авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 14 ] --

За 26 и 27 апреля на полуостров высадились оставшиеся подразделения 29-й дивизии, Морская дивизия и дивизия французских войск. На 28 апреля Гамильтон назначил генеральное наступление от оконечности Галлиполи на деревню Крития. Для турок наступил критический момент. Постоянные подкрепления и реорганизация обороны не могли восполнить потерь в дни высадки. Во вражеских батальонах оставалось по человек. К полудню турки ввели в дело весь свой резерв. Но британцам и французам не хватало сил пробиться через ружейный огонь неприятеля. Вогнутый рельеф местности не дал корабельным орудиям работать в полную силу, армия не успела развернуть достаточной наземной артиллерии. К вечеру 28 апреля силы противников пришли в полное равновесие.

Если бы 28 или 29 апреля мы бросили на вражеские линии две или три свежие, французские, британские или индийские дивизии, то обязательно прорвали бы турецкую оборону и захватили ключевые позиции. К тому же, всё это время линии Булаира оставались пусты, обнажены, беззащитны перед любым десантом с моря. Но был ли в запасе свежий и так необходимый делу армейский корпус? Был. И ему предстояло идти в бой. Он был обречён на чудовищные потери. Но именно теперь, когда победа определённо зависела от одного свежего корпуса, он оставался без дела в Египте и Англии.

Турки готовили следующий ход. Подкрепления неуклонно и быстро двигались к двум тяжко претерпевающим передовым дивизиям. Одна за другой подходили части от Булаира.

15-я дивизия шла по морю из Константинополя в Килию. 11-я дивизия спешила с азиатского берега. Дни 29 и 30 апреля прошли безо всяких событий.

Утром 27 апреля в Адмиралтейство пришла телеграмма де Робека: отчёт о сражении. Я немедленно отправился к Китченеру. Он выразил живейшее удовольствие, узнав о высадке 29 000 человек. Фельдмаршал посчитал, что кульминация пройдена: на берег вышли большие силы, теперь дело за малым. Но 28 числа пришли новые телеграммы: тяжёлые потери, великая жестокость и затруднительный ход сражения. В тот же день мы с Фишером пришли в военное министерство и дружно призвали Китченера выслать Гамильтону большое подкрепление из Египта и приказать войскам на Британских островах готовиться к отплытию. Фишер убеждал фельдмаршала красноречиво и неистово, я старался, как только мог. Наши горячность и явное смятение потрясли скептического поначалу Китченера. В тот же вечер он телеграфировал Джону Максвеллу и Яну Гамильтону и распорядился передать в состав дарданелльского корпуса индийскую бригаду и 42-ю территориальную дивизию из Египта.

Почему и эти и иные силы не составили резерв Гамильтона ещё до атаки? Разумного ответа нет. Если бы резервные части загодя перешли под начало Гамильтона, мы вполне успели бы подготовить к высадке все войска одновременно и выпустили бы резерв в море сразу же по готовности пляжей к приёму второго эшелона. Индийская бригада и 42-я дивизия насчитывали общим числом 12 000 – 13 000 штыков и могли бы вступить в дело уже 28 апреля или подоспеть к следующему дню и возобновить атаку 29-го. На деле, индийская пехота высадилась только 1 мая, а передовая бригада 42-й дивизии не попала на полуостров до 5 числа.

Турки, тем временем, подтягивали отовсюду подкрепления и перебрасывали на фронт артиллерию от Проливов. 1 мая полевой германский командир фон Соденштерн решился на контратаку. В сражении первого, второго и третьего мая турки попытались сбросить союзнические войска в море. Германский командир раз за разом бросал измученных боями и маршами солдат в отчаянные и разрозненные атаки. Пусть Гамильтон и не был достаточно силён для наступления, но сил на оборону хватало, и он остался на позициях.

Союзники наладили выгрузку снаряжения на пляжи;

запасы, артиллерия и снаряды пошли на фронт в подобающих количествах. Если бы высадились и дополнительные войска, ничто не помешало бы возобновить генеральное наступление против расстроенных турок 4 или мая. Именно недостаток солдат вынудил Гамильтона снять 2-ю австралийскую и новозеландскую бригады, перебросить их из района АНЗАК к мысу Хеллес и задержаться с новой атакой до 6 мая.

Бой начался утром 6-го и продолжался 7 и 8 мая. Около 50 000 британцев и французов с 72 орудиями сражались против 30 000 турок при 56 орудиях. Сражение принесло союзникам великое и горькое разочарование. Фронт удалось подвинуть вперёд на несколько сот ярдов. И англичане, и французы понесли тяжелейшие потери. С 25 апреля до прекращения атак вечером 8 мая, британцы потеряли общим числом 15 000 убитыми и ранеными, французы не менее 4 000.

Утро следующего за сражением дня открыло мрачную картину. Армию Гамильтона заперли и пригвоздили к земле в двух изолированных, безо всякой связи по суше – лишь по морю - районах Галлиполи. Союзники не смогли овладеть ни одной ключевой позицией полуострова. Сплошные линии турецких траншей отгородили пик Ачи Баба от англичан, гору Сари Баир и город Майдос от австралийцев. Траншеи развивались и множились, линия за линией. Французы покидали Трою;

теперь турецкие войска могли свободно оставить Азию ради Галлиполи. Британцы бросили в дело все резервы, в том числе индийскую бригаду и 42-ю дивизию и в значительной мере промотали их попусту, упустив благоприятный момент. Все батальоны понёсли серьёзные потери, пополнений под рукой не было. Для 29-й дивизии не был предусмотрен обычный 10 процентный резерв, автоматически следующий за отправкой на фронт любой дивизии. 9 мая Ян Гамильтон рапортовал: в наступивших условиях траншейной войны прорвать турецкие линии наличными силами невозможно;

требуются подкрепления – не менее одного армейского корпуса. Формирование в Англии новых, очевидно необходимых и значительных сил, подготовка призывников для восполнения убыли на фронте требовали не менее месяца. Что значил для нас этот месяц? Союзнические войска оставались в Галлиполи и ежедневно теряли в людях, в то время как сила турок росла с каждым днём. Инициатива и благоприятные обстоятельства перешли к врагу. Нам предстояла долгая и дорогостоящая борьба;

новые, и куда как более тяжкие усилия.

Глава 30. После высадки.

Армия не могла сойти с места, но весть о высадке надолго взбудоражила Европу.

Италия, Греция, Румыния и Болгария решили, что раз уж большая союзническая армия на берегу, её можно и должно подкреплять с моря, пока не рухнет турецкая оборона. Рим, закусив удила, устремился в войну;

Балканы застыли в напряжённом ожидании. Домашний политический кризис временно утих. До высадки, высокие французские чины уверяли вождей британской оппозиции в непременной кровавой бойне и обязательном поражении, предрекали, что армию расстреляют ещё на воде. Пророчества лопнули, наши политики испытали несомненное облегчение, и партийная борьба на какое-то время и несколько умерилась.

Пятого мая, ещё до исхода боёв на полуострове, я выехал в Париж с важной миссией.

Переговоры с Италией шли и в марте и в апреле, но решительные события выпали именно на последние две недели. 26 апреля стороны подписали Лондонский договор: Италия согласилась воевать. Четвёртого мая официальный выход Рима из Тройственного союза открыл всему свету перемену итальянской политики. В начале апреля Эдвард Грей взял краткий отпуск по состоянию здоровья и международные дела на десять дней перешли к премьер-министру. Асквит цепко и пылко принялся за работу и, к возвращению министра иностранных дел, успел добиться замечательных успехов. Теперь, по прошествии долгого времени, статьи увлёкшего Италию в войну секретного договора опубликованы и со щемящей ясностью открывают вопиющие нужды союзников. Ни Британия, ни Франция не были в то время щепетильны. На кону стояло само существование двух государств:

смертельная борьба, угроза коллапса России, Париж и Лондон старались привлечь к союзу первоклассную державу, не скупясь ни на плату, ни на обещания. Римские переговорщики вполне понимали наши тревоги и выторговывали наивыгоднейшую для Италии сделку.

Договор передавал Италии огромные приграничные территории на Адриатическом побережье вместе с некоторыми землями, выкроенными из турецкой империи, и, вдобавок, налагал на союзников серьёзнейшие военные и морские обязательства. Британский флот обязался активно способствовать итальянскому на Адриатическом море, Россия обещала энергично наступать на Австрию и двинуть в Галицию не менее полумиллионной армии.

Италия обеспечила себя на море, на суше и теперь могла, ничего не опасаясь, идти за оговорённой платой. Но в скором времени выяснилось, что договаривающиеся стороны выстроили все расчёты и рассуждения на песке. Те, кто прошёл сквозь штормы войны навсегда зареклись предрекать ход фортуны и загодя планировать в каком порту корабль бросит якорь. Со дня подписания конвенции не прошло и двух недель, а Макензен уже теснил русских у Дунайца;

началось Горлицкое сражение, армии России отступали и повсюду терпели поражение. В конце войны на мировой карте появилась новая, сильная держава – Югославия, и все адриатические ожидания Италии обратились в совершеннейшее ничто. И, наконец, побитая в войне Турция ожила и, после некоторых несчастий мирного времени, возродилась в фактически неповреждённом виде. Римские правители хотели получить много и задёшево, но дело обернулось трудною войной. Италии, вместе со всеми, предстояло истечь кровью и умыться слезами. Война затянулась на годы;

в страну пришёл враг, народ убывал, богатства таяли;

Италия рисковала государственным бытиём, честью и, в конечном счёте, выиграла – но не смогла в полной мере удовлетворить свои амбиции.

Калькуляции государственных мужей провалились, но гордый итальянский народ не оказался малодушен среди долгих испытаний и разочарований войны, не посрамил древнюю славу Рима в несчастиях своей судьбы.

