и буксируемых. И здесь турки выждали, открыли огонь, когда первая лодка коснулась земли, и снова добились убийственного результата. Великолепный батальон жестоко пострадал от ружейно-пулемётного огня, от морских и наземных мин, но подошёл к пляжу вброд, справился с проволокой и показал великолепную подготовку, вытянув вдоль берега ослабленные, но действенные оборонительные линии. Двигаться вперёд они не могли;

казалось, и эта атака захлебнулась, но делу помог счастливый случай.

Лодки с левофланговой ротой наткнулись на скалы, отвернули, изменили направление и подошли к берегу за мысом Теке. Солдаты вышли на землю с малыми потерями, поднялись на обрывистый берег, обрушились сверху на турецких пулемётчиков и взяли их в штыки.

Остатки батальона у береговой линии воспользовались временной заминкой вражеского огня, прорвались вперёд, в мёртвую зону под обрывом, вскарабкались наверх и прочно утвердились на вершине холма. Около девяти часов к ним прибыли Вустерцы;

началась борьба за развитие плацдарма.

Слева от ланкаширцев на пляже «X» высаживались Королевские стрелки.

«Имплекейбл» (капитан Локиер) поддержал десант превосходной стрельбой с ближней дистанции. За Ланкаширцами шли Инскиллингцы и Пограничный полк;

последовала яростная и решительная атака, бойцы захватили высоты за мысом Теке и установили контакт с десантом участка «W».

Двум батальонам морской пехоты достался пункт «Y» - по левую руку и в миле от пляжа «X». Морские пехотинцы высадились без единой потери. Турки атаковали в сумерках;

поутру, десант вызвал лодки и ушёл обратно в море, успев, однако, отвлечь значительные силы врага от соседей и тем помочь действиям на прочих участках. На противоположном, правом конце линии (пляж «S»), десантировался третий батальон морской пехоты. Он без помех высадился у старой крепости, названной «Батарея де Тоттса»

и укрепился на изолированной позиции. С наступлением темноты, оставшиеся на «Ривер Клайде» солдаты добрались до берега без дальнейших жертв, постепенно овладели всем пляжем «V» и некоторыми разрозненными участками по обеим его сторонам. Итак, к концу дня войска заняли позиции на всех пяти атакованных пляжах, всего на берег высадились около 9 000 человек. Среди них насчитывалось не менее 3 000 убитых и раненых;

оставшиеся в строю непрочно вцепились в добытые кровью участки вокруг оконечности полуострова.

Перейдём ко второму направлению главной атаки.

Гамильтон решил высадить АНЗАК у Габа-Тепе[39] с расчётом ударить поперёк горловины полуострова на Майдос. Важнейший десант должен был пройти не так как высадка 29-й дивизии у Хеллеса: предполагалось, что АНЗАК атакует до рассвета и без артиллерийской подготовки. Гамильтон надеялся, что пока 29-я дивизия отвлекает турок на оконечность полуострова, австралийцы ударят врага в самое уязвимое место и добьются замечательного успеха. Высадку готовились вести волнами, со шлюпок и лихтеров при поддержке эсминцев, по 1 500 человек в эшелоне. Местом высадки выбрали участок пересечённой, трудной и вряд ли хорошо оборудованной для обороны местности в полумиле к северу от Габа-Тепе. Но в темноте длинная вереница лодок промахнулась мимо цели, подошла к берегу милей севернее и вошла в маленькую бухту, окруженную скальным амфитеатром;

до той поры заливчик называли Ари Бурну;

теперь это бухта АНЗАКа.

Навигационная ошибка обернулась атакой в совершенно неожиданном для неприятеля месте. Сам выход на берег обошёлся малыми потерями, обрывистый берег прикрыл десант от артиллерийского огня. Вместе с тем, неожиданность с местом высадки увела атакующих от широкой долины меж Габа-Тепе и Майдосом в обманчивый лабиринт взгорков и лощин, расходящихся во все стороны от горы Сари Баир. К тому же, дебаркация на новый плацдарм отделила атаку АНЗАК от действий 29-й дивизии на мысе Хеллес.

Как только флотилия приблизилась к берегу, турецкие дозоры открыли беспорядочный огонь, но австралийцы кинулись из лодок в море, на пляж и полезли вверх, по обрывам и скалам, в тусклом свете занимающегося дня, гоня перед собою врага. Подошли эсминцы с бойцами второй волны в 2 500 человек, и через полтора часа на берег высадилось уже 4 солдат. Атака катилась к восходящему солнцу под непрерывным огнём и до наступления полного дня, успела изрядно продвинуться вглубь полуострова. В четверть восьмого на берег сошло 8 000 человек. Ружейный и артиллерийский обстрел пляжа постоянно усиливался, но к двум часам дня передовая Австралийская дивизия числом в 12 000 бойцов и две батареи индийской горной артиллерии заняли полукруглую линию значительной протяжённости. Затем подоспела 2-я дивизия, включающая Новозеландскую бригаду, и через двадцать четыре часа на полуостров высадились все 20 000 солдат АНЗАК вместе с малой частью артиллерии.

Первый удар союзнической армии выпало отражать двум турецким дивизиям, безо всякой поддержки извне и Сандерс расположил их самым предусмотрительным образом.

Девять батальонов 9-й дивизии охраняли наиболее вероятные места высадки по берегу от Габа-Тепе до залива Морто;

оставшиеся три батальона и девять батальонов 19-й дивизии стояли в резерве у Майдоса.

