авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Агрессивные намерения против Германии не являются предметом или составной частью никакого действующего ныне договора, соглашения, союза с участием Англии и не станут таковыми впредь”. Берлин счёл формулу неудовлетворительной и, через посла, предложил добавить: “Тем самым, если Германию вынудят к войне, Англия будет строго придерживаться по меньшей мере благожелательного нейтралитета” или “Тем самым, как это ясно из изложенного, Англия останется нейтральной, если Германию вынудят к войне”.

Немецкая формулировка уводила переговоры далеко в сторону, она связывала Британии руки, мы не могли прийти на помощь союзнику: предположим, что Франция начинает военные действия в результате австро-русского конфликта и немцы, с той или иной степенью истины, объявляют войну “навязанной”. Нам, по сути, предложили покончить с Антантой. Более того: согласие с германской формулой не отменяло морской новеллы. В лучшем случае, её бы немного сократили. Переговоры, с самого начала, зашли в полный тупик. Но мы решили продолжить диалог, нам было важно поддерживать дружескую атмосферу, потакать немецким притязаниям и упорно искать компромисса на путях вознаграждения Берлина в колониальной сфере. Война прервала переговоры в полушаге от определённо выгодного для Германии соглашения.

К началу марта, немцы не предали новеллу огласке. Пришло время нести в палату проект военно-морского бюджета. Я не мог открыть общинам подробности германских морских законов, более того: не мог и намекнуть, что знаком с ними - данные кайзеру обещания связали нас по рукам и ногам. Выход нашёлся: я придал своему первому парламентскому выступлению по морским делам гипотетический характер: ”Мы будем действовать так, если Германия воздержится от увеличения флота. Но вот дополнение к бюджету: я предлагаю его палате на тот случай, если, к несчастью, оправдаются доходящие до нас слухи и т.д.” Я заручился согласием Кабинета и ясно изложил пятилетнюю программу развития флота: какими принципами мы руководствуемся, сколько линейных кораблей собираемся заложить. Адмиралтейство настаивало на следующем стандарте: если Германия придерживается текущих морских программ - шестидесятипроцентное преимущество в дредноутах, но если немцы увеличивают строительство - по два киля на каждый дополнительный немецкий линкор.

Речь шла о флоте нашей собственной постройки, без учёта кораблей из доминионов.

Мы не могли всецело полагаться на усилия стран Содружества и рассматривали возможный вклад доминионов, как сверхплановое пополнение британских морских сил. Я изложил коммонерам соображения Адмиралтейства и подбил итог: шестилетний план строительства линейных кораблей, британский ответ на два ежегодных немецких линкора: 4, 3, 4, 3, 4, 3.

Палата одобрила график строительства. Судя по новому морскому закону, германцы думали построить три добавочных корабля, в переговорах с Хэлдейном они соглашались скостить один из них, но мы сомневались в твёрдости немецкого слова. В итоге, Берлин выполнил договорённость и миссия Хэлдейна, по любой мерке, привела к осязаемому результату.

Тирпиц пишет: ”В следующий приезд, он (Хэлдейн) предложил нам основательно замедлить постройку трёх кораблей: не растянуть ли строительство на двенадцать лет? … Он желал одного: жеста доброй воли со стороны Германии, хотя бы и символического. … Именно Хэлдейн предложил нам отсрочить увеличение флота “чтобы переговоры пошли легче” либо, по меньшей мере, прекратить строительство первого из трёх кораблей. Он привёз в Берлин набросок соглашения;

я нашёл, что предложение англичан совпадает с заблаговременно обдуманным мной пределом уступок и счёл возможным пожертвовать одним кораблём”.

Адмиралтейство ответило встречной “жертвой”, мы сократили программу на два гипотетических линкора: с 5, 4, 5, 4, 5, 4 до 4, 5, 4, 4, 4, 4. Отменный дар Малайской Федерации – ”Малайя” – увеличил цифру первого года с четырёх до пяти кораблей.

Общины заслушали итоговый доклад Адмиралтейства в том же месяце. Я воспользовался парламентской трибуной и предложил устроить “морские каникулы”: в канун войны, в годы англо-германского морского соперничества идея не прижилась, но по прошествии лет, оказалась востребованной всем англоязычным миром.

Полагаю, что всем стоит задуматься над моим предложением: я покажу его выгоды на примере следующего года. Боюсь, что в 1913 году Германия заложит три линейных корабля и нам придётся ответить пятью.

Предположим, что мы договоримся о передышке и начнём книгу взаимных неудовольствий с чистого листа;

допустим, что в 1913 году Германия не будет строить кораблей и, соответственно, сэкономит от шести до семи миллионов фунтов. Но это ещё не всё. Если не случится ничего непредвиденного, мы начнём постройку кораблей лишь вслед за немцами, но не прежде них. Итак, Германия экономит на трёх броненосцах и, одновременно с экономией, выводит из рядов британского флота не менее пяти потенциальных супердредноутов. Мыслимо ли надеятся на такой же успех в самом победоносном морском сражении?

К началу апреля, Германия полностью отвергла идею морских каникул. Эрнест Кассель передал мне учтивый ответ кайзера: император скорбит, но подобные договорённости могут существовать лишь меж союзниками.

Рост флота Германии обернулся неминуемыми последствиями. Британский флот, ради безопасности страны, должен был собраться в домашних водах. Пришлось задуматься об отзыве линейных сил из Средиземного моря. Нам предстояло полностью снарядить Третью линейную эскадру - призвать обученных моряков, пополнить экипажи и вывести соединение в воды метрополии. Кабинет решил, что Британии нужен сильный отряд в Средиземном море: в конечном счёте, четыре линейных крейсера и эскадра броненосных крейсеров остались на Мальте. Мы планировали выдержать паритет с растущим австрийским флотом и, к 1916 году, укрепить средиземноморский район эскадрой дредноутов. Итак, Адмиралтейство работало над постепенным восстановлением полной самостоятельности британских морских сил. Но уход – пусть даже и на несколько лет – линейных кораблей Британии из Средиземного моря стал значимым событием. Мы оказались в зависимости от Франции. Французы, одновременно с нами, занялись перераспределением морских сил. Рост немецких вооружений вынудил Англию перевести весь линейный флот в Северное море, Францию - собрать тяжёлые корабли в Средиземном.

Военные моряки наших стран быстро проникались чувством обоюдной зависимости.

Поражает полная неспособность адмирала Тирпица предвидеть последствия своей политики. Даже после войны он писал:

В то время, наш флот сдавал дипломатам козырные карты. Достаточно вспомнить: мы заставили английский флот перейти в Северное море, и Британия практически утратила контроль над Средиземноморьем и дальневосточными водами.

Германия “ходила с тузов” и подталкивала Британию к теснейшему сотрудничеству с Францией. Кончилось тем, что корабли Англии и Франции перешли на новые позиции и нас накрепко связали общие морские интересы. Теперь, в случае германской атаки, Париж мог взывать к нашей отзывчивости и этот призыв – пусть и не основанный на формальных обязательствах – стал неимоверно весом, что бы ни говорили в Лондоне. Я встревожился:

необходимый для Англии отзыв кораблей из Средиземноморья оборачивался чрезмерно тесной связью с Францией: зависимостью, которая могла бы связать нам руки и ограничить в средствах, нужных для предотвращения войны.

В августе 1912 года, Кабинет решил, что адмиралтействам Британии и Франции пора начать неформальные переговоры и обсудить военно-морские дела подобно армии: главные штабы наших стран вели диалог с 1906 года. Я воспользовался случаем, обратился к главе Кабинета и министру иностранных дел с докладной запиской, подчеркнул свою обеспокоенность и нашёл в Асквите и Грее горячих поборников собственных интересов Британии.

23 августа 1912 года.

Сэру Эдварду Грею Премьер-министру.

Я озабочен следующим: сможем ли мы, в достаточной мере, повлиять на политику Франции и сохранить свободу выбора в могущих наступить обстоятельствах? Франция может обязать нас к вынужденным решениям заявив, что понадеялась на наши морские приготовления, собрала силы в Средиземном море и обнажила Атлантику. Это неправда.

Сегодняшняя диспозиция французского флота – наилучшая для Франции и остаётся таковой безотносительно к существованию Британии на карте мира. Французы недостаточно сильны для отражения Германии в одиночку и ещё менее способны действовать сразу на двух театрах. Тем самым, они разумно собрали флот на Средиземном море, где он оказывается в превосходстве и может безопасно обеспечивать коммуникации с Африкой. Равно неверно, что мы надеемся на Францию в деле защиты наших позиций в Средиземноморье. … Если предположить исчезновение Франции, мы не нашли бы лучшей диспозиции для британского флота.

Я не исключаю, что в каких-то обстоятельствах мы поддержим Францию всеми силами, на земле и на море, если сочтём нашу помощь резонным и желательным делом. Но мы не просим ничего взамен. Предположим, что Германия атакует Британию: мы не обвиним Францию в своём одиночестве перед лицом неприятеля и никакие предыдущие морские и военные приготовления не должны обратить такое же обвинение против нас, если – когда придёт время - Англия решит остаться в стороне.

Такова моя точка зрения;

я уверен, что у нас нет принципиальных разногласий. Я не могу сказать, как вести подобные переговоры и не знаю, какой документ мы должны будем подписать. Но Франция может вынудить нас к вмешательству, Париж вооружён сильнейшим аргументом [с которым нельзя не считаться]: ”По вашему совету, по соглашению с морским руководством Британии, мы оставили наш северный берег без защиты. Флот уже не успеет вернуться.” В самом деле, [тут я добавил кое-что не относящееся к вопросу] возможно, что нам пора решиться и хоть что-то закрепить на бумаге. Факты более чем убедительны: мы несём союзнические обязательства без союзнических выгод и при полной неопределённости в отношениях.

