авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 16 ] --

В этом первая и главная причина их неописуемых страданий. Всем и каждой из балканских держав, оказалось нелегко вытащить себя из безрадостного и опасного болота на твёрдую почву. Их разделял национализм, они бились в путанице межгосударственных противоречий;

внутренняя борьба партий и политических течений могла бы содрогнуть и самую могущественную империю. Каждый государственный деятель Балкан шёл к власти запутанными и опасными путями;

претерпевал по дороге множество удивительных трансформаций – жестоких и кардинальных, внутренняя политика великих народов не знает подобного – и добирался до кормила в путах собственного прошлого, с врагами и ревнивцами на хвосте – уязвимый, изнурённый вождь балканской политики с её ежедневно меняющимися политическими комбинациями, тем более в грандиозных конвульсиях Великой войны.

Добавим к сказанному и политику трёх великих союзных держав. Как Франция, так и Россия имели на Балканах собственные, несовпадающие интересы и виды на будущее, своего фаворита среди местных держав, любимую партию в каждой из стран. Британия ограничивалась общим пожеланием регионального единства, но наши благородные отстранённость и беспристрастие едва ли помогали делу.

Хаос усугубляли разнообразные балканские суверены либо немецкого происхождения, либо связанные с Германией родством и свойством. Результатом стали сумбур и нестабильность, множество точек зрения, кипение страстей, падения и взлёты;

государственные мужи Британии, Франции и России ни разу не преуспели в твёрдой и последовательной балканской политике. Наоборот, все попытки действий на Балканах – половинчатые, от случая к случаю, часто противоречивые – возымели противоположное действие, добавили сумятицы, господствующий в регионе беспорядок привёл все малые страны полуострова к полному краху.

В то же самое время, главные интересы трёх великих союзников и четырёх балканских королевств совпадали и вполне могли найти защиту и удовлетворение в рамках единой и внятной политики. Отрезки от германской и австрийской империй покрыли бы все притязания балканских стран. Хватило бы всем и с избытком. Три главных союзника желали обратить Балканы против центральных держав. Единство обеспечивало безопасность балканским королевствам;

они не могли проиграть войну за вожделенные территории на стороне трёх великих союзников. Объединение балканских сил и Антанты значило неминуемый крах Австрии с Турцией и скорый приход победного мира. Тогда каждый получал ясно отмеренную награду. Румыния – Трансильванию, Сербия – Боснию, Герцеговину, Хорватию, Далмацию и Тимишоарский Банат;

Болгария – Адрианополь и Энос-Мидию;

Греция – Смирну с окрестностями;

все вместе – безопасность, мир процветание.

Но чтобы обрести, требовалось прежде уступить: державам Балкан предстояло договориться друг с другом. Румыния могла бы восстановить Добруджу за Болгарией;

Сербия – освободить болгарский район Македонии;

Греция – предложить вдобавок Каваллу и получить немедленную компенсацию – Кипр: в любой удобный момент остров мог быть брошен на весы. Британия держала в руках могучий рычаг – деньги;

Антанта могла развернуть некоторые военные и морские силы на этом театре.

Удивительно, но при всей общности интересов, при всех замечательных средствах воздействия и поощрения всё и без единого исключения было сделано неверно. Ещё в феврале 1915 года, а то и раньше - вслед за объявлением Турцией войны в ноябре 1914 года – Британия, Франция и Россия могли согласовать общую политику на Балканах, выслать на полуостров посланников самого высокого ранга, сторговаться с каждой из балканских стран на ясных и непререкаемых условиях, объявить, а затем и предпринять единые, скоординированные действия, к общей и бесценной выгоде. Вместо этого дело разменяли на частные, скороспелые, злободневные сделки. Тщетные, поспешные, постоянно запаздывающие действия и посулы союзников могли бы возыметь успех, будучи сделаны одновременно и в благоприятный момент.

В начале 1915 года перед союзной дипломатией на Балканах открылись более чем замечательные возможности. Мы никогда не предвидели и не думали о масштабном прорыве на этом театре – но случилось, и правительства России, Франции и Британии ответили судорожными, случайными, вялыми, противоречивыми и бессвязными действиями. Общественному мнению наших стран не стоит слишком порицать балканские страны, их правителей и политиков. Сомнения румынского короля, ложь короля Фердинанда, метания и увёртки короля Константина – всё это следствия тяжких балканских проблем, результаты провала союзнической политики. Сербия, конечно же, отчаянно сражалась, дралась безо всякой оглядки на интересы прочих и проиграла с ужасным исходом, но полностью восстановилась после общей победы. Румыния страшилась за само государственное бытие, запуталась в поисках опоры. В конечном счёте, после бесконечных колебаний, предосторожностей и долгой торговли Бухарест решился на войну, но запоздал с выбором. Решение пришлось не ко времени, страну растерзали в клочья. Болгария повела себя обыкновенным для своей прошлой и послевоенной истории образом: встала на путь измены и, после многих усилий рухнула в омут военного поражения. Мудрость и храбрость спасли Грецию в самый последний час: страна за малую цену перешла в лагерь победителей, нашла выход из безнадёжного положения, но отдала всё, что удалось приобрести. В Румынии нашёлся здравомыслящий и честный человек - Таке Ионеску;

в Болгарии – Стамбулийский: он воспротивился гневу короля Фердинанда и гордо отправился в долгое заточение с именами Англии и России на устах;

в Греции – Венизелос: он шёл через неописуемые препятствия и торжествовал среди невообразимых трудностей;

все эти беззаветные люди на некоторое время спасли свои отечества, и, обернись дело по-иному, вполне смогли бы облегчить страдания всей Европы.

На август 1915 года пришлась кульминация русских несчастий. К концу июня, под нажимом германо-австрийцев, армии царя оставили чуть ли не всю южную половину огромного галицийско-польского выступа. Фронт сжался до полукруга 170 миль в поперечнике с центром в Брест-Литовске и Варшавой у внешней дуги. Лемберг был потерян. Макензен развернулся почти на север;

теперь перед его фронтом лежали четыре железнодорожные линии, питавшие выступ. Тринадцатого июня германская и две австрийские армии начали наседать на южный рельсовый путь (линию Ковель - Холм – Люблин – Ивангород);

в то же время фельдмаршал Войрш на левом фланге Макензена наступал на восток. Первого августа неприятель перерезал железную дорогу между Холмом и Люблиным, через четыре дня русские оставили Ивангород и Варшаву. Обложенный Ново Георгиевск, с гарнизоном в восемьдесят пять тысяч второразрядных войск капитулировал 20 июня после показного сопротивления. Но несчастья на этом не закончились. На севере, в Литве, вперёд пошёл Гинденбург: фельдмаршал усилил Восьмую и Десятую армии войсками с сократившегося южного фронта, и, 10 августа, взял Ковно. Все русские войска между Ковно и Ригой оказались перед опасностью полного окружения и отошли. Брест Литовск, предмет русского хвастовства, образцовая крепость не продержался долго.

Обложенный с трёх сторон 11 августа, он был оставлен 26-го числа вслед за штурмом юго западных фортов. От огромного галицийско-польского выступа не осталось и следа, весь русский фронт – за исключением передового изгиба вокруг Риги – шёл теперь почти по прямой, с севера на юг. Русские ушли от полного окружения, но потеряли все приобретения в Галиции, Польшу, 325 000 пленными, более трёх тысяч орудий, винтовки и снаряжение при том, что потери в материальной части нечем было восполнить. Хуже всего, царя убедили сместить и отправить на Кавказ великого князя Николая.

Италия откликнулась на апрельское поражение России самым неблагоприятным образом. В 1914 году, Австрия держала на итальянской границе совсем немного войск, одни лишь разрозненные воинские соединения. На дату объявления Римом войны, Австрия сумела собрать против Италии 122 батальона, 10 эскадронов и 216 орудий;

отряды смешанного состава укрылись в тщательно подготовленных укреплениях. Затем пошли пополнения с галицийского театра. Наступление итальянцев на Триест, известное под названиями первой и второй битвы при Изонцо, дало им 6 миль австрийской территории;

затем стороны крепко засели в окопы, началась траншейная война – такая же, как на западном фронте. Тирольские операции итальянской армии закончились всего лишь малыми вклинениями в пяти местах. Теперь несчастья России добавили к тупиковой ситуации на итальянском фронте, а всё вместе взятое фатально подействовало на настроение Болгарии.

И, тем не менее, Балканы выжидали, пристально глядя на Галлиполийский полуостров – вплоть до завершения битвы при Сувле. Пока исход сражения оставался неясен, Болгария воздерживалась;

счастливые возможности привлечь Софию на сторону союзников не были утрачены и в июне. Австро-германское наступление на Сербию казалось неизбежным ещё в феврале, но не состоялось и летом;

некоторые члены Кабинета, серьёзно обеспокоенные грядущей, великой бедой, успокаивались по мере счастливого для Сербии течения летних дней. Я видел одну-единственную причину заминки врага с наступлением: влияние операции у Дарданелл на страны Балкан, на Болгарию;

в непререкаемой уверенности балканских держав – Британия ни в коем случае не оставит трудов, но добьётся успеха.

Непрекращающиеся бои на Галлиполи, известия о подходе подкреплений, иные свидетельства великих союзнических усилий у Дарданелл связывали Болгарии руки, а поведение Софии, в свою очередь, удерживало Австрию от удара по Сербии.

