авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 2 ] --

возможно, что я зря встревожился. Но случай открыл глаза и привлёк внимание. Вокруг бурлила повседневность - мирная, не ведающая опасений, беспечная. Люди на улицах, женщины и мужчины, считали чужеземную угрозу полнейшей бессмыслицей. Десять веков или около того на землю Англии не ступала нога вражеского солдата. За сто лет отечество не изведало опасности. Британцы, всецело самодостаточные, весьма самоуверенные, год за годом, поколение за поколением, занимались делами, спортом, классовой и партийной борьбой. Нация мыслила мирными категориями. Долгие, спокойные времена сформировали наш образ жизни. Недоверие, сердитое нежелание слушать – так отнеслось бы большинство англичан к рассказу о возможной близости чудовищной войны, к предположению о том, что в самом городе Лондоне, гостеприимной гавани всех морей, злонамеренные и решительные иностранцы готовятся нанести смертельный удар по нашему первейшему оружию и вернейшей защите.

Я начал поиск слабых мест в обороне страны. Выяснилось, что дальновидный капитан Хэнки - впоследствии помощник секретаря Комитета имперской обороны - уже составляет перечнь потенциальных угроз для проекта мобилизационного расписания {3}. Я занялся вопросами саботажа, шпионажа и контршпионажа, обратился к компетентным государственным служащим: они работали в тайне, относились к предмету очень серьёзно, но располагали малыми силами и скромными средствами. Мне рассказали о германских шпионах и агентах в портах Британии. Ранее, при необходимости извлечь одно единственное частное письмо из ведения королевской почтовой службы и перлюстрировать его, министерство внутренних дел должно было выписать ордер. Я издал общий приказ и санкционировал вскрытие всей корреспонденции некоторых лиц из особого, постоянно пополнявшегося списка. В скором времени обнаружилась регулярная и широкая агентурная сеть: Германия создала её из подкупленных англичан. Закон не отводил министерству внутренних дел заметного места в системе военных приготовлений, но я отдался им всецело, на семь ближайших лет, оставив почти без внимания иные вопросы. Все боевые лозунги нашей избирательной кампании - либеральная политика, народный бюджет, фритрейдерство, мир, экономия, реформы - утеряли важность перед новой задачей. В череде прибывавших, грозных нужд устоял один лишь ирландский вопрос. Полагаю, что ход событий водил умами и иных министров. Но я рассказываю свою собственную историю.

Я с тщанием изучал военное положение в Европе, читал всё, что мог достать. Многие часы прошли в спорах и обсуждениях. Военный министр приказал отвечать на все мои вопросы. Начальник генштаба - Уильям Николсон - был моим другом с давних времён тирахской экспедиции. В 1898 году, я, тогда ещё молодой офицер, служил с ним в штабе Уильяма Локхарта. Николсон придерживался ясной и твёрдой военной доктрины и изложил положение дел в превосходной и обширной записке. Но больше всех я обязан начальнику оперативного управления: генералу (впоследствии фельдмаршалу) Генри Вильсону.

Генерал, глубоко принципиальный и замечательно дальновидный офицер, с энциклопедическим и, полагаю, уникальным знанием Континента досконально изучил французскую армию и секреты французского главного штаба. В то время он возглавлял штабной колледж. Многие годы сэр Генри ратовал за немедленные и совместные с Францией действия на случай войны и не сомневался в том, что воевать, рано или поздно, но придётся. К Вильсону, со всех сторон, стекались струйки военных сведений. Генерал повесил в своём маленьком кабинете карту Бельгии: огромную, во всю стену, с отчётливым изображением сети дорог сколь-либо пригодных для прохода германских армий. Он проводил у карты все каникулярные дни: изучал маршруты движения войск и окольные местности. Вильсон не мог плодотворно работать в Германии: там его слишком хорошо знали.

Как-то вечером, посол Германии граф Меттерних – к тому времени мы были знакомы десять лет – зазвал меня на обед. Мы провели время вдвоём;

граф выставил знаменитый рейнвейн императорских погребов. Разговор шёл о Германии, о её теперешнем величии, о Наполеоне, о роли Бонапарта в объединении немецкого народа, о начале и завершении франко-прусской войны. – Какая жалость – заметил я – что Бисмарк не устоял перед военными и согласился взять Лотарингию. Теперь Лотарингия и Эльзас – корень европейских раздоров и вооружённого противостояния. Граф возразил: Германия издавна владела этими землями, но в один из мирных дней Людовик XIV перемахнул через границы, наскочил и захватил их. Но ведь население Эльзаса и Лотарингии настроено профранцузски? По-разному - ответствовал Меттерних. Я возразил: как бы то ни было, но огонь тлеет. Франция никогда не забудет потерянные провинции, а они, в свою очередь, никогда не перестанут взывать к Парижу. Мы обратились к близким и весьма щекотливым материям. Обеспокоен ли граф сегодняшней ситуацией? – Германию пытаются окружить и уловить в сети – заявил посол – но она слишком сильна для охотников. Я осведомился, о каких поимках и сетях идёт речь, ведь Германия в союзе с Австро-Венгрией и Италией, державами первого класса? Англию не смущала и полная изоляция, мы жили так многие годы. Но вы живёте на острове – отпарировал Меттерних. Германия прошла сквозь долгие времена грабежей, угнетения и не море, но лишь солдатские штыки стоят меж нами и вторжением. Это въелось в немецкую душу.

Разговор перешёл к военно-морским делам. – Германия совершает огромную ошибку, соперничая с нами на воде – сказал я. Англию не догнать. Мы будем строить по два корабля на каждый немецкий, построим и больше, при необходимости, и каждый шаг в морском состязании обернётся новым витком вражды. Как бы ни честили друг друга наши радикалы и консерваторы, в этом мы едины. Пренебрежение морским превосходством отправит в отставку любое правительство. Меттерних ответил, что слышал от мистера Ллойд-Джорджа те же слова, но Германия не помышляет о морском господстве. Ей нужен флот для защиты колоний и торговли. Я спросил: что за польза в слабейшем флоте? Он станет заложником обстоятельств. Император – ответил граф – глубоко привязан к своему флоту, это его детище. Я не стал оппонировать, заметив, что Мольтке по-иному трактовал истинные интересы Германии.

Мы осторожничали, но беседа вышла приятной. Наш разговор не имел особого значения;

я привёл его, как пример разных точек зрения. Впоследствии, я узнал, что в подобных обстоятельствах канцлер Казначейства выразился гораздо сильнее. Он заявил, что будет тратить на флот сотни миллионов ежегодно, если господство Британии на морях окажется перед реальной угрозой.

Граф Меттерних, человек чести, служил кайзеру верой и правдой, но старался сохранить мир, в особенности мир между Англией и Германией. Я слышал, что однажды, в Берлине, в собрании князей и генералов, кто-то заявил, что Британия способна нанести Германии внезапный и вероломный морской удар. Посол немедленно ответил, что после десяти лет жизни в Лондоне находит сказанное невообразимым. Собрание ответило Меттерниху явным недоверием;

граф поднялся и заметил, что ручается за свои слова честью германского офицера. Воцарилось минутное молчание.

Недалёкие люди привычно глумятся над старой дипломатией и видят причины войн в её секретных махинациях. Легко сбиться с пути, глядя на ничтожные причины многих и великих ссор и битв, но это всего лишь умствования о мелких симптомах опасного заболевания. Интересы, страсти и судьбы могущественных наций и народов лежат в глубине, но длинная история противоречий выходит на поверхность в мелочах. Старая истина гласит: ”Великие волнения начинаются с малого, но не по причине малого”.

Довоенная дипломатия старалась устранить мелкие зародыши опасностей, но большее было ей не под силу. Вместе с тем, и отсрочка может предотвратить столкновение. Проходит время меняются обстоятельства, на смену одним комбинациям, союзам, интересам приходят другие. Традиционная дипломатия Европы улаживала многие, чреватые войной перебранки и грозы - по выражению лорда Мельбурна - “проходили мимо”. Пусть – пока память об ужасных временах ещё свежа – народы найдут иные, обширные, весомые гарантии покоя и подведут под здание нового мира прочный фундамент братства и взаимной заинтересованности, но и тогда в ходу останутся учтивые манеры, вежливые, взвешенные фразы, невозмутимое поведение, скрытность и прозорливость старой европейской дипломатии. Но мы отвлеклись.

23 августа начались парламентские каникулы, правительство разъехалось, и Асквит собрал строго секретное совещание Комитета имперской обороны. Премьер пригласил министров, ответственных за оборону и международные дела, и, разумеется, канцлера Казначейства. Прибыло командование армии и флота. Предмет совещания не имел прямого отношения к Министерству внутренних дел, но Асквит попросил прийти и меня. Мы заседали целый день. С утра выступила армия, за ней – флот.

Сэр Генри Вильсон, начальник оперативного управления, взял слово от генштаба.

Генерал снял со стены и принёс на совещание огромную карту Бельгии, развернул её перед нами и изложил – время подтвердило правоту сэра Генри вплоть до мельчайших деталей – план германского похода на Париж в условиях войны двух союзов: австро-германского с франко-русским. План, вкратце, выглядел так.

Прежде всего, Германия оставит против России лишь заслон, одну пятую часть своих сил;

четыре пятых пойдут на Францию. Немецкие армии выстроятся от границы Швейцарии до Аахена. Восточную границу Франции прикрывает линия крепостей и правое германское крыло двинется в обход, по Бельгии. Огромным войсковым массам правого крыла потребуется каждая дорога в полосе от Люксембурга до бельгийского Мааса. В этом районе насчитывается пятнадцать дорог, каждая из них может пропустить до трёх дивизий. Немцы пойдут вдоль Мааса и река защитит их правый фланг. По реке стоят три важные крепости:

предмостные позиции. Первая, ближайшая к Германии – Льеж, последняя, соседствующая с Францией – Намюр;

между ними, на полпути - форт Юи. Германцы захватят укрепления, но дальнейшее неясно – противник может остаться на восточном берегу и использовать реку, как прикрытие, но может ввести в дело крупные силы, форсировать водную преграду и повести охват западнее Мааса. Германский план остался тёмен лишь в этом пункте.