У.С.Ч.

И в самом деле, затруднения воспоследовали. Переговоры по техническим вопросам могли исходить лишь из одной посылки: французский флот собирается в Средиземном море и, если обе наши страны воюют, Британия берёт на себя защиту северных и западных берегов Франции. Как я и предвидел, французы задали естественный вопрос – мы уходим, побережье остаётся без защиты, как быть, если Англия не примет участия в военных действиях? Мы понимали затруднение союзника, но никоим образом не могли привязать политический курс Британии к тому или иному расположению морских сил. В итоге договорились, что при угрозе войны два правительства войдут в сношения и заблаговременно определят, какие совместные действия необходимо предпринять.

Французам пришлось согласиться и ясно подтвердить: морские консультации не влекут за собой никаких обязательств по совместным действиям. Это был наилучший исход;

мы не могли предложить ничего более. Когда пришло время, в намерениях Англии не усомнился никто.

Организация флота решительно отличается от устройства армии. Кадровые военнослужащие составляют лишь малую долю от общего числа солдат. Они образуют костяк батальонов, тренируют новобранцев и охраняют покой страны во времена мира.

Обученные военному делу мужчины живут дома, гражданской жизнью, приходят в армию по мобилизационному приказу и по мере необходимости: тогда и только тогда армия готова воевать.

Но главные силы флота всегда наготове. Лучшие корабли Британии постоянно и полностью укомплектованы профессиональными моряками (рядовым и старшинским составом действительной службы). Трём четвертям кораблей не нужны резервисты, они постоянно готовы к бою, но именно в этих трёх четвертях собрана почти вся морская мощь страны. Старые и малоценные корабли не могут идти в бой без полных команд, и флот призывает запасных из так называемого “морского резерва” - моряков, окончивших службу и вернувшихся к штатской жизни. Маломощные корабли – единственная часть флота, которую, подобно армиям Европы, необходимо “мобилизовывать”.

Призыв запасных – основа всех больших армий, но сила флота почти не зависит от мобилизации. Каждый корабль реальной ценности всегда готов получить приказ, развести пары и немедленно идти в бой.

Когда я пришёл в Адмиралтейство, организация флотов метрополии не могла удовлетворить ум, привыкший к армейской гармонии. Я провёл консультации с Френсисом Бриджменом, принцем Луи и контр-адмиралом Трубриджем (первым начальником нового морского штаба) и пришёл к иному, соразмерному устройству наших сил.

Все корабли домашних вод были поделены на Первый, Второй и Третий флоты, всего восемь линейных эскадр по восемь линейных кораблей в каждой;

линейным частям придавались крейсерские эскадры, флотилии и вспомогательные суда.

В состав Первого флота вошёл флагман и четыре линейные эскадры из кораблей “в полной готовности”, с командами штатной численности;

на Первом флоте служили лишь кадровые моряки и он стал силой для незамедлительного применения. Мы пополнили Первый флот кораблями бывшего “флота Атлантики”, перевели их из Гибралтара в домашние порты, а в Гибралтар направили броненосцы из Средиземного моря, с Мальты.

Тем самым, силы метрополии увеличились на одну линейную эскадру из мощных (“Кинг Эдвард”) кораблей, постоянно готовых к бою. Второй флот состоял из двух линейных эскадр с командами из моряков действительной службы, но экипажи имели недокомплект:

около 40 процентов личного состава проходило переподготовку - артиллерийскую, торпедную, иную. Мы называли Второй флот соединением ”действительной готовности” он мог вступить в бой немедленно, но для действий в полную силу должен был вернуться в порты Британии и пополнить команды моряками из учебных центров. Первому и Второму флотам не требовалось ни единого резервиста, в их эскадрах – шести линейных, с приданными крейсерскими – собрались все новые и новейшие корабли Британии. Мы могли бросить их в бой без всякой мобилизации. Третий флот, равным образом, насчитывал две линейные и пять крейсерских эскадр, но из старейших кораблей с малочисленными экипажами: охрана, команды по уходу за техническим состоянием. Корабли Третьего флота могли выйти море лишь после призыва запасных. Мы позаботились о сроках боевой готовности основных линейных эскадр и некоторых крейсеров Третьего флота и создали так называемый “срочный резерв” - специальный разряд морских запасных, они получали дополнительную плату, проходили периодическую переподготовку и были готовы к призыву до объявления всеобщей мобилизации.

Германия добавила третью эскадру к Флоту Открытого Моря и увеличила силы постоянной готовности с 17 до 25 кораблей. Мы ответили описанной выше реорганизацией и некоторыми дополнительными мерами: я опущу их, дабы не вдаваться в чрезмерно технические подробности. Мы собрали в эскадрах постоянной готовности броненосцев вместо прежних 33-х;

прочие силы выросли в той же пропорции. После мобилизации, число германских линкоров возрастало до 38, а британских, для начала – до 57;

затем мы завершали формирование новых соединений и получали 65.

Читатель не сможет разобраться в вопросах мобилизации и готовности предвоенных флотов, если не усвоит описанную выше организацию наших сил.

Мы устроили флоту большой сбор весной 1912 года в Портленде. Над морем поднялись вымпелы ста пятидесяти кораблей, флаги десятка адмиралов, широкие вымпелы дюжины коммодоров. Пришла королевская яхта: флаг британского флота на фоке, штандарт Его Величества на гроте, Юнион Джек на бизани;

король провёл среди своих моряков четыре дня. В один из дней, весь флот вышел в море для продолжительных занятий. Стоял туман, густой, чрезвычайно неблагоприятный, видимости не было никакой, корабли отмечались потусторонними, резкими и ухающими звуками сирен. Казалось, что дело не кончится добром. Но туман внезапно поднялся, флоту открылись дальние цели и мы увидели длинную цепь линкоров: один корабль за другим;

они вспыхивали внезапным, неимоверным пламенем и пускали вдаль снаряды: глухой грохот, высокие всплески воды.

Флот возвращался – три линейные эскадры в ряд, спереди и сзади крейсера и флотилии. Ход подняли до двадцати узлов. От носа каждого корабля пошли усы белой пены. Земля приближалась. Широкий залив распахнулся навстречу гигантской, стремительной армаде. Корабли, не теряя хода и строя, заполнили бухту. Я стоял на мостике ”Эншантрис” среди иностранных офицеров: гости выказывали волнение. Флот не сбавлял хода. Ещё пять минут, и авангард окажется на мели. Четыре минуты, три минуты.

Есть! В точности! Сигнал! Яркие флажки струятся вниз по фалам “Нептуна”. Разом сброшены якоря, цепи грохочут в клюзах, каждый винт крутится вспять. Ещё сто пятьдесят, не более, ярдов движения и флот встаёт неподвижен. Мы смотрим вдоль шеренг: линии строя ровны;

суда, насколько достигает глаз, выстроились, как по линейке. Рты иностранных наблюдателей открылись от удивления.

То были великие дни. Свежие и привлекательные проблемы не оставляли меня от рассвета до полуночи и в них не было недостатка. Время шло в энергичных действиях, созидании и обустройстве;

к моим услугам была вся элита флота – преданные и бодрые офицеры, с доводами, помощью, знаниями. Каждый чувствовал, что мы едва избежали грозной опасности, что нам возможно вздохнуть и должно лучше подготовиться к будущему. Субботы и воскресенья, все свободные дни я проводил с флотами – в Портсмуте, Портленде, Дэвонпорте, с флотилиями в Гарвиче. На борт поднимались командиры различных званий, мы усаживались за ланч или обед и дискутировали о морской войне, подробно и бесконечно.

Моим офисом, чуть ли не домом, стала адмиралтейская яхта ”Эншантрис”;

работа осталась единственным занятием и развлечением. Я провёл на флоте восемь месяцев из трёх довоенных лет, если сложить все дни и недели. Я навестил каждый док, каждую верфь, каждое морское учреждение Британских островов и Средиземноморья, каждый значимый корабль. Я изучил все звенья стратегических планов и, самым исчерпывающим образом, обревизовал адмиралтейское имущество. Я постигал вид, расположение и устройство различных вещей. В конечном счёте, я досконально разобрался в текущем состоянии наших морских дел и знал где что взять, чем и как воспользоваться при необходимости.

Я вспоминаю первую поездку из Портсмута в Портленд: там стоял флот. Пасмурный день подходил к концу. Флот наплывал из тумана, и мой друг вспомнил об иных, но схожих временах: ”Потрёпанные морем корабли оставались за пределами зрения, Великая армия так и не увидела их дальний строй – процитировал он – но именно они встали между Наполеоном и мировым господством” {5}. В гавани Портленда нашу яхту окружили морские гиганты;

кипела жизнь, катера и маленькие суда всякого рода сновали туда и сюда;

ночью загорались огни, десятки тысяч, в море и на берегу, верхушки мачт мигали световыми сигналами – корабли и эскадры переговаривались друг с другом.

Кто мог остаться равнодушным в виду подобного зрелища, кто мог не проникнуться долгом такой службы? Можно ли было не справиться когда, казалось, из густой темноты наползает кошмар войны?