Весь месяц июнь я не уставал повторять - нам невозможно ставить на кон галлиполийской битвы всю балканскую политику: конечно, Британии необходимо предпринять всё и выиграть сражение на полуострове но, вместе с тем, надо стараться выиграть и Болгарию. К тому – в ожидании успеха у Дарданелл - был единственный способ:

вынудить Грецию с Сербией к территориальным уступкам и предоставить займы. Сербия стояла перед неизбежным крахом и союзники обременили возможную помощь условиями:

если Белград не хочет капитулировать, ему придётся отказаться от некоторых частей Македонии – бесспорно болгарских по населению, истории, прежним договорам и – до второй балканской войны - по праву завоевания. Уже на последнем дыхании, во время первого австрийского наступления 1914 года Сербия держала большие силы в болгарских районах Македонии на случай волнений среди местного населения. Право и здравый смысл, требования справедливости, насущная необходимость – всё требовало от Сербии отдать хотя бы неоспоримую территорию. Помимо обычных дипломатических каналов, к Сербии воззвали правители и суверены союзнических держав. Царь, президент французской республики, король Георг V умоляли сербского принца-регента пойти на уступки – естественные, справедливые, жизненно важные для страны. Но сербские правительство и парламент упрямо отвергали все обращения. Неповоротливая дипломатия Антанты – союзники согласовывали каждое мероприятие, каждую телеграмму – приняла угрожающий тон и попыталась сломить упорствующую Сербию отказом от материальных поставок и денежных вспомоществований лишь в самый канун последнего вторжения.

То же вышло и с Каваллой. Венизелос, с его чуть ли не безошибочным чутьём в больших делах, готов был поставить на кон всю свою личную популярность и непоправимо потерять в контрах с королём, объявив о готовности в определённых обстоятельствах отдать Болгарии Каваллу. Если бы союзникам удалось гарантировать Софии скорую передачу порта Кавалла и бесспорной области Сербии, Болгария, с огромной долей уверенности, пришла бы нам на помощь и пошла на Адрианополь уже в июле месяце.

Я привёл самое счастливое стечение обстоятельств, но и частичный результат оборачивался несомненной пользой: король Фердинанд не посмел бы перейти к врагам, получив при посредстве союзников материальное, территориальное вознаграждение.

Болгарская позиция тех месяцев изложена Радославовым с совершенным, жесточайшим цинизмом и полной искренностью. Но ничего действенного так и не было предпринято, всё было поставлено на исход галлиполийской битвы.

В то же время, несправедливо не принимать в расчёт огромные затруднения Эдварда Грея: ему приходилось комбинировать дипломатические действия четырёх великих держав;

заниматься деликатным и болезненным греческим делом – фактически удерживать Афины, не прерывая с греками дружбы;

союзничать с Сербией – особой привязанностью России - и, одновременно, огорчать Белград требованиями глубоко отвратительных сербам территориальных уступок. Разумеется, единая союзническая дипломатия стала бы полезна в балканских делах, но перевесить ужасные последствия русского поражения могла одна лишь решительная победа у Дарданелл.

К концу третьей недели августа надежд на скорую викторию не осталось. Когда компетентные военные в Софии уверились в нашем поражении, болгарские король и правительство окончательно выбрали германскую сторону. С этого времени разгром Сербии стал неминуем, непредотвратим. Дрожащая запруда дарданелльской кампании долго удерживала потоп;

теперь она рухнула. Остался лишь вопрос: какой день наступления на Сербию отмечен в германо-австрийском календаре? Белград полностью понимал опасность, но оставался по-прежнему глух ко всем призывам уступить земли. Сербы до последнего часа стояли в болгарских районах Македонии, упрямо держали фронт против ошеломительного превосходства собравшихся врагов.

Новое событие важнейшего значения обременило и без того тягостное положение дел.

В начале июля, на конференции в Кале депутаты британского правительства – премьер министр, Китченер и Бальфур – заявили преобладающее в Кабинете мнение и воспротивились дальнейшим наступлениям англо-французов на западе в 1915 году. Они предложили ограничить союзнические операции во Франции и Фландрии так называемой «наступательной обороной» или, если сказать точнее, активной обороной. Французы согласились;

Жоффр согласился. Официальное, недвусмысленное согласие. Теперь мы могли планировать, готовить новое сражение на Галлиполи. Но сразу же после конференции Жоффр, невзирая не соглашение и ничуть не смущаясь, завершил приготовления к новой атаке в Шампани: он был совершенно уверен, что на этот раз прорвёт вражеский фронт и погонит германцев прочь. Мы проиграли битву при Сувле, увязли на полуострове как никогда и тут, запоздало и неожиданно, услышали о плане Жоффра.

Если член Военного комитета желал читать военные телеграммы, он мог знакомиться с ними каждое утро, но только в военном министерстве, в приёмной Китченера:

распоряжение, направленное против нежелательного распространения секретных документов. Я приходил каждое утро и читал каждое слово. Утром 21 августа личный секретарь Китченера застал меня именно за этим занятием: фельдмаршал только что вернулся из французской штаб-квартиры и теперь пожелал встретиться со мной. Я вошёл в его комнату;

Китченер стоял спиной к огню. Он посмотрел на меня со странным выражением;

я понял, что предстоит очень важный разговор, и ждал. Фельдмаршал заметно замялся, затем сообщил, что согласился с французским планом большого наступления. Я немедленно отверг всякую возможность успеха. Китченер ответил, что это будет атака в невиданном доселе масштабе и удача разом поправит всё, в том числе и дела у Дарданелл.

Он пребывал в напряжённом возбуждении человека, решившегося на великое дело с совершенно неопределённым – возможно, что и ужасным – исходом и теперь был готов пустить машину в ход – конечно не тотчас, но скоро - осталось объявить о решении Военному комитету, Кабинету и заручиться их согласием. Я не соглашался с доводами Китченера, время меж тем близилось к 11 утра. Фельдмаршал пригласил меня в свой автомобиль, и мы направились на Даунинг-стрит.

Комитет собрался. Китченер, безо всяких сомнений успел загодя предупредить премьер-министра и сразу же получил слово. Положение России обесценило договорённости с французами в Кале, и он не может далее ими руководствоваться, то есть откладывать серьёзное, крупномасштабное наступление на западе до готовности союзников.

Министрам известно, что сам он всё время побуждал Жоффра к активным действиям, но, как недавно выяснилось, ломился в открытую дверь: теперь мы знаем, что французы ни на день не прекращали подготовку к наступлению. Я тут же и решительно возразил против отхода от зрело обдуманных и поддержанных в Кале решений Кабинета и заявил, что операция приведёт лишь к бессмысленной, гигантской бойне. Я указал, что невозможно ожидать прорыва неприятельских укреплённых линий без превосходства в людях и без должного запаса снарядов;

наступление начнётся слишком поздно для действительной помощи России и не помешает германской инициативе на прочих театрах;

новый план безвозвратно рушит всякие надежды на открытие Дарданелл. Мои замечания сохранились в протоколе:

Мистер Черчилль сожалеет о новом курсе. Число немецких войск на западе не уменьшилось, союзническим 2 500 000 противостоят около 2 000 000 германских солдат.

Нашего преимущества – пяти к четырём – недостаточно для наступления. Со времени последних атак, силы союзников не выросли, в то время как враг укрепил оборону.

Он полагает, что при всех надеждах помочь России, в естественном и искреннем желании выручить союзника мы попусту потеряем 200 000 или 300 000 жизней[54], потратим [множество] снарядов и, возможно, отобьём у врага малую территорию. Атака мая (Аррас) провалилась, фронт не подвинулся. Мы потратим людей, снаряжение, германцы получат ценное преимущество и останутся в выигрыше даже и не успев перебросить больших сил с востока. Для атаки необходим перевес два к одному, а мы (союзники) не имеем его.

Серьёзной дискуссии не состоялось, последовало лишь возражение: французы атакуют в любом случае, и если мы не пойдём с ними – альянс может рухнуть. Китченер предусмотрительно ушёл от обещаний «решительного успеха» и когда его напрямую спросили, будет ли достигнут «решительный успех», применил мою формулировку:

«принципиальное, стратегическое изменение линии фронта». «Мистер Черчилль – добавил фельдмаршал – сказал во многом справедливые слова, но, к несчастью, мы воюем, как то приходится делать, а не так, как нам желательно».

Через час после Военного совета собрался Кабинет. Я умолял министров не отступать перед французской поспешностью, но назначить новую конференцию, ещё раз изложить все соображения и воззвать к союзнику. Я нашёл сильную поддержку в прочих членах правительства. Я подчеркнул, что если, после всех наших уговоров французы останутся тверды в прежних намерениях, придётся без сомнения уступить;

но пока ещё не поздно постараться и предотвратить огромную, бесплодную, катастрофическую бойню. Кабинет вызвал и расспросил Френча – в то время он приехал в Лондон. Командующий, в свою очередь, не дал никаких уверений в успехе;

его совершенно не удовлетворял выделенный англичанам сектор атаки. Снарядов могло хватить лишь на семь дней наступления, не более того. Но Френч был готов исполнить приказ и повести бой безо всяких задних мыслей.

Командующий остановился в Ланкастер Гейт;

я пришёл к нему с неофициальным визитом и попытался убедить в собственной правоте. Сэр Джон ответил обычным образом:

необходимо действовать в согласии с французами;

затем открыл мне подробность – Жоффр собрался развернуть не менее сорока дивизий на одном лишь французском участке. Я не смог не признать, что гигантский масштаб операции относит возможный её исход в область невообразимого, но упорствовал в возражениях и оставил друга в глубочайшей тревоге. Я понимал, что речь идёт о крахе кампании, как на западе, так и на востоке.