Теперь понятно, что я не мог ни отложить, ни отказаться от поездки в Париж и оказался на пленарном заседании с правом подписи от имени Адмиралтейства. Итальянцы предвидели, что если Россия утвердится в Константинополе, а Сербия добьётся значительных территориальных приобретений, объединённые славянские силы обзаведутся мощной военно-морской базой на берегах Далмации. Операция в Дарданеллах могла передать русским Константинополь, союзники вели дело в Проливах безо всякого участия Италии, и Рим прилагал исключительные усилия, чтобы удержать безвозвратно ускользающую позицию на Адриатике. Мы провели три дня в запутанных переговорах между итальянцами и французами, за обсуждением – как закрепить в договоре право Италии на далматинские базы после выигрыша войны. Главный спор затеялся вокруг так называемого канала Сабиончелло (Пелешацкий пролив – пр. пер) - полосы глубокой воды между двумя длинными островами ровно посредине Адриатического моря: идеальная база для итальянского флота, закрытая от орудийного огня с берега и пригодная для стоянки самых больших кораблей. Звучали и иные притязания;

когда итальянцы приуныли, мы бросили на кон британский трезубец и согласились выставить не только крейсера с флотилиями, но и эскадру линкоров. Адмирал де Робек определённо отказался от дальнейших попыток прорыва, теперь мы могли взять корабли из его отряда. В конечном счёте, морские представители трёх стран пришли к полному согласию. Италия настаивала именно на британских броненосцах и Франция, безо всяких обид, согласилась заменить английскую эскадру у Дарданелл равным числом собственных кораблей.

Я выехал из Парижа утром 7 мая, успел в Сент-Омер к вечеру и сразу же узнал о новостях с Галлиполи и о плане Френча. Во-первых, телеграмма Гамильтона: бой на полуострове идёт в полную силу, решительного результата пока нет. Во-вторых, Френч намерен предпринять широкое наступление в секторе гряды Обер, в то время как французы на его правом фланге атакуют позиции у Суше;

важное дело начнётся на рассвете 9 числа. Я решил остаться, увидеть битву и был рад возможности отвлечься от разных дум.

Читатель знает, что в то время я находил задачу англо-французских солдат невыполнимой. Против них стояло равное число прекрасно обученных и превосходно окопавшихся германцев. Проволочные заграждения рвали предварительной бомбардировкой и враг доподлинно и загодя знал, через какие бреши пойдут наступающие войска. Никто не сомневался, что неприятель наблюдает за обстрелом и предпримет всё возможное для отражения атаки. Более того, британцы располагали скудным запасом снарядов, бризантных же боеприпасов для разрушения германских траншей почти не было.

Я предпринял всё, чтобы без неоправданного риска разглядеть сражение поближе, но ни с высокой колокольни, ни с переднего края не увидел ничего, кроме дымов и разрывов.

Увидеть сражение по-настоящему можно лишь в атакующем строю. Но увидеть сражение по-настоящему значит неизбежно проникнуться чувством боя, а оно захватывает без остатка. Стороннему наблюдателю не дано увидеть ничего;

участник боя замыкается в едином, всепоглощающем личном впечатлении. Горчайшее свойство войны. Многие из высоких генералов посылают войска в сражение, но не понимают условий боя;

стороннее положение не даёт им выдумать какие-то способы помочь солдату.

Вечер наступления запомнился мне страшным зрелищем большого эвакопункта в разгар боевых действий. Более 1 000 всевозможно и жестоко искалеченных мужчин заполнили монастырь Мервиля – обожжённые, с рваными и колотыми ранами, задыхающиеся, полумёртвые – несчастных сортировали по виду увечья и относили в разные помещения обители. Через ворота, с фронта и на фронт шёл непрерывный поток санитарного транспорта, каждая машина приходила с четырьмя или пятью израненными страдальцами;

из задних дверей выносили труп за трупом, похоронная партия работала без передышки. Одну из комнат забили безнадёжными ранеными: им уже не требовалась операция, их было невозможно везти дальше. В другом отделении расположились «ходячие», все они жестоко мучились, но большинство оставалось в бодрости. Ходячих ждали чашка чаю, сигарета и долгий путь в моторной медицинской карете.

Несортированную массу сложных и неотложных раненых сгрудили перед широко распахнутой дверью операционной. Я подошёл и увидел отвратительную картину: хирург трепанировал раненому череп. Повсюду была кровь и окровавленные бинты. С улицы барабанила канонада: машина убийства и расчленения работала на полном ходу.

Именно в тот день я узнал о гибели «Лузитании». Несколько месяцев назад, гигантский лайнер окончательно вернулся к гражданским перевозкам и успел несколько раз обернуться через Атлантику. В первую неделю мая, судно возвращалось в Ливерпуль из Нью-Йорка. На борту было около 2 000 пассажиров, все - гражданские люди, британцы и американцы. Среди прочего груза, судно везло маленькую партию винтовочных патронов и шрапнельных снарядов, примерно в 173 тонны весом. Ещё до отхода «Лузитании» по Нью Йорку ходили предупреждения: лайнер будет потоплен;

сигналы об опасности, как это впоследствии выяснилось, шли от правительства Германии. 4 и 5 мая пришли донесения о германских субмаринах у южного входа в Ирландский канал, подводные лодки потопили двух торговцев. Тем временем, «Лузитания» приближалась к Британским островам. 6 мая из того же района поступили новые сведения об активности субмарин, и Адмиралтейство принялось рассылать тревожные предупреждения. Наша беспроводная станция на острове Валентия (Ирландия- пр.пер.) постоянно передавала особого рода сообщения и дополнительные сведения.

6 мая, 12:05. Всем английским судам… Сторонитесь мысов. Идите в гавань полным ходом. Держитесь середины канала. Субмарины у Фастнет.

6 мая, 19:50. «Лузитании». Активность субмарин у южного берега Ирландии.

7 мая. 11:25. Всем английским судам. Активность субмарин в южной части Ирландского канала. По последним сведениям к югу от маяка Конингбег. Удостоверьтесь, что «Лузитания» получила это сообщение.

7 мая, 12:40. «Лузитании». В 10 утра в пяти милях южнее острова Клир замечены субмарины, шли на запад.

Все эти послания были своевременно получены.

В секретном меморандуме Адмиралтейства от 16 апреля 1915 года есть и такая рекомендация:

Опыт войны показывает, что быстроходный пароход может серьёзно помешать неожиданной подводной атаке если пойдёт зигзагом, то есть будет менять курс через короткие и неравные временные интервалы – от десяти минут до получаса. Именно так и почти всегда поступают военные корабли в районах действия субмарин. Скорость погруженной лодки очень мала и ей исключительно сложно выйти на позицию выстрела при невозможности понять и предвидеть курс атакуемого судна.

Адмиралтейский отдел торгового судоходства работал должным образом, но «Лузитания» пренебрегла и инструкциями и всеми предупреждениями. Лайнер был торпедирован в восьми милях от мыса Олд Хед оф Кинсейл. Атака застала «Лузитанию» на обычном торговым маршруте, судно шло без зигзага и держало ход чуть выше двух третей от полного. Субмарина U-20 коммандера Швигера выпустила две торпеды: первая ударила в середину корпуса и произвела ужасный взрыв;

вторая, через несколько минут попала в корму. Через двадцать минут «Лузитания» пошла ко дну. Море приняло 1 195 пассажиров;

среди них оказались 291 женщина и 94 ребёнка. Варварский подвиг немецкой субмарины громыхнул по всему миру. Погибло множество граждан США, Америка содрогнулась от гнева и сильные духом люди во всех концах великой республики потребовали вооружённого вмешательства. В то время этого не случилось, война осталась в разрушительном равновесии сил. Но с той поры друзья Антанты в Соединённых Штатах получили в руки оружие, против которого германское влияние уже не имело силы, и положили конец прискорбному периоду жестокосердия в американской политике.

С самого известия об ужасной трагедии я понял всё её значение. По мере изучения суматошных и противоречивых событий Великой войны нам открываются несколько суровых истин. В двух случаях правители германской империи сознательно, по расчёту, злонамеренно отстранили сожаления, отбросили совестливость, жестоко ударили по скрепам мировой цивилизации, нарушили правила, действительные и в мирное время и в дни свар человеческого семейства. Эксперты настаивали, что только вторжение в Бельгию и неограниченная подводная война приведут к победе. На деле, именно эти пути привели страну в руины. Германия восстановила против себя могучие, недосягаемые для немецких армий державы и сила её оказалась сломлена. Ничто, кроме вторжения в Бельгию не могло отнять у германцев триумфа в первый военный год;

ничто, но лишь неограниченная подводная война лишила немцев победы в год последний. Именно два промаха, а не множество врагов, не дефицит ресурсов и благоразумия, не боевые ошибки генералов и адмиралов, не слабость союзников, никак не упадок духа и верноподданнических чувств населения и армии – но только эти две причины, два великих преступления, два исторических просчёта уничтожили Германию и принесли нам спасение.

Тем временем, морские начальники у Дарданелл пустились в бурные споры.

После 18 марта, во флотских кругах бытовали два мнения. Сторонники наступления упорно говорили о практической возможности подавить форты, вытралить минные поля и, наконец, прорваться через Проливы. Они не сомневались в том, что корабли могут пройти в Мраморное море и без устали убеждали адмирала выполнить задачу к чести флота.

Деятельные офицеры глубоко переживали за армию, скорбели о кровавых сверх всяких ожиданий потерях на суше и находили совершенно нестерпимым для флота делом оставаться в стороне, не подавать помощи и пренебрегать возложенной на моряков ответственностью после всех полученных из Лондона приказов. Они осаждали командующего просьбами, требовали предложить Адмиралтейству новую атаку.