Представьте, сколь эти корабли, огромные сами по себе, невидимо малы на обширной поверхности водных территорий. Их число полагалось достаточным для нужд дня, но число это - два десятка или около того. И ничего иного у нас не было. Почувствуйте – два десятка судов несут всю мощь, всё величие, все обладания, всю силу британской империи. Все наши усилия на долгом, столетие за столетием, историческом пути, все обширно распростёртые по земному шару замечательные дела, все жизненные нужды, спокойствие добродетельного, работящего, энергичного народа имеют под собой опору в два десятка кораблей. Откройте кингстоны, позвольте им уйти под воду – однажды, далеко на севере, в другой гавани Британии чужой флот сделал это – откройте кингстоны и подождите – недолго, полтора часа, и вы очутитесь в другом мире. Британская империя растает как сон;

осколки народов останутся на собственном попечении, центростремительная сила единения исчезнет, разрозненные куски провинций с иную империю величиной безнадежно и бесконтрольно закрутятся в потоке событий и падут жертвой чужестранцев;

Европа внезапно содрогнётся и окажется в тевтонской железной руке, под тевтонским началом, будет жить по всем правилам тевтонской системы. И лишь вдали, за Атлантическим океаном, останется Америка – невооружённая, неготовая, пока ещё неопытная – останется в одиночестве и при долге защищать закон и свободу.

Храните свои корабли, адмиралы и капитаны, отважные матросы и дюжие морские пехотинцы;

храните их бережно и правьте ими верно.

Глава 5.

Фронт Северного моря.

В 1909 году Маккена и Фишер совершили переворот в военно-морском деле: они увеличили главный калибр дредноутов с 12 до 13,5 дюймов. Полтора дюйма: я понял их истинное значение лишь после того, как пришёл в Адмиралтейство – наш снаряд прибавил в весе с 850 до 1 400 фунтов, на стапелях Британии стояло не менее двенадцати кораблей с непревзойдёнными, небывалыми 13,5 дюймовыми орудиями. Снаряд нового калибра весил в полтора раза больше самого крупного германского боеприпаса.

Я не промедлил с вопросом - нельзя ли перейти к большему калибру? - и упомянул об этом на рейгетской встрече с Фишером. Адмирал пламенно одобрил идею. “Не меньше дюймов для дредноутов и линейных крейсеров новой программы! Увеличивайте калибр, это равноценно выигрышу крупного морского сражения, промедление же - национальное предательство. Чем Джек Джонсон валит соперников? Большим кулаком. Нашпигуйте корабль множеством ничтожных пукалок и идите с ними на дно!” Старый лев не знал удержу в технических вопросах, я неспособен передать на бумаге всю мощь и цветистость его речей. Я решил, что результат стоит любых усилий, но чреват неимоверными трудностями и лишь успех – сегодня я знаю это - мог оправдать все риски. Рос калибр, вес, возрастало и водоизмещение, а рост водоизмещения влёк за собой дополнительные затраты.

Более того, конструирование не допускало задержек, пушки надлежало выпустить одновременно с орудийными башнями. Ничего подобного не существовало. Никто и никогда не делал 15 дюймовых орудий. Последнее достижение, калибр в 13,5 дюймов, стал огромным шагом вперёд. Увеличилась мощь, поднялась точность, намного вырос срок службы. Смогут ли британские конструкторы повторить свой успех, для большего калибра и в более напряжённой обстановке? Артиллерийско-технический комитет сел за работу и быстро выработал конструкцию. Мы провели тайные консультации со специалистами Армстронга, и они взялись за новое дело. Я волновался: полный дилетант в оружейной науке должен был понять специалистов и решить, годятся ли они для порученной задачи.

Артиллерийские мастера стояли на высоте положения. Я понял это и без познаний в баллистике. Начальник морских вооружений, контр-адмирал Мур, готов был рискнуть карьерой ради новых орудий.

Но абсолютной уверенности всё же не было. Мы прекрасно изучили 13,5 дюймовый калибр. В 15-ти дюймовом орудии могли проявиться неизвестные особенности. Можно было изготовить модель, и, после тщательных испытаний, разместить заказ на артиллерию для всех пяти кораблей, снизить риски, но потерять год времени, не успеть к возможной баталии, выставить на линию огня пять великолепных судов с ослабленным вооружением и скорбеть об упущенных возможностях. Я попросил совета у ответственных людей:

некоторые из них предложили проявить благоразумие и пожертвовать годом. Наконец, неудачное орудие могло причинить кораблю ужасный ущерб. Мне затруднительно припомнить столь же тяжёлое административное решение.

Я вновь обратился к Фишеру. Адмирал остался при прежнем мнении. Пришлось собрать волю в кулак и прыгнуть в неведомое. Мы заказали полный комплект орудий и условились, что с одной пушкой поспешат. Оружейники обещали не считаться с усилиями и предоставить нам первое орудие за четыре месяца до остальных для испытаний на дальность и точность стрельбы, для создания стрелковых таблиц и разработки иных, сложных приспособлений, невозможных без данных баллистической практики. Возврата не было;

мы стали заложниками нового орудия и принялись заново проектировать под него тысячи деталей новых судов. Представьте себе неудачу. Несчастье. Позорный столб.

Никаких оправданий. Обличения в мой адрес – “безрассуден, неопытен”, ”и месяца не проработал”, ”пошёл наперекор планам предшественников” с соответствующими оценками деятельности: ”грандиозный провал”, “испорчен годовой выпуск кораблей”. Чем я мог возразить? Добавлю, что от принятого, бесповоротного решения до результата должно было пройти четырнадцать, пятнадцать, а то и больше месяцев неизбежного и томительного ожидания. Но я гнал сомнения прочь. “Риск сопутствует войне, но мы должны дерзать и в мирные времена: сегодняшняя неустрашимость в проектных делах может принести нам победу в завтрашней битве” – слова из моего письма первому морскому лорду.

Но всё обошлось. Время подтвердило точность и безошибочность британской оружейной науки, британские мастера пунктуально выдержали срок. “Экпериментальное дюймовое” – так называли новое орудие в официальных бумагах, ”секретное и сверхсрочное” – так окрестили его в цехах Элзуика. Успех был полным. Снаряд в 1 фунтов летел на 3 5000 ярдов с замечательной точностью на всех дистанциях, новое орудие выдержало все испытания. Стоит ли говорить о моём чрезвычайном беспокойстве;

прошёл год, я увидел первые стрельбы, узнал, что всё в порядке и почувствовал себя спасшимся от огромной опасности.

Время от времени, довоенная беллетристика обращалась к футурологическим сюжетам. В 1913 году я нашёл в одном из подобных романов описание крупной морской баталии: новые германские суда громили ошеломлённый британский флот огнём ужасных, невиданных 15-ти дюймовых орудий и, с истинным удовольствием отметил, что мы придали делу ровно противоположный оборот.

Орудие властвует кораблём, и новый калибр стал главной причиной решительных изменений в корабельной конструкции. Поначалу мы планировали линкор с десятью дюймовыми орудиями, с ходом в 21 узел, с длиной корпуса не менее 600 футов, с помещениями для соответствующих машин и с беспрецедентной для британских кораблей бронёй - 13 дюймов: броневой пояс, орудийные башни, боевая рубка. Меньшая толщина брони прибавляла к скорости, меньшая скорость позволяла лучшую защиту и так до бесконечности. Но появилась новая мысль. Вес залпа восьми 15 дюймовых орудий составляет 16 000 фунтов, или около того. Десять новейших орудий в 13,5 дюймов дают лишь 14 000. Таким образом, восемь 15 дюймовых орудий существенно превосходят десять калибром в 13,5. Но преимущество этим не исчерпывается. Увеличение калибра приводит к непропорционально большему приросту объёма взрывчатого вещества. Это не совсем геометрическая прогрессия, вмешиваются иные факторы, но суть именно такова. Итак, сила удара несомненна. Посмотрим на скорость. Двадцать один узел – превосходный ход, но предположим возможность существенного ускорения. Допустим, что корабль превосходит тяжелейшие из дредноутов бронёй и орудиями;

представим, что он может развить скорость, присущую линейному крейсеру с лёгкой защитой и главным калибром в 12 дюймов;

вообразим, что мы втиснули в корпус этого чудовища достаточно лошадиных сил для разгона – не шанс ли это пополнить арсенал морской войны новым боевым средством?

Здесь мы уйдём от материальных свойств корабля. Я описал наши размышления, как последовательный процесс, но, в реальности, дело шло не так: мы, одновременно, рассматривали множество факторов, и пришли многообещающим выводам. Что-то похожее на описанный корабль, при необходимости, можно было бы построить. Но необходимость?

Резонно ли его строить? Какие качества нового броненосца окупят увеличение затрат и хлопоты по проектированию? Ответ лежал в области тактики.

Для кораблей с безусловным превосходством в скорости всегда найдётся выгодное место неподалёку от строя флота: противник может развернуться в боевой порядок разнообразными способами, но быстроходная эскадра, после некоторой задержки, охватит огнём голову вражеской колонны, обойдёт строй неприятеля, пересечёт его путь и заставит врага принять бой, немедленно и неотвратимо, без надежды уйти.

Военные планы Адмиралтейства отводили подобную роль линейным крейсерам: им более чем хватало скорости, но мы должны были считаться с возможностю боя между британскими и вражескими линейными крейсерами: итогом стала бы схватка, не связанная с основным сражением и без влияния на его ход. Более того, шкура наших великолепных ”кошек” – фамильярное название линейных крейсеров {1} – была тоньше брони сильнейших неприятельских дредноутов, а мы полагали, что немцы поставят их в голову колонны.

Нашим линейным крейсерам пришлось бы нелегко в схватке с дредноутами: семь или девять дюймов брони против двенадцати или тринадцати;

возможно, что и слабейшая артиллерия.

Но предположим, что у нас есть особый отряд: достаточно быстроходный для выхода на выгодные позиции и, вместе с тем, бронированный и вооружённый не хуже любого из линкоров. Не преимущество ли это - безусловное, ценнейшее, решающее? Первый морской лорд, Фрэнсис Бриджмен, недавний командующий флотом Канала и его ведущие офицеры думали именно так. Они полагали быстроходную дивизию мечтой военного моряка. Но сможем ли мы заполучить подобные корабли? Сможем ли сконструировать и построить их?