Решение о генеральном наступлении во Франции немедленно привело к снарядному голоду на Галлиполи, или, по меньшей мере, посадило корпус у Дарданелл на голодный паёк. Для полуострова были отряжены подкрепления – вполне достаточные, чтобы удержать Гамильтона на поле при всех его тяжёлых потерях, но недостаточно многочисленные для любого значимого результата. Галлиполийское предприятие зашло в тупик, турки спешили восполнить понесённый и тяжкий урон, реорганизовывали потрёпанные, а местами и вовсе разбитые части. В то же самое время, нашу собственную армию глодали болезни и упадок духа. Великий и близкий успех ускользнул из рук, Британия откровенно пренебрегала снабжением дарданелльской экспедиции, намерения правительства оставались туманны, снарядов не хватало, впереди была зима со всеми её бедами, солдат и офицеров терзали тяжкие лишения: армия более чем приуныла.

Влиятельные и многочисленные противники предприятия, сторонники эвакуации, адепты альтернативных схем оживились: пришло их время - тягостное время;

опорами армии, самим смыслом её существования остались одни лишь терпение, выносливость британского солдата и пламенный дух АНЗАКа.

К головоломному положению британского правительства добавился странный случай.

Генезис политического веса и влияния Сарайля трудно постичь и тяжело объяснить.

Дивизионный генерал, он отличился под Верденом;

в июле Жоффр назначил его командующим силами Франции на Востоке вместо тяжело раненого Гуро. Политическое влияние Саррайля обеспечило за генералом место. Можно спорить о его военных достижениях, но несомненно одно – Саррайль был ярым атеистом. Возможно, именно по этой причине правительственные круги Франции решили предоставить ему независимый пост на востоке с надеждой для Саррайля снискать военные лавры без обструкций со стороны антиклерикальных радикал-социалистских элементов. Теперь представьте всё наше изумление: первого сентября, в разгар подготовки важнейшей битвы во Франции, в то время как армия на Галлиполи обходится скуднейшим минимумом людей и снарядов, в Адмиралтейство приходит негаданная новость: министр ВМС Франции передаёт через морского атташе просьбу посодействовать с отправкой четырёх свежих дивизий из Марселя к Дарданеллам! Вслед за тем французы открыли дальнейшее: Париж вознамерился сформировать отдельную Восточную армию из шести дивизий под началом генерала Саррайля, высадиться в октябре месяце на азиатском берегу Дарданелл и наступать на форты Чанака одновременно с возобновлением британских атак на Галлиполи. Четыре дивизии шли из Франции, две ожидали с Хеллес-фронта - нам предложили освободить последние;

тем самым образовывалась отдельная армия для новых операций. Мы апеллировали к долгу, требовали бесстрашия, употребляли неотразимые аргументы, но так и не смогли ничего добиться;

теперь почудилось, что игра французских политических сил с лёгкостью предоставила нам выигрыш. Свет нежданной удачи тут же развеял мрачные думы наших правителей. Мы поспешили принять предложение Парижа. Китченер тотчас обещал освободить две французские дивизии у Хеллеса. Бальфур немедленно собрал транспортные суда. Бонар Лоу вместе со мной настаивал на отправке возможно больших британских сил – «для них есть отличное дело». Увы Кабинету Британии! Он ясно видел истину. Он был здоровый организм, с верным взглядом на вопрос. Беда пришла не после неверных суждений, но из-за нехватки упорства. В такие времена, небеса возможно взять лишь штурмом.

Но здесь возникает вопрос: мог ли Жоффр согласиться? Анализ обстановки показывает, что мог – на определённых условиях. Положение Жоффра не было неуязвимым, ему приходилось учитывать нажим с левого политического фланга. Ему приходилось маневрировать, и он выставил условия: дивизии для Дарданелл не покинут Францию до главного удара предстоящей атаки;

они не отплывут, пока не выясниться, достигнут или нет решительный результат. Одиннадцатого сентября, в Кале, Китченер уяснил условия Жоффра и вынудил у него точный срок - дело так или иначе решится в конце первой недели битвы, в зависимости от хода сражения: так, при общем отступлении германцев Жоффр пустится в преследование всеми наличными силами, до последнего солдата, но в противном случае высвободит выделенные для Дарданелл войска.

Французский командующий назначил дату погрузки головной дивизии – 10 октября. В то же время было замечено, что генерал Саррайль, вопреки настояниям Китченера, не спешит заняться планированием операций на месте, у Дарданелл, но предпочитает заниматься малосущественными делами в Париже.

20 сентября в Лондон пришли скверные известия: Болгария определённо решила перейти на сторону Центральных держав и в скором времени готовилась начать мобилизацию. На следующий день болгарский премьер-министр высказался перед собранием приверженцев: Антанта потеряла случай, Болгария не должна держаться проигравшей стороны;

лишь Четвертной союз определённо обещает Болгарии бесспорную часть Сербии после войны и если Болгария войдёт в войну, то может быть уверена в нейтралитете Румынии. В полночь 22 сентября Турция подписала соглашение о передаче Болгарии Дедеагачской железной дороги;

в тот же день забил тревогу Белград: повышенная активность австро-германских войск у северной границы Сербии. Давний кошмар удара с юга стал явью.

Один знаменательный факт: Болгария терпеливо ожидала результата битвы при Сувле и медлила с необратимым шагом, но, в то же самое время, её правители совершенно не боялись исхода скорой и новой битвы во Франции. Германцы не упустили заметить массы людей и орудий в Артуа и Шампани и приготовили всё необходимое для отражения удара.

Они были уверены в успехе, равно как и болгарский генштаб.

С рассветом 26 сентября началась великая битва на западе. Тридцать британских и французских дивизий начали вспомогательную атаку у Лооса;

сорок французских дивизий нанесли главный удар в Шампани. Французы отвели британцам не лучшую, по мнению Френча, зону для совместной атаки, но сэр Джон, вынужденный сообразовываться с планом Жоффра, вёл дело с обычной для него решительностью. Французы атаковали в Шампани по-новому - «неограниченный метод», как это называют с той поры - именно, армии бросаются вперёд и продвигаются так далеко, как только смогут, «за горизонт», в надежде пройти не только разрушенные бомбардировкой передовые линии, но все прилегающие позиции, укрепления, и даже выйти в тыл. Абсурдный штабной план предполагал решительно завершить победную битву массированным кавалерийским ударом. После фатального сигнала храбрые армии пошли в огненный шквал. Британские соратники соревновались в рвении с французскими пехотинцами. Но исход стал предсказуем.

Германцы точно и безошибочно вычислили силу своего фронта и необходимое для обороны число войск. Натиск на Россию и планы для Балкан остались прежними. За первую неделю англо-французы продвинулись вперёд совсем недалеко, лишь в некоторых пунктах, безо всякого стратегического результата, захватили несколько дюжин орудий, несколько тысяч пленных и потеряли более 300 000 убитыми и ранеными.

Для Жоффра пришло время отпустить войска на Восток, но он, самым естественным образом, отказывался признать поражение. Сражение шло, надежды Жоффра таяли, отправка войск к Дарданеллам перекладывалась с одной недели на другую. Тем временем, на галлиполийские армии накатывалась зима;

Балканы шли к катастрофе.

25 сентября в Болгарии началась всеобщая мобилизация. Чающие победы в сражении на западе читали оптимистические сводки высоких военных чинов - французских и наших – и находили, что немцы погрязли в ужасной битве во Франции, связаны операциями на обширном восточном фронте и совершенно неспособны выделить новую армию для захвата Сербии;

они сомневались в намерениях неприятеля до самого последнего часа. Прошли третья и четвёртая недели сентября. По безошибочным сведениям, к северу от Дуная собрались крупные австро-германские силы. 4 октября разведка донесла о Макензене в Тимишоаре. Последовали неистовые, но запоздалые попытки удержать Софию, в ход пошли все возможные угрозы и посулы, болгары выслушивали их в хладнокровной невозмутимости и методично проводили мобилизацию. Король Фердинанд шёл опасным, досконально обдуманным политическим курсом с точностью заведённого механизма.

Парламентские силы замолчали под жесточайшими карами, крестьянские солдаты повиновались железной дисциплине. Сербия не шла ни на какие уступки и приготовилась встретить гибель, геройствуя на поле и пламенно взывая к союзникам.

Теперь нам должно изучить последствия всех этих событий. Дело зашло слишком далеко;

единственной силой, способной прийти на помощь Сербии, осталась Греция и все союзники попытались вовлечь Афины в войну в последнем, совместном, искреннем усилии.

Два раза Греция предлагала Антанте помощь и оба раза получила отказ. Теперь пришёл наш черёд просить. По договору Греция обязалась помочь Сербии на случай болгарской атаки.

Король Константин и его сторонники объявили договор неприменимым к войне Сербии не лишь с Болгарией, но и с великой державой. Белград призвал Афины соблюсти договор и обратился к Антанте с просьбой об армии в 150 000 человек. Венизелос, опять премьер Греции и глава парламентского большинства после недавних выборов, убеждал союзников послать войска в Салоники и тем позволить Греции войти в войну и с честью выполнить обязательства. С военной точки зрения прямая помощь Греции армией в Салониках казалась нелепостью. Вражеские армии на восточной и северной границах Сербии крушили и наводняли страну до подхода любой сторонней помощи;

спасти Сербию ко времени могла лишь Греция. Вместе с тем, политические резоны – ободрить Афины, побудить греков к действию – говорили за отправку союзнических сил в Салоники. Но тут возникал вопрос:

откуда взять войска? Конечно же, забрать от Дарданелл и только от Дарданелл. В последние дни сентября, французская дивизия и британская дивизия - всё, что было запасено, все войска, способные вовремя прибыть в Салоники, были отняты у тяжко претерпевающей армии Гамильтона.