Адмирал де Робек, умелый и храбрый командир, не остался глух и слеп ни к этим просьбам, ни к страданиям армии. Он, наконец, решил послать в Адмиралтейство телеграмму и недвусмысленно объявить о готовности к новой атаке. Телеграмма вышла противоречивой: в ней видно несколько рук, несколько противоположных мнений. Но что очевидно сегодня: все участники совещаний на борту «Куин Элизабет» верили, что Лондон откликнется на депешу немедленным приказом идти в бой. Французский командующий, адмирал Гепратт сообщил морскому министру, что совершенно уверен в скорой, решительной атаке и просит выслать сильный корабль для подкрепления своей эскадры.

Все командиры и офицеры ощутили себя в преддверии великого и яростного морское сражения и были готовы ко всякому риску и любым жертвам.

Вице-адмирал Робек, Адмиралтейству.

10 мая 1915 года. Обстановка на Галлиполийском полуострове.

Генерал Гамильтон уведомил меня, что армия остановлена и может продвигаться к Ачи Баба лишь рывками по нескольку ярдов;

по его мнению, сегодняшние условия на полуострове схожи с обстановкой в северной Франции. Тем самым, наступили обстоятельства, указанные в моей телеграмме за номером 292 - если войска запнутся в наступлении на Килид Бар, вопрос о прорыве флота сквозь неподавленные форты Узостей полностью зависит от выбора: лучше ли флоту помогать армии ниже Чанака, без ущерба для собственных коммуникаций, либо уйти за Чанак и действовать в отрыве от базы?

Армии не стоит чрезмерно положиться на помощь с моря;

флот, несомненно, способен подавлять огонь турецких батарей, но слабый помощник против траншей и пулемётов, а именно эти средства и остановили наступление.

Судя по яростному сопротивлению врага, прорыв в Мраморное море вряд ли решит дело;

равно вероятно, что турки закроют Проливы за флотом. Последнее не возымеет серьёзных последствий, если оборону удастся сломить до вынужденного отхода отрезанной эскадры.

Сегодня армию поддерживают все морские силы, но если флот уйдёт в Мраморное море, войскам придётся довольствоваться весьма ограниченной помощью крейсеров и нескольких старых броненосцев, в том числе и французских, негодных для серьёзного обстрела Узостей.

Упорное сопротивление турецкой армии на полуострове говорит за то, что одни лишь форсирование Дарданелл и появление флота у Константинополя не приведут к перелому.

Чтобы принять решение, необходимо ответить на два вопроса:

Первый: Сможет ли флот, пройдя Дарданеллами, обеспечить уверенный успех операции?

Второй: Если флот, единственно по причине жестоких потерь, будет вынужден вернуться – не окажется ли армия в положении критическом для судьбы всего дела?

Телеграмма заслуживала самого пристального изучения. Было совершенно ясно, что на повестке дня вновь стоит вопрос о возобновлении морской атаки. Адмирал де Робек взвесил за и против, особо остановившись на втором, но, в то же время и недвусмысленно давал нам знать, что готов повторить попытку по приказу Адмиралтейства. Телеграмма привела меня в смятение. Я, неизменно и без оговорок стоял за возобновление атаки. Но обстановка была уже совсем не та что в марте и апреле. Решение Робека от 22 марта совершенно изменило наш политический курс. Произошли три важных события.

Во-первых, на Галлиполи высадилась армия. Десант обошёлся в 20 000 человек.

Правда, что войска оказались прикованы к месту, но Китченер, по его собственным ко мне словам, решил удовлетворить просьбу Гамильтона и выслать к Дарданеллам целый армейский корпус. Мы всегда видели главную опасность для операции в высадке под огнём.

Теперь мы высадились;

казалось, что если турки не смогли воспрепятствовать десанту, то тем более не устоят перед дальнейшими атаками армии: надо лишь не медлить с достаточными подкреплениями. Тем самым и в тот момент мы видели способ к благоприятному завершению военной операции в должном и скором усилении экспедиционного корпуса.

Во-вторых, для Италии наступил канун войны. Только что подписанный англо итальянский морской договор обязывал нас послать к итальянскому флоту на Адриатике четыре линейных корабля и четыре лёгких крейсера. Я подписал договор, руководствуясь положением дел после 22 марта: тогда адмирал де Робек совершенно отказался от морской атаки и мы согласились вести дальнейшую борьбу одной лишь военной силой. Уход от Проливов восьми указанных кораблей, пусть даже и как-то восполненный французскими подкреплениями, совершенно не вязался с решением о непреклонном – и даже безнадёжном – штурме Дарданелл одними лишь морскими силами.

В-третьих, долго ожидаемый кошмар, в конце концов, стал явью. В Эгейское море пришли германские субмарины. Одну или две или даже три подводные лодки заметили при разных обстоятельствах в окрестностях Дарданелл. Положение «Куин Элизабет» стало исключительно опасным, весь дарданелльский флот оказался под угрозой, истинные размеры которой мы были не в состоянии оценить. Теперь германские субмарины могли встретить в Мраморном море корабли, успешно прорвавшиеся через Дарданеллы. Факт этот, сам по себе, не имел решающего значения, хотя и ограничивал действия флота, но вместе с другим – и вполне резонным – предположением, что турки закроют пролив за эскадрой, серьёзно сокращал срок деятельной стратегической жизни изолированного отряда в Мраморном море.

Далее, сегодня, когда армия высадилась и тяжко сражалась на полуострове, на флот пала куда как большая ответственность. По меткому замечанию адмирала Оливера, « марта флот был один, теперь у него жена на берегу».

Я поразмыслил над всеми перечисленными обстоятельствами. Вместе они значили очень многое. Конечно, если де Робек будет настаивать на возобновлении атаки, мы сможем за несколько недель воссоздать должные условия и позволим адмиралу действовать. Наши и без того огромные морские ресурсы росли с каждым днём. К середине июня эскадра у Дарданелл станет сильнее, чем когда-либо;

Робек доведёт до скрупулёзного совершенства подготовку следующей попытки. Более того, через несколько времени мы в точности узнаем о германских субмаринах в Эгейском море и оценим истинный уровень подводной опасности. Пока же аргументы против решительного морского штурма казались очень весомыми.

С другой стороны, меня весьма привлекала возможность ограниченной операции.

Флот, атакуя форты Узостей, мог бы проверить сведения о нехватке снарядов у противника.

По ходу боя, можно было бы вытралить и убрать с дороги минные поля у мыса Кефец.

Теперь, после тщательной организации противоминного дела и насыщения дарданелльской эскадры - пусть и уменьшенной - тральщиками, такая операция казалась вполне осуществимой. Одна лишь расчистка минных полей Кефеца угрожала коммуникациям турецкой армии на полуострове.

Но я видел и крайнее переутомление Фишера. Груз семидесяти четырёх лет гнул его к земле. Пока я оставался в Париже и договаривался об англо-итальянской морской конвенции, Фишер работал в величайшем изнеможении. Временная обязанность единоличного управления Адмиралтейством обернулась для него явными, неприкрытыми затруднениями и тревогами. Нет сомнения, неимоверно тяжкое бремя военных дней и оборот событий довели старого адмирала чуть ли не до безумия. Телеграмма де Робека совершенно выбила Фишера из колеи. Теперь ему вновь приходилось бороться с тем, чего он никак не хотел и более всего боялся: новая попытка атаки с моря, решительный бой до окончательного результата.

Мы собрались за обсуждением утром 11 мая. Я постоянно повторял, что хочу лишь расчистить минное поле Кефеца под прикрытием новой бомбардировки фортов Узостей и вовсе не хочу склонить Фишера к решительному форсированию пролива и прорыву в Мраморное море. Казалось, вопрос стал ясен, но я так и не смог справиться с тревогами адмирала. Он, несомненно, понимал, что успех вспомогательной операции в огромной степени облегчит пока ещё возможное главное дело – так это и было. Заграждение у Кефеца служило туркам первой линией обороны. В тот же день и «с большой неохотой» Фишер передал мне официальный меморандум с подробным и горячим подтверждением своих прежних взглядов и заключением:

… ни при каких обстоятельствах не приложу руку к приказу для адмирала де Робека пройти Дарданеллами, пока берега не будут прочно заняты войсками. … Теперь, надеюсь, ясно, что я совершенно не согласен с любым подобным планом.

Я тотчас ответил, что разделяю его мнение, что Фишер не получил от меня предложения «прорваться» через Дарданеллы и вновь указал, что мы могли бы помочь армии, приказав Робеку заняться фортами и тралением мин у Кефеца. Далее я выразил надежду, что мы, как это было всегда, объединимся для пользы дела, и призвал Фишера … Вместе отвечать за амфибийную операцию, одну из величайших в истории. Вы полностью связаны с этим предприятием. Чтобы довести дело до победы, нам понадобятся товарищество, находчивость, стойкость и терпение самой высокой пробы… Фишер ответил на следующий день. Он не нашёл в моём ответе недвусмысленного отказа от действий на минных полях до оккупации армией берегов Узостей и теперь намеревался переправить копию меморандума премьер-министру.

Что до замечания о «полностью связан»: вам (и премьер-министру) надлежит знать, что моё неохотное согласие не распространяется на азартные игры, на новое 18 марта до выполнения армией своей части работы.

Теперь читатель понимает, что после 22 марта Адмиралтейство и морское командование у Дарданелл ни дня не были едины в решимости атаковать. Мы были вместе 21 марта, но затем если одна сторона пела за здравие, другая откликалась за упокой. 23 и марта Адмиралтейство настаивало на атаке, хотя и без формального приказа, но адмирал на месте ответил «Нет». 10 мая командующий у Дарданелл пожелал прорваться, но теперь Адмиралтейство сказало «Нет». 18 августа, после несчастного боя в заливе Сувла Адмиралтейство вновь подняло вопрос и разрешило адмиралу использовать старые броненосцы безо всяких ограничений;

на этот раз адмирал ответил аргументированным и решительным отказом. Наконец, с началом эвакуации Галлиполи, новый командующий у Дарданелл адмирал Уэмисс получил от коммодора Кийза детально проработанный план форсирования Проливов, страстно выпрашивал в Адмиралтействе разрешения начать дело, но Лондон план отверг.