Настала пора обратиться к специалистам, и мы спросили у тактиков Военно-морского колледжа: какая скорость позволит нашему быстроходному отряду свободно маневрировать вокруг вражеского флота? Пусть это будет флот Германии образца 1914 или 1915 года.

Нам ответили: 25 и более узлов совместного хода. Этого вполне хватит. Итак, нам нужно поднять скорость на 4 или 5 узлов. Но как? Суда новой постройки могут держать ход в 21 узел, но 25-26 узлов требуют мощности машин в 50 000 лошадиных сил. Пятьдесят тысяч лошадиных сил требуют дополнительных котлов, но где их разместить? Само собой, место для котлов могло найтись на месте пятой орудийной башни;

мы упразднили её, приняв в расчёт возросшую эффективность 15-ти дюймовых орудий.

Но даже этого было недостаточно. Мы не могли рассчитывать на мощность, потребную для 25-ти узлового хода без перехода на нефтяное топливо.

Жидкое топливо обещало бесценные преимущества. Прежде всего, скорость. При прочих равных, скорость корабля на нефтяном топливе заметно выше угольного. Ход развивается намного быстрее. Нефть, при равном с углем весе, даст сорокапроцентное увеличение радиуса действия. Корабль с лёгкостью примет жидкое топливо в море. Флот с нефтяными машинами - при необходимости и в спокойную погоду – останется на позициях, подпитываясь из танкеров, без нужды постоянно посылать четверть состава в гавань за углем и, соответственно, сжигать топливо на путь к месту бункеровки и обратно. Заправка корабля углем изнуряет всю команду. Во время войны, угольные работы отбирают у моряков и без того краткие часы отдыха и причиняют всем огромные неудобства. Но нефть подаётся по нескольким трубам с берега или танкера, и корабль посасывает топливо, не доставляя команде никаких хлопот. Нефтяное оборудование уменьшит число котельных машинистов как минимум вдвое. Нефть хранится в корабельных отсеках непригодных для твёрдого топлива. По мере расходования угля, растёт число людей, занятых его выгребанием из дальних, неудобных хранилищ и переносом в ближние к котлам бункера или к самим котлам;

моряков отрывают от прочих занятий и даже от орудий, боевые способности корабля падают, нужда в угольных работах может возникнуть в самый критический момент сражения.

К примеру, около сотни моряков ”Лайона” постоянно перелопачивали уголь, перетаскивали его из одной стальной камеры в другую, не видя ни света дня, ни даже отсветов корабельных топок. Нефтяное топливо позволит усилить артиллерию, увеличить скорость и, в то же самое время, снизить стоимость и размеры любого корабля. В некоторых случаях, лишь нефтяная машина способна придать кораблю необходимую в тактических целях скорость. Множество выгод от простой замены угля на нефть в корабельных топках!

Казалось, что со временем мы вообще откажемся от котлов, будем жечь нефть в цилиндрах двигателей внутреннего сгорания и увеличим все указанные выше преимущества в десятикратной степени.

Ко времени моего прихода в Адмиралтейство, мы использовали или строили эсминцев и 74 субмарины с единственно нефтяным питанием;

нефть, в определённых дозах, впрыскивалась в угольные топки почти всех кораблей. Флот слабо зависел от жидкого топлива и не придавал серьёзного значения нефтяному запасу. Но мы собрались построить изрядное число дополнительных кораблей с новыми машинами и подвести под наше морское превосходство нефтяной фундамент. На наших островах не нашлось значимых источников нефти. Её было надо ввозить из дальних стран, в дни мира и в обстановке войны. В то же время, страна располагала обширными залежами лучшего на свете паровичного угля, в британских угольных копях, в нашем полном распоряжении.

Трудное решение: питать флот не английским углем, а импортной нефтью. Нас ожидал клубок проблем, дело требовало обширных инвестиций. Прежде всего, следовало накопить собственные нефтяные запасы: обширные, достаточные для многомесячной войны без единой поставки извне. Мы должны были выстроить огромное число нефтяных резервуаров неподалёку от морских портов. Не окажутся ли топливные цистерны в сильной степени уязвимыми? Как их защищать? Как скрыть, замаскировать? Предвоенные времена не знали слова ”камуфляж”. Нам предстояло спустить на воду два танкерных флота: океанский, для импорта нефти с удалённых месторождений и второй, иного образца, для доставки топлива из гаваней Англии к кораблям на морских позициях. Мы столкнулись с устройством финансовой системы Британии – флот не мог взять деньги на долговременные нужды или покрыть все грядущие расходы единовременным авансом. Каждый год, Адмиралтейство билось с палатой за каждый грош, любая дополнительная ассигновка требовала чёткого обоснования, а сметы флота и без того росли c необходимостью и критиковались с яростью.

За всеми перечисленными трудностями виднелись очертания иных, плохо постигаемых препятствий – рынки и монополии. Мировые запасы нефти контролировались мощными синдикатами под иностранным управлением. Безвозвратно связать флот с нефтяным топливом означало ”восстать против моря бедствий”. {2} Чёрные, штормовые, бурлящие пеной волны накатывались на нашу доселе безопасную гавань. Надо ли было кидаться в пасть бури или медлить, довольствуясь нажитым?

Но за волноломами ждала великая надежда. Превозмочь трудности, одолеть опасности, поднять мощь и способности флота на невиданную высоту: превосходные корабли, лучшие команды, совершенная организация, сильнейшие формы морского боя – вот итог, достойный приз рискованного предприятия. Идёт соперничество, важен выигрыш времени, скажется и годичное опережение. Нет сомнений, вперёд!

Три программы военного кораблестроения - 1912, 1913 и 1914 годов – увеличили мощь и стоимость Королевского Флота в огромной, небывалой степени. Мы полностью отказались от строительства кораблей на угле за одним – впоследствии исправленным – и прискорбным исключением в планах 1913 года. Отныне и впредь, субмарины, эскадренные миноносцы, лёгкие крейсера, скоростные линейные корабли закладывались с нефтяными машинами. Решение о строительстве быстроходного линейного отряда предопределило судьбу всего британского флота. Жребий был брошен. Ключевые корабли, основание самой нашей жизни перешли на нефть и могли жить лишь на нефти. За ними, естественным образом, перешли на нефть и прочие корабли. Верблюд пролез в игольное ушко и проторил дорогу.

1913 и 1914 годы доставили мне немало хлопот: быстроходная линейная дивизия, перевод флота на нефтяное топливо. Некоторые из моих коллег сопротивлялись переменам, их – не без оснований - тревожил чрезвычайный размер дополнительных издержек. В то время считалось, что линейный корабль обходится в 2 миллиона. Быстроходные дредноуты класса ”Куин Элизабет” стоили по три миллиона каждый. Свыше 10 миллионов потребовалось на создание нефтяных запасов, на постройку танкеров и резервуаров;

впрочем, часть этих денег пришлось бы потратить при любом обороте дел. Несколько раз я был близок к капитуляции. Но всё это время премьер-министр не отказывал мне в поддержке. Самая дружеская помощь и самая суровая критика - таков был его служебный долг – исходили от канцлера Казначейства. И всё свершилось. Судьба благоволила Адмиралтейству в его постоянном и непреклонном упорстве;

нас вознаградил сказочный результат, превыше самых неумеренных надежд.

Железная логика начатого дела подвела нас к англо-персидскому нефтяному соглашению. Мы начали с формирования государственной комиссии по нефтяному снабжению. В комиссию пригласили лорда Фишера, он согласился занять председательское кресло. Параллельно, начались изыскания собственными силами Адмиралтейства. Я последовал совету Фрэнсиса Хопвуда и Фредерика Блэка,{3} и послал адмирала Слэйда с экспертной комиссией в район Персидского залива для обследования на месте нефтеносных полей. Адмирал и его группа вошли в государственную комиссию, как представители Адмиралтейства. Именно они двигали дело. Затем пришло время финансистов: упомяну особые заслуги управляющего банком Англии – впоследствии, лорда Канлифа – и директоров англо-персидской и Королевской бирманской нефтяных компаний. 1912 и годы прошли в неусыпных трудах.

Звено за звеном, неразрывное сцепление причин и следствий. Мы пожелали увеличить калибр орудий и, шаг за шагом, пришли к быстроходному линейному отряду, но строительство быстроходных дредноутов потребовало от нас перевода основных единиц флота на жидкое топливо. Повсеместное внедрение нефтяных корабельных машин привело к необходимости обширных нефтяных накоплений. В итоге - гигантский рост бюджета военно-морских ссил и неимоверное усиление оппозиции. Но мы не могли повернуть назад, но лишь пробиваться вперёд и, в конце концов, нашли выход в англо-персидском нефтяном соглашении. Контракт предусматривал стартовые инвестиции в два (с последовательным увеличением до пяти) миллиона и не только оставил за флотом изрядную долю нефтяных запасов, но обеспечил за правительством контрольную долю участия в нефтяной собственности и прибылях – миллионы фунтов в сегодняшнем исчислении. Попутно, мы получили, и по сей день пользуемся выгодными закупочными ценами на топливо для Адмиралтейства.

Дело идёт, остаётся доходным и однажды - так говорит нам оценка прибыли, полученной и ожидаемой - мы сможем заявить: выручка от вложений в нефтяное предприятие покрыла затраты на строительство всех кораблей тех лет, больших и малых, окупила возведение предвоенных нефтяных сооружений;

более того - могучий, несравненный по силе и срокам создания флот программ 1912, 1913, 1914 годов не стоил налогоплательщикам Британии ни гроша.