Собираются ли немцы перейти Маас? Ограничатся ли кавалерийской завесой или переведут через реку несколько пехотных дивизий, даже армейский корпус? Сегодня мы знаем, что враг пустил в дело две полнокровные армии, но ко времени совещания самые мрачные предположения ограничивались одним, в крайнем случае, двумя корпусами.

Главный штаб располагал доскональными свидетельствами о полной готовности германцев. Огромные военные лагеря у самой границы Бельгии, обширные склады, сети железных дорог, бесконечные подъездные пути убедительно открывали своё назначение.

Мотоциклисты и солдаты на автомобилях выезжали из Эльзеборнского лагеря и захватывали Льеж одним броском, через несколько часов после объявления войны или не дожидаясь завершения дипломатических формальностей. Шёл август 1911 года, Эльзенборн кишел войсками, закрыт для любопытствующих визитёров и простых сельских жителей – их, без церемоний, гнали прочь от военного лагеря.

Что станется с Бельгией? Льеж спасти не удасться, но французы могут успеть на защиту Намюра. Остаток бельгийской армии – если Бельгия окажет сопротивление – отойдёт к Антверпену. Королевский двор и бельгийский народ найдут последнее убежище в крепости, обширном укреплённом районе, за тройной линией фортов, в путанице рек и каналов.

Штаб изучил и положение Голландии. Оно отличалось от бельгийского - германцы, по мнению докладчика, не предполагали вторгаться в Нидерланды, но могли, из практических соображений, пройти через “Маастрихский аппендикс” – так, в то время, на жаргоне британских военных назывался причудливый отросток голландской территории, коридор между Германией и Бельгией. Немцы могли решиться на марш через “аппендикс” если собирались использовать значительные силы западнее Мааса.

Мы получили лишь общее представление о французских планах - Париж надеялся предвосхитить масштабное вторжение и подорвать охватывающее движение германцев контрнаступлением величайшего размаха.

Вильсон назвал предположительное число дивизий противников, на всех фронтах, после окончания мобилизации:

Франция Германия Военные утверждали, что шесть британских дивизий на левой оконечности французского фланга помогут парировать первый удар - если не медлить и отправить войска вслед за объявлением войны. Живое свидетельство союзной помощи удвоит силы каждого французского солдата. Вильсон прозорливо усомнился в силах России, он оценил последствия медленной мобилизации русских армий и развеял многие иллюзии. Казалось невероятным, что Германия отгородится от русской мощи заслоном в каких-то двадцать дивизий. Но военачальники Британии нашли немецкий план резонным. Читатель увидит, что в критический момент сражения Россия и её государь исполнили союзнический долг и ценою величайших жертв отвлекли на восток жизненно важные для Германии силы. В то время, мы не могли предугадать подобного оборота военных дел;

сегодня же усилия России почти забыты.

Затеялась неизбежная и обстоятельная дискуссия, мы обсудили множество вопросов и, в 2 часа дня, разошлись на перерыв;

заседание возобновилось в 3, слово взял первый морской лорд, Артур Вильсон. Сэр Артур вывесил другую карту и пространно изложил, каким, по мнению Адмиралтейства, курсом должна следовать вовлечённая в войну Британия. Адмирал не открыл нам планов Адмиралтейства. Он утаил их, но разъяснил основную идею: тесная блокада вражеских портов. В скором времени собрание убедилось в принципиальном несогласии армии и флота. Адмиралтейство считало, что Британия должна ограничиться морем: маленькая английская армия на Континенте без остатка растворится в огромных воюющих массах, но каждый британский солдат может отвлечь с фронта несколько вражеских, если останется у причала, в готовности к десантам и контрударам на германском побережье. Генералы яростно опровергали моряков, взгляды Адмиралтейства не нашли одобрения среди большинства собрания, флотские и армейские представители категорически разошлись во многих подробностях высадки войск. Серьёзная размолвка флота и армии в основных вопросах военного планирования и на фоне международного кризиса возымела скорый и непосредственный результат: я оказался в Адмиралтействе.

После совещания, Хэлдейн приватно сообщил Асквиту, что не может отвечать за военное министерство, пока обновлённый совет Адмиралтейства не начнёт работать в совершенной гармонии с армией и не организует полноценный военно-морской штаб. Я не узнал об этом разговоре, но за ним и вскоре последовало решение, совершенно изменившее мою жизнь.

Я полагал, что генштаб чрезмерно уверен во французской армии и опасался, что генеральскими умами движет приверженность к союзнику. Наши военачальники не сомневались, что поражение французов поставит под угрозу будущее Британии, пылко желали выступить на стороне Франции и тешились естественными, но иллюзорными оценками французских сил: сравнение неизменно оказывалось в пользу Парижа. Большая часть информации поступала от французов. Союзный генштаб был настроен оптимистично и решительно, желал наступать, и полагался на боевой дух французского солдата. Надёжная оценка показывала, что полная численность довоенной армии Франции относится к германской как три к четырём, но, по ходу войны, между девятым и тринадцатым днём мобилизации, Париж сможет выставить на поле боя превосходящие силы. Французские генералы возлагали большие надежды на перехват инициативы, на то, что решительное вторжение в Эльзас-Лотарингию расстроит скрупулёзно рассчитанный марш врага через Бельгию на Париж. Британский генштаб подпал под влияние французских ожиданий.

Я не разделял оценок генштаба и изложил свои мысли Комитету имперской обороны в меморандуме от 13 августа 1911 года. Разумеется, это лишь попытка заглянуть за покров времени, вообразить невообразимое, сосчитать бессчётное, измерить неизмеримое. Я писал, что к двенадцатому дню мобилизации “французские армии откатятся от линии Мааса к Парижу и на юг”, что к сороковому дню “силы врага, как на фронтах, так и в тылу, напрягутся до предела”, и что тогда “нам может представиться случай для решающего испытания сил”. Я не претендую на славу пророка, не помышлял предугадать точные даты, но лишь дал примерные временные ориентиры мыслимых событий. Фактически, три года спустя, оба прогноза сбылись едва ли не до дня.

В начале войны, 2 сентября 1914 года, я перепечатал меморандум в надежде воодушевить коллег – мрачное предвидение событий двенадцатого дня сбылось и нам следует ожидать и благоприятного, сорокового дня. Так и случилось.

ВОЕННЫЕ АСПЕКТЫ КОНТИНЕНТАЛЬНОЙ ПРОБЛЕМЫ Меморандум Черчилля 13 августа Документ исходит из предпосылки…. что мы приняли решение об использовании британских вооружённых сил в континентальной Европе. Я никоим образом не считаю подобное решение неизбежным.

Предполагается, что Великобритания, Франция и Россия связаны союзными обязательствами и атакованы Германией и Австрией.

1. Решающая военная борьба развернётся между Францией и Германией. Качества немецкой армии, по меньшей мере, не уступают французским, Германия мобилизует 2 200 000 против 1 700 000. Со временем, соотношение сил может несколько выровняться и французы должны улучить выгодный момент. Это возможно либо до полного развёртывания германских войск либо после того, как неприятель растянет силы. Первый случай может представиться между девятым и тринадцатым днём, второй – около сорокового дня.

2. В первые дни мобилизации, за французами останется равенство или временный перевес в приграничных районах, но этот факт не заслуживает внимания, разве что Париж решится на стратегическое наступление. Французы могут немедленно выступить, но сразу же потеряют выгоду действий по внутренним линиям и встретятся с идущими навстречу подкреплениями неприятеля: тем самым, любой перевес первых дней окажется лишь временным и быстро сойдёт на нет. Германцам не выгодны первые дни, они не начнут генерального наступления без солидного преимущества. На начало войны, у Парижа нет выбора: французам придётся держать оборону по линии собственных крепостей и у границы Бельгии: дату первого, главного удара назначит Германия. Мы не откажем неприятелю в уме, согласимся с тем, что немцы выберут для наступления самый благоприятный момент и лишь безрассудные и нецелесообразные действия французов могут вынудить Германию к действиям помимо расчёта.

3. Непредвзятая, с позиций Британии, оценка приводит к недвусмысленному выводу:

Германия начнёт решительное наступление при значительном численном перевесе и на достаточно широком фронте;

французы отступят от бельгийской границы, но могут удержать позиции между крепостями на линии Верден - Бельфор. Противники сойдутся в неизбежной череде ожесточённых схваток, удача будет менять хозяина, наступающим германцам придётся очень нелегко. Нам не стоит рассчитывать, что французы остановят врага по всему фронту, но и при таком обороте дел союзнику не хватит сил для контрудара.

По всей вероятности, к двенадцатому дню сражения французские армии откатятся от линии Мааса к Парижу и на юг. Планы, исходящие из иной посылки, чрезмерно опираются на фортуну.

4. Мы можем использовать четыре или шесть британских дивизий в масштабных операциях начала войны. Этот план ведёт к важному и практическому результату. Истинная ценность британских войск на Континенте несоизмерима с их численностью. Высадка англичан воодушевит каждого французского солдата и дорого обойдётся врагу в приграничном сражении. Но зададимся вопросом наиважнейшего для нас значения: что последует за сражением у границ и вторжением во Францию? Никакие действия в приграничных областях не приведут Францию к победе. У Парижа нет достаточных для вторжения в Германию сил. Единственный шанс – поразить врага на французской земле.

Этот вопрос невозможно обойти, он стоит на пути к любому окончательному решению.