После поездки на фронт и ввиду скверных новостей из России, Франции и от Дарданелл, я выпустил общее распоряжение всем адмиралтейским департаментам:

Секретарю, членам Совета Адмиралтейства.

11 мая 1915 года.

Прошу довести до сведения всех департаментских начальников. Текущий ход дел заставляет предположить, что война не закончится до 31 декабря 1916 года. Из этого надо исходить во всех делах и планах Адмиралтейства;

теперь к рассмотрению принимаются любые мероприятия, направленные на усиление наших военно-морских сил и способные возыметь эффект до указанного срока. Вопросы личного состава, кораблей, вооружений, запасов, организация, содержание флота и верфей должны рассматриваться как долговременные и получить постоянный и планомерный ход без чрезмерного напряжения сил. Жду план работ и программу развития от каждого департамента.

У.С.Ч.

Ночью 12 мая турецкий эсминец с немецкой командой торпедировал и утопил «Голиаф» у Дарданелл и Фишер решил отозвать «Куин Элизабет» домой. На этот случай он приготовил для меня более чем щедрую компенсацию. Я не стал противиться. Первые два монитора с 14-дюймовыми орудиями («Стоунвол Джексон» и «Адмирал Фаррагут») встали в строй, и я разрешил Фишеру забрать «Куин Элизабет» в обмен на эти и следующие постройкой мониторы, два броненосца типа «Дункан» и некоторое число дополнительных кораблей. Первый морской лорд испытал огромное облегчение и рассыпался в благодарностях. К тому времени наши отношения стали мучительны. Фишер предпринимал всё возможное, чтобы не допустить новых потерь и вовсе увести флот от проклятого места.

Я руководствовался не только рассудочными убеждениями, но долгом чести и желал оказать армии полноценную помощь немедленными действиями.

Пришлось огорчить Китченера. Я пригласил фельдмаршала на совещание в Адмиралтейство. Вечером, 13 мая мы собрались за восьмиугольным столом: Китченер сел слева от меня, Фишер – справа;

на совещание пришли разные офицеры в высоких чинах.

Новость о том, что Адмиралтейство собирается увести от Дарданелл «Куин Элизабет»

совершенно разъярила Китченера. Свойственное военному министру хладнокровие в несчастьях оставило его. Фельдмаршал яростно протестовал против желания Адмиралтейства бежать с поля боя в критический момент – так он оценил происходящее. С другой стороны яростно бушевал Фишер: ««Куин Элизабет» уходит домой;

корабль уйдёт немедленно, он уйдёт этой же ночью;

иначе я ухожу из Адмиралтейства – тотчас, из-за этого стола». Если бы можно было поменять их местами – поставить Китченера первым морским лордом, а Фишера отправить в военное ведомство, выбивать подкрепления – оба нашли бы счастье и дело пошло бы на лад. Но это было не в наших силах. Я не отошёл от договорённости с Фишером и изо всех сил пытался убедить Китченера, что мониторы помогут армии ничуть не хуже и с меньшим риском для флота. Я вновь и вновь перечислял ему подготовленные к отправке корабли и дал твёрдое обещание – согласованное со штабом – помогать армии самыми действенными способами. Казалось, я смог в какой-то мере успокоить Китченера прежде чем тот ушёл.

Мы с Фишером сели за телеграммы и приказали де Робеку отправить «Куин Элизабет»

домой, не мешкая и в полной тайне. Мы оповестили адмирала, что немедленно передаём в состав Дарданелльских сил «Эксмут» и «Венерэбл», и что до конца месяца к нему подойдут оба наших первых монитора. Пара бомбардировочных кораблей самой современной конструкции более чем восполнит потерю «Куин Элизабет». Всего адмирал получит шесть мониторов, мы будем отправлять их к Дарданеллам по мере спуска на воду. Как только французская эскадра у Проливов получит подкрепление в шесть броненосцев, Робек - также в величайшей тайне – должен отослать «Куин», «Лондон», «Имплейкебл» и «Принс оф Уэллс» на Мальту, контр-адмиралу Терсби, для действий на Адриатике вместе с флотом Италии во исполнение условий англо-итальянского морского договора. Мы указали де Робеку, что, по мнению Адмиралтейства, время независимых попыток форсирования Дарданелл одним лишь флотом прошло и в настоящих обстоятельствах вряд ли повторится впредь;

теперь ему следует ограничиться поддержкой наступления армии.

Мы засиделись за этими телеграммами за полночь – в последний раз вместе.

Глава 32. Падение правительства.

14 мая Военный совет собрался среди адова пламени. Нас обступили факты: армия Гамильтона на Галлиполи оказалась в безвыходном тупике, в ужасных обстоятельствах:

подать подкрепления было затруднительно, отвести войска – чуть ли не невозможно. Флот замер в оцепенении. Фишер настаивал на отводе «Куин Элизабет» - германские субмарины успели подойти к входу в Адриатическое море и грозили бедой густому скоплению союзнических кораблей у Дарданелл. Пришли новости о несомненной неудаче британского наступления во Франции в секторе гряды Обер. Армия Френча безрезультатно потеряла около 20 00 человек;

французский фронт требовал новых людских и материальных подкреплений. Снарядный кризис разразился в полную силу – утренняя «Таймс» не обинуясь писала о нехватке боеприпасов – а следом надвигался и политический кризис первой величины. Россия терпела поражение и с каждым днём выказывала всё большую слабость. Дискуссия шла нервно, в скверном, хотя и смягчённом формальными приличиями, духе.

Китченер задал тон агрессивной, официальной и чудовищно несправедливой жалобой.

Он согласился участвовать в дарданелльском деле под обещание флота форсировать пролив, и в особенности полагаясь на исключительные качества «Куин Элизабет». Теперь моряки отказались от атаки. Более того - они уводят линкор от Проливов и уводят сразу же за началом большой сухопутной операции на Галлиполи, в тот самый момент, когда армия Китченера дерётся не на жизнь, а насмерть у самой кромки берега! Тут вмешался Фишер:

Китченер и премьер-министр прекрасно знают, что лично он был против дарданелльского предприятия с самого его начала. Удивительная ремарка осталась без ответа. Засим военный министр обратился к иным театрам и обрисовал собранию безрадостную картину:

фронт пожирает снаряды с небывалой, невозможной для военной администрации скоростью;

ни один из заказов на всякого рода снаряжение не выполняется в срок;

Россия выказывает растущую слабость - германцы могут перебросить войска и возобновить наступление на западе. Он не провидец, но Британия должна остаться в безопасности и при самом скверном ходе всех предприятий. В сложившихся обстоятельствах, он не может отправить Френчу обещанные четыре дивизии и оставит новые части дома, для обороны страны.

Китченер закончил говорить, и Совет обернулся ко мне – чуть ли не все глянули в мою сторону. Я взял слово и выложил перед собранием отлично знакомый читателю набор аргументов – вокруг них выстроен весь этот том. Три месяца назад мы не могли предвидеть майских событий и решились атаковать Дарданеллы одним только флотом, не ведая, что для Галлиполи найдётся армия в 80 – 100 000 человек. Верно, что многое идёт не так;

естественно, что мы испытываем великие разочарования, но причин для отчаяния и паники нет, а непродуманные действия только усугубятт обстановку. Морская операция в Дарданеллах не обращается вокруг одного лишь корабля, и никогда не зависела только от «Куин Элизабет». На деле, мы сверстали все планы ещё до решения об отправке новейшего корабля к Проливам. Теперь ценный линкор должен уйти ввиду субмаринной угрозы, но мы приготовили на замену мониторы и иные, специально сконструированные для бомбардировки берега корабли с особой защитой от подводных атак. Армия никак не потеряет в поддержке с моря. Неправильно преувеличивать ценность «Куин Элизабет»;

неверно предполагать, что огромное предприятие зависит от единого корабля. Сама нехватка снарядов подсказывает нам выход: не жалеть трудов и не пускаться в преждевременные наступления до времени подобающего превосходства в людях, орудиях, боеприпасах. И, наконец, что за разговоры о вторжении? Адмиралтейство не верит в успешную высадку неприятеля, и уж совсем не видит, как враг сможет пополнять и снабжать гипотетический десант на английских берегах. Почему германцы должны отвернуться от востока? Неприятель вполне вовлечён в бои с Россией, как может он перебросить войска для вторжения в Англию или для атак на западе? И сколько солдат он сможет перебросить? И за какое время? Прекратите бесполезные попытки наступлений на западном фронте, дождитесь новых армий, копите боеприпасы. Соберите доступные теперь подкрепления у Дарданелл, дайте экспедиционному корпусу на Галлиполи достаточно снарядов, добейтесь наискорейшего решения на этом театре. Оставьте тревоги о вторжении:

сегодня наши острова уже не наги, как в 1914 году, но щетинятся множеством штыков и защищены флотом, куда как более сильным, нежели в начале войны;

мы пользуемся невиданными доселе источниками информации. Удовлетворите запрос Френча и дайте ему новые дивизии, но пока ограничьтесь во Франции одной лишь обороной.

Я не цитирую, но передаю смысл своего выступления. Для сути достаточно и краткого изложения. Казалось, Совет внял моим доводам. Собрание разошлось безо всяких решений.

Через несколько недель к власти пришло коалиционное правительство, и новый Кабинет чуть ли не безраздельно принял мою логику, а жизнь подтвердила все её посылки. Отвод «Куин Элизабет» не сказался ни на поддержке армии, ни на снабжении войск.