Так родилась быстроходная дивизия, пять знаменитых кораблей - ”Куин Элизабет”, ”Уорспайт”, ”Бархэм”, ”Вэлиент” и ”Малайя”;

все с нефтяными двигателями, все с ходом минимум в 25 узлов, с восемью 15 дюймовыми орудиями, с броневой защитой в 13 дюймов.

Они и сегодня несут службу среди пятнадцати основных кораблей британского флота. Нам предстоит узнать об их роли в Ютландском сражении.

Соображения объёма не позволяют мне остановиться на строительстве лёгких броненосных крейсеров класса ”Аретуза”: в дни мира и войны флот получил не менее сорока таких кораблей.

Многие годы войн и вражды с Францией, укоренили в Адмиралтействе традиционные взгляды на морское противоборство, на немедленные действия начала войны: тесная блокада вражеских портов и морских баз отрядами сильных, небольших кораблей при поддержке крейсерами и с опорой на ожидающие своего часа превосходящие линейные силы. Двухсотлетний опыт утвердил среди морских стратегов фундаментальный принцип:

“Передовая линия нашей обороны проходит через вражеские порты”. Французы попытались поколебать британскую военную догму новоизобретённой торпедой и построили множество миноносцев;

Адмиралтейство, по прошествии нескольких лет, ответило истребителями миноносцев – эсминцами.

Водоизмещение и вооружение эсминцев отвечали двум требованиям: во-первых, истребители могли достаточно долго оставаться в море и, почти без оглядки на погоду, оперировать в Канале;

во-вторых, с уверенностью надеяться на уничтожение или подавление французских миноносцев. Так, вопреки торпедной угрозе, мы могли обеспечить превосходство в непосредственной близости от вражеских морских баз. Тем временем, защищённые от торпед гавани вдоль всего южного побережья Англии, по соседству с крупнейшими береговыми учреждениями ВМС, предоставляли британским линейным силам и иным кораблям поддержки безопасные, близкие и удобные стоянки без нужды постоянно присутствовать на морских позициях.

До начала нашего века, потенциальным противником была Франция, но затем всё переменилось: пришла Германия, совершенно новый соперник и морской фронт переместился с южного на восточное побережье, с Канала в Северное море. {4} Новый враг, фронт, театр военных действий и прежний стратегический догмат военно-морского дела.

Передовой линией обороны, как и прежде, считались вражеские порты. Политика Адмиралтейства не ушла от принципа тесной блокады гаваней противника сильными отрядами при соответствующей крейсерской поддержке и с опорой на линейный флот.

Британский флот в совершенстве освоил войну на Канале, но на это ушли ратные труды многих поколений и мы не надеялись быстро и в такой же степени подготовить новый фронт. Изменения сказались на расположении морских баз, Адмиралтейство занялось их передислокацией, работы продолжились вплоть до самого начала Великой войны. Но перемены, в куда как большей степени, повлияли на боевые возможности наших эсминцев. Прежде, истребители действовали через Канал, на дистанциях от 20 до 60 миль;

теперь же им предстояло оперировать в Гельголандской бухте - 240 миль открытого моря, значительное расстояние от ближайших баз поддерживающего линейного флота: Темза или Форт. Но Адмиралтейство продолжало держаться за каноны старой стратегии: планы года предписывали начать тесную блокаду вражеских портов сразу же за объявлением войны. Мы работали над конструкцией эсминцев, постоянно улучшали их морские качества, добивались весомых преимуществ в вооружении. Германцы усвоили французскую концепцию и видели в миноносцах средство борьбы с большими кораблями. Мы ставили во главу угла мореходные способности и силу орудий, немцы делали ставку на торпеды и высокую скорость в благоприятную погоду. Условия изменились, и перед нашими истребителями распростёрлось протяжённое Северное море: перемены чрезвычайно ослабили эффективность эскадренных миноносцев Британии. Операции в Канале могли быть выполнены двумя боевыми сменами истребителей, для действий в Северном море требовалось три смены.

Тем самым, в какой-то момент военного времени мы могли рассчитывать не на половину, но только на треть британских боевых флотилий. И, в тот же самый момент, враг мог выставить против нашей трети все наличные силы. Мы могли следовать старой стратегии, с её опорой на базы Британских островов, лишь увеличив численность флотилий в три, а то и в четыре раза относительно сил Германии. Такого превосходства у нас не было и, скорее всего, и быть не могло.

Адмиралтейство приняло во внимание изменение обстановки и, в 1905 году, незадолго до соглашения с Францией, приступило к разработке планов захвата одного из германских островов: работа над подобными проектами продолжалась до агадирского кризиса года. Захваченный остров должен был стать базой блокадных флотилий, местом отдыха и хранилищем боевых материалов;

по мере хода войны, база развивалась до передовой цитадели британских морских сил. Адмиралтейство упорствовало в традиции, собиралось поддерживать постоянную и тесную блокаду и бить вражеские флотилии в самих неприятельских портах.

Германцы не упустили острова из виду. Они сильно укрепили Гельголанд и последовательно фортифицировали прочие – например, Фризские, - острова, сколь либо пригодные для наших нужд. Одновременно, на сцене появилось новое и мощное средство – субмарины. Подводные лодки не только затрудняли – до полной невозможности, по мнению некоторых специалистов - захват и удержание заморской базы или баз, но угрожали гибелью нашим крейсерам и линкорам;

тем самым, британские эсминцы оставались без поддержки и становились лёгкой добычей вражеских крейсеров.

Так обстояло дело после Агадира, в октябре 1911 года, ко времени моего назначения первым лордом Адмиралтейства, к началу формирования нового совета. Мы поняли, что не получим к сроку ни истребительных кораблей для борьбы с миноносцами в домашних водах врага, ни линейных сил для поддержки эсминцев и приняли во внимание трудности и риски штурма и захвата одного из ныне укреплённых островов неприятеля. Началась ревизия военных замыслов, мы работали вместе с ведущими флотоводцами и выработали военный план 1912 года, основанный на принципе дальней блокады.

Мы не выбрали дальнюю блокаду из нескольких возможностей: это было единственное решение. Адмиралтейство не отвергло свой же фундаментальный принцип – агрессивную военно-морскую стратегию, мы отошли от неё лишь временно, оказавшись перед непреодолимыми, на практике, препятствиями, но намеревались преодолеть трудности самой энергичной работой, как в мирные, так и в военные дни. Мы, не без оснований, рассчитывали: закрытые выходы из Северного моря в Атлантику чрезвычайно затруднят связь германской коммерции с мировыми рынками. Мы ожидали: экономические и финансовые тиски блокады неминуемо и губительно скажутся на военной потенции Германии.

Мы надеялись: пресс блокады выдавит немецкий флот из защищённых вод и принудит сражаться в открытом море, против превосходящих сил. Мы верили: во время блокады, Англия сможет по-прежнему держать в своих руках моря, сохранит водные пути открытыми, маршруты армейских транспортов – безопасными, наши острова – недосягаемыми. Мы полагали, что сможем запереть врага на любой срок, и всё это время наши выгоды останутся на должном уровне, а трудности неприятеля будут лишь расти.

Довоенные ожидания оправдались, расчёт Адмиралтейства остался в силе для трёх первых лет войны: на время, пока ход дел зависел лишь от надводного флота.

Стратегия продиктовала дислокацию, флоту надлежало блокировать пути из Северного моря: Гранд Флит действовал из Скапа Флоу, эсминцы, при поддержке старых броненосцев и под защитой минных полей, перекрывали Дуврский пролив. Наши умозаключения выдержали проверку войной. Управление Адмиралтейством переходило из рук в руки, но никто и никогда не отошёл от существенных оснований нашего плана.

Предвоенные меры позволили флоту Британии взять и удержать за собой Мировой океан.

Ни одна из угрожавших британской империи опасностей не могла сравниться с неожиданным нападением на наши корабли. Застать флот или его важнейшую часть врасплох, уничтожить наше морское преобладание означало победить Британию и причинять нам зло, ограниченное лишь милостью всемогущего завоевателя. История недавних лет не оставляла сомнений - победоносные нации не церемонятся с поверженным врагом. Рушится линия морской обороны, Англия голодает и, через непродолжительное время, сдаётся на капитуляцию. Великобритания расчленена;

Индия, доминионы, обширные африканские и островные владения отходят победителям. Ирландия становится враждебным и хорошо вооружённым государством на фланге Англии;

враг облагает беспомощных островитян гигантской контрибуцией с расчётом уничтожить социальную систему страны, если не низводит нас до состояния – как едко выражался Эдвард Грей – “придатка для рекрутских наборов”. Версаль наложил на побеждённую Германию наказание: британской империи хватило бы и меньшего, чтобы в одночасье и навсегда исчезнуть. На кону стояло очень многое. Что бы ни случилось с любым народом Европы, сохранность наших морских сил обеспечивала безопасность Англии;

но поражение флота означало гибель, несомненную и окончательную.

Как скоро германцы решатся уничтожить флот Британии? Что за атака нам грозит с учётом немецкого военного характера, изобретательного и злонамеренного?

Нет сомнений, если Германия не хочет войны, наши размышления останутся лишь ночным кошмаром. Но если немцы желают и намереваются воевать, им не составит труда найти повод, – разногласия с Францией и Россией дают тому множество возможностей – найти его в самый благоприятный для Германии момент и довести дело до неизбежности военного исхода. Обратимся за примерами к временам и войнам Фридриха и Бисмарка:

Пруссии привычно бросаться на врага с чрезвычайной быстротой и внезапностью.