5. Силы германских армий, по мере движения врага через Бельгию и, далее, во Францию будут иссякать быстрее французских из-за нижеследующих, всех или некоторых причин:

Как правило, наступающая сторона несёт большие потери (в особенности, если германцы потерпят неудачу на линии французских крепостей);

Операции по внешним линиям требуют большего количества солдат;

Необходимость выделить силы для охраны коммуникаций, в Бельгии и Франции (в особенности на приморском фланге);

Необходимость блокировать Париж (на 100 000 защитников города потребуется не менее 500 000 германских войск);

осада или оборона иных пунктов (особенно вдоль побережья);

Высадка британских частей;

Нарастающее давление русских, с тридцатого дня;

Общее соображение – наступление правым крылом заведёт германцев в скверную стратегическую ситуацию и враг, рано или поздно, это осознает.

Все перечисленные обстоятельства будут усугубляться с каждым днём продвижения неприятеля.

6. Морская блокада - как это изложено в меморандуме Адмиралтейства – со временем скажется на германской торговле, промышленности, стоимости продовольствия, ударит по кредиту и финансам, добавит к бремени непомерных и ежедневных военных расходов.

Германская экономика окажется под постоянным и нарастающим гнётом. [Канцлер Казначейства придаёт этому обстоятельству особое значение и отмечает крайне малый запас прочности германской индустрии и хозяйственных организаций].

7. На сороковой день, силы врага, как на фронтах, так и в тылу, напрягутся до предела, Германии придётся жить в жестоком, ежедневном, с какого-то времени непереносимом усилии и искать облегчения лишь в полной победе над Францией. Если к сороковому дню сражения французы не промотают войска в опрометчивых и безнадёжных мероприятиях, то баланс сил выровняется и, с течением времени, только улучшится.

Неприятель встанет перед дилеммой: необходимо атаковать, немедленно, успешно, но атаковать в условиях, когда численность войск по обе стороны фронта выравнивается с каждым днём. Начиная с этого времени, нам может представиться случай для решающего испытания сил.

У.С.Ч.

Совещание завершилось. Участники разошлись в мрачных думах.

Военное министерство погрузилось в тайные хлопоты. Ничто не просочилось наружу, но всё мыслимое – предусмотрено, подготовлено, расписано до мелочей. Каждый батальон получил собственное железнодорожное расписание или, на языке военных, график движения: детальный документ, вплоть до указаний, где солдатам надлежит пить кофе.

Военные отпечатали тысячи карт Северной Франции и Бельгии. Кавалеристы отложили учения из-за ”нехватки воды в Уилтшире и соседних графствах”. Британская пресса, неподцензурная, яростно пропартийная и, в большинстве своём, пацифистская выражалась сдержанно, немногословно, без принуждения, твёрдо и единодушно. Затянувшееся, тягостное молчание не было прервано и единым резким словом. Большая забастовка железнодорожников волшебным образом завершилась, хозяева и работники выслушали доверительное обращение канцлера Казначейства и, в одночасье, завершили дело большими уступками друг другу.

В середине августа, я позволил себе несколько дней за городом, но и на отдыхе думал только о военной угрозе. Текущие обязанности не оставляли меня, но разумом владели лишь вопросы войны.

Приведу письмо Эдварду Грею – я отправил его из благостных окрестностей Меллс.

Содержание говорит само за себя.

30 августа 1911.

Возможно, что мы накануне неизбежных и бесповоротных решений. Прошу вас рассмотреть изложенный ниже план действий на случай провала переговоров о Марокко.

Предложить Франции и России тройственный альянс и (помимо прочего) дать совместные гарантии Бельгии, Нидерландам и Дании.

Объявить Бельгии, что мы, в союзе с Францией и Россией, гарантируем её независимость и придём на помощь в случае покушения на нейтралитет. Уведомить Брюссель, что не остановимся перед необходимыми и самыми действенными военными мерами. Но бельгийская армия выйдет в поле вместе с армиями Британии и Франции, а бельгийское правительство, без промедления, укрепит достаточными гарнизонами Льеж и Намюр. В противном случае мы оставим Брюссель его судьбе.

Дать аналогичные гарантии Нидерландам и Дании в обмен на их встречные и самые энергичные усилия.

Мы поможем Бельгии в обороне Антверпена, прокормим крепость и любую армию возле города. Нам нужна полностью открытая Шельда;

возможно, что придётся со всей силой надавить на Голландию. Если Голландия закроет Шельду, Британия ответит блокадой Рейна.

Значение Рейна возрастает с ходом военных действий: мы должны подготовиться и, буде необходимо, заблокировать реку. С другой стороны, германцы либо пройдут ”Маастрихским аппендиксом” в первые же дни войны, либо он им вообще не понадобится.

Позвольте добавить, что мне не понравился доклад Адмиралтейства и я ничуть не убеждён в разумности тесной блокады. По моему мнению, если французы вышлют крейсера в Могадор или Сафи, нам (в свою очередь) надо передислоцировать основные силы флота на север Шотландии, на базу военного времени. Интересы Англии не в Марокко, но в Европе. Мы могли бы послать с французами пару наших кораблей, но передислокация флота окажется столь же – если не более - выразительной.

Дайте мне знать, когда окажетесь в Лондоне и не откажите в любезности довести это письмо до премьер-министра.

Мир продлился ещё три года, но мои взгляды не претерпели изменений. Напротив:

события трёх предвоенных лет утвердили и укрепили меня в собственной правоте. Мне выпало лично осуществить кое-что из предложенного: отменить план тесной блокады и передислоцировать флот на базу военного времени. В иных случаях – например, оборона Антверпена – у меня не оказалось достаточно власти для своевременных и необходимых мер. Но я старался, как мог – не из-за глупого сумасбродства, как это часто утверждается;

я изучал предмет, размышлял, составлял систему взглядов и следовал им. Ход ужасного и беспримерного времени общественных потрясений подтверждал мои выводы, один за другим, и я укреплялся в уверенности. У меня не было ни малейших сомнений, что и как – вплоть до мелочей - надлежит предпринять, трудно было лишь убедить и побудить прочих к правильному действию.

Вопреки опасениям, кризис завершился мирно. Германия получила дипломатический отпор. Очередной выпад Германии против всей Европы. Очередной наскок немцев на Францию. Континент жил в опасениях многие годы, теперь тревоги добрались до Британии и наши государственные мужи в первый раз ощутили близость войны. Французы предложили уступки и компенсации. Замысловатые переговоры о германских и французских границах в Западной Африке, в особенности о камерунском ”Утином клюве”, окончились соглашением сторон. Мы считали, что Франция приобрела значительные выгоды. Но Париж не выказал восторга. Кайо провёл страну через тревоги Агадира, но был отставлен по непонятным на то время причинам: свет пролили дальнейшие события. Судя по всему, в правительственных кругах Германии разразился грандиозный скандал.

Секретарь по делам колоний, фон Линдеквист, предпочёл отставку подписи под соглашением. Кайзер жил в переездах, он останавливался то в одном, то в другом дворце, у трона толпились подданные, и над собраниями блестящих мундиров витал резкий и густой дух унижения и обиды. Выразителем чаяний гневающихся стал кронпринц. Мир обрушил на это несчастное существо несчётное количество проклятий. Но, в сущности, кронпринц был не лучше и не хуже любого из юных кавалерийских субалтернов средних достоинств:

он не прошёл обычное горнило частной школы, равно как и не был закалён заботой о средствах к существованию. Наследник престола отличался привлекательной внешностью, щедро одаривал вниманием прекрасный – в большинстве случаев – пол, хотя на закате дней и обратился к прельщению юношеской популяции Вирингена. Его недалёкая голова пошла кругом от горящих взоров и раскатистых речей знаменитых капитанов, государственных мужей и партийных лидеров. Принц опрометью кинулся в мощное и любезное ему течение общественных настроений и обрёл авторитет – вернее сказать, стал знаменем влиятельных сил, с которыми приходилось считаться самому кайзеру. Германия пошла на новый виток военных и морских приготовлений.

“Дело – пишет Тирпиц (стр. 191) – обстояло так: хладнокровно, не поддаваясь на провокации, продолжить военное строительство в огромных масштабах, спокойно работать над утверждением Германии на морях {4} и принудить англичан дать нам свободно вздохнуть.” Лишь свободно вздохнуть! Что за чудовищные орудия требовались немцам для простейшего респираторного акта!

Посмотрим, как агадирский кризис отозвался во Франции.

Генерал Мишель занимал пост вице-президента Высшего военного совета и, с началом войны, становился главнокомандующим французскими вооружёнными силами. В начале 1911 года, генерал представил доклад о плане кампании. Он не сомневался, что Германия нанесёт удар через Бельгию и не ограничится южным берегом бельгийского Мааса, но существенно - вплоть до Брюсселя и Антверпена - расширит район операций. Мишель утверждал, что германский генштаб немедленно введёт в дело двадцать один кадровый армейский корпус вместе с львиной долей резервных войск: немцы, как это было известно, рассчитывали получить двадцать один дополнительный корпус от всеобщей мобилизации.

Тем самым, Франции надо готовиться к обширному охватывающему движению неприятеля через Бельгию и встрече с большей частью войск врага в самом начале войны. Генерал заключил, что масштаб подобного вторжения требует подготовить и использовать в первых же грядущих боях как можно больше французских запасных. Мишель предложил организовать при каждой кадровой части территориальное подразделение и вывести регулярные и резервные войска в поле сообща, под началом профессиональных офицеров.

Предложение генерала позволило бы, ещё до начала мобилизации, поднять численность французской армии с 1 300 000 до 2 000 000 и встретить наступающих германцев по меньшей мере равными силами. Многие французские корпуса увеличивались до 70 человек, большинство полков вырастали в шестибатальонные бригады.