Союзнические наступления на западе требовали всё большей крови, бесполезно истребили наши новые армии и неуклонно проваливались в течение трёх воспоследовавших лет.

Германцы не могли остановить – и не остановили – натиска на Россию;

на деле, боям на востоке лишь предстояло разгореться в полную силу. До некоторой поры врагу было невозможно повернуть на запад, до этого срока оставались долгие месяцы. Немцы не наводнили Англию: в то время они и не помышляли о вторжении, но даже при всём желании не смогли бы высадиться.

Я оказался прав, но в то время политикой Британии водили разрушенные надежды на успешный исход у Дарданелл и на быстрое окончание войны.

После Совета я написал письмо премьер-министру;

думаю, что этот документ доподлинно демонстрирует мою позицию.

Черчилль премьер-министру.

14 мая 1915 года.

Прошу вас обратить внимание на сегодняшнее замечание Фишера: «я против Дарданелл и так было всегда», или что-то подобное. Первый морской лорд неизменно и письменно одобрял все движущие делом телеграммы и, при немедленном успехе, стал бы и сам успешен. Но я не жалуюсь. Я привязан к старому мальчишке;

мне замечательно работать с ним. Думаю, привязанность наша взаимна. Возможно, что в этой операции наступит переломный момент, когда и адмирал и генерал на месте захотят и потребуют рискнуть - в том числе и флотом - в великом и решительном усилии. И если я соглашусь с ними, то должен буду дать разрешение, но не смогу двинуть дело после вето моего друга:

он не посмотрит на обещающий выигрыш, но с порога ответит «Я всегда был против Дарданелл».

Теперь вы видите, что в этом предприятии кто-то должен взять на себя ответственность. Я готов, но с правом принять властное решение – и никак иначе.

Отмечу ещё одно неудобство: никто не знает, как Китченер распорядится подкреплениями. Все мы совершенно в его руках и я никогда не видел Китченера в столь странном – и более безрассудном – настроении. К. намеревается лишить Гамильтона дивизий в отместку за отзыв Адмиралтейством «Куин Элизабет», а Фишер отправит «Куин Элизабет» домой, если сам останется в Адмиралтействе.

Мы должны пройти сквозь всё это с выдержкой и решительностью, к величайшей в истории победе, но, думаю, теперь совершенно ясно, что человек, произносящий слова «отказываюсь от ответственности за поражение» не может быть верховным судьёй в начинаниях, могущих стать жизненно необходимыми для успеха.

День прошёл за списком морских подкреплений де Робеку и в приготовлениях к немедленной отправке двух дивизий: я надеялся, что Гамильтону не будет в них отказано.

Сам я почти не затруднился, формируя состав дополнительных морских сил для Дарданелл, но не хотел причинять огорчение Фишеру и пришёл к нему вечером, обсудить общее положение дел. Мы говорили совершенно по-товарищески. Ни одна из предложенных мною мер не нашла частного возражения, но Фишер, как обычно, противился постоянным и растущим тратам наших ресурсов;

ему не нравилось сообразовывать ход морской кампании с растущими потребностями Дарданелл. Я сказал, что с его стороны не совсем честно препятствовать необходимым для операции шагам, а потом, при неудаче, повернуться и сказать: «Вы знаете, я всегда был против этого предприятия». Фишер посмотрел на меня как-то по-особому и произнёс: «Вы правы – это нечестно», но принял все бумаги, мы дружески распрощались, и, к десяти вечера я вернулся к себе в кабинет: ночная работа стала для меня правилом со времени возвращения Фишера в Адмиралтейство.

В те чрезвычайные дни положение менялось с удивительной быстротой. Теперь вмешалось новое событие. В Италии разгорелся политический кризис. Парламент противился вступлению в войну, правительство подало в отставку. Две недели назад мы чуть ли не держали в руках замечательный, драгоценный выигрыш – сегодня всё коренным образом переменилось. Незадолго до полуночи ко мне на приём попросился морской атташе Италии – офицер, горячо расположенный к союзникам. Пришёл и адмирал Оливер с папкою бумаг. По мнению итальянца, в Риме преобладали сомнения и метания;

надо решить дело немедленным исполнением договорённостей о морском сотрудничестве и оказать Италии помощь, как то решили в Париже неделю назад. По этим соглашениям - между прочего - мы обязались помочь итальянскому флоту на Адриатике четырьмя крейсерами и выслать их к Таранто с приходом на рассвете 18 мая. Но морской атташе торопил. Если корабли подойдут к утру 16-го, морская солидарность Великобритании и Италии станет свершившимся делом и переломит положение.

Я самолично приезжал в Париж, договаривался с Италией об условиях морской конвенции, знал её до последней детали и согласовал с первым морским лордом каждый пункт, в том числе и отправку четырёх крейсеров. Крейсера были расписаны поимённо.

Ясные инициалы Фишера, его зелёный карандаш на второй странице документа отправил корабли в плавание. Никакие резоны не препятствовали поспешить с отправкой крейсеров на сорок восемь часов. Вопрос не относился к перечню согласованных между нами неотложных дел, не требовал нарушения распорядка рабочих суток и срочной консультации. Я и не подумал о каких-то возможных последствиях, начальник штаба не предложил разбудить Фишера. Первый морской лорд должен был прочитать документ в утра – обычное для него время начала работы с бумагами. Итак, я утвердил немедленный выход крейсеров и как всегда в подобных случаях написал: «Первому морскому лорду:

выполнено, для ознакомления».

Десять с лишком лет я думал, что именно эта фраза стала искрой, воспламенившей шнур. Но теперь биографы Фишера утверждают, что он не увидел итальянских документов до отставки. Адмирал Бэкон в «Жизни лорда Фишера» пишет, что в ту ночь я доконал первого морского лорда «последней соломинкой» - предложением добавить к вечернему, согласованному для Дарданелл списку две дополнительные субмарины. Биограф использует непосредственное свидетельство кэптена Криза. Если это и правда, ничтожнее повода трудно придумать. Но за малым поводом – возможно, мне удалось показать это читателю стояли куда как более весомые причины. Старый адмирал проснулся ранним утром и увидел очередные запросы на подкрепления к Дарданеллам. Он знал, что не может противиться и, как никогда остро ощутил, что глубоко увяз в беспокойном и нелюбимом деле. Фишер видел, что предприятие балансирует на грани провала. Он понимал, что гражданский министр, его коллега и, несомненно, близкий друг с каждым днём и во всём, что связано с проклятой заботой руководит им всё строже и всё настоятельнее. Он разделял яростное недовольство консерваторов снарядным голодом и всем ходом войны. Он видел во главе военного ведомства фельдмаршала в военном мундире, но сам, известнейший в Англии адмирал, должен был оставаться на второй роли, исполнять чужие планы, подчиняться чужой воле;

сопротивляться было бесполезно, но более подавлять гнев и нести ответственность за горячо нелюбимое дело было уже невозможно. Час пробил.

Поднявшись субботним утром, я не нашёл обычного письма от первого морского лорда. Это было необычно;

Фишер почти неизменно направлял мне свои утренние мысли о текущем положении дел. К девяти часам меня ожидали в Форин Офисе и я провёл там некоторое время. Когда я возвращался в Адмиралтейство через конногвардейский плац, ко мне поспешил встревоженный Мастертон-Смит: «Фишер подал в отставку: думаю, теперь это серьёзно». Он протянул мне записку от первого морского лорда.

15 мая 1915 года. Первому лорду.

После некоторого, тягостного размышления я пришёл к печальному выводу, что не могу более оставаться вашим коллегой. В интересах государства желательно уйти от деталей – как говорил Джоуэт, «никогда не пускайся в объяснения» - но мне стало уже невозможно приспосабливаться к каждодневно растущим дарданелльским требованиям и идти вам навстречу – вы были правы вчера, сказав, что я непременно отклоняю ваши предложения. По отношению к вам это непорядочно, а мне – более чем неприятно. Я не желаю никаких вопросов и тотчас уезжаю в Шотландию.

Искренне, Фишер.

Поначалу я не нашёл дело серьёзным. В начале года, после авианалётов Фишер подал мне такое же, в высшей степени официальное письмо;

в течение последних четырёх или пяти месяцев многажды угрожал или хитрил, угрожая отставкой - устно и письменно, по любой причине, малой или большой. Я был совершенно уверен, что откровенный, дружеский разговор поправит дело, вернулся в Адмиралтейство и узнал, что Фишер скрылся, исчез. Его не было в здании Адмиралтейства, не было и дома. Все люди Фишера знали только одно – первый морской лорд в одночасье отбыл в Шотландию. Он оставил сообщение прочим морским лордам;

морские начальники собрались за обсуждением в своём кругу.

Я вышел к премьер-министру и доложил о произошедшем. Асквит немедленно отправил секретаря с письменным приказом Фишеру: именем короля вернуться к несению службы. Первого морского лорда нашли лишь через несколько часов. Он наотрез отказался воротиться в Адмиралтейство, и исполнять какие бы то ни было обязанности. Фишер твердил, что всё уже решено, он едет в Шотландию, но после долгих убеждений всё же согласился встретиться с премьер министром. Меня не было при разговоре. После встречи с Фишером, Асквит сказал мне, что надеялся переменить намерения адмирала, но тот невероятно обижен. Премьер дал совет написать Фишеру письмо, добавив: «Если вы найдёте возможность вернуть его – отлично и слава Богу, но если нет – мы в очень тяжёлом положении.»

Я старался, как мог. Опять и опять. Я писал ему, я убеждал его. Бесполезно.

- Вы – отвечал Фишер – СТОИТЕ ЗА ФОРСИРОВАНИЕ ДАРДАНЕЛЛ, И НИЧТО НЕ СВЕРНЁТ ВАС С ЭТОГО ПУТИ – НИЧТО! Я это прекрасно знаю! Я желал бы работать с вами и вот неоспоримое тому доказательство: я до последнего держался рядом с вами в этом дарданелльском деле вопреки прочнейшему во всей моей жизни убеждению: загляните в Дарданелльский меморандум Комитету имперской обороны!