Континентальная Европа, от края до края - пороховой склад. Одна-единственная злонамеренная искра - и всё взлетит на воздух. Нам ведомо, что случилось с Францией в 1870 году. Мы видели, во что обратился беспечный русский флот в Порт-Артуре. Мы, живущие сегодня, знаем, что случилось с Бельгией в 1914 году;

нам известен и не менее примечательный факт: 1 августа того же года, Берлин потребовал от Франции оставаться нейтральной в схватке Германии и России и объявил залог - немецкие гарнизоны в Вердене и Туле.

Ясно, что нежданная беда, гром с ясного неба – не пустые фантазии. Но нельзя ли увидеть грядущее в косвенных признаках опасности? Возможно, Адмиралтейству стоит внимательнее прислушиваться к каким-то спорам великих держав. За передвижениями вооружённых единиц на суше и море можно разглядеть многое. Почти несомненно, что рост градуса мирового противостояния приведёт к пертурбациям на финансовых биржах. Можно ли рассчитывать на предупреждение о готовящемся ударе за неделю, за три дня или хотя бы за сутки?


В Европе, где великим державам приходится выставлять друг против друга огромные армии, существуют механизмы, ограждающие от внезапностей. Решающим действиям обязательно предшествует мобилизация войск, как минимум двухнедельная. Таким образом, оборона – например, Франции - может быть полностью сломлена лишь в гигантском сражении с участием сил всей французской нации. Но британский флот не мог полагаться на подобные механизмы. Враждующим сторонам не требуется мобилизовывать флоты для атаки одних современных кораблей другими. Нужно лишь принять на борт боеприпасы и развести пары. Тяжёлое обстоятельство, но и оно меркнет перед торпедной угрозой. Орудийный огонь, главным образом, опасен при атаке на рассредоточенный флот:

жизненно важные и разобщённые отряды уничтожаются без возможности нанести соразмерный ответный урон. Но здесь помогает беспроволочный телеграф: мы можем управлять движением разъединённых частей и, уходя от боя до времени, вести их в пункт сбора. Более того, перестрелка – состязание двух сторон. Невозможно предположить, что главные силы флотов сойдутся на дистанцию прицельного огня без необходимых предосторожностей. Иное дело торпеда – орудие внезапности и даже вероломства и сила торпедного оружия надводного корабля удесятеряется, если этим боевым снарядом орудует субмарина.

Ясно, что безопасность может быть обеспечена лишь в каких-то пределах. Вопрос не исчерпывается несколькими неделями специальных мер. Мирная жизнь британского флота строго регламентирована. Требуются походы, учения, надо выходить в море и возвращаться для ремонта. Наши гавани открыты для мировой торговли. Совершенная защита против наиковарнейшей из угроз практически недостижима. С другой стороны, не так-то просто осуществить вероломное нападение: подготовка к атаке потребует совместных усилий огромного числа людей во многих местах и запуска гигантских, сложных машин. Комитет имперской обороны всесторонне обсудил вопрос и постановил: Германия, если от этого будет зависеть исход войны, вряд ли остановится перед вероломным нападением;

соответственно, Адмиралтейство должно учесть возможность и взять на себя ответственность за отражение внезапной немецкой атаки. Нам следовало приложить все усилия и исполнить возложенные обязательства: в целом я был уверен в успехе. Флот должен был ежедневно соразмерять свои позиции и своё состояние с сегодняшними позициями и состоянием флота Германии. Я взял за правило проверять диспозицию неожиданным вопросом штабу: “Война с Германией разразится сегодня – каковы наши действия?” Штаб ни разу не затруднился с ответом;

мы постоянно успевали собрать корабли воедино и увести отдельные отряды к месту сбора от опасностей сражения. Мы не отправили корабли в плаванье к берегу Испании, пока не удостоверились, что Флот Открытого Моря стоит на зимнем ремонте. Адмиралтейство провело большие манёвры, сообразуясь с возможностью вражеского удара и необходимостью отразить любое нападение;

мы тщательно обеспечили корабли топливом и учли отпуска, следующие за учениями. В то время и позже, вплоть до объявления войны, Адмиралтейство не дало врагу ни единого шанса для неожиданного нападения на британский флот, у Германии не было случая атаковать разделённые и разобщённые английские корабли весомым составом надводных судов. Немцы, несмотря на совершенно мирное время, могли бы – в теории – напасть из-под воды на британскую эскадру в гавани или установить мины в предполагаемом районе наших учений, но, по любому разумению, это принесло бы лишь ограниченный успех. Более того, я не ожидал подобного вероломства от германского Адмиралтейства, немецкого правительства или императора. Мы пытались, по мере сил, оградиться и от наихудшей из возможностей, но я был убеждён, что кризис начнётся с перебранки, потом упадут рынки, затем последует объявление войны и вооружённые столкновения начнутся одновременно или немного опередят декларацию. Реальные события не слишком разошлись с моими представлениями.

В военное время, намерения врага, равно как и последствия его действий, остаются в высшей степени скрытыми. Но и на войне есть определённая и определяющая всё мера. Что бы вы ни думали о вражеских замыслах, ваши собственные действия строго очерчены материальными возможностями.

Существует лишь ограниченный набор альтернатив. Более того, практика реального мира постоянно корректирует и обуздывает умозрения. Каждое из решений в огромной степени предопределяется копящейся массой предшествующих событий.

Но представьте себе, что мы ещё не начали воевать, но лишь пытаемся вообразить возможный ход военных действий. Во-первых, предположим, что вооруженное столкновение неизбежно;

во-вторых, допустим, что страна вступит в войну с самого начала;

третьим предположением станет выступление в союзе: союзники объединились и договорились заблаговременно, закончили все необходимые приготовления заранее – и вы уже в области умственных спекуляций. Каждое из необходимо сделанных предположений завешивает и без того неведомое будущее дополнительной занавесью той или иной степени проницаемости. Мирные дни мыслящего военного человека, моряка или офицера, проходят в подобных умственных трудах: в интенсивных размышлениях среди всевозможных отвлечений внимания, в попытках уловить среди и меж беспорядочно роящихся гипотез истинные события грядущего дня, в поисках должного, немедленного и воображаемого ответа на события дня грядущего. Между тем, окружение мыслителя – люди, много превосходящие его чинами, а часто и сообразительностью – относятся к созерцателю как к прожектёру-махинатору или, в лучшем случае, как к дитяте-переростку, занятому опасными играми в солдатики.

Итак, в предвоенные годы, мы могли лишь оценивать и предугадывать, что произойдёт с Англией в начале и за первые недели войны. Заглянуть дальше оказывалось за пределами человеческих возможностей. Сложность долговременного прогноза превосходила умственную выносливость. Варианты множились слишком быстро. Будет или нет генеральная морская баталия? Что случится потом? Кто выиграет битву на суше? Ответа не было. Мы знали, что делать в первую очередь: готовиться к внезапному нападению, сосредоточить силы, не подставлять отдельные отряды под удар, держать сильнейшие корабли на самых лучших станциях в полной исправности, не тратить впустую отпущенное время и, когда настанет час, ожидать исхода битвы с твёрдостью в сердце. Нам надлежало предпринять всё возможное для защиты от внезапной атаки, всё посильное для сохранения единства, всё необходимое для подготовки сил к генеральному морскому сражению.

Предположим, что противник не выходит сражаться в море. Допустим, что сухопутное сражение не приводит к определённому результату. Вообразим, что война продлится не недели, не месяцы, но годы. Что ж, с течением времени будет много проще судить о ходе войны и ещё проще готовиться к делу и действовать - всяк будет предупреждён, бодр и бдителен. Самая тяжёлая и опасная стадия войны – её начало. Уроки первого года помогут одолеть трудности второго. Изученный и осознанный опыт второго года станет подспорьем в третьем и так далее.

Я возглавлял Адмиралтейство до мая 1915 года и не принимаю упрёков в недальновидности, в неспособности предвидеть события 1917 или 1918 года. Попытки крепких задним умом выставить меня в дурацком виде бьют мимо цели. Напрасно выговаривать мне, что германцы могли поспешить с закладкой субмарин, построить их за три довоенных, а не за три военных года и обезоружить Британию;

тщетно поучать, что войны вообще бы не случилось, имей мы в августе 1914 года армию августа 1915. Каждое событие побуждает к жизни неповторимую цепочку явлений. Строительство огромного подводного флота в условиях полного мира - разве мы согласились бы с этим, неужели позволили бы Германии строить субмарины с единственной, ясной всем целью – топить безоружные торговые суда, морить наши острова голодом, уничтожить страну? Германия откладывет вторжение во Францию и ждёт, пока Британия не соберёт по призыву мощную армию и не пошлёт её на Континент – вообразимо ли такое?

Каждое событие надлежит судить в безотрывной связи с обстоятельствами времени и никак иначе.

Глава 6.

Ирландия и европейское равновесие.

1913 год прошёл в трудах и борьбе за нефтяные запасы. Мы полностью уверились в нефти, как едином источнике энергии для большинства кораблей флота, вплоть до новейших и жизненно необходимых боевых единиц. Состояние нефтяного резерва весьма беспокоило совет и штаб Адмиралтейства. Джон Джеллико, второй морской лорд, настаивал на значительном увеличении запасов жидкого топлива. Начальник штаба разделял беспокойство Джеллико и, вместе с тем, опасался: его смущало взрывоопасное вещество на боевых кораблях. Государственная комиссия по нефтяному снабжению привела Адмиралтейство в смятение: нефтяные запасы, по настоятельному мнению Фишера, должны были покрыть ожидаемое потребление четырёх военных лет. Ожидаемое же потребление было исчислено штабом ВМС весьма щедро. Расходы на создание топливного резерва выливались в фантастические суммы. Предстояло не только закупить нефть на осёдланном монополиями рынке, но возвести изрядное число резервуаров и купить под них земельные участки. Казалось ясным, что запас нефти – будь то война или мир – такой же актив государства как, к примеру, золотой резерв банка Англии, но флот не мог оперировать деньгами на уровне государственных капиталовложений: средства надлежало тратить в рамках бюджета военно-морских сил. В то же время, Казначейство и мои коллеги по Кабинету встречали каждое увеличение ассигнований нарастающим ропотом и именно я мог бы стать объектом небезосновательного обвинения в значительном приросте затрат: поспешное начинание с нефтяными судами, безрассудно резвое наращивание калибра орудий, брони и скорости. Моряки требовали быстрых действий и припирали меня к стене, преграждавшей путь к добавочным деньгам. Само существование нашей морской мощи оказалось между жерновов противоборствующих мнений.