Далее, генерал Мишель указал, как распределить эти войска. Основная масса, около 500 000 солдат, собиралась между Лиллем и Авеном для удара по главным силам германского обходного движения. Вторая группа, числом в 200 000 штыков, выставлялась справа от первой, между Ирсон и Ретель. Гарнизон Парижа - 220 000 бойцов – служил, одновременно, и общим резервом. Прочие войска вставали вдоль восточных границ. Так видел план кампании ведущий офицер Франции в 1911 году.

Идеи генерала шли вразрез с господствующим направлением французской военной мысли. Генштаб не верил в обводящий немецкий удар через Бельгию и совершенно отрицал проход врага по северной Бельгии. Генштаб не верил, что Германия использует резервные части в дебюте. Генштаб не верил в способность резервистов драться без долгосрочного обучения. Французский главный штаб думал противоположно: Германия начнёт стремительную атаку одной кадровой армией, врага должно встретить на восточных рубежах и отразить контратакой. Следовательно, надо накопить как можно больше солдат действительной службы при минимальном числе резервистов;

отсюда и вывод – закон о трёхлетней воинской повинности, генштаб потребовал его, намереваясь не менее чем удвоить контингент молодых солдат. Военная верхушка Франции истово, поголовно и вопреки своему руководителю веровала в наступательную доктрину - полковник Гранмезон был пророком её - и искренне надеялась вырвать у врага победу яростной и страстной атакой в самом начале кампании.

Генерал Мишель пал жертвой собственного инакомыслия. Возможно, что персональные особенности Мишеля контрастировали с глубиной и прозорливой истинностью его идей. Такое случается и часто застит людям глаза. Генералу оппонировало подавляющее большинство Высшего военного совета. Агадир привёл к развязке. Новый министр обороны, Мессими, настоял на обсуждении концепции Мишеля полным составом Совета. Все, за малым исключением, военачальники выказали полное несогласие, диссидент остался в одиночестве. Министр обороны подвёл итог и, через несколько дней, сообщил Мишелю, что тот не пользуется доверием французской армии. 23 июля, вице-президент Высшего военного совета подал в отставку.

Правительство намеревалось заменить Мишеля на По или Галлиени, но По захотел работать с неприемлемым для министра составом высших офицеров. Номинацию не утвердили, отговорку нашли в преклонном возрасте кандидата, но увёртка с размаху ударила по Галлиени – он был старше По. В сложившихся обстоятельствах, выбор пал на Жоффра.

Жоффр, военный инженер, заработал репутацию разумного, спокойного и твёрдого офицера на Мадагаскаре – он служил там на различных должностях, под началом Галлиени - и в Марокко. 1911 год принёс ему место вице-президента Высшего военного совета.

Генерал-тяжелодум, флегматичный, широкоплечий, большеголовый буколический персонаж: британец воображает типичного француза совсем не так, трудно найти меньшее сходство. И, равным образом, худший выбор: Жоффр, на первый взгляд, был ничуть не способен сплетать и распутывать мудрёную и обширную паутину современной войны.

Младший в Совете. Никогда не командовал армией, ни разу не управлял большими массами войск, даже в военных играх. При подобных оказиях Жоффру отводилась роль генерального инспектора коммуникаций и, в случае мобилизации, он должен был занять именно этот пост.

Генерал принял высочайшее назначение в опасениях и замешательстве – похвальные и естественные чувства. Но нерасположение кандидата удалось преодолеть: Жоффра заверили, что к его услугам будет специальный помошник, генерал Кастельно – офицер, весьма сведущий в масштабных военных операциях, планах и теориях французского генштаба.

Жоффр получил власть как выдвиженец большинства в главном штабе, как сторонник господствующих догм. Он остался твёрд в вере;

его назначение предопределило судьбу Франции и, через три года, привело страну к безмерным несчастьям.

Вместе с тем, персональные качества генерала оказались ценным приобретением для довоенной Франции, с её скоротечным мельканием многочисленных правительств. Он стал воплощением “стабильности” в потоке перемен и олицетворением ”беспристрастия” среди борющихся группировок. Он был ”хорошим республиканцем” с ясными политическими убеждениями, но не партийным бойцом и не интриганом. Никто и ни в какой степени не мог заподозрить генерала в пристрастной религиозности равно как и в поощрении атеистов за счёт католической части генералитета. Франция шла к Армагеддону в мешанине политической пены, испарений, словоблудия и, по любой мерке, возможность найти опору в чём-то постоянном пришлась ко времени. Три, без малого, года, при разных кабинетах, Жоффр оставался на посту и нам доподлинно известно, что мелькавшие на предгрозовой сцене министры почти всегда пользовались его помощью в технических вопросах. Он работал с Кайо и Мессими, он служил под началом Пуанкаре и Мильерана, им руководили Бриан и Этьен;

при Вивиани, с тем же Мессими, его карьера рухнула.

Напоследок вернёмся в Британию.

В октябре Асквит позвал меня в гости, в Шотландию. На следующий после приезда день мы возвращались домой с поля для игры в гольф. Совершенно неожиданно, премьер министр спросил – не сочту ли я возможным перейти в Адмиралтейство? Мне уже предлагали этот пост – тот же Асквит, в начале своего первого премьерства. На этот раз я не затруднился с ответом. Я не мог думать ни о чём, кроме военной угрозы. Я был готов. Я ответил: ”Да!” К завтрашнему дню ожидался Хэлдейн и Асквит предложил подробно поговорить втроём. Но я знал - премьер уже принял решение. Два линейных корабля, два дальних силуэта в свете угасавшего вечера медленно шли из залива Ферт-оф-Форт.

Казалось, они вышли мне навстречу.

Вечером, отходя ко сну, я заметил на столике в спальне большую Библию. Меня переполняли новости: новое положение, иные задачи. Мне было тревожно за Британию – миролюбивую, легкомысленную, неподготовленную, я думал о силе и мужестве моей страны, о нашем здравом смысле, о привычке к честной игре. Я размышлял о величии Германии, о пышной кроне империи, о глубоких корнях холодного, упрямого, неумолимого, расчётливого немецкого ума. Я вспоминал манёвры 1907 года в Бреслау, германские армейские корпуса - они шли мимо меня, ряды храбрецов, волна за волной;

в памяти вставали окрестности Вюрцбурга, 1910 год - тысячи крепких лошадей тащат орудия и огромные гаубицы по склонам и дорогам. Я думал о немецкой просвещённости, дотошности, успехах в естественных науках, достижениях в философии. Германия изощрила силу в стремительных, успешных войнах и список их был памятен. Я наугад открыл Книгу - Второзаконие, девятая глава.

1. Слушай, Израиль: ты теперь идешь за Иордан, чтобы пойти овладеть народами, которые больше и сильнее тебя, городами большими, с укреплениями до небес, 2. Народом великим, многочисленным и великорослым, сынами Енаковыми, о которых ты знаешь и слышал: «кто устоит против сынов Енаковых?»

3. Знай же ныне, что Господь, Бог твой, идет пред тобою, как огнь поядающий;

Он будет истреблять их и низлагать их пред тобою, и ты изгонишь их, и погубишь их скоро, как говорил тебе Господь.

4. Когда будет изгонять их Господь, Бог твой, от лица твоего, не говори в сердце твоем, что за праведность мою привел меня Господь овладеть сею доброю землею, и что за нечестие народов сих Господь изгоняет их от лица твоего;

5. Не за праведность твою и не за правоту сердца твоего идешь ты наследовать землю их, но за нечестие и беззакония народов сих Господь, Бог твой, изгоняет их от лица твоего, и дабы исполнить слово, которым клялся Господь отцам твоим Аврааму, Исааку и Иакову;

“Оставь сомнения” – так понял я Слово.

Глава В Адмиралтействе.

Смена караула прошла строго по уставу. Утром, я принял Маккену в Министерстве внутренних дел и познакомил с новыми коллегами;

после обеда, мы направились в Адмиралтейство. Маккена представил меня членам совета, главам департаментов, ведущим сотрудникам и откланялся. Он не выказал своих чувств ни единым намёком, но я знал, как тяжела ему эта перемена. Мы простились;

я собрал первое, формальное заседание совета.

Секретарь зачитал патент и я – по словам королевского указа – принял на себя ”ответственность перед короной и парламентом за всю деятельность Адмиралтейства”.

Начались труды, поглотившие без остатка четыре года, наступили самые знаменательные дни моей жизни.

Я пришёл дать новое направление важнейшим военно-морским делам и немедленно принялся за работу. Первое: изменить военные планы флота – в то время, они исходили из замысла тесной блокады. Второе: укрепить морские силы постоянной готовности, дать им должную организацию. Третье: всемерно подготовить флот к отражению внезапной атаки, враг не должен застать нас врасплох. Четвёртое: учредить военно-морской штаб. Пятое:

согласовать военные планы флота и армии, наладить самое тесное сотрудничество двух ведомств. Шестое: инженерные разработки, усилить орудийную мощь кораблей всех классов. Седьмое: кадровые изменения в высшем командовании флота и совете Адмиралтейства.

Дополнительно, чтобы ”спать спокойно”, я отдал несколько персональных распоряжений. Охрана складов флотского имущества всецело переходила под прямой контроль Адмиралтейства. Морские офицеры, наравне с клерками, живущими при министерстве, перешли на круглосуточный режим работы;

в Адмиралтействе или поблизости постоянно дежурил кто-то из морских лордов. Теперь, в любой час дня или ночи, в рабочие, праздничные и каникулярные дни, офицер, не теряя времени, мог передать морскому лорду тревожное сообщение. Я завёл киот с большой картой Северного моря за сдвижными дверцами и повесил его на стену кабинета, позади стола. Каждый день, дежурный офицер отмечал на карте текущую диспозицию германского флота. Я входил в кабинет и непременно начинал работу с изучения карты. Флажки выставлялись ежедневно, неукоснительно, вплоть до самого начала войны, потом в дело пошли другие карты огромные, во всю стену оперативного пункта.