Вы останетесь а я ДОЛЖЕН УЙТИ – так будет лучше. Ваше великолепие зиждется на мне;

я никогда не забуду, как вы рискнули политической будущностью ради моего возвращения – и я тяжко работал на вас, трудился на пределе сил – но теперь меня не удержат никакие личные обязательства. Уверяю вас: дальнейшие разговоры бесплодны и болезненны. Я уже сказал премьер-министру, что не останусь. Так я решил и сдержу слово.


Ничто не заставит меня отступиться. Вы очень прочувствованно говорите, что расставание со мной обернётся для вас большим горем – но уверен, что в глубине души понимаете – с тех пор как я пришёл к вам в прошлом октябре, у вас не было никого преданнее меня. Я отдал работе все силы без остатка.

Упорствовать было бесполезно, пришлось пуститься в новые комбинации. Справиться с отставкой трёх оставшихся морских лордов мне было бы невозможно, но в воскресенье утром я узнал, что Артур Вильсон собрал морских лордов и сообщил им: долг требует, чтобы все оставались при обязанностях;

положение дел не допускает более увольнений со службы. Я подхватил инициативу и спросил Вильсона: готов ли тот занять вакансию первого морского лорда? Сэр Артур попросил на обдумывание один час;

затем, к моему удовольствию – добавлю: и удивлению – ответил, что готов. К полудню воскресенья я смог составить новый, полноценный Совет Адмиралтейства;

сел в автомобиль и выехал к премьеру: Асквит проводил воскресенье в деревне. Я доложил первому министру, что отставка Фишера окончательна, и если он хочет изменений – мой офис в его распоряжении.

Асквит ответил: «Я не думал о таком. Я не желаю ничего подобного, но можете ли вы составить новый Совет?» Тогда я рассказал, что прочие управляющие Адмиралтейством люди остаются на местах, а Вильсон готов занять кресло Фишера. Асквит дал мне понять, что одобряет назначение сэра Артура. По ходу дальнейших бесед, личный секретарь премьера заметил, что отставка Фишера самым серьёзным образом добавила к общеизвестной теперь ситуации снарядного голода и Асквит считает необходимым делом согласовать дальнейшие шаги с лидерами юнионистов. Я вывел из его слов, что кризис ни в коем случае не связан с одним лишь Адмиралтейством. Асквит пригласил меня отобедать, и мы провели прекрасный вечер среди всех наших бед. Той же ночью я вернулся в Лондон.

В понедельник утром я пригласил в Адмиралтейство Бальфура, открыл ему отставку Фишера и попросил – сославшись на мнение премьер-министра – одобрить новый состав Совета с Артуром Вильсоном во главе. Я сообщил ему, что Вильсон согласился на новое назначение и что прочие члены Совета остаются на службе. Если премьер сегодня же и окончательно утвердит изменения, я готов немедленно объявить их Палате и начать дебаты.

Отставка Фишера возмутила Бальфура. Он сказал, что это наверняка и нешуточно встревожит его друзей-юнионистов;

он должен лично объявить им новость, подготовить к переменам, прийти к взвешенному мнению. Он вёл себя безупречно: корректно и твёрдо.

Остаток утра прошёл за подготовкой парламентской речи;

предстояла яростная борьба, но я оставался в неведении о жестоких политических конвульсиях за моей спиной и вокруг меня и всё ещё надеялся победить.

Я пришёл в Палату со списком нового Совета, в полной готовности к прениям, и, перед встречей с премьер-министром, заглянул к канцлеру Казначейства. Ллойд-Джордж открыл мне следующее: все факты о снарядном голоде оказались в распоряжении лидеров оппозиции, они намереваются подать парламентский запрос. Отставка Фишера усугубила дело и привела к политическому кризису. Сам Ллойд-Джордж уверен, что выход из кризиса только один – формирование коалиционного Кабинета – и он уже уведомил премьера, что подаст в отставку, если о создании правительства национального единства не будет тотчас объявлено. Я ответил, что канцлеру прекрасно известна моя постоянная приверженность к коалиции, но надеюсь на отсрочку, пока мой новый Совет не будет утверждён и Адмиралтейство не получит должного начальствования. Ллойд-Джордж сказал, что промедление нетерпимо.

Я вышел от канцлера и направился к премьеру. Он встретил меня с великой предупредительностью. Я подал Асквиту список нового Совета;

премьер-министр ответил:

«Нет, этого не будет. Я решил формировать национальное правительство в союзе с юнионистами;

теперь нужна куда как большая реорганизация». Он объявил мне, что Китченер должен покинуть военное ведомство и, после некоторых лестных замечаний сказал: «Но что нам делать с вами?» Я немедленно понял, что должен покинуть Адмиралтейство – всё уже решено – и ответил, что мистер Бальфур может сменить меня безо всякой заминки в делах: несколько месяцев подряд я посвящал его во все наши секреты, замыслы и назначение Бальфура – лучшее, что только можно придумать. Казалось, Асквит искренне доволен моим предложением;

я понял, что оно совпало с его собственными планами. Премьер вернулся к моей персоне: «Хотите ли вы места в новом Кабинете или предпочитаете получить командование во Франции?» В этот момент в комнату вошёл канцлер Казначейства. Асквит повернулся к нему. Ллойд-Джордж откликнулся: «А если направить его в министерство колоний? Там предстоит многое сделать». Я не принял этого предложения, и дискуссия могла бы продолжиться, но дверь снова отворилась. На сей раз вошёл секретарь с запиской для меня: «Мастертон-Смит на телефоне. Свежая, срочная, важнейшая, небывалая новость. Вам надлежит немедленно вернуться в Адмиралтейство». Я огласил сообщение обоим коллегам и удалился без лишних слов.

Через пять минут я возвратился в Адмиралтейство и немедленно узнал, что в море вышел весь германский флот. Все три линейные эскадры, две Разведывательные группы и семьдесят эсминцев. Германский командующий, среди прочего, сообщал флоту и следующее: «Намереваюсь атаковать днём». Я немедленно забыл о политическом кризисе и собственной участи. Первого морского лорда теперь не было;

я послал за начальником штаба, адмиралом Оливером и вторым лордом, сэром Фредериком Гамильтоном;

вместе мы отдали Гранд Флиту и прочим силам приказы выходить в море. Я твёрдо решил перекрыть неприятелю отходы и бросить в бой всю нашу соединённую мощь. В восемь часов вечера мы в основном покончили со сложной координационной работой, и я телеграфировал Джеллико:

Может статься, что назавтра наступит День. Всяческой вам удачи.

Мы тщательно обревизовали наличные силы, и нашли положение превосходным: везде максимально возможное преимущество. Я предложил Артуру Вильсону и второму лорду, Фредерику Гамильтону заночевать в Адмиралтействе, у меня на квартире: кризис мог разразиться уже на рассвете. Я не вернулся в Палату и не покинул стен Адмиралтейства.

Поздним вечером принесли красный чемоданчик: уведомление Асквита о формировании коалиционного правительства с просьбой ко всем министрам ещё до утра передать ему прошения об отставке. Я исполнил требование премьера, добавив:

… я искренний сторонник национального правительства и никакие личные претензии или интересы не должны помешать разрешению сегодняшнего кризиса. Сейчас мы ведём наступление на море, и мне тягостно покидать Адмиралтейство, но я непременно надеюсь, что вы не дадите пропасть моим трудам.

Прошение ушло к премьеру;

я лёг спать. Утро прошло в приготовлениях к более чем взыскательным парламентским испытаниям;

днём политический кризис обернулся для меня крушением;

вечер стал кануном генерального морского сражения. Достаточно для одного дня.

С первым светом я спустился в оперативный пункт. Начиная с трёх утра, станции наблюдения вели вражеский флот. В 2 часа 9 минут германский флагман засекли на 530 50' СШ, 40 20' ВД – в 126 милях западнее Гельголанда и в 40 милях от острова Терсхеллинг.

Все флоты вышли в море. Гранд Флит, сопутствуемый приданными эскадрами и флотилиями, спешил на юг. Коммодор Тэрвитт во главе гарвичских флотилий, подкреплённых эсминцами из Дувра и при поддержке одиннадцати субмарин, караулил узкие воды у острова Тексель. Враг мог нанести эффективный удар лишь в южном направлении – например, попытаться блокировать Кале или Булонь. Если намерения германцев были именно таковы, Гарвичская ударная группа могла либо провести ночную атаку, либо при свете дня увлечь неприятеля за собой на линию субмарин. Так или иначе, но если враг задерживался в южных водах, Гранд Флит успевал блокировать пути отхода и мог ожидать германцев у Терсхеллинга или в восточном проходе в Гельголандскую бухту.

Интрига сохранилась на несколько утренних часов.

До 7 утра мы не имели дальнейших сведений о неприятеле. Затем открылось, что он успел изменить курс и теперь идёт не на запад, а на юго-восток. Лица собравшихся в оперативном пункте разом помрачнели. Если германцы снова не повернут на нас, мы не сможем уловить их в заготовленные сети. Утро прошло за печальными наблюдениями. В часов мы засекли немецкий лёгкий крейсер «Данциг»: он потерпел аварию - возможно, что причиной стала мина – на 540 40' СШ., 70 5' ВД.: куда как ближе к берегам Германии чем ранним утром! Все опечалились. Наконец, в четверть одиннадцатого, стало ясно, что германский флот идёт домой. Теперь мы знаем, что немцы выходили прикрыть минирование Доггер-банки: именно с этого дня там появилось минное поле. Работы завершились;

Флот Открытого Моря ушёл в Гельголандскую бухту и британские субмарины не успели выйти на позицию перехвата. Тем дело и кончилось. Все наши флоты, эскадры и флотилии в неудовольствии повернули прочь, к каждодневной и неусыпной дозорной работе, а я снова оказался среди политического кризиса.