Сложилось так, что весь год я сражался на два фронта: умерял безмерные и, по моему мнению, сумасбродные аппетиты государственной комиссии и моих морских наставников и, одновременно, отвоёвывал разумно необходимые запасы топлива у Кабинета и Казначейства. Мне пришлось действовать с сугубой осторожностью: доводы, предназначенные для одной стороны, должны были остаться в тайне от другой.

Потребности Адмиралтейства в капиталовложениях неуклонно росли: сказывался рост цен, усложнения и усовершенствования морских аппаратов. Решительные дни наступили в конце 1913 года: пришло время нести проект морского бюджета в Казначейство, затем в Кабинет и скрытый ход борьбы за ассигнования вылез на поверхность вопиющим и болезненным фурункулом.

Прелиминарии не привели к согласию с Казначейством и, в конце ноября, я передал неразрешённый вопрос Кабинету. Бюджет стал единственным или главным пунктом в повестке дня четырнадцати продолжительных и напряжённых заседаний правительства, яростные обсуждения затянулись чуть ли не на пять месяцев. В конце концов, я остался в одиночестве. Я дошёл до предела своих политических возможностей, но замыслы Адмиралтейства, в том числе и главный из них - программа строительства линейных кораблей, лежали под сукном;

оставалось лишь отойти от рассчитанных и заявленных стандартов соотношения сил, от основы нашей политики противодействия Германии. В 1912 году, Кабинет решил сохранить паритет с флотом Австрии на Средиземном море – австрийцы завершали постройку четырёх линкоров. Вопрос усугубили три обещанных Канадой дредноута. Канадское правительство внесло оговорку: броненосцы - дополнение, но не часть 60 процентного стандарта. Мы официально обязали канадцев построить корабли, и наше жёсткое требование вовлекло сэра Роберта Бордена в лютую партийную борьбу. Действия сената Канады не оставляли сомнений в том, что наступающий год не увидит закладки трёх дредноутов ни в ”дополнительном”, ни в ”обязательном” виде;

тем самым, мне пришлось настаивать на безотлагательном строительстве как минимум трёх броненосцев из программы 1914-15 гг. Кабинету было очень нелегко пойти на это. К середине декабря я утвердился в мысли подать в отставку. Основы военно-морской политики категорически менялись, нам оппонировали поднаторевшие в делах Адмиралтейства критики из правительственных кругов: они досконально знали вопрос и имели власть запросить любую подробность. Асквит оставался нейтрален но, вместе с тем, управлял событиями и отводил непоправимое. Несколько раз казалось, что разногласия непреодолимы и безысходны, но вмешательство премьера предотвращало пагубный для Адмиралтейства финал – прекращение дискуссии. К середине декабря, обсуждение окончательно застопорилось, и Асквит объявил перерыв до середины января.

Стороны получили время для раздумий, и положение значительно изменилось: в середине января, я вернулся в Англию и узнал, что некоторые из важнейших коллег министров нашли позицию Адмиралтейства справедливой в главных пунктах. Но конфликт не утих, а заполыхал с новой яростью. Адмиралтейство без устали исторгало потоки документов и доводов: мы отвечали на каждый выпад оппонентов.

Тем временем, эхо противоборства докатилось до газет. Уже 3 января, канцлер Казначейства в интервью Дейли Кроникл категорически высказался о невиданном спокойствии в мировой политике, сегодня и в перспективе, оплакал безрассудные траты на вооружения, обратился к истории и прозрачно намекнул, что вопрос сбережения государственных средств оказался роковым для карьеры лорда Рандольфа Черчилля.

Либеральная и радикальная пресса хором и громко пели об экономии бюджета, сильное антиадмиралтейское настроение распространялось по нижней палате, среди влиятельных приверженцев либеральной партии. Но вскоре парламент был распущен. На первое место вышел ирландский вопрос. Горячие сторонники гомруля отнюдь не хотели ослабить правительство поголовной отставкой совета Адмиралтейства. Либеральное правительство напрягло силы в партийной борьбе и могло претерпеть из-за провала даже и одного министра. Никто не ожидал, что я покину свой пост в благостном молчании. На фоне текущих ирландских неприятностей замаячила совершенно нежелательная перспектива ужасающего военно-морского скандала. Я принялся укреплять собственное положение в партийных рядах и вошёл в дискуссию по ирландскому вопросу;

ситуация с флотским бюджетом оставалась шаткой весь февраль и часть марта, ни одна из сторон не получила весомого преимущества.

В конечном счёте, благодаря неистощимому терпению премьер-министра и его поддержке – твёрдой, хотя и негласной, бюджет ВМС был принят почти без изъятий.

Месяцы перебранки обошлись нам лишь в три маленьких крейсера и двенадцать миноносцев береговой обороны. Парламент рассмотрел ассигнования в 52 миллиона.

Пришлось дать далеко идущие авансы – без этого мы не могли утвердить победу. Я, с подобающими оговорками, согласился пообещать депутатам значительную урезку бюджета будущего года.

Но когда пришло время, никто не настаивал на соблюдении обязательств.

Весна и лето 1914 года прошли в обстановке небывалого спокойствия. После Агадира, Германия обходилась с Великобританией не просто корректно, но деликатно. Английские и немецкие дипломаты согласно выступили в спорах на Балканской конференции. Застарелое недоверие Форин офиса к Германии не исчезло, но, в значительной степени, ослабло.

Алармисты – по меньшей мере, некоторые - ощутили необходимость подправить мировоззрение. Казалось, что с выразителями внешней политики Германии можно вести диалог и сотрудничать в делах. Чувство доверия окрепло после мирного разрешения балканских трудностей. Шли месяцы, мы обсуждали весьма деликатные вопросы, подходили к грани разрыва, но отношения не прервались. Ход мировых событий предоставлял любой из стран множество поводов к началу войны. Казалось, что Германия, равно как и мы, намеревается жить в мире. В воздухе, меж членами правительства, среди депутатов палаты общин явственно витал ветерок оптимизма, в то время как за нашими границами шёл и набирал скорость рост вооружений, Германия обложила капиталы пятидесятимиллионным налогом и имеющие уши слышали удары набата.

Главенствующие персоны наших стран выказывали обоюдное уважение, проявляли добрую волю: благоприятный залог на будущее. Некоторые предсказывали, что наступает время широких политических комбинаций, что Англия и Германия отбросят сегодняшние дружеские и союзнические предпочтения, объединят недружелюбные стороны новыми, гармоническими альянсами и дадут волнующимся нациям Европы уверенность в покое и честном обращении. Морское соперничество, на короткое время, перестало быть источником трений. Мы, неуклонно, планомерно и успешно, проводили в жизнь программу кораблестроения третьего года. Германия осталась при планах начала 1912. Стало ясно, что в основных классах кораблей Британия недосягаема.

Удивительное европейское спокойствие разительно контрастировало с неистовой борьбой наших собственных партий. Схватка либералов и консерваторов вокруг ирландского вопроса шла чуть ли не в духе борьбы на земле самой Ирландии - в злобе и напряжённом ожесточении.. Билль о гомруле должен был войти в законную силу, так действовал механизм парламентского акта, и протестантские графства Ольстера начали открыто готовить вооружённое сопротивление. Консервативная партия всецело поощряла и поддерживала инсургентов. Лидеры ирландских националистов – Редмонд, Диллон, Девлин и прочие обеспокоенно взирали на ухудшающуюся обстановку в Ольстере. Но за партийными вождями Ирландии стояли иные особи - неописуемо свирепые, весьма склонные к насилию, каждый шаг и жест умеренного крыла ирландской парламентской фракции возбуждал их буйный гнев. Правительство Асквита искало тропку среди нагромождения препятствий.

В первых же дискуссиях о гомруле, в 1909 году, я, как и канцлер Казначейства, неуклонно отстаивал вывод Ольстера из механизма самоуправления: мы могли бы опереться на вотирование вопроса в графствах или на что-то подобное. В то время, нас обескуражили аргументом: уступка хорошая, но преждевременная и может пригодиться в будущем, как последнее средство защиты сеттльмента. Будущее наступило, кризис достиг высшей точки и Кабинет, в принципе, согласился с тем, что правительство не может действовать без законодательного учёта реалий Ольстера. Ирландские лидеры узнали о решении министров в марте. Началось яростное сопротивление. Ирландские депутаты нашли мощную поддержку внутри самой либеральной партии и могли в любой момент опрокинуть правительство. Вожди ирландской фракции явно опасались смягчения билля о гомруле: народ Ирландии мог отринуть и подправленный закон и их самих.

Но правительство упорствовало и они отступились: Кабинет не пошёл на попятную перед возможным поражением и проигрышем голосования. Разработанные поправки оставляли за любым из графств Ольстера право выйти из-под гомруля народным волеизъявлением;

подача голосов могла состояться лишь после двух всеобщих и успешных выборов в Великобритании. Невозможно было придумать лучше. Мы не отошли от принципа единой Ирландии, но устранили недомолвку: теперь протестантский Север мог объединиться с Югом лишь по собственному и свободному выбору, но никак иначе.