Информация поступала ко мне по многим, разнообразным каналам;

я не искал новостей на своей карте, но флажки дежурного офицера поддерживали во мне и коллегах ощущение постоянной тревоги. Именно это чувство водило нами в те времена.

Пришла пора представить читателю великих адмиралов флота: лорда Фишера и сэра Артура Вильсона. Неусыпные труды и выдающиеся способности двух адмиралов, работа на морях и в Адмиралтействе, их дела, в сочетании и взаимодействии с энергией и патриотизмом лорда Чарльза Бересфорда в огромной степени создали наш предвоенный флот. Фишер и Вильсон играют заглавные роли в нашей истории, и читатель найдёт их имена на многих страницах этой книги.

Более десяти лет Фишер усиливал, наращивал, модернизировал флот, проводил в жизнь новшества первостепенной важности. Водотрубный котёл, дредноут, субмарины (”игрушки Фишера” - так называл их Бересфорд), единая схема подготовки кадров, команды минимального состава на кораблях резерва, затем – перед лицом германской угрозы – сосредоточение флота в домашних водах, сдача на слом огромного числа малоценных единиц, знаменательные морские программы 1908 и 1909 года, переход с 12 дюймовых орудий к калибру 13,5 дюйма – всё это Фишер!

Адмирал шёл путями далеко идущих изменений и нажил яростных оппонентов:

методы Фишера, предмет его гордости, ожесточали и озлобляли антагонистов. Фишер отвечал взаимностью и был скор на расправу. Он не скрывал и даже прокламировал, что строптивцы любого ранга окажутся на пепелище своей карьеры. “Жёны изменников – то есть офицеров, покусившихся на дела Фишера явно или исподтишка - овдовеют, дети осиротеют, дом станет навозной кучей”. Адмирал повторял это снова и снова. С его языка не сходили слова: “беспощадно, непреклонно, безжалостно” и слово не расходилось с делом – множество адмиралов и капитанов грызло локти на берегу в предостережение прочим.

Фишер не стеснялся выражать свой курс в самых неблагозвучных терминах, он как будто дразнил и, в то же время, игнорировал врагов и критиков. Вот пример: Фишер пишет в вахтенном журнале дартмурского военно-морского колледжа: ”Секрет эффективности – в фаворитизме”. Он считал ”фаворитизмом” отбор не по чинам, а по талантам, в интересах общества, но само слово било наотмашь. Офицеры должны были оставаться в рыбоводном садке Фишера – и горе несогласным. Адмирал отвечал потоками презрения на мнения и аргументы оппозиции, бранил ослушников печатно и словесно, откровенно и постоянно.

Но флот Его Величества насчитывал немало офицеров с независимыми взглядами и весом в обществе: многие из них воспротивились Фишеру. Они были вхожи в парламент и имели доступ к печати. Взгляды отдельных недругов Фишера – но далеко не все их методы – нашли отклик в значительной массе опытных и достойных морских командиров.

Оппозицию возглавил Чарльз Бересфорд;

в то время, он командовал основным соединением военно-морских сил - флотом Канала. Флот самым прискорбным образом раскололся, и разлом прошёл по каждой эскадре, через каждый корабль. Моряки разделились на сторонников Фишера и приверженцев Бересфорда. Всё, что шло от первого морского лорда отвергалось с порога главнокомандующим, капитанов и командиров флота подстрекали принять ту или иную сторону. Спорили о технике, переходили на личности. Ни одна сторона не имела сил сокрушить неприятеля. Адмиралтейство завело шпионов на флоте, флот – соглядатаев в Адмиралтействе: стороны превосходно знали обо всех движениях вражеском стане. События приняли скверный оборот и вполне могли обрушить воинскую дисциплину, если бы не третья, самая многочисленная партия – моряки, категорически и самоотверженно отторгнувшие фракционную драку. Вокруг бушевали страсти, но они делали свою работу, спокойно и неизменно. Мы в долгу перед ними.

В девяти случаях из десяти Фишер бился за правое дело. Великие реформы вывели флот из глубочайшего упадка. Фишер дал морякам встряску: армию, равным образом, расшевелила южноафриканская война. Долгое, безоблачное время непререкаемого самодовольства окончилось, страна услышала отдалённые громовые раскаты, и именно Фишер подал штормовое предупреждение и объявил всеобщий сбор. Он вынудил каждый департамент явиться с отчётом: чем занимаетесь, не коптите ли попусту небо? Он тряс морские ведомства, колотил их, вырывал из дремоты, принуждал к деятельному труду, но служить на флоте в дни реформ Фишера было не очень приятно. Нельсон завещал морякам жить общиной, братским содружеством, таково было обыкновение, но традиция – лишь временно! – пресеклась: вожди, в яростных раздорах, сеяли рознь, и флот пожинал обильные, ядовитые всходы фракционных козней.

Я спрашивал себя: был ли иной путь, возможны ли реформы Фишера без его методов и пришёл к выводу: адмирал обезумел от трудностей, обструкций и ожесточился в тяжёлой борьбе за каждый шаг. У руля огромного боевого механизма должны стоять двое:

специалист и политик. Значительные дела на флоте невыполнимы без помощи министра:

никто, кроме политика не может поддержать и защитить решительного первого лорда.

Авторитет моряка соединяется с весом министра и каждый из них более чем удваивает силы в союзе. Деятельные соратники оказывают друг другу величайшие услуги. Согласный труд умножает возможности. Соединение сил не оставляет места интриганам. Солидарное решение может оказаться хорошим или плохим, но становится обязательным для всей морской службы.

Увы, но труды Фишера пришлись на время двух безнадежно и даже смертельно больных первых лордов. С 1904 по 1908 год во главе Адмиралтейства стояли лорд Кодор и лорд Твидмаут: безукоризненно честные и весьма компетентные общественные деятели, но очень нездоровые люди. Более того: ни один из них не был в палате общин и не сумел предложить ответственным депутатам пустить на голоса неоспоримо сформулированную программу Адмиралтейства. Положение изменилось в 1908 году, с приходом в Адмиралтейство Маккены. Новый морской министр отличался решительной храбростью, завидной ясностью ума, имел солидный вес в палате общин и получил назначение в счастливом возрасте пышного цветения сил и способностей. Маккена немедленно успокоил страсти. Но час Фишера уже пробил. Богини мести, Фурии, гнались за ним по пятам.

Стороны зашли слишком далеко в борьбе и ненависти. Разверстая рана схизмы не затягивалась.

Принято считать, что карьеру Фишера прервал инцидент с ”письмами Бэкона”.

Капитан Бэкон, один из лучших офицеров флота и правоверный фишерит служил в Средиземном море под началом Бересфорда. Фишер попросил капитана писать и, при случае, рассказывать о делах в хозяйстве лорда Чарльза. И капитан писал: письма Бэкона прекрасно составлены, изобилуют ценной информацией и… позволяют упрекнуть автора в критике непосредственного начальника. Корреспонденция носила приватный характер, но Фишер имел обыкновение наставлять и ободрять паству открытыми письмами, заметками и меморандумами по техническим вопросам - образчики превосходной полиграфии с особыми, изысканными шрифтами. Непреложная аргументация Бэкона восхитила первого морского лорда, он отпечатал письма и, в 1909 году, распространил их в достаточно широком кругу адмиралтейских приверженцев. В конечном счёте, копия попала врагам и перекочевала на страницы столичной вечерней газеты. Адмирала обвинили в подстрекательстве подчинённых к нарушению воинской субординации. История с письмами погубила Фишера: в 1910 году, прославленный, увенчанный многими лаврами адмирал покинул Адмиралтейство и, под злобное улюлюканье торжествующих врагов, ушёл на покой, в палату лордов – навсегда, по общему мнению.

Моё назначение определилось и я сразу же послал за Фишером. Адмирал отдыхал на заграничном курорте. Мы не виделись с 1909 года, со времени обсуждения бюджета военно-морских сил. Фишер благоволил к Маккене, но поспешил домой, как только узнал, что я не интриговал и не метил на кресло лорда Адмиралтейства. Мы встретились и провели три дня в покое Рейгетского аббатства.

Мне открылся огнедышащий вулкан идей и знаний: Фишер уяснил суть моих намерений;

началось немедленное и неистовое извержение. Адмирал провёл долгие и тревожные недели Агадира на берегу сонного озера Люцерн в вынужденном бездействии, праздности и жестоких муках: любимый флот, дело его жизни стоял перед тягчайшими испытаниями, а Фишеру осталась лишь роль стороннего наблюдателя.

Старый моряк был неудержим. Я осаждал его вопросами, он извергал идеи. Речи адмирала ласкали слух: Фишер говорил превосходно, вопросы кораблестроения приводили его в совершеннейший экстаз. Он дал аттестации адмиралам флота, блестящие, но с серьёзными преувеличениями: сказывалась известная междоусобица. Я намеревался придерживаться золотой середины: перенять главное у Фишера, но строжайшим образом пресечь морскую вендетту.

Я превосходно знал историю флотской распри и назначил Фишеру встречу, ничуть не предполагая вернуть его в Адмиралтейство. Мощь адмирала покорила меня и, к вечеру воскресенья, я чуть было не призвал Фишера руководить морской службой, но сделал это лишь через три года: не из-за боязни шумных протестов, в то время я стоял на сильных позициях. Я испугался иного: продолжения междоусобицы, вражда могла разгореться с новой силой, и нрав адмирала неизбежно привёл бы к такому исходу. Затем и в равной степени меня тревожил возраст Фишера. Прочен ли разум человека в 71 год? Полной уверенности не было. Следующим утром мы ехали в столицу;


с моего языка рвались слова:

“Возвращайтесь и помогите мне”. Единый намёк адмирала решил бы всё и сразу. Но не случилось;

весь обратный путь Фишер хранил подобающее достоинство, а через час мы уже были в Лондоне. Потом пришли сомнения, объявилось множество враждебных адмиралу советчиков и, через несколько дней, я твёрдо решил найти первого морского лорда среди иных кандидатов.