Но время моё ушло. Кое-что я узнал немедленно;

многое открылось на следующий день: верный человек рассказал, что моя персона обсуждалась людьми, подхватившими власть и они толковали обо мне со всё большим неудовольствием. Шли тайные, непрерывные, всё более оживлённые совещания, но меня на них не приглашали. Лидеры юнионистов – с целью помочь нации в беде - не выдвинули политических условий, но в полной мере воспользовались конъюнктурой, и торговались за право на патронаж и за половину мест. Асквиту пришлось проститься с половиной соратников. Либералы, естественным образом, успели разочароваться в коллегах-неудачниках, в министрах, не преуспевших в деле ведения войны. К вечеру понедельника решили, что Китченер должен уйти из военного ведомства на некоторый видный пост, и стать кем-то вроде главнокомандующего;


во вторник стало ясно, что ни одно правительство не сможет обойтись без фельдмаршала – он пользуется великим народным доверием. В среду Асквит успокоил общественность заявлением: Китченер и Грей остаются на прежних местах.

В пятницу, 21 мая, лорд Нортклифф яростно атаковал Китченера в печати: страна ответила спонтанным и яростным взрывом народного гнева;

порочившую фельдмаршала газету сожгли на Лондонской бирже. Всплеск народных чувств отдал Китченеру вакантный орден Подвязки;

бельгийцы немедленно наградили его Большой Лентой ордена Леопольда.

Тем самым, Китченера полностью реабилитировали, и я один остался отвечать за всё предприятие и за все неудачи.

Удивительное дело: в первый момент самая жестокая рана почти не причиняет боли.

Чувствительность восстанавливается лишь с некоторым запозданием. Шок цепенит, но не парализует;

рана кровоточит, но не болит. То же происходит после великих жизненных потерь и несчастий. Я успел подать в отставку, уйти из Адмиралтейства и только тогда понял всю силу обрушившегося на меня политического недовольства. Но вечером в среду меня от души растрогал и утешил некоторый случай: один из морских лордов по секрету рассказал мне о письме Вильсона премьеру;

сэр Артур, до сей поры и временно исполнявший обязанности первого морского лорда, отказался служить с любым – кроме меня - лордом Адмиралтейства.

Артур Вильсон премьер-министру.

19 мая 1915 года.

Уважаемый мистер Асквит, Утренние газеты пишут о возможных перестановках в правительстве. Должен сообщить вам, что согласился на пост первого морского лорда под мистером Черчиллем по единственному соображению: я посчитал это наилучшим способом удержаться на прежнем политическом курсе среди возникших и неблагоприятных обстоятельств, но работать в том же качестве под другим первым лордом - непосильная ноша и я не готов к ней.

Удостоверяю сказанное, Искренне ваш А.К.Вильсон.

Старый адмирал поразил меня;

я совершенно не ожидал от него подобного доверия.

Вильсон отличался крайней сдержанностью. Я не знал, не мог и предположить его оценки моей личности и моей работы. Прежде я ни разу не видел в нём ни малейшего одобрения;

ровно ничего, что свидетельствовало бы в мою пользу.

Теперь мои чувства проснулись, и я понял, как тяжело будет уйти из Адмиралтейства.

Я оказался среди всеобщего осуждения, стал мишенью жестоких газетных нападок, меня атаковала разъярённая парламентская клака, коллеги разочаровались во мне – и тут прозвучала несомненная оценка: компетентный, знающий, беспартийный человек не просто произнёс какие-то слова в оправдание, но поручился за меня действием. Я понимал, что огласка заявления Вильсона самым серьёзным образом отзовётся в кругу людей морской службы. Доверие ко мне, подорванное безответными атаками прессы, восстановилось бы немедленно. Слова адмирала могли бы отмести обвинения в безрассудстве, в некомпетентном вмешательстве гражданского министра в ход морской войны: никто не мог высказаться весомее. Имея на руках поручительство Вильсона, я мог бы идти вперёд, и привести великую операцию к окончательному успеху. Я понял, что могу составить – и это бы удалось – сплочённую пару Вильсон – Оливер: первый морской лорд - начальник штаба и воссоздать единое, товарищеское и авторитетное руководство Адмиралтейством единственно необходимое для трудов, дерзаний, победы. Но я узнал о письме Вильсона из приватного разговора и не мог открыться публике. Промолчал и премьер-министр.

Я уверен, что Асквит снискал бы поддержку и одобрение изрядного большинства парламентариев, если бы не уступил требованиям канцлера Казначейства, не согласился бы на коалицию, но предъявил обширный свод своих дел, морских и военных закрытому заседанию обеих Палат. Весомый перечень достижений военного ведомства под Китченером отвёл бы многие обвинения в адрес фельдмаршала. Сам я уверен, что смог бы отстоять политику Адмиралтейства. Более того: 23 мая подоспела новость превыше всей домашней суеты – Италия объявила войну Австрии. Знаменательное событие играло на руку премьер-министру, учитывая его личную роль в этом деле. Если бы Асквит решился на борьбу, то выиграл бы схватку, а после победы, с достоинством и властною рукою позвал бы оппозицию не спасать отечество, но помочь в работе;

тогда в основание иной, истинно национальной коалиции легли бы товарищество и взаимное доверие. Новое, ответственное правительство во главе с Асквитом продолжило бы военную работу без предстоящего нам периода взаимного недоверия, парализующей дело фракционной борьбы в совете – но это мечты;

в действительности мы вошли в полосу утерянных возможностей и оставались в ней до декабря 1916 года.

Хочу высказаться именно здесь: правительство не должно отрываться от парламентского основания. Палаты – в особенности Коммонеры – имеют право на знание и совет в кануны больших политических перемен. Единственно безопасный для государства курс – вверить будущность члена Кабинета, вовлечённого в общие и согласованные политические дела вотуму палаты общин, и пусть он падёт или останется у дел лишь после полновесных прений. Уклонение от этого простого и фундаментального принципа привело к несчастью в разгар военного кризиса: вся машина власти застопорилась, необходимые и срочные действия стало невозможно предпринять и последствия – как вскоре узнает читатель – оказались губительны.

В 1928 году в свет вышли мемуары Асквита и общество впервые увидело ультиматум Фишера правительству – горячечный документ, ясное и безжалостное свидетельство умственного изнурения старого адмирала в напряжённых трудах войны. Документ бесподобен: человек-вулкан, мой соратник, приговоривший нас к трагическим военным и политическим решениям, нарисовал выразительнейший автопортрет. Фишер пишет:

Если шесть нижеследующих условий будут приняты, я гарантирую успешное окончание войны и полное устранение субмариной угрозы.

Должен предуведомить: с тех пор как лорд Рипон в 1885 году пожелал назначить меня лордом Адмиралтейства, но принял мою просьбу об ином назначении – директором Департамента торпедно-артиллерийских вооружений – я проработал в Адмиралтействе семнадцать лет, отслужил под девятью первыми лордами и кое-что понимаю в этих делах.

(1). Мистер Черчилль всегда обманывал меня и его не должно быть в Кабинете.

Равным образом я не буду служить и под мистером Бальфуром.

(2). Сэр А.К. Вильсон покидает Адмиралтейство, Комитет имперской обороны и Военный совет, чтобы не отнимать у меня время дикими проектами, наподобие бомбардировок Гельголанда. Добавлю, что его политика полностью противоречит моей;

теперь он согласился наследовать пост первого лорда, и будет вести дело в полном противоречии с моими взглядами.

(3). Полная замена адмиралтейского руководства: должны уйти и морские лорды, и управляющий финансами (он никуда не годится). Для новых дел нужны Новые Люди.

(4). Я один профессионально руковожу войной на море, распоряжаюсь диспозицией флота, назначаю офицеров любого ранга.

(5). Первый лорд Адмиралтейства совершенно ограничивается политикой и парламентскими процедурами;

именно так достопочтенный мистер Теннант, член Парламента, работает для Китченера (и отлично работает).

(6). Полное, единоличное право распоряжаться всеми новыми разработками, всеми и любыми работами на верфях, непререкаемый контроль над гражданскими учреждениями флота.

(Инициал) Ф.

19-5-15.

Постскриптум – за прошлые годы, 60 процентов моего времени и энергии попусту ушли на девять первых лордов;

теперь я хочу употребить все силы для успешного ведения войны. Это единственная причина шести условий. Опубликуйте их дословно, чтобы флот смог узнать о моей позиции.

Нет нужды объяснять, почему удивительный документ нашёл ответ в немедленном отрешении Фишера от должности.

Формирование нового правительства шло через пень-колоду. Лидеры партий приняли между собой что-то вроде указа 1645 года (Self-Denying Ordnance – пр. пер.) и договорились не включать в администрацию членов парламента, служащих теперь на фронтах. Пришлось с трудами утрясать многие партийные и личные притязания. Я оставался в адмиралтейском одиночестве, но своевременно и полностью узнавал все новости запутанного и, несомненно, поучительного процесса. Здесь я не намерен вдаваться в подробности;

пусть эти хроники достанутся грядущим Пеписам (в оригинале Grevilles and Crokers – пр. пер.) – будущие поколения, да и наши современники вполне обойдутся и без них.

Китченер оказал мне особые почести: отдал прощальный визит;

я, поначалу, не понял, зачем он пришёл. Мы очень серьёзно и во многом разошлись на последнем Военном совете.

Более того: в дни наступившего политического безвременья нельзя было и надеяться на сколь либо важные военные или морские решения. Поговорили об общем положении;

затем, после нескольких общих замечаний фельдмаршал спросил: верно ли, что я должен покинуть Адмиралтейство? Я сказал - да, это так;

всё уже решено. И что я собираюсь делать? Ничего;

не знаю;

никаких отчётливых планов. Китченер, очень по-дружески, заговорил о нашей совместной работе. Он вовсе не ведал, что сам чудом избег моей судьбы.