Уход войск от Дарданелл произвёл эффект совершенно противоположный всем расчётам, всем ожиданиям и читатель, разобравшийся в истинных ценностях вопроса, ничуть этому не удивится. Всю свою жизнь король Константин штудировал солдатское ремесло. Он скрупулёзно изучил стратегическое положение страны и считал себя авторитетом в этой области. Королевское сердце было открыто лишь для основательного военного плана, а именно его союзники и не предлагали. Когда Константин понял, что союзническая помощь ограничилась двумя отнятыми от Дарданелл дивизиями, он, самым естественным образом, решил до этого не допускать. Король увидел себя среди скорой войны не только с Болгарией, но с главными силами турок, освободившихся от Галлиполи.

Он рассмотрел в британо-французских действиях откровенное признание провала главной операции, подтверждение поражения в долгой битве весь прошлый год определявшей военную судьбу Востока. Королевский разум не мог пренебречь этими опасениями, равно как избавиться от прогерманских симпатий – всё вместе возымело решающее значение.

«Его величество – сообщил сэр Френсис Элиот (6 октября) – встревожен тем обстоятельством, что войска пойдут в Салоники от Дарданелл. Он видит в этом начало эвакуации Галлиполи и думает, что вся освободившаяся турецкая армия придёт на помощь болгарам».

Войска уже шли в Салоники, а флот Британии отгораживал греческий порт противолодочными сетями, когда Константин сместил пригласившего союзников Венизелоса. Союзнические силы оказались перед враждебной, прогерманской страной, решившей отбросить все обязательства перед Сербией. Причин идти в Салоники более не оставалось. Но властные защитники операции во Франции и Англии остались при прежнем мнении. Страдания Сербии в её безнадёжной схватке с превосходящими силами врага, стыд и скорбь при виде затаптываемого маленького союзника, неверие в операцию у Дарданелл и утомление от галлиполийской докуки – всё вместе обратилось в волну мнения, безо всякой возможности ей противиться. Я продолжал настаивать, что Дарданеллы - универсальный ключ ко всем нашим проблемам, а морское форсирование Проливов - единственный шанс изменить намерения Болгарии и спасти Сербию от разгрома. Вплоть до последнего часа проход британского флота в Мраморное море мог изменить всё. Пусть болгары отмобилизовались против одного из союзов: они вполне могли развернуть армию и в противоположном направлении. Бальфур был готов взять на себя ответственность за новую попытку прорыва, но лишь с согласия де Робека и Генри Джексона – глава Адмиралтейства не считал себя вправе действовать через головы адмирала и первого морского лорда и не желал поменять их на иных исполнителей. Нам оставалось лишь одно – ждать катастрофы.

Кабинет, равно как и правительство Франции, не могли сидеть сложа руки. Страстное желание бросить войска на помощь сербам говорит само за себя. Теперь открылась тщета намерений – войска не успевали к сроку. В пятницу, 6 октября, после жарких и сбивчивых дискуссий правительство решило переадресовать запутанное дело совместному жюри Адмиралтейства и военного ведомства. Великий вопрос – Что делать? – передали собранию военных и морских экспертов под председательством шефа Имперского генерального штаба и первого морского лорда. Всю субботу и целое воскресенье офицеры готовили отчёт и в понедельник, 9 октября, распространили документ среди министров. Генштаб остался верен взглядам французского верховного командования, не отклонился от общепринятого мнения и порекомендовал бросить всё на продолжение битвы при Лоосе: военные надеялись добиться решения именно там. Жизнь опровергла их расчёт тогда и после, в 1915 году, в 1916 и 1917 годы. Действительно, британская армия продолжила лооскую операцию со всей возможной поддержкой, исчерпав всё, до последнего снаряда, но так и не смогла прорвать германскую оборону;

более того – немецкие контратаки отняли у нас чуть ли не все первоначальные приобретения. В 1916 году, на Сомме, и в 1917 – при Пашендейле - сэр Дуглас Хейг потратил неимоверные количества снарядов и жизней, но так и не добился решительного успеха;

как мог преуспеть Джон Френч со скудными ресурсами 1915 года? В то время наилучшая и повсеместно принятая военная доктрина никак не соответствовала реальной жизни: так, генштаб всё ещё помышлял о прорыве германской обороны кавалерийскими массами. Что будет делать конница, когда и если окажется за вражеской линией, никак не объяснялось.

Но перейдя от главного вопроса - наступления во Франции – к восточным делам со всей их спецификой, армейский генштаб и штаб Адмиралтейства непререкаемо высказались против Салоник, в пользу дарданелльской операции. Самые требовательные настояния на передаче трудных вопросов беспристрастному, чисто профессиональному собранию морских и военных офицеров были слышны именно от защитников салоникского плана.

Они апеллировали именно к этому трибуналу, и теперь с неудовольствием выслушали его мнение.

Вечером 9 октября дело легло перед Военным советом (дополненным на этот случай видными фигурами от обеих спорящих сторон). Все понимали, что сторонники Салоник и Дарданелл не найдут компромисса. Вместе с тем и по общему мнению, восток требовал возможно большего пополнения в наискорейшие сроки. Совет прислушался к правдоподобной аргументации – войскам предстоит идти на восток несколько недель;

за это время обстановка может измениться, повлиять на доводы спорщиков и привести их к согласию. В конце-концов Совет постановил отправить в Египет шесть дивизий из Франции и по ходу войсковых транспортов по морю решить вопрос об их дальнейшей судьбе.

Премьер был вынужден согласиться. Я видел, что Асквит остался стойким сторонником Дарданелл;

он вёл дискуссию в нужную сторону с предельным терпением, тактом и оставил за собой возможность принять решение, как только представится случай. Возможно, что более решительный курс расколол бы правительство. Я, впрочем, считал и считаю, что именно раскол стал бы наилучшим выходом. Куда как полезнее вести честную политику – ту или иную – чем сохранять видимость «национального единства» в ущерб жизненно необходимым действиям. Затем начались трудности с французами.

К тому времени правительство Франции всем сердцем обратилось к Салоникам.

Париж объявил о намерении послать Саррайля с армией именно туда и принялся убеждать нас о помощи всем возможным. Кабинет откликнулся новой чередой дискуссий – стоит ли повернуть в Салоники идущие теперь в Египет войска и тем отменить все будущие попытки открыть Проливы? За решением опять обратились к военным авторитетам, генштаб ответил документом – последовавшие события подтвердили его дословно – о невозможности помочь сербам, об опасностях салоникского плана, о бесплодной, пустой трате сил на неверно выбранном направлении. Министры вооружились недвусмысленными рекомендациями военных и морских специалистов и отвергли французские предложения.

Британские дивизии, с общего согласия, продолжили путь в Египет для переоснащения там субтропическим снаряжением и т.п. Вслед за отказом Париж направил в Лондон Жоффра.

После поражения в Шампани он уже не мог противиться твёрдым настояниям правительства и чрезвычайно опасался удерживать Саррайля в Париже. Жоффр прибыл и встретился с ведущими членами Кабинета. Асквит на некоторое время оставил дела по болезни и совещания прошли без него. Я не был приглашён на переговоры с Жоффром, причиной стала моя всем известная неподатливость. После конференции правительство проинформировали, что по ручательству и мнению Жоффра салоникская экспедиция необходима, практически целесообразна и что Жоффр грозит уйти с поста командующего, если останется без действенного сотрудничества англичан. Министры отступили перед возмутительной угрозой Жоффра и, вопреки всему сопротивлению генштаба, пренебрегли ясным советом британских военных.

Последний акт британской политики – пусть запоздалый и бьющий мимо цели – всё же не лишён некоторого величия. Следующее заявление было сделано 12 октября, двум странам - Румынии и Греции:

Сегодня единственно действенный способ помочь Сербии – немедленное объявление войны Румынией и Грецией Австро-Венгрии и Болгарии. В этом случае правительство Британии готово подписать с Румынией военную конвенцию и гарантировать армию для Балкан: от 200 000 человек без учёта войск стоящих теперь на Галлиполи. Если французы останутся при сегодняшних намерениях и отправят свои силы, они войдут в указанное выше число;

если нет – правительство Британии предоставит все войска полностью.

Мы соберём экспедиционный корпус из лучших, самых закалённых дивизий, доставим его на место, и будем воевать за наших союзников, пока не добьёмся цели. Войска будут подаваться на фронт без перерыва, первые части уйдут сразу же за готовностью транспортов. Мы ожидаем, что 150 000 будут на месте к концу ноября, число в 200 будет достигнуто к концу года.

Точные даты подхода различных частей армии определит военная конвенция. Мы передаём это заявление в Бухарест и Афины, и если Румыния готова действовать немедленно, настоятельно призываем Грецию выполнить данные Сербии обязательства.

Одухотворённый призыв вызвали к жизни уже неизбежные несчастья, но три месяца назад этот же манифест мог бы отвратить беду. Обещанная теперь армия на Галлиполи или азиатском берегу в августе или сентябре одолела бы турок, напрягших тогда все свои силы до крайнего предела и обратила бы поражение в победу на всём востоке. Но грандиозное обещание запоздало;

оно не стало итогом каких-то планов, но появилось лишь под давлением обстоятельств. Мы взывали к глухим. Ни Румыния, ни Греция не сдвинулись ни на дюйм.

В агонии событий, в отставку ушли Эдвард Карсон – из-за невозможности помочь Сербии и Делькассе – в попытке повернуть ход дел.

9 октября по Балканам покатился сокрушительный шторм. Макензен перешёл Дунай с девятью германскими и австрийскими дивизиями и вошёл в Белград с севера. Через два дня болгары пошли по Сербии с востока. Страна попала в смертельные клещи. Ускуб пал октября, Ниш – 2 ноября. В следующем месяце враги захватили Монастир и, к середине декабря, сербов полностью разбили, остатки армии ушли с родной земли.