Не знаю, прав я был тогда или нет.

Адмирал провёл многие годы жизни на высочайших государственных постах, в обстановке величайшей секретности и беспощадной ответственности, но был невероятно плодовит и несдержан в переписке. При подготовке этой книги и для нужд биографов Фишера я собрал и перепечатал все адресованные мне письма: конволют занял более трёхсот страниц убористой печати. Большая часть корреспонденции отдана делу жизни Фишера, адмирал снова и снова повторяет основные доктрины и концепции военно морского искусства. В письмах немало несообразностей и прямых противоречий, но генеральная линия неизменна. Фишер говорит о серьёзном, но говорит увлекательно:

эпистолярий насыщен уместными, подчас заумными цитатами, колоритными фразами, рисунками, сарказмами и колкостями. Он писал, как жил: порывисто и страстно, его разум, его острое перо неслись галопом по пятам насущных забот. Адмирал, сплошь и рядом, выкладывает на бумагу такое, что иной побоится и вообразить. Фишер нажил немало врагов, и это не удивительно: он держал путь по бурному морю, и за кормой густо клокотала пена гнева. Удивляет иное: счастливое и многократное спасение от кораблекрушений. Высокая одарённость Фишера удерживала его на плаву.

Чрезмерный, безоглядно грубый слог послужил Фишеру некоторой защитой. Люди сочли шквальный стиль адмирала за неотъемлемую особенность морского волка, и Фишер годами держал стремительный бег по бурному морю.

Предвоенные письма Фишера приносили мне непременное удовольствие, я читал их с живым интересом. Я радовался каждому посланию – восемь-десять двойных страниц, убористо исписанных, скреплённых перламутровой булавкой или кусочком шёлковой ленты;

вкушал новости и советы, разнообразные по смыслу и тону - от болезненных укоров до наставлений и поощрений высочайшей пробы. С самого начала, адмирал обращался ко мне по-отечески. “Дражайший Уинстон” – так начинались его письма, а в конце стояло:

“Ваш, до могилы” или ”Ваш, пока ад не замерзнет” или ”Ваш, пока папоротник не зацветёт”;

потом P.S. и ещё две-три содержательные и блестящие страницы. Я перечитываю письма адмирала и неизменно преисполняюсь глубочайшим расположением к моему адресанту, его пламенному духу, вулканической энергии, глубокому, созидательному уму, драчливой прямоте, любви к Британии. Увы, но пришёл день, замёрз ад, расцвёл папоротник и на нашу дружбу легла могильная тень: вместо ”Дражайший Уинстон” я прочёл: “первый лорд: я не могу более работать с вами”. Но мне приятно отметить, что наши отношения, долгие и тесные, на этом не прекратились.

Сэр Артур Вильсон, первый морской лорд, встретил меня с присущей ему благородной открытостью. Он, безусловно, не был в неведении об основных причинах моего появления в военно-морском ведомстве. Как только строго хранимый секрет моего назначения достиг Адмиралтейства, сэр Артур сказал морским лордам: ”Нам назначили новых хозяев: если они захотят – мы будем нести службу, нет – они найдут других”. До прихода в Адмиралтейство, мне довелось встретиться с Вильсоном лишь на совещании в Комитете имперской обороны;

я, понаслышке, восхищался личностью первого морского лорда, но полностью – насколько понимал его точку зрения – расходился с ним во взглядах на стратегию войны. Сэр Артур считал морской штаб совершенно излишним: я пришёл, чтобы создать его. Вильсон не одобрял планов военного ведомства, возражал против помощи французам войсками: я считал своим долгом скрупулёзно подготовиться к отправке армии во Францию. Я видел в первом морском лорде сторонника тесной блокады и, как человек сухопутный и армейский, полагал, что новый фактор торпедной опасности исключает подобный план. {1} Разительные и принципиальный разногласия! Не исключаю, что сэр Вильсон находил наше поведение в дни Агадира неоправданно переполошным, что он отказывал нам в полном понимании мобильности и мощи флота равно как и в уразумении истинных свойств стратегических сил Британии.

Возраст первого морского лорда подошёл к цензу, до отставки осталось три или четыре месяца. Срок службы можно было бы продлить, но я пришёл с твёрдым намерением обновить совет Адмиралтейства - полностью и по своему усмотрению. В подобных обстоятельствах, перспективы нашего сотрудничества просматривались плохо.

Но мне стоит задержаться на личности знаменитого моряка. Я, в буквальном смысле, не встречал более самоотверженных людей: ни очно, ни понаслышке. Вильсон ничего не желал для себя и ничего не боялся – абсолютно ничего. Он мог командовать флотом Британии и, с равным увлечением, вниманием и удовольствием ремонтировать подержанные автомобили. Его сердце билось одинаково ровно при уходе с высочайшего поста в кромешную неизвестность и при возвращении из отставки в средоточие военно морских дел. Его жизнь была службой. Мало сказать, что служба занимала наиважнейшее место в его жизни: в его жизни не было ничего кроме службы. Он отдавался любому делу, значительному или мелкому и, естественно, обрёл не много наград. Именно так прошла его долгая морская жизнь, и он мерил сослуживцев такой же меркой, невзирая на заслуги и звания. Вильсон, сплошь и рядом, был очень суров к командирам и матросам. Жесток приказ, но приказ: Вильсон мог обрушить карьеру подчинённого или вывести его на путь славы, назначить офицера на хорошую или невыносимую работу и делал это с равной беспристрастностью, сжав зубы, холодно улыбаясь на жалобы, сантименты, отвергая выражение эмоций в любой форме. Я никогда не замечал за ним потери самообладания. Он был всё время замкнут, постоянно сдержан. Вильсону нравилась моя работа, но я узнал об этом после ухода из Адмиралтейства, в чёрные для меня дни.

Но в то же время и за те же самые душевные качества флот горячо любил несимпатичного, чёрствого Вильсона. Его прозвали ”буксир” и ”старый плуг”: он был вечно впряжён в работу, неусыпно трудился, тянул лямку, тащил груз. Моряки шли исполнять тяжёлое, неприятное, подчас напрасное - по их мнению - дело потому что так велел именно Вильсон, а не кто-то другой. В Крымскую войну он был гардемарином. Каждый знал историю креста Виктории сэра Артура: Тамай, Судан, дервиши прорвали каре;

Вильсон расстреливает все заряды картечницы Гатлинга и валит одного дикого копейщика за другим - кулаком, кастетом из эфеса сломанной сабли. Флот складывал легенды о совершенной нечувствительности адмирала к погоде и климату. Лютая зима, Северное море: все кутаются в шинели, лязгают зубами, но Вильсону комфортно в тонком бушлате. Адмирал, без всякого вреда для себя, мог работать под тропическим солнцем без головного убора.

Вильсон был изобретателем с обширными инженерными познаниями. Он разработал метод противоминной борьбы, и моряки пользовались им сорок лет;

он дал флоту топовый семафор и флот пользовался им до появления беспроволочного телеграфа. Он был искусный флотоводец и мастерски командовал в море.

Добавлю, что Вильсон владеет пером: он пишет основательно, очень ясно, приводит скрупулёзно продуманные доводы и блещет широчайшей эрудицией. Высокий человек с высокими качествами: он расположил меня с первой же встречи, но, по моему мнению, принадлежал прошлому: его восприимчивость к новым идеям нового, богатого на перемены времени, оставляла желать лучшего;

адмирал был крайне категоричен и предельно упрям.

Мы не нашли взаимопонимания в нескольких предварительных беседах и я поставил точку. Моя записка об учреждении морского штаба встретила ожидаемый, категорический и весьма аргументированный отказ. Я решил более не медлить и приступил к формированию нового совета. Лорд Адмиралтейства - должность почти министерская, я должен был заручиться одобрением главы Кабинета и, 5 ноября, проинформировал Асквита: ввиду несогласия Артура Вильсона с самой идеей морского штаба, необходимо назначить новых морских лордов и покончить с формальностями до конца января. Полный состав нового совета был готов к 16 ноября. Сэр Фрэнсис Бриджмен – первый морской лорд, принц Луи Баттенберг – второй морской лорд, капитан Пэкенхем – четвёртый морской лорд, пост инспектора флота и третьего морского лорда остаётся за контр адмиралом Бриггсом. Фрэнсис Бриджмен передаёт командование флотом Канала своему заместителю, вице-адмиралу Джорджу Кэллагану. Но самым важным решением стал выбор заместителя Кэллагана: я предложил сэра Джона Джеллико. Джеллико значился пятым или шестым в списке кандидатов, за старшими адмиралами изрядных заслуг, но очерёдностью пренебрегли. Сэр Джон был назначен через головы старших коллег и, практически, номинирован на должность главнокомандующего.

Мы объявили о переменах вечером, 28 ноября и в палате общин поднялся большой переполох. Кресла морских лордов заняли новые люди, прежнее место сохранил лишь один из теперешних руководителей. Начались распросы: они подали в отставку? их попросили? и тому подобное. Я ограничился краткими и необходимыми пояснениями. Все знали смысл моего назначения: энергичное преобразование Адмиралтейства. В то время, я был очень силён: за мной стояло большинство тех, кто знал изнанку агадирского дела и тревожился за флот.