Ольстерцы, до голосования, могли испытать дублинский парламент на деле, в течение, как минимум, пяти лет.

Консервативная оппозиция немедленно и глумливо отвергла законодательные предложения. Мы не отступили и, при вынужденной поддержке депутатов-ирландцев, вставили поправки в текст билля. Теперь можно было идти вперёд и проводить закон с чистой совестью и вопреки всяческой обструкции. Я никогда не был сторонником насильственного подчинения северных графств Дублину, но, в то же время, твёрдо намеревался не дать Ольстеру стать помехой для остальной Ирландии на пути к желанному самоуправлению. Я полагал это правильным, честным и был совершенно готов защитить интересы короны и парламента всеми необходимыми, констиуционными средствами. В таком духе я выступил в Брэдфорде, в марте 1914.

Мне очень хочется верить, что политические руководители Британии никогда более не станут объектами понуканий, подстрекательств, что соратники и сторонники не поведут их дорогой буйного и слепого пристрастия, что партии не явят себя в неприглядном виде лета 1914 года – именно тогда наступил апофеоз торга, кульминация долгой череды маршей и контрмаршей в борьбе за власть;

мы коснулись этого в предыдущей главе. Внешнее давление сопутствует жизни политика, но нужен личный опыт подобных раздоров, чтобы понять его истинную тяжесть, чтобы осознать, как все свойства личности общественного деятеля – плохие, хорошие, нейтральные – идут в ход, используются для стяжания победы.

Огромными массами овладевает страстная, незрячая приверженность и они кидаются в борьбу, едва ли не в кулачный бой: мы видим жаркий энтузиазм, горящие глаза, учащённое дыхание;

мы слышим брань: ей осыпается любая помеха в гоне за жертвой;

люди лгут, вымогают и вынуждают публичные обещания;

общество охвачено болезненной лояльностью, насилие приветствуется, умеренность проклинается, честность разочаровывает;

любая попытка найти согласие встречает крики об “измене”, пастыри желают сохранить расположение паствы, стороны уверены лишь в собственной правоте, оппоненты неблагоразумно грубы – вот обстановка, так действуют, так противодействуют друг другу стороны во время острого кризиса. Промедление обесценит и ослабит лидера, заминка неверна, малодушна: действуйте быстрее толпы, постарайтесь управиться с толпой, переламывайте ситуацию постоянными обещаниями жесточайших мер.

Есть предел удержания спора в области слов и законов. Затем является сила:

последний арбитр, единственное, последнее средство успокоения.

Ольстерцы готовились. Они объявили, что собираются созвать временное правительство, неустанно собирали и обучали боевые отряды. Они везли в страну оружие:

противозаконно и даже с применением насилия. Надо ли говорить, что такие же симптомы обнаружились и среди ирландских националистов. Волонтёры прибывали тысячами и настойчиво пытались раздобыть винтовки.

Опасность росла, и военное ведомство обратило внимание на маленькие британские гарнизоны в северной Ирландии - в особенности на отряды при складах с армейским имуществом - и на положение войск в Белфасте. Казалось, что оранжисты не причинят никакого вреда британским силам и, скорее всего, найдут друзей в британских солдатах. Но государственное управление северо-западным Ольстером полностью развалилось.

Обстоятельства потребовали от армии и флота мер предосторожности. 14 марта правительство решило защитить военные склады в Каррик-Фергусе и иных местах небольшими отрядами. Мы ожидали, что компания Грейт Норзерн Рэйлвей откажется перевозить войска, приготовились послать солдат морем и, одновременно, решили передислоцировать линейную эскадру с флотилией из залива Ароза в Ламанш, поближе к Белфасту. Мы надеялись, что популярность и добрая слава королевского флота поможет сохранить мир даже при провале армии. Ничего более задумано не было, но военные начальники, столкнувшись с явным движением в сторону гражданской войны, принялись выводить далеко идущие планы из совершенно невероятного предположения: оранжисты окажут решительное сопротивление и ввяжутся в бой с британскими частями.

Наши, очень скромные, военные приготовления сильнейшим образом покоробили армейских командиров и, когда 20 марта командующий вооружёнными силами в Ирландии вкупе с прочими генералами обратился к ним с поразительным посланием - собраться в Каррахе и исполнить конституционный долг в любых обстоятельствах - офицеры решительно отказались.

Скандал в армии взорвал парламент и до основания потряс страну. Консерваторы обвинили правительство в коварном заговоре: мы собрались истребить верноподданных Ольстера и лишь патриотизм консервативных армейских кругов спас лоялистов от гибели.

Либералы ответили, что оппозиция посягнула на конституцию, что консерваторы открыто признаются в подготовке мятежа и пропагандистском соблазнении не армии, но отдельных офицеров.

Невозможно читать записи парламентских дебатов – они продолжались весь апрель, май и июнь – без восхищения крепостью наших государственных установлений: они устояли в судорогах тогдашних страстей. Стоит ли удивляться донесениям берлинских шпионов: Англия парализована раздорами, сползает к гражданской войне, перестала что либо значить для европейской ситуации? Могли ли они разглядеть и оценить глубочайшую, сокровенную общность народа Британии под плесками, пеной и яростью политической бури?

Партийная борьба приняла крайние формы, страсти не утихали весь май и июнь, но за кулисами две главные политические силы настойчиво продолжали поиск согласия. Дело окончилось 20 июня призывом короля к лидерам консерваторов, либералов и ирландцев собраться на конференцию в Букингемском дворце.

В конце июня, британские эскадры нанесли визит в Киль и, одновременно, в Кронштадт. После нескольких лет перерыва, новейшие британские и германские корабли встретились в Киле и встали борт о борт в окружении лайнеров, яхт и всякого рода увеселительных судов. Гости и хозяева договорились взаимно пресекать проявления нежелательной любознательности к техническим особенностям военного оборудования.

Состязания, речи и застолья. Погожие, солнечные дни. В Киль соблаговолил прибыть сам кайзер. Офицеры и нижние чины сходились накоротке, развлекались на кораблях и на суше, бродили, рука об руку, по гостеприимному городу, дружески закусывали за общим столом.

Германский офицер полетел и разбился на британском гидроплане и моряки обеих стран обнажили головы на его похоронах.

28 июня, в самый разгар веселья пришла новость: в Сараеве убит эрцгерцог Карл.

Кайзер получил известие в море. Он сошёл на берег в заметном возбуждении, отменил всю дальнейшую программу и, тем же вечером, покинул Киль.

Подобно многим, я часто воскрешаю в памяти тот июль, великолепие последних дней довоенного мира. Короли и державцы правили народами и империями, государства бурно росли на обильной пище: на сокровищах, накопленных за долгие, спокойные времена. Мир висел над пропастью, но казался надёжно закреплен и прилажен к огромной консольной конструкции. Два могущественных европейских союза блистали доспехами, бряцали оружием и наблюдали друг за другом в пристальном спокойствии;

тем временем, меж ними прорастала паутина связей - работа вежливой, рассудительной, мирной и, в основном, искренней дипломатии. Огромная структура удерживалась в равновесии скромными средствами: фраза в депеше, замечание посла, двусмысленное парламентское высказывание.

Хватало слов, даже слухов, красноречивого кивка головы. Можем ли мы, после всего, что было, надеятся на всеобщий мир, на мировое спокойствие, сможем ли выстроить или даже превзойти изощрённую, аккуратную, изумительную систему равных по силе союзов довоенного времени, найдём ли способы сдерживать опасные действия и препятствовать им? Вернутся ли в Европу порядок, соседство, многие и взаимные связи, станет ли она прежней, явит ли миру единый, великолепный организм, вкусит ли от щедрот науки, идущей рука об руку с природой? Волшебный, старый мир поры своего заката!

Но в воздухе носилась странная раздражённость. Народы не довольстаовались материальным процветанием, но затевали гражданские склоки и пускались во внешние раздоры. На смену пошатнувшейся религии пришёл национализм;

он горел под поверхностью чуть ли не каждой земли лютым, пусть даже и скрытым огнём. Казалось, что мир алчет страдания. Люди спешили броситься в омут. Военные работы, меры и контрмеры в каждом из лагерей велись с небывалым усердием. Франция ввела трёхлетнюю воинскую повинность, Россия тянула стратегические железнодорожные магистрали. Сараевские бомбы поразили древнюю, глубоко прогнившую и терзаемую невыносимыми национальными схватками империю Габсбургов. Италия зарилась на Турцию, Турция противостояла Греции. Греция, Сербия и Румыния враждовали с Болгарией. Британию охватили распри, и она казалась не у дел. Америка оставалась за три тысячи миль от Европы. Германия собрала пятьдесят миллионов военного налога, увеличила армию, углубила Кильский канал – он стал доступен дредноутам в том самом августе;

немцы со вниманием следили за событиями, и их пристальный взгляд запылал внезапной злобой.

Осенью 1913 я обдумывал политику Адмиралтейства на следующий год – приближалось обсуждение бюджета – и направил первому морскому лорду записку:

экономить, не проводить большие манёвры флота 1914-1915 годов, но заменить их мобилизацией Третьего флота. Я предложил призвать полный состав флотского резерва и всех офицеров-резервистов, составить команды по штатам военного времени и провести недельную или десятидневную переподготовку запасных на кораблях Третьего флота. Тем самым, мы подвергали практической проверке всю систему мобилизации. Перед этим и в том же году, всему составу добровольческого флотского резерва предписывалось прибыть на корабли Первого флота и пройти недельные занятия вместе с регулярными командами.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.