Болгары свирепо преследовали отступающих сербов, зверствовали над населением, зима добавила к ужасам войны. Беззащитные люди умирали от лишений десятками тысяч, страну терзали и приводили к полной покорности;

сторонние теперь наблюдатели - англо французы - копили силы в Салониках, союзническая армия на Галлиполи разлагалась, а британский флот у Дарданелл - бездействовал.

Глава 36. Отказ от Дарданелл.

Логика описанных выше событий вплотную подвёла нас к отказу от дарданелльского предприятия. Прежде всего, у Турции появились прямые коммуникации с Германией.

Казалось, османы заполучили доступ к всевозможному снаряжению, в особенности к снарядам и тяжёлым орудиям. Союзнические войска на полуострове не могли отойти ни на пядь;

им оставалось держать позиции и ждать скорого и резкого ужесточения вражеских бомбардировок. Во-вторых, у дарданелльского дела появился серьёзный конкурент салоникская экспедиция;

греческое начинание грозило отобрать солдат у армий на полуострове, перехватить и обернуть к Салоникам потоки пополнений и припасов. Все свыклись если не с безвозвратной катастрофой, то с грядущим провалом. Немедленной эвакуации Дарданелл препятствовал один лишь страх перед огромными потерями в бойне на пляжах. Китченер приступил к делу 11 октября. В тот день фельдмаршал направил Гамильтону следующую телеграмму:

Каковы, по вашей оценке окажутся потери при эвакуации Галлиполи - если это будет решено и если мы предпримем всевозможные меры предосторожности?...

Ян Гамильтон ещё до телеграммы высказался об эвакуации. Он назвал её «немыслимым делом». Ответ Гамильтона от 12 октября.

Если не предаваться самообману, уход с Галлиполи обойдётся по меньшей мере в половину общей численности армии;

помимо этого мы потеряем склады, подвижной состав, лошадей, орудия – артиллерии неизбежно оставаться на берегу до последнего… Рассчитывать на существенно меньший урон значит полагаться на великую удачу.[55] 14 октября последовало решение - отозвать Гамильтона и заменить его на Монро, командира одной из армий во Франции;

генерала, всецело проникнутого западными идеями;

военачальника из круга приверженцев стратегической концепции – «убивайте немцев».

Всё, что убивает германцев - правильно. Всё, что не убивает – дело бесполезное;

то, что альтернативные подходы обратят против врага иных людей, и союзники перебьют немцев поболее нашего либо обессилят германские способности убивать нас самих, в расчет не принималось. В подобном настроении ума, Константинополь казался лишь бессмысленным трофеем, а крах военных сил Турции или перетягивание Балкан на сторону Антанты – одной только политикой, неприличной любому военному человеку. Кабинет не знал о специфических взглядах Монро. Более того, генерал получил сугубо военные инструкции. Монро предписали в точности доложить: надо ли эвакуировать Галлиполи или постараться сохранить его за нами;

какое число войск требуется (1) для удержания полуострова;

(2) для того, чтобы держать Проливы открытыми;

(3) для захвата Константинополя.[56] О роли флота в несомненно амфибийной операции не говорилось ни слова. Огромные массы войск - пока без определённой задачи - шли на восточный театр из Франции. В подобных обстоятельствах доклада Монро ждали с особым волнением.

Долго ждать не пришлось. Генерал Монро не замедлил с решением. Пришёл, увидел, капитулировал. Новый командующий и его штаб прибыли к Дарданеллам 28 октября и уже на следующий день не говорили ни о чём кроме эвакуации. Тридцатого октября Монро сошёл на полуостров, но не стал далеко уходить от берега и всего за 6 часов успел ознакомиться с обстановкой на 15-мильном фронте АНЗАК, в секторах Сувлы, Хеллеса и обронить несколько расхолаживающих слов перед руководящими офицерам на каждом участке. Командиры дивизий приняли новое начальство каждый в своём штабе;

с ними состоялись отдельные беседы. Монро опросил всех комдивов в следующем духе:

«Предположим, пополнений ожидать не приходится – сможете ли вы удержать позиции после подхода к неприятелю сильных подкреплений, с тяжёлыми орудиями, при неограниченной поставке снарядов из Германии?» Генерал собрал коллекцию несомненных ответов на свой вопрос и вернулся на Имброс. Более командующий Монро не сходил на галлиполийские берега. Его начальник штаба, горячий - подобно своему шефу приверженец эвакуации вообще обошёлся без посещений полуострова. 31 октября Монро отправил в Лондон телеграфную рекомендацию очистить Галлиполи и совершенно прекратить кампанию. По его собственному мнению, мы теряли не только всё дело, но от тридцати до сорока процентов армии, то есть около сорока тысяч человек. Монро был готов пойти на это. Через два дня он временно поручил дарданелльскую армию генералу Бёрдвуду и отбыл в Египет.

«Эвакуационная» телеграмма Монро ударила громом с ясного неба;

Китченер испытал сильнейшее потрясение и тотчас выступил во всей своей мощи, со всем несгибаемым упорством нашего национального характера.

Китченер, генералу Бёрдвуду.

3 ноября, 1915.

Совершенно секретно.

Вам известен доклад Монро. Собираюсь к вам;

выезжаю завтра вечером. Я виделся с капитаном Кийзом и уверен, что Адмиралтейство согласится на попытку форсировать Проливы. Нам необходимо всевозможно помочь им - полагаю, армия должна захватить перешеек одновременно с проходом кораблей во Мраморное море, затем удерживать Булаир и тем обеспечить снабжение флота, если турки останутся на Галлиполи.

Тщательно подберите наилучшее место для высадки возле болот, в верней части залива Ксерос – надо перерезать перешеек при морской поддержке с обеих сторон. Войска придётся отбирать с фронта – оставьте в траншеях лишь необходимый минимум людей;

возможно, придётся уйти из сектора Сувлы. Все лучшие бойцы, включая ваших парней из АНЗАКа, все, кого я смогу забрать из Египта, все – до единого человека – должны собраться в Мудросе, в полной готовности к делу.

В скором времени, возможны изменения среди командования флотом. Морскую часть дела предложено вести Уэмиссу.

Что касается армии: вы получите под начало все силы, тщательно отберёте войска и командиров. Рекомендую Мода, Фэншо, Маршалла, Пейтона, Годли и Кокса;

прочих оставьте удерживать фронт. Пожалуйста, составьте план – или разработайте альтернативный, если придумаете лучше. Мы не должны ошибиться на этот раз.

Я совершенно отвергаю всякую мысль об эвакуации – она станет великим несчастьем и обречёт огромное число наших людей на смерть или плен.

Монро будет назначен командиром над салоникскими силами.

Это был истинный Китченер. Пламенная телеграмма – был или нет Булаир лучшим местом, не суть важно – написана как должно, Мужем Британской Империи, тем, в кого верили миллионы – решительным, уверенным в себе, изобретательным человеком со львиным сердцем.

Увы, но на следующий день:

Китченер генералу Бёрдвуду.

4 ноября 1915.

Я приеду, как назначено… Чем дольше я размышляю о проблеме, тем хуже понимаю, как можно разгромить врага;

думаю, вам лучше тихо и втайне поработать над каким-то планом увода войск с полуострова.

Воспользуемся ещё раз привилегией читателя, пересечём вражеские линии и посмотрим, как оценивали положение германские военные специалисты. В один и тот же день, 31 октября, генерал Монро послал Китченеру телеграмму об эвакуации, а адмирал фон Узедом – вы помните, командующий крепостями Дарданелл и всей береговой обороной проливов – отправил кайзеру донесение обо всех событиях прошедшего месяца.

Он пишет: «После того, как вражеское наступление, открытое высадкой 7 августа к северу от Арибурну, зашло в тупик, мы ожидали новой, серьёзной атаки, но этого не произошло. В конце сентября участились донесения о движениях войск и транспорта.

Информация из Салоник подтверждает, что туда идут силы, снятые с дарданелльского фронта. Я, вместе с тем, не думаю, что враг оставит позиции без тяжёлой борьбы. Очистка полуострова потребует тщательнейшей артиллерийской подготовки, но для неё у нас, на месте, недостаточно снарядов».

Далее адмирал подробно описывает тревожное состояние береговых фортов после постоянных изъятий мобильной артиллерии, в особенности гаубиц – основы всей оборонительной системы. В мае и июне у Узедома забрали сорок девять гаубиц и полевых пушек с запасами снарядов;

в августе и сентябре вынудили отдать ещё двадцать одно орудие – из числа самых ценных гаубиц и пушек. Теперь вся жизненно важная для Проливов полоса промежуточных фортов насчитывала лишь двадцать мобильных мортир и гаубиц.

Тем временем коммодор Кийз, начальник штаба де Робека отчаялся простаивать у Проливов. Он был убеждён, что флот, в любое время и после должной подготовки, сможет форсировать Дарданеллы и войти в Мраморное море оставшимися, но достаточными силами. За лето морской штаб под руководством Кийза составил план операции. Теперь штабные работы закончились и Кийз объявил, что уверен в успехе. Уверенность коммодора полностью разделял контр-адмирал Уэмисс. Он был старше де Робека по званию, но накануне 18 марта согласился на вторую роль – при упомянутых выше обстоятельствах. В будущем, характер и рассудительность контр-адмирала Уэмисса вознесут его до первого морского лорда, и он вынесет на главном морском посту всю тяжесть последних четырнадцати месяцев войны. Тем самым, в ретроспективе, мнение его весьма авторитетно.


Но Робек не принял совместного обращения своих заместителя и начальника штаба. Тогда Кийз попросил уволить его от должности, отпустить домой и тем дать возможность доложить план руководству Адмиралтейства. Де Робек выказал благородство. Он попросил Кийза не уходить с поста, предоставил ему отпуск в столицу, дал полную свободу действий и предложил отстаивать мнение в честной борьбе, но вместе с тем не утаил, что сам не возьмёт ответственность за следующую морскую попытку ни при каких обстоятельствах.