В этой странной истории, командиром 19-й дивизии оказался Муж Судьбы – Мустафа Кемаль-бей. 24 апреля ему приказали вывести лучший полк – 57-й – на полевые учения;

полку предстояло выйти наутро, к высокой горе Сари Баир (Высота 971). Судьба застала три батальона лучшего полка на утреннем построении: в 5:30 утра пришли первые вести о высадке. Затем подоспели новые сведения: британцы, числом около одного батальона высадились в Ари Бурну и наступают на Сари Баир. И Сами-паша (командующий войсками южной оконечности полуострова) и сам Сандерс сочли высадку в Ари Бурну отвлекающей уловкой;

Кемалю приказали выделить для отражения атаки один лишь батальон. Но генерал пророчески понял силу и опасность удара. Мустафа Кемаль, на свой страх и риск приказал всему 57 полку вместе с артиллерийской батареей встретить врага и пошёл к месту высадки сам, пешком, во главе передовой роты, с картой в руке. Поход не занял много времени и уже через час Кемаль встретил части турецких сил прикрытия, пятящиеся под мощным натиском австралийцев. Он, не медля приказал передовому батальону развернуться для атаки, лично выбрал позицию для батареи горных орудий и разместил на ней пушки. Затем – и опять без какого-либо приказа сверху – Кемаль вызвал 77-й полк. Турецкий главнокомандующий прискакал на место к 10 часам утра, и нашёл чуть ли не весь резерв южной части полуострова в бою;

десять батальонов и вся наличная артиллерия жестоко дрались с австралийцами.[40] Завязался тяжкий и суматошный бой. Долговязые, дюжие бойцы АНЗАК рвались вглубь полуострова во всех направлениях, в яростном броске, в том же беспорядке, как и после высадки с лодок, пытаясь захватить каждый дюйм земли. Теперь их встретили войска под превосходным управлением храброго командира и всё более плотный артиллерийский огонь. Бой разбился на множество мелких, кровавых, безжалостных стычек в глубоких ливневых промоинах, в зарослях кустарника, среди скал. Пощады не просили и не давали;

турки резали мелкие партии австралийцев не щадя никого - враг не брал в плен ни живых, ни раненых.

С обеих сторон, к колеблющейся и нечёткой линии боя спешили подкрепления. Резня продолжалась весь день и всю ночь с неутихающей яростью. Враг потерял более половины вовлечённых в борьбу солдат. К полуночи 25 апреля положение передовой линии и смятение в тылу отягчились настолько, что генерал Бёрдвуд и австралийские бригадиры заговорили о немедленной эвакуации войск морем: немедленно, пока ещё не поздно. Но тут оказалось, что британский главнокомандующий понимает австралийского солдата не в пример лучше самых уважаемых командиров АНЗАК.

Обсудив дело с адмиралом Терсби, и найдя в нём полное единомыслие, Гамильтон отдал короткий приказ: «Окапываться и стоять до конца». С этого момента и на все последовавшие месяцы в турецкой империи не нашлось силы, способной выдернуть из грунта Галлиполи вцепившихся в землю антиподов.

Всю ночь 26 апреля положение на пляже «V» оставалось критическим. Плацдарм насквозь простреливался турецким ружейным огнём, любой результат требовал движения вперёд. На заре 26 апреля, после интенсивной бомбардировки турецких позиций флотом, оставшимся в строю дублинцам, манстерцам и остаткам Хэмпширского полка приказали взять штурмом крепость и деревню Седд-эль-Бар. Опыт предыдущего дня, потери, усталость после непрерывного, двадцатичетырёхчасового боя не сломили дух героических частей, и они поднялись на призыв. В девять часов начался штурм. После трёхчасовой битвы за каждый дом атакующие овладели деревней. Турки прочно встали за околицей.

Пока измученные войска переводили дух, броненосец «Альбион» долго и жестоко обстреливал турецкие редуты. Канонада окончилась и движимые общим делом сборные части английских и ирландских солдат начали новую атаку, вышли на штурм из развалин Седд-эль-Бара при полном свете беспощадного дневного солнца и выбили упорных турок из укреплений. Выжившие после высадки бойцы трёх батальонов трудились на ратном поле долго, без перерыва и устали;

кажется, их силы были неисчерпаемы. История нашего островного народа почти не знает – или вовсе не знает – подобных ратных подвигов, примеров такого же упорства, выносливости и силы духа. Помянем замечательного офицера – полковника Доти-Уайли: именно он заново организовал войска у кромки моря, подготовил бойцов к атаке и вдохновил на успешный штурм. Он пал подобно Вольфу[41] в самый момент победы, захваченная крепость стала Уайли могилой и носит теперь его имя – так решили солдаты.

К вечеру 26 апреля, после успешных атак и в результате постоянного давления британцев на иных участках, плацдармы – пляжи «V», «W» и «X» - сомкнулись в единую дугу вдоль берега, фронт дотянулся и до одинокого батальона на пляже «S». Двадцать седьмого апреля союзники получили подкрепление в четыре французских батальона и воспользовались невыгодами неприятеля – утомлением, тяжкими потерями, численной малостью: дуга выпрямилась в линию от позиции в двух милях севернее мыса Теке до Батареи де Тоттса. Край Галлиполи был захвачен, пляжи более не простреливались ружейным огнём, армия удержала разрозненные места высадки и сомкнула их в единый плацдарм.



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.