Фельдмаршал поднялся уходить, но вдруг повернулся и сказал на свой манер:

впечатляющий, почти величественный: «Всё так, но одной заслуги у вас никто не отнимет.

Флот оказался готов». Затем он ушёл. Мы проработали вместе, в новом Кабинете ещё несколько времени;

мне снова пришлось спорить с ним, возражать, критиковать, но в памяти навсегда остались высокие качества рыцарственного человека, отдавшего мне тот, прощальный визит: его суровая доброта, его сердечная учтивость.

21 мая Адмиралтейство решили передать Бальфуру. Я знал о желаниях премьер министра и изо всех сил постарался уговорить Вильсона остаться. Вотще. Он был непреклонен, ничто не могло удержать его. Сэр Артур с некоторой неловкостью объяснил дело так: он вовсе не хочет отказывать мне в просьбе, но боится не справиться с работой без моей помощи. Ещё одно проявление совершенно не свойственного характеру Вильсона дружелюбия. То же случилось и год спустя, во время парламентского расследования дарданелльского предприятия: сэр Артур не только дал в высшей степени благоприятное для меня свидетельство, но просидел всю ночь за убедительнейшей бумагой об артиллерийском аспекте нашего плана, и поднял авторитетный голос в защиту операции, которую тогда не пинал лишь ленивый.

Вечером 21 мая я доложил премьер-министру:

Я настойчиво, но безуспешно старался убедить Артура Вильсона служить под Бальфуром. В сложившихся обстоятельствах предлагаю Генри Джексона.

Предложение приняли;

формирование правительства постепенно подходило к завершению, и Асквит любезно предложил мне пост Канцлера герцогства Ланкастерского – почётную синекуру. Мне совершенно не улыбалось таковое место, но премьер добавил к предложению членство в Военном совете или Военном комитете правительства. Это меняло дело: я мог использовать весь обретённый опыт на пользу дарданелльской экспедиции, исполнить долг и помочь делу всеми оставшимися у меня средствами. Именно на этих условиях и до поры – пока указанные обстоятельства сохраняли силу – я остался в новом Кабинете.

Окончательный состав правительства объявили лишь 26 мая;

министры обменивались офисами и ходили целовать руку суверена. Новому Кабинету достались отложенные на мрачный период безвременья военные и политические дела: к Дарданеллам не было послано ни одного солдата;

безвластие, отсутствие первого морского лорда ограничили работу повседневной деятельностью. Я старался, как только мог.

Ранним утром 26 мая – мой последний день в Адмиралтействе – пришла печальная новость: германская субмарина у Дарданелл торпедировала и утопила «Трайэмф». Моя работа уже закончилась, но прежде визита в Букингемский дворец я написал письмо государственному мужу, теперешнему вершителю адмиралтейских дел:

Черчилль мистеру Бальфуру.

26 мая 1915 года. Оставляю вам в высшей степени трудную и совершенно неотложную задачу: защиту дарданелльского отряда от подводных атак. Не стоит недооценивать серьёзности положения. Если не справиться с этой опасностью, последствия станут неизмеримо ужасными. Две недели я не имел власти принимать важных решений. Вы, с вашим ясным умом и хладнокровными суждениями дадите работе необходимый толчок. Я составил заметки о наилучших способах помочь делу:

1. Максимально скорая военная операция сократит период подводной опасности.

Надлежит собрать все возможные силы и отправить их в море – безотлагательно, все одновременно.

2. До возобновления решительных наземных действий, флот должен остаться в безопасном месте – в гавани Мудроса, либо Суэцком канале. Пока не подойдут лихтеры с сетями, нужные армии корабли можно уберечь принайтованными по бортам пустыми транспортами или угольщиками.

3. Необходимо без промедления готовить защищённые от торпедных атак корабли. В записке от 13 мая я предлагал первому лорду срочно отправить на место девять тяжёлых мониторов: один за одним, по мере готовности каждого;

немедленно выслать к Дарданеллам четыре «Эдгара» со средней бомбардировочной артиллерией и противоминными наделками, но с тех пор прошли две недели, а «Эдгары» так и не ушли из за нашего междуцарствия. Пока указанные корабли не успеют к Дарданеллам и до начала решительной наземной операции, флотом должно рисковать лишь при крайней необходимости.

4. В дополнение ко всяческим и прочим мерам - вы непременно узнаете о них - к Дарданеллам должны быть посланы не менее 100 траулеров и дрифтеров, со ста милями индикаторных сетей и восемь добавочных эсминцев (пойдут в эскорте войсковых транспортов).

5. Для защиты от субмарин необходимо перекрыть сетями значительный район вокруг оконечности Галлиполийского полуострова и разместить в защищённой зоне большое число вооружённых траулеров и постоянно готовых гидропланов. Хочу подчеркнуть, что действовать придётся масштабно и радикально. Многое уже сделано.

6. Следить за входом в Адриатическое море, перекрыть его сетями, искать базы подводных лодок вокруг Малоазийского полуострова, минировать все подозрительные места, наладить – невзирая на расходы – разведку;

придать должное ускорение всему, что делается уже сейчас.

7. Непременно налагать взыскания за нерадивость.

От всей души желаю вам преуспеть в этом и других тревожных делах, переходящих под вашу ответственность;

во всём, что вы так смело и преданно поручились исполнять.

Тем и окончилось моё адмиралтейское министерство. Я полностью ответственен за тридцать четыре месяца приготовлений к войне и десять месяцев войны: время моей верховной исполнительной власти. Читатель, имевший терпение дойти до этих строк знает о наших многотрудных и рискованных делах, о наших ошибках, обо всей нашей работе.

Нерешительные годы, многие несчастья, тяжкие труды и горькие разочарования ждут своей оценки, и она когда-нибудь воспоследует, но я имею право здесь - в этом месте нашей истории - дать отчёт о положении и состоянии королевского флота в тот день, когда мощное, спасительное орудие морского господства перешло в руки моих преемников. Ни в какой иной войне Британия не овладела морями столь же безраздельно;

никогда прежде верховенство на солёной воде не устанавливалось так же быстро и не обходилось дешевле.

Мы уничтожили корабли врага по всему мировому океану, побили германские флоты и эскадры в Северном море, но не только это: мы стреножили и остановили новое, варварское военное средство – субмарину. Флот Открытого Моря более года едва показывался из гаваней, а если и выходил – то безо всякого намерения сражаться, в безосновательной надежде вернуться незамеченным и нетронутым. Враг, в сущности, свернул подводную кампанию, она возобновилась лишь через восемнадцать месяцев. Несмотря на современные нам сложности, флот установил и удерживал экономическую блокаду Германии – строжайшую, насколько это зависело от моряков - в пределах наших прав на досмотр, едва ли и единое судно могло пройти через широко раскинувшийся кордон. Обильные потоки груза из месяца в месяц текли к нашим армиям во Франции и на Востоке, и каждый фронтовой командир знал о безупречности морских коммуникаций. Британские и союзнические торговые флоты ходили по морям и океанам туда и сюда, совершенно свободно;

однопроцентная страховая премия приносила государству изрядный доход. Так прошёл весь 1915 год и три четверти 1916 года. История всех мировых войн не знает подобного главенства на морях.

В то же самое время сила британского флота неуклонно и быстро росла. Довоенные труды вместе с усилиями начала войны дали всходы, и мы пожинали плоды от месяца к месяцу. Щедрые подкрепления - линейные корабли, линейные крейсеры, десятки лёгких крейсеров и субмарин, сотни эсминцев, тысячи малых кораблей – непрерывным и мощным потоком сходили со стапеля, получали вооружение и становились в строй. За год команды вполне научились работать с совершенно новой техникой. Морская наука откликалась на каждое требование дня сегодняшнего, смотрела в день завтрашний, работала в гармонии с практикой, и флот получал новые орудия, торпеды, снаряды, взрывчатые вещества, двигатели – угольные и нефтяные - и разнообразные вспомогательные устройства.

Адмиралтейство опробовало большинство значительных военных изобретений и идей;

мы далеко опередили и врагов, и друзей. Танки, дымы, воздушные торпедоносцы, станции беспроводного наблюдения, шифры, отбойные противоминные приспособления, мониторы, торпедная защита кораблей, параваны – все эти средства активно внедрялись или разрабатывались. Мы – и совершенно осознанно, как это было здесь показано – не занимались одними лишь ядовитыми газами. Следующая субмаринная кампания началась лишь через восемнадцать месяцев, но флот успел разработать основные средства противодействия: множество специальных кораблей строились, суда-ловушки несли службу.

С начала войны достойные офицеры мирного времени успели вырасти в истинных морских лидеров. Британия получила в Битти, Кийзе, Тэрвитте, Пэкенхеме – добавлю и Льюиса Бейли, хотя судьба его и омрачилась на время - повелителей бурь;

они сражались на морях и против вражеских берегов никак не хуже морских героев прошлого. Чтобы отвага и навыки офицеров и матросов не пропадали втуне, осталось лишь изобрести и отточить верный способ морского наступления: новации техники и науки сковывали нас, но, в равной мере могли и должны были помочь делу. Мы заработали долгую передышку, на морях наступило облегчение и некоторое спокойствие, пришло время обдумать верный план.

Но выгоды и возможности унаследовали другие: Фишер лишился всего собственным решением, фатальным импульсом чувств;

я - силою обстоятельств, описанных на этих страницах. Мы оставались в жалком положении беспомощных наблюдателей, пока страшный удар не прервал времени тихой погоды, и само государственное бытие вновь пошатнулось перед великой угрозой на морях.

Глава 33. Опускается тьма.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.