Коммодор отправился домой и прибыл в Лондон 28 октября.

План Кийза замечательно смел. Коммодор отверг всю постепенность: единственно возможный, по общему тогда мнению, метод атаки. Корабли флота распределяются по четырём эскадрам, три из них идут в атаку, в то время как четвёртая поддерживает армию с моря. Вторая эскадра составлена из восьми старых броненосцев и крейсеров;

четыре линкора из числа самых старых работают транспортами снабжения, максимально возможное число фальшивых броненосцев вместе с торговыми судами возят уголь и боеприпасы. Все перечисленные корабли оборудованы минорасталкивателями. Вторая эскадра идёт в Проливы;

перед ней – четыре лучших на флоте тральщика;

за ней – восемь эсминцев и два поисковых корабля. Атака начинается незадолго до зари, эскадра проходит тёмную часть пути до рассвета и, с первым светом, идёт через Узости на всех парах. Кийз предложил лично возглавить прорыв. По его твёрдому убеждению, усиленное траление, минорасталкиватели, дымовая завеса, темнота и внезапность позволят хотя бы половине эскадры выйти за Нагару. Выжившие броненосцы немедленно атакуют форты Узостей с тыла, с совершенно незащищённой стороны.

В это же время, на заре, одновременно со Второй эскадрой, Первая эскадра – «Лорд Нельсон», «Агамемнон», «Эксмут», два «Кинг Эдуарда», четыре французских корабля, «Глори» и «Канопус» в сопровождении четырёх сторожевиков и десяти эсминцев для траления мин - атакует форты снизу, с границы минного поля у мыса Кефец. Третья эскадра – два монитора, «Свифтшур» и пять крейсеров или лёгких крейсеров прикрывают армию и действуют вдоль полуострова, помогая в дуэли с фортами Узостей.

Бомбардировка береговых укреплений всеми тремя эскадрами и траление минного поля и без того разрушенного проходом Второй эскадры должны были вестись неослабно и одновременно. Детальный меморандум штаба расписывал каждый шаг главной атаки:

штурм мог растянуться на два или даже на три – при необходимости – дня;

затем Первая эскадра получала приказ идти Проливами. Вкратце, Кийз сохранил принципиальную основу прежнего плана – разрушение фортов прямым, продолжительным огнём вместе с одновременной расчисткой минных полей, но добавил предварительный, яростный, неожиданный бросок: старые корабли рвали оборону, вытраливали и рушили минный пояс, становились на позицию за фортами и били по ним с тыла. «Штаб рекомендует – писал коммодор Кийз – сочетание предварительного прорыва с размеренным наступлением:

таково общее мнение ряда опытных офицеров;

мы настаиваем на морском штурме Проливов твёрдо и с уверенностью в успехе. Победа оставит для турецкой армии на Галлиполи единственный путь снабжения – по Булаирскому перешейку, мы будем тревожить эту дорогу днём и ночью». Наконец, план детально расписывал порядок снабжения кораблей, успешно прорвавшихся в Мраморном море. Им предстояло оперировать против турецких коммуникаций.

Второго ноября премьер-министр реорганизовал Военный совет или – так его величали до этого – Дарданелльский комитет. Новый орган получил название «Военного комитета»;

членами его остались премьер-министр, Бальфур, Китченер, Эдвард Грей и Ллойд-Джордж. Через десять дней, под давлением консерваторов добавили и Бонара Лоу.

Меня исключили. Было объявлено, что Комитет отвечает перед правительством за весь ход войны. 3 ноября Комитет собрался за обсуждением эвакуации Дарданелл. О настроении Китченера в этот самый день в точности говорит его телеграмма Бёрдвуду. До этого фельдмаршал успел запросить Монро: согласны ли с ним корпусные командиры на полуострове и получил ответ – генерал Бинг одобрил эвакуацию и считает возможным делом уйти из сектора Сувлы без больших потерь;

генерал Дэвис, командующий у Хеллеса, согласен с Монро, но генерал Бёрдвуд – командир АНЗАКа – эвакуации воспротивился.

Пришла телеграмма и от генерала Максвелла: командующий в Египте по своей инициативе и независимо высказался за дальнейшие усилия на Галлиполи. Итак, мнения военных разделились. Помимо прочего, перед Комитетом лежал план Кийза, одобренный Уэмиссом.

Военный штаб Адмиралтейства не принял по нему определённого решения. Кийз был лишь капитаном в ранге коммодора. Его знали как бесстрашного и даровитого офицера безо всякого, впрочем, опыта солидного командования;

авторитет Кийза не мог перевесить отрицательного мнения де Робека. Если бы в тот час Кийз выступил перед судьями во всей предстоящей ему славе водителя Дуврского патруля, если бы он выложил перед консулами верительные грамоты героя Зебрюгге – история Великой войны могла бы серьёзно укоротиться.

В подобных обстоятельствах новому Военному комитету стало нетрудно отложить роковое решение. Китченер отправился к Дарданеллам для осмотра на месте и выработки дальнейших рекомендаций. Военный министр отбыл из Лондона 4 ноября, в очевидном расположении к плану Кийза. В этом духе и весьма решительно он говорил в Париже, приказал Кийзу ознакомить с планом французского морского министра - теперь адмирала Лаказа - и следовать к Дарданеллам со всей поспешностью. Лаказ совершенно одобрил план и обещал помочь делу шестью старыми французскими броненосцами.

9 ноября Китченер прибыл к Дарданеллам. Личный осмотр войск и обороны убедил его, что солдаты удержат позиции вплоть до подхода очень крупных германских сил – не близкая перспектива. Но встреча с де Робеком прошла без Кийза, и Китченер отбросил мысли о следующей морской попытке. Вместо этого он заявил о новой высадке в Аясс порту в заливе Александретта - с двойной целью: преградить туркам путь в Египет и прикрыть грядущий уход с Галлиполи. План этот не приняли ни Адмиралтейство, ни Военный комитет. Естественно, что министры и без того обременённые Салониками и Дарданеллами не захотели ввязываться в новое, совершенно отдельное предприятие со вспомогательными, в лучшем случае, целями. Кабинет отказал Китченеру и предложил ему успеть с окончательным решением о судьбе Галлиполи до конференции в Париже – союзническое совещание собиралось через несколько дней.

Одно лишь чувство неоплаченного долга привело меня в новое правительство в конце мая, после ухода из Адмиралтейства. Я был обязан поддержать дарданелльское дело всеми возможными способами, и надеялся воспользоваться местом в Военном совете. Только по этой причине я согласился на синекуру. Теперь у меня не было оснований задерживаться в Кабинете. Мне стало неудобно приноравливаться к господствующим в правительстве мнениям, я не разделял взглядов, к которым, в конечном счёте, примкнул и премьер министр. Помимо прочего, правительственная разноголосица породила всеобщую нерешительность, парализовала управление ходом войны. Я страдал от всего этого.

Отчаяние пришло за крахом плана коммодора Кийза и адмирала Уэмисса. Теперь я знал, что следующим и уже неминуемым шагом станет эвакуация Галлиполи.

При всех ужасных рисках такого решения альтернативой были лишь дальнейшие и великие усилия на суше и на море. Лучше эвакуация, чем разложение армии в ничегонеделаньи, без цели, без поддержки. Если правительство Британии и Адмиралтейство не способны дерзнуть на море, у нас ещё оставалось время для продолжения сухопутной борьбы. На Ближнем Востоке, в Египте и Салониках, собраны немалые армии;

их можно высадить в Безикской бухте и наступать вдоль азиатского берега либо найти место для десанта в заливе Ксерос и перерезать Булаирский перешеек. Обе альтернативы не обойдутся без большого числа малых, вспомогательных кораблей – тральщики, лихтеры, «жуки» - но лучше вывести их в море сейчас, пока армия ещё на Галлиполи, пока к противнику не хлынули потоки немецких снарядов, не подошла германская артиллерия. И какой бы вариант мы ни выбрали, турки не смогут найти резервов для отражения атаки. Высадка на том или ином плацдарме обязательно завершится победой, уничтожением и пленением всех двенадцати оттоманских дивизий, сгрудившихся теперь на Галлиполи;

на фронте появится новый военный фактор – четырнадцать свободных дивизий союзников. Болгария на стороне врага;

Сербия раздавлена. Но есть ещё время привлечь Румынию и Грецию, взять Константинополь, открыть дорогу с Россией, вытеснить Турцию из Европы;

возможно, что и выиграть всю войну.

Но я не мог действовать в оковах общего и противоположного мнения, пусть даже и в кресле члена Военного комитета. Теперь превалировали иные стратегические схемы и политические мысли;

всё лучше было оставить сторонников нового курса без помех, дать им шанс всецело развернуться. Я слишком много знал и был слишком неравнодушен для министерской ответственности за совершенно ложную – по моему мнению – концепцию войны. Итак, в середине ноября я стал испрашивать отставки.

Читатель нашёл на этих страницах историю многих споров, тяжких и мучительных, и никакой из них в то время не мог быть вынесен в парламент. Сам я питал одни лишь сердечные чувства к коллегам, премьер-министру и не проронил ни единого лишнего слова:

им - да и всему государству - и без того хватало трудностей, и удовольствовался объяснением, что тяжкое состояние дел не позволяет мне остаться при хорошо оплаченной синекуре.

Я постарался показать игру сил и ход трагических событий, как понимаю их сам.