Прощание с Вильсоном прошло дружески, учтиво и холодно. Он никак не проявил обиды за преждевременную отставку, но был обычно бесстрастен, невозмутим и выказал слабое возбуждение лишь единожды. Премьер-министр пожелал присвоить ему звание пэра и собрался идти к королю. Вильсон энергично отверг пэрство. Зачем это? Он станет посмешищем. Но Его Величество решил даровать сэру Артуру орден ”За заслуги” и, в конечном счёте, Вильсон согласился принять награду.


Вильсон удалился в Норфолк, но прежде, в наилучшем нельсоновском духе морского братства, дал прощальный обед новым морским лордам. Меня преследовал навязчивый и неприятный образ - знаменитая карикатура Тэнниэла ”Увольнение штурмана”, где почтенный, престарелый Бисмарк сходит по трапу на берег, а неопытный и взбаламошный германский император провожает его пустым взором. Я утешался лишь тем, что действую в наивысших общественных интересах.

Пришло время, и Вильсон вернулся: я расскажу об этом в соответствующем месте.

После нескольких недель работы в Адмиралтействе, со мной пожелала встретиться группа флаг-офицеров. Среди имён визитёров мне назвали и контр-адмирала Битти. Я никогда не встречался с Битти, но имел о нём некоторое представление. Во-первых, он был самым молодым флаг-офицером флота. Во-вторых, я помнил дело при Омдурмане и белую канонерку: корабль, под командой Битти, поднялся по Нилу до предела возможного и поддержал наш 21-й Уланский полк. В-третьих, Битти прошёл с армией множество сухопутных боёв и, соответственно, сочетал опыт моряка и солдата. Четвёртое: он вышел из прекрасной семьи и получил достойное воспитание. Мы служили с отцом Битти в 4-м Гусарском полку: он часто рассказывал о сыне. Я знал, что адмирал – прекрасный наездник с особым чувством местности. Пятое: в морских кругах ходили толки о чрезмерно резвой карьере Битти. Я тщательно записал всё, что вспомнил в связи с именем контр-адмирала:

некоторые, очень важные для флота и британского оружия замыслы требовали человека, подобного Битти.

Вместе с тем, меня известили о скверной репутации Битти в Адмиралтействе. Он выскочка, он слишком привязан к берегу. Он не предан службе без остатка. Ему предложили назначение на флот Атлантики, на подобающую званию должность. Битти отверг предложение: серьёзный для морского командира шаг - вакансий очень мало, кандидатов в избытке и, в результате, адмирал потерял возможность получить хоть какое-то назначение. Прецедент отказа от места исключил будущие предложения. Битти восемнадцать месяцев без работы и, вероятно, будет исключён из списков: обычный порядок, отставка после трёх полных лет незанятости.

Но я отбросил негативные референции после первой же встречи. Битти, в одночасье, стал главой моего секретариата (или личным секретарём – позднейшее название должности). Мы работали бок о бок, в смежных комнатах и провели пятнадцать месяцев в беспрестанном обсуждении вопросов морской войны с Германией. Со временем, постепенно, мне открылись незаурядные взгляды Битти на морскую стратегию и тактику:

он мыслил особенно, не как ординарный морской офицер, но смотрел на войну глазами солдата.

Битти получил опыт сухопутной войны, и морская практика предстала пред ним в новом свете. Он не был чистым прагматиком. Он полагал боевую технику лишь средством, но не конечной целью. Он видел единство войны на суше, на море и в воздухе. Поло и охота развили в адмирале спорую сообразительность, канонерские лодки и берега Нила обогатили его ум разнообразной практикой борьбы. Беседы с Битти приносили мне пользу и, в равной степени, удовольствие. Мы обсуждали морское дело, поворачивали предмет так и эдак, и я не уставал восхищаться своим собеседником: он рассуждал трезво, глубоко прозорливо, говорил на чистом, необычно свободным от технического жаргона языке.

Весной 1913 года открылась вакансия: пост командующего эскадрой линейных крейсеров и я, без малейших сомнений и через все возможные головы, отдал её Битти.

Адмирал получил уникальный отряд: ядро и начало знаменитого флота, морскую стратегическую кавалерию Британии, наивысшее сочетание скорости и мощи, движитель военных планов Адмиралтейства. Через два года, в феврале 1915, я посетил флагман Битти – “Лайон”. Корабль носил ещё свежие шрамы: недавние следы победоносного боя у Доггер банки. Адмиралы и капитаны отзывались о своём командире с почтением и восторгом.

Когда я покидал корабль, обычно невозмутимый адмирал Пэкенхем взял меня за рукав, отвёл в сторону для приватного разговора и, с полной убеждённостью, сказал: “Нельсон вернулся”. Я часто вспоминаю эти слова.

Я пришёл готовить флот к войне, очень нуждался в компетентном советнике и нашёл его в Луи Баттенберге. Принц Луи, если не вдаваться в детали, стал моим главным консультантом. Он занял должность второго морского лорда в январе 1912. В марте года, здоровье Бриджмена временно пошатнулось, и на его место пришёл Баттенберг.

Принц Луи оставался первым морским лордом до октября 1914 года. Мне необходимо рассказать о знаменитом моряке-аристократе: биографические подробности имеют особое значение, именно происхождение привело Баттенберга к жизненному крушению в первые же месяцы Великой войны и положило конец его долгой профессиональной карьере.

Принц Луи был сыном королевского флота. С раннего детства, его наставником стало море, а родным домом - палуба британского военного корабля. Вся его жизнь прошла на флоте. Высокое происхождение и помогло и помешало принцу: до какого то времени, знатность служила несомненным подспорьем, но затем обернулась несомненным препятствием. В результате, Баттенберг провёл чуть ли не все сорок лет службы на малопривлекательных постах. Вся Мальта знала привычку принца с разбегу вводить эскадру крейсеров в маленькую и переполненную гавань: до столкновения оставалась какая-то сотня ярдов, но корабли, во мгновение ока, отдавали якоря, травили цепи, давали полный назад и благополучно останавливались в нужном месте.

Баттенберг превосходно знал континентальную Европу, глубоко понимал вопросы морской и сухопутной войны – немногие из известных мне адмиралов могли с ним сравниться. Его брат - в те годы король Болгарии - выказал изрядные военные способности при Сливнице;

сам же принц Луи досконально овладел теорией и практикой британской морской службы. Фишер знал, что делает, назначая его главой разведки ВМС, начальником нервного центра нашей организации. Баттенберг был совершенным образцом штабного офицера с основательной подготовкой и счастливыми дарами германской крови: ясностью и стройностью в выражении мысли, тщательностью, неутомимым усердием.

Однажды, во время визита короля Эдуарда в Киль, германский адмирал из высшего командования попрекнул Баттенберга службой Британии и получил жёсткую отповедь:

”Сэр, я начал службу на флоте Его Величества в 1868 году. В то время, германской империи не существовало”.

Роль Баттенберга, в той мере, как это связано с моей историей, откроется читателю по мере разворота событий.

В первую очередь, мы занялись штабом флота. Принц Луи разработал детальный план, первый морской лорд одобрил работу Баттенберга. Я обратился за помощью к Дугласу Хейгу, в то время начальнику Олдершотского военного лагеря. Генерал снабдил меня превосходным материалом - описанием канонов армейского штабного дела;

документ, во многих своих частях, звучал сокрушительной критикой бытующих морских методов.

Материалы специалистов позволили мне подготовить итоговый доклад. Я составил документ с расчётом, по возможности, обезоружить предубеждённые против штаба морские круги и вынес его на обсуждение в январе 1912 года.

Я никогда не прерывал работу над организацией полноценного морского генштаба.

Но эта задача требовала усилий целого поколения. Нельзя разом, взмахом волшебной палочки, изменить умственные привычки слоя старших командиров, а именно от них зависит эффективность и даже сама возможность штабной работы. Можно обучить молодых военных, но профессиональная зрелость приходит лишь на долгом пути вверх по служебной лестнице. Довлел балласт стереотипов. Мы прекрасно жили и без штаба. Мы не хотим делить офицеров на интеллектуалов и прочих. Командир постигает главную науку в море, затем мы развиваем его технические склонности. С приходом в Адмиралтейство я открыл, что за всё время учёбы и службы от морского офицера не требуют прочитать и единой книги о морской войне, он не должен выдержать и самого примитивного экзамена по военно-морской истории. Вклад офицеров флота Его Величества в морскую литературу незначителен. Образцовая работа о морской мощи написана американским адмиралом {2}.

Лучший труд о морской стратегии и сражениях английского флота составлен штатским гражданином Британии {3}. Морская служба, “молчаливая служба”, и в самом деле онемела, но не как организм, погруженный в мысли и штудии, но как организация, стиснутая ежедневной рутиной, придавленная грузом собственной, постоянно растущей сложности и разнообразности. Мы располагали компетентными администраторами, полным набором великолепных специалистов, несравненными навигаторами, превосходными воспитателями, блестящими морскими командирами, храбрыми и преданными сердцами, но к началу войны у нас было больше судоводителей, нежели военачальников. Искусство мореплавания, артиллерийское дело, умения всякого рода и рвение высочайшего накала не могли принести должных плодов без нового, широкого видения боевых нужд и понимания военных обстоятельств, но укоренить подобное мировоззрение можно было за пятнадцать, не менее, лет работы.

Пятнадцать лет! А в запасе было лишь тридцать месяцев.

Во время Агадира – я рассказывал об этом - канцлер Казначейства поспешил сделать всё возможное для укрепления позиций Британии. Кризис прошёл, и канцлер повёл себя по иному. Теперь он считал, что саднящие точки англо-германских отношений надлежит исцелить, найти взаимопонимание в военно-морских вопросах. Нас беспокоят известия о новой, масштабной морской новелле: её готовят и, в скором времени, должны объявить.