Можно привести массу документов, проиллюстрировать каждую часть этой истории, дополнить её всяческими деталями;

по ходу повествования опущено множество мелких эпизодов, лишь затемняющих суть. Но только из здесь написанного кристально ясны все ужасающие трудности, все горчайшие разочарования тех, кто преданно и честно старался ради великого дела – с какими бы то ни было взглядами. Вот резюме того времени: впереди была тьма;


ни у кого не оставалось верховной власти. Специалисты зачастую ошибались.

Политики часто оказывались правы. Иностранные власти, как и мы, по таким же внутренним причинам бились в конвульсиях;

их чаяния постоянно шли вразрез с британской политикой. Никто кроме человека с громким именем и несомненными прошлыми успехами не мог отдать ясного, жестокого приказа с расчётом на безоговорочное послушание. Власть рассредоточилась меж множества важных лиц – из них и состоял тогдашний государственный аппарат. Бытовал более чем неравный доступ к информации.

Каждая из сторон непременно и обильно уснащала и без того непростые споры бесчисленными аргументами второстепенного значения. Всё неуклонно двигалось к худшему. Нам ни разу не удалось перехватить инициативу, мы плелись за событиями, ничего не превозмогая и не предвосхищая. И всё это время оставались решения – простые и ясные, мы не ушли от возможности быстро обресть драгоценные части общей победы.

Я подал в отставку и дал объяснения Палате. Закончу главу перепечаткой некоторых – очень важных слов - из той речи.

Ход войны не должен нас обескураживать. Сейчас тяжёлое время;

возможно, что придётся ещё тяжелее и лишь затем наступят перемены к лучшему – но они обязательно придут если мы вытерпим и выстоим;

сам я в этом нисколько не сомневаюсь. Войны прошлого решались отдельными событиями скорее, чем общим ходом дел. В этой войне тенденция важнее любого из эпизодов. Мы можем выиграть войну без громких побед. Мы можем прийти к победе дорогой постоянных, горьких разочарований, в череде огорчительных происшествий. Нам вовсе нет необходимости сбрасывать германцев со всех завоёванных ими земель или рвать вражеские фронты. Пусть линии врага распространились далеко за границы Германии, пусть его флаг развивается над захваченными столицами и покорёнными провинциями, пусть неприятель добивается всяческих успехов силой оружия – Германия вполне может пасть и поражение после второго или третьего года войны станет для неё много губительнее, нежели скорый захват Берлина союзническими армиями.

… Нам, конечно же, огорчительно наблюдать за правительствами некоторых стран – например, Болгарии - и видеть, как они хладнокровно взвешивают шансы на победу и отдают предпочтение Центральным державам. Все малые страны загипнотизированы великолепной, точной работой германской военной машины. Они ослеплены блеском, удачами, но не замечают или не осознают всех свойств древних и могучих стран противников Германии;

но мы стойки в несчастьях, терпеливы в разочарованиях, способны исправить дурное управление, встать на ноги, подняться с новыми силами, пройти в безграничном упрямстве сквозь безграничные страдания и, в конце-концов, добиться своего.

Глава 37. Итоги и последствия 1915 года.

В дни финального акта дарданелльской трагедии я служил во 2-м батальоне Гвардейских гренадёров у Лавенти. Друзья из Кабинета и главной квартиры нашей армии во Франции не оставляли меня без новостей, держали в курсе событий. Служба в превосходной действующей части утешала меня;

я изучал непревзойдённые во всей армии методы траншейной войны, делил со своими товарищами повседневные тяготы зимней жизни в окопах под вражеским огнём. Всё время боевого обучения я пользовался расположением гвардейцев и навсегда сохраню о них благодарную память. В один из тёмных ноябрьских вечеров я в первый раз встал во главе взвода и повёл солдат к передовым траншеям. Путь наш лежал через раскисшие поля. Здесь и там вспыхивал орудийный огонь, взвод шёл под посвист случайных пуль и тут я с совершенной ясностью понял, что мужественный труд простых солдат и их фронтовых офицеров в конце-концов исправит все ошибки, всё невежества штабов и кабинетов, адмиралов, генералов, политиков, да и мои – немалые - собственные. Увы, но какой ценой! Многие ли из моих гвардейцев дойдут до победы изнурительным путём чести, сквозь многомесячные бойни, лишения, выживут в череде кровавых дней!

22 ноября правительство наложило вето на план высадки в гавани Аясс, и Китченер согласился эвакуировать сектора Сувлы и АНЗАК. Он ещё надеялся сохранить Хеллес, на чём настаивал и адмирал де Робек. Но Военный комитет решил уйти со всех трёх позиций.

Де Робек был категорически не согласен с решением правительства. Он протестовал уже и против Сувлы и АНЗАКА. Когда, 25 ноября, адмирала специально спросили об эвакуации Хеллеса, Робек прямо ответил что «не может этого понять». Но именно мнение адмирала об использовании флота не дало распутать ситуацию. К тому времени, долгие и тяжкие труды пошатнули здоровье Робека, и он в одночасье отправился на отдых, домой.

Начальствование перешло к Уэмиссу. Нового морского командующего не сломили последние события, и он в самый последний момент попытался исправить дело. Уэмисс принялся рассылать телеграммы, указывал на опасности зимней эвакуации, расписывал все её трудности;

он упирал на оценку Монро – потеря 30 процентов армии;

он настаивал на том, что последнее усилие способно обратить поражение в победу. Уэмисс выступил в подлинном духе королевского флота: моряки закончили приготовления и готовы исполнить план Кийза вместе с армией или без неё.

И снова, упорные настояния Уэмисса попали в варево обсуждений. Кабинет восстал против решений новосоставленного Военного комитета. Окончательный вердикт решили отсрочить до очередной конференции с французами и заседаний нового органа – постоянного Союзнического совета;

последний собирался 5 декабря. Лорд Китченер воспрянул. Он – как и весь британский генштаб – категорически противился Салоникской экспедиции. 2 декабря Китченер телеграфировал Монро:

Лично и секретно.

Правительство весь день занималось Галлиполи и самым серьёзным образом настроено против эвакуации - пусть даже и частичной - из-за возможных политических последствий. По общему мнению, мы должны удержать Хеллес.

Возможно ли наступление у Сувлы, если под ваше начало перейдут салоникские силы – до четырёх дивизий? Операцию должно начать без потери времени, с расчётом занять позиции на высотах, продвинуться вглубь и тем оставить за нами Сувлу. Флот поддержит наступление.

Тем временем, британские субмарины в Мраморном море практически прервали морские коммуникации турок и затруднили поставки грузов по прибрежным дорогам. Два или три последних месяца снабжение врага страдало всё в большей степени, положение осман быстро и неуклонно ухудшалось. Германский штаб ответил строительством нового ответвления от главной железнодорожной системы турок на посёлок Кавак, что в голове залива Ксерос. Постройку завершили в самый короткий срок и рельсовая линия, с пресечением морских маршрутов, осталась единственной дорогой доставки припасов, подкреплений и пополнений для двадцати турецких дивизий на полуострове. Рельсы заканчивались новой станцией в Каваке;

здесь грузы перекладывались на воловьи или верблюжьи упряжки и шли через Булаирский перешеек, зачастую под обстрелом с моря.

Второго октября Уэмиссу удалось разрушить три центральных пролёта кавакского моста – огонь вели «Агамемнон», «Эндимион» и монитор. Вдобавок к мосту, бомбардировки совершенно разбили дороги и сделали их непроходимыми для колёсного транспорта. 5-я турецкая армия оказалась в самой серьёзной нужде. Британская разведка доносила об усугубляющейся деморализации врага: потери, болезни, скудость запасов, суровая погода, всё более точный огонь с моря делали своё дело. Сегодня мы знаем, что разведка не ошибалась. В те дни турецкие солдаты - оборванные, голодные, зачастую босые, цеплялись за траншеи неделями, безо всякой смены, а их германские хозяева равно сочувствовали галлиполийской армии и опасались за её будущее. Граф Меттерних, тогда посол Германии в Константинополе приехал на полуостров в декабре, вместе с Лиманом фон Сандерсом.

После войны, в дискуссии о тогдашнем положении дел Меттерних сказал: «Если бы вы только знали о состоянии турецкой армии, то поняли бы, как плохи наши дела». У нас, впрочем, не было недостатка в знаниях. Нам не хватало единой воли использовать их к пользе. Теперь адмирал Уэмисс и его штаб уверились что флот - даже и не форсируя Проливы - способен не только предотвратить подход больших артиллерийских подкреплений из Германии, но самым серьёзным образом подорвать саму возможность существования турецкой армии на Галлиполи. И снова затлелись надежды, но тут подоспело окончательное, бездумное решение об эвакуации – именно в тот момент, когда к Проливам – впервые за всё время операции – пришло решительное и компетентное, уверенное в успехе морское командование. Восьмого декабря объединённое заседание штабов в главной французской квартире единогласно объявило о немедленной организации обороны Салоник и срочной эвакуации Галлиполи. На этом закончились все метания британского правительства, и Кабинет уже не сошёл с пути малодушия. Но Уэмисс и Кийз не отступились;

со временем, морские историки Британии с удовольствием и в подробностях опишут борьбу двух моряков с едиными отныне силами Кабинета, Военного комитета, Объединённой англо-французской конференции, Адмиралтейства и военного ведомства. Процитируем здесь телеграмму Уэмисса от 8 декабря. Она говорит к чести королевского флота.

Флот готов форсировать Проливы и удерживать их столько, сколько потребуется;

мы в состоянии отрезать турок на Галлиполи от всякого снабжения по Мраморному морю и через Дарданеллы, с азиатского берега. Тогда у врага останется единственная коммуникационная линия – по Булаирскому перешейку – дорога, в огромной степени уязвимая со стороны Мраморного моря и из залива Ксерос. Тем самым, мы предлагаем армии фактический и полный разрыв всех турецких коммуникаций вместе с уничтожением больших складов с запасами на берегу Дарданелл.