Если Германия твёрдо решила побороться за моря, Британии остаётся лишь принять вызов, но стоит попытаться и, по возможности, отвести близкую угрозу переговорами – честными, дружелюбными, откровенными. Мы не против расширения немецких колоний и более того - можем активно посодействовать притязаниям Германии. Нам надо что-то предпринять и разорвать порочный круг событий. Мы готовы уплатить за стабильность и расширение немецких колоний - более чем приемлемая для Британии цена. Я всецело согласился с канцлером. Он мыслил широко, но я преследовал и иную цель. Предположим неудачу:

тогда правительство и парламент услышат сильный аргумент – я, рука об руку с канцлером, работал над утихомириванием морской борьбы, сделал всё возможное, но без результата и прошу дать дополнительные деньги на флот. Мы с канцлером обратились за консультациями к Грею и, уже втроём, с согласия премьер-министра, попросили Эрнеста Касселя поехать в Берлин и лично встретиться с кайзером. Сэр Эрнест, патриот Британии годился для этого дела: он хорошо знал германского императора. Мы снабдили Касселя коротким, но ёмким меморандумом;

Бетман-Гольвег изложил его содержание с непревзойдённым лаконизмом {4}:

“Согласиться с британским доминированием на морях – заморозить нашу морскую программу – сократить, по возможности, германское морское строительство – Англия не препятствует расширению наших колоний – обсуждает и поддерживает колониальные пожелания Германии – декларация обоюдного отказа от агрессивных планов и участия во враждебных друг другу союзах”. Кассель принял поручение и немедленно отбыл в Берлин.

Он вернулся очень скоро, через два дня и сразу же пришёл ко мне с сердечным письмом от кайзера и новым морским законом в весьма подробном изложении Бетман-Гольвега. Мы с жадностью накинулись на бесценный документ и провели всю ночь за его изучением. Стало ясно, что разработанная Адмиралтейством шестилетняя программа ежегодного строительства кораблей - 4, 3, 4, 3, 4, 3 против 2, 2, 2, 2, 2, 2 должна быть увеличена до 5, 4, 5, 4, 5, 4 против 3, 2, 3, 2, 3, 2: так значилось в немецкой морской новелле. Тем самым, мы удерживали 60 процентное преимущество в дредноутах и линейных крейсерах перед одной лишь Германией: немцы добавили к прежним планам три корабля, мы отвечали шестью дополнительными, два киля на один. Германия закладывала третью эскадру: нам приходилось оставить Средиземное море на попечение Франции и забрать оттуда линкоры для домашних вод. Потребность в персонале вырастала вдвое от ранее запланированной:

4 000 человек в этом году и 4 000 в следующем.

Мы обратились в правительство. Кабинет решил направить в Берлин представителя в ранге министра. Выбор пал на Хэлдейна. 6 февраля, после предварительных согласований, военный министр в сопровождении Касселя отправился в столицу Германии.

За несколько недель до отъезда Хэлдейна, правительство поручило мне выступить в Белфасте, в поддержку гомруля. Вспыльчивое население столицы Ольстера яростно противилось законопроекту. Кабинет обязал меня произнести речь, выбора не было, и я постарался предупредить нежелательные проявления недовольства: мы перенесли митинг из Ольстер-холла под огромный шатёр, специально разбитый на окраине города.

Враждующие стороны грозили бунтом и насилием, власти привлекли к поддержанию порядка около десяти тысяч солдат. При благополучном исходе собрания, я собрался на следущий же день поехать из Белфаста в Глазго: с инспекцией некоторых судостроительных работ на Клайде и для публичного выступления в поддержку миссии Хэлдейна: позиция Британии в морском вопросе, ясное изложение сути наших стремлений.

Но прежде Ирландия;

я отправился в путь. Поезд ожидал отправления у перрона лондонского вокзала, принесли последний выпуск вечерних газет: кайзер открыл заседания рейстага и объявил о новых законопроектах - одновременное увеличение армии и флота.

Морская новелла оставалась тайной для народа Британии, равно как и для немецкого народа, но я знал её размах и направленность и вот свежее известие - новый армейский законопроект. Я остро ощутил приближение опасности. В глаза бросилась яркая сентенция, саморазоблачение германского образа мыслей: ”Моя постоянная обязанность и забота – поддерживать и укреплять нашу военную мощь, защиту германского народа на суше и на море, у нас нет недостатка в юношах, готовых встать под ружьё.” Безжалостная истина. Кайзер обращается к Парижу: во Франции падает рождаемость, страна смотрит из-за ограды крепостей на обширные германские земли и безмолвно взирает на несомненный “достаток” соседа в “юношах, готовых встать под ружьё”. Я отбросил размышления о завтрашней ирландской суматохе, о беспокойствах Белфаста и мысленно перенёсся в послезавтра – в Глазго;

там, в публичном выступлении, можно будет дать ответ грозному претенденту на власть над Континентом. Европе вновь угрожает вооружённый захват и, в который раз, помощь придёт со стороны побережья, с наших островов, где не было и никогда не будет ”недостатка в искусных и храбрых моряках, с малолетства приученных к морю.” Я претерпел ирландское испытание и заявил в Глазго:

У Англии могучий флот, но он нам нужен лишь для обороны. У нас нет и не было агрессивных намерений, и мы не предполагаем подобных намерений в иных державах.

Британия и великая, дружественная – я верю, что на долгие времена великая и дружественная – германская империя по-разному заинтересованы в морских силах.

Британский флот - жизненная необходимость;

германский, в определённом смысле, – предмет роскоши. Наша морская мощь – вопрос существования страны. То, что для нас суть - для них дополнение… Наши резервы огромны. Мы можем использовать морское ополчение Англии в невиданной ранее степени: я распорядился, и доверенные эксперты тщательно изучат вопрос. Военно-морские силы и торговый флот – обильный источник кадров, наш остров никогда не испытывал и никогда не ощутит недостатка в искусных и храбрых моряках, с малолетства приученных к морю.

Мы не будем взывать к сочувствию, не выкажем слабости, не возопим о помощи или защите что бы ни происходило за рубежами нашей страны. Мы встретим будущее подобно нашим предкам: без волнений, без самонадеянности, но в бесстрастной и твёрдой решимости. Мы первыми одобрим любые шаги к успокоению и умиротворению на морях.

Мы поможем установлению спокойствия не словом, но делом… Мы примем от Континента вызов к морскому соревнованию и не затруднимся с убедительным ответом. Мы ответим закладкой новых кораблей и не только: мы заложим их в увеличенной пропорции к силам ведущих морских держав;

тем самым, по мере роста угрозы, степень нашего превосходства не уменьшится, но только возрастёт. Морские государства должны понять - тщась обойти нас, они лишь отстанут: мы позаботимся об этом.

Речь в Глазго отозвалась немалым протестом в Германии, и большая часть либеральной английской прессы немедленно запела с немецкого голоса. Кажется, слова ”предмет роскоши” получили в немецком переводе скользкое значение. Немецкая фраза ”расточительный, мотовской флот” (“Luxus Flotte”) стала в Германии крылатой и сердито передавалась из уст в уста. Вернувшись в Лондон, я, ожидаемо, нашёл коллег в раздражении. Похвалы за Белфаст потонули в упрёках за Глазго. Через два дня, Кабинет собрался к докладу вернувшегося из Берлина Хэлдейна. Военный министр опроверг общее мнение: речь в Глазго стала величайшим подспорьем в трудных переговорах. На деле, ещё за день до моего выступления, он выложил перед Бетман-Гольвегом почти идентичные аргументы. Хэлдейн заявил канцлеру, что закладка Германией третьей эскадры вынудит нас ”держать пять или даже шесть эскадр в водах метрополии: возможно, что мы усилим их кораблями со Средиземного моря”;

что если действующая программа германского военно морского строительства будет расширена, мы ”немедленно заложим по два киля на каждый дополнительный немецкий”;

что ради флота ”народ стерпит увеличение подоходного налога на добавочный шиллинг”. На следующий день, Хэлдейн лично зачитал ключевые пассажи моей речи императору и фон Тирпицу, усиливая и подтверждая своё вчерашнее заявление. Тем самым, конфликт вокруг речи в Глазго был исчерпан. Таков был Хэлдейн:

мужественный и верноподданный человек, он руководствовался лишь патриотизмом во всех вопросах подготовки страны к войне.

Хэлдейн привёз оригинальный текст нового германского морского закона, так называемую ”новеллу”. Он получил документ от самого кайзера. Это был тщательно подготовленный материал технического характера. Военный министр мудро отказался комментировать новеллу прежде экспертов Адмиралтейства. Мы сразу же приступили к тщательному изучению документа. Результат более чем подтвердил изначальные и скверные впечатления.

Я дал заключение 9 марта. По мнению Адмиралтейства, переговоры могли идти только на одной основе, исходной и незыблемой: Германия не должна выходить за пределы, установленные действующим морским законом, но наоборот – по возможности, сократить свой флот. Новелла полностью отрицала согласие - она предусматривала значительное и постоянное увеличение германского флота не только в 1912 году, но и в течение следующих пяти лет. Большая часть немецкого флота, чуть ли не четыре пятых, переводилась в состояние постоянной боевой готовности. Тем самым, германское правительство во всякое время года могло распоряжаться двадцатью пятью и даже двадцатью девятью полностью снаряженными линейными кораблями, “в то время как Британия держит в водах метрополии лишь двадцать два линкора - на сегодняшний день и с учётом флота Атлантики”.

Итак, мы встретили жёсткий отпор в главном пункте, но не отступили и перевели диалог в иную область: обоюдная декларация с отказом от агрессивных планов. Эдвард Грей предложил следующую формулу: “Англия не предпримет неспровоцированного нападения на Германию, и не будет проводить враждебной политики против неё.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.