Прежде всего, я настоятельно советую провести одновременные морскую и наземную атаки. Нужна одна лишь готовность армии к наступлению при первом удобном случае.

Флот готов к операции и совершенно рассчитывает на успех. Если мы получим боевые единицы, указанные в вашем письме от 24 ноября то преуспеем намного скорее и в огромной мере уйдём от возможных потерь.

Я не сомневаюсь, что упомянутое в телеграмме Адмиралтейства № 422 единогласное мнение военных во многом – и это естественно – последовало за оценками положения генералом Чарльзом Монро. Сам я не видел его рапортов, но суть их ясна из разговоров с офицерами. Я знаю, что корпусные командиры весьма опасаются эвакуации, но вовсе не осведомлены о том, что флот - как то указано в моих телеграммах - готов форсировать Дарданеллы;

думаю, они примут во внимание бесспорные последствия морского успеха и охотно согласятся атаковать вражеские линии, тем более что всё свидетельствует о несомненном упадке духа турецкой армии на полуострове.

По моему мнению, одни лишь новости с европейского театра не могут возобладать над интенсивной и подкреплённой огромными денежными суммами немецкой пропагандой по всему Ближнему Востоку.

Тупик на обоих фронтах главных театров войны естественно следует из природы сегодняшней ситуации. Так, не обинуясь, говорят в высоких военных кругах Греции:

похоже, что с германского голоса – важный признак.

Если мы остановимся в шаге от победы, то вместе с позициями отдадим врагу важные рынки и тем поможем ему превозмочь союзников в начавшейся войне на истощение.

Успешная атака раз и навсегда развеет все облака сомнений, освободит большое число кораблей, решит вопрос с Грецией и Египтом.

Я не знаю как решено поступить с Константинополем, но мы неизбежно скомпрометируем, а значит и ослабим турецко-германский союз если оповестим турок что пришли в Мраморное море для защиты города от немецкой оккупации.

Эвакуация скверно скажется на флоте.

Я не проронил ни слова об атаке, о моих планах знают лишь адмиралы и ближайшие сотрудники, но совершенно уверен в настроении каждого офицера и матроса: кампанию прекращают вместо того, чтобы должным образом использовать наше сильнейшее орудие флот.

Положение критическое, времени на формальности нет, и я предлагаю обратиться за оценкой положения к генералу Бёрдвуду – офицеру, которому предстоит вынести либо атаку, либо приказанную теперь эвакуацию.

Мы встали перед выбором между уходом и форсированием Проливов. Я считаю первое несчастьем в тактическом и стратегическом смыслах, а последнее – реальным делом и, пока войска остаются в секторе АНЗАК – делом решительным.

Уверен, что время энергичного наступления пришло и убеждён в успехе.

18 августа Адмиралтейство направило де Робеку телеграмму с разрешением и неявным настоянием штурмовать Дарданеллы старыми броненосцами флота, но в то время адмирал отказался от атаки. Теперь дело приняло противоположный оборот: 10 декабря, то же руководство Адмиралтейства ответило Уэмиссу, что не готово разрешить одному только флоту идти через Узости. И этот мрачный запрет положил конец всему.

Человеческая психология в опасных обстоятельствах – страннейшая из вещей.

Зачастую, одной десятой дерзости, употреблённой на бегство от несчастья, хватило бы для решительного успеха. Вот пример: выбор британского правительства и Адмиралтейства меж двух рискованных альтернатив: с одной стороны, вероятная по всем оценкам экспертов гибель 40 000 человек с единственно возможным выигрышем – полной потерей кампании;

с другой стороны – случай рискнуть эскадрой старых кораблей, малым числом моряков и – при успехе – добиться триумфа: операция завершается единым махом, все несчастья остаются позади. Однако мы видим, как Кабинет и Адмиралтейство мужественно пошли по первому пути и отвергли вторую возможность. Пока ещё оставалось время, когда благоприятные прогнозы обещали нам ценные приобретения, операция шла ни шатко, ни валко, в осторожностях, колебаниях и полумерах. Отчаянная решимость пришла лишь в сумеречный час жестокой борьбы. Сначала мы сами отвергли многообещающие возможности;

затем наложили ужасный запрет на действия ради одного только спасения.

Проявленных в последние дни энергии и непреклонности вполне хватило бы для победы, но их употребили лишь для бегства.

Британское правительство твёрдо решило сдаться, чего бы это ни стоило.

Адмиралтейство снова и снова повторяло приказы эвакуировать Сувлу и АНЗАК. декабря Уэмисс «в величайшем сожалении и опасениях» склонился перед приказами из Лондона. Тщательная работа над планом эвакуации шла уже месяц, теперь он был готов и адмирал назначил операцию на ночь с 19 на 20 декабря.

Надежда умирала тяжело. Правительство решило эвакуировать сектора Сувлы и АНЗАКа, но согласилось до времени удерживать Хеллес – при этом оставалась возможность новых морских операций. Чтобы укрепить фронт у мыса, адмирал в тесном сотрудничестве с командующим у Хеллеса генералом Дэвисом разработали план совместной атаки флота и армии на Ачи Баба. К тому времени корректировку огня мониторов и «Эдгаров» с противоминной защитой довели до высокой степени совершенства. «Взаимодействие флота и армии в наступлении – писал генерал Дэвис – стало реальным делом». Морские и армейские командиры на месте работали рука об руку.

Нам, впрочем, нет нужды распространяться о возможных перспективах: именно в этот момент из Салоник приехал генерал Монро - его перевели в Грецию после однодневного визита на Галлиполи и временного пребывания в Египте. Ещё 1 декабря Монро запретил Бёрдвуду и корпусным командирам держать советы с адмиралом помимо его разрешения.

10 декабря он категорически запретил Бёрдвуду обсуждать с Уэмиссом любые военные вопросы. 14 декабря Монро телеграфировал в Лондон совершенное несогласие со взглядами адмирала, потребовал запретить Уэмиссу любые высказывания по военным вопросам но, в то же время, и сам не поручился за фронт у Хеллеса без Ачи Баба. Захват Ачи Баба был признан необходимым делом;

после этого решили эвакуировать весь полуостров.

Когда во Францию пришли новости об успешной и бескровной эвакуации в ночь декабря, я испытал одновременно грусть и великое облегчение. Военные и морские офицеры приготовили всё до мельчайших деталей, адмиралы и генералы замечательно провели опаснейшую операцию. Все зависело от погоды, и она осталась благоприятной как раз на необходимые нам сорок восемь часов. Турки остались в совершенном неведении.

Рассвет обнажил пустые траншеи и задорого купленные позиции со знаменитыми именами – теперь молчаливые, в окружении молчаливых солдатских кладбищ. Измученные турецкие солдаты и их неустрашимые начальники с трудом поверили собственным глазам. Всё изменилось в один миг. Они сами, гибнущая страна, столица, держащаяся лишь на солдатской доблести, в один миг преобразились в новую, возрождённую силу. На Галлиполи не хватало солдат, ресурсов всякого рода, оборона – по самой географической природе позиций – не могла уйти от постоянной стратегической опасности, но неуклонные твёрдость, решимость, воля к победе высшего вражеского командования отдали защитникам полуострова победу. Именно этих качеств не нашлось на нашей стороне, пока мы находились на пике военной мощи. У атакующих украли приз – важнейшую для всего мира победу. Союзники имели на неё право, но нам не помогли ни преобладающие превосходства в силе и средствах, ни многочисленные войска и машины, ни всё бесстрашие, преданность, ужасные жертвы.

Хеллес эвакуировали 8 января, с равным умением и при такой же удаче. Тем и закончилась история дарданелльского предприятия. Незнакомые с делом и не склонные думать приветствовали этот финал как победу.

Нам, впрочем, должно не останавливаться на немедленных откликах, но рассмотреть дальнейшие и важные последствия.

С самого начала кампании её постоянно калечили и держали на голодном пайке:

высшее командование Британии и Франции отнимало у Дарданелл войска и снаряды в пользу главного театра войны. Уход от Проливов привёл к чрезвычайному расстройству союзнических сил – самые настойчивые радетели за операцию не могли вообразить ничего подобного. Сербию растерзали;

Болгария приняла сторону врага;

страх вынудил Румынию и Грецию к нейтралитету. Но пока флаг Британии развевался на Галлиполи, а флот Британии стоял у Проливов, главные силы Турции оставались зажаты, парализованы. Эвакуация полуострова высвободила двадцать турецких дивизий, теперь они могли сомкнуться с болгарами во Фракии, атаковать Россию, помочь Австрии, держать в страхе Румынию.

Помимо этого, османы могли укрепить Месопотамию с одновременной угрозой Египту.

Тринадцати британским дивизиям[57] после должного отдыха и переоснащения предстояло ответить на две последние из перечисленных, вновь возникших угроз. Новая армия – все семь дополнительных дивизий отобранных Парижем и Лондоном у французского театра отправилась оборонять Салоники. Если не считать АНЗАКа, едва ли одна из двадцати упомянутых союзнических дивизий встретилась с германцами до самого конца войны. Едва ли одна из них вообще соприкоснулась хотя бы с каким-то врагом за последовавшие шесть или около того месяцев, но в то же самое время тринадцать из двадцати освободившихся с Галлиполи турецких дивизий добавили к силам неприятеля на разных театрах. Одиннадцать ушли на Кавказ, две в Галицию;

в том и другом случае России пришлось нести дополнительную ношу. Можно считать по-разному, но в сумме первый, непосредственный результат эвакуации Галлиполи обошёлся союзникам в тридцать или сорок дивизий – половину первоклассной армии. Понятно, что последствия одного этого факта стали очень тяжелы для дальнейшего хода войны.



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.