авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Принц Луи согласился. Мы подготовились и 18 марта 1914 года поставили в известность парламент. 15 июля Адмиралтейство начало пробную мобилизацию: по ранее утверждённым планам, безотносительно к текущей ситуации в Европе. Законных оснований призывать запасных у нас не было, но отклик оказался хорош: в учебные части флота пришло более 20 000 человек. Наши мобилизационные приготовления стали первой в истории военно-морского дела практической проверкой призыва и доскональной кадровой ревизией. Специально откомандированные Адмиралтейством офицеры наблюдали за мобилизацией в каждом порту для доклада и исправления каждого непорядка, всякой заминки, любого сбоя.

Мы с Баттенбергом инспектировали ход дел в Чатеме. Резервисты получили снаряжение и взошли на борт. Третий флот, в полном составе, принял уголь, развёл пары и пошёл на Спитхед, к месту общего сбора. Там, 17 и 18 июля прошёл большой флотский смотр. Мир не видывал подобного: невероятное, огромное, небывалое собрание военных кораблей. Король детально проинспектировал флот. Утром, 19 июля, корабли вышли в море для разнообразных упражнений. Армада прошла перед королевской яхтой, и шествие растянулось на шесть часов: каждый корабль оделся во флаги, играли оркестры, на палубах густо выстроились матросы и морская пехота, корабли шли 15 узловым ходом и над флотом беспрестанно кружили гидропланы и аэропланы. Перед нами прошла мощь Британии, основа нашего могущества, но, может статься, не это зрелище и не тягостная, даже удушливая атмосфера континентальных дел занимала мысли суверена и собравшихся министров, но изнурительная, гадкая, трагическая ирландская свара, угроза раскола нации на два враждебных лагеря.

Корабли уходили за плавучий маяк Нэб и терялись из виду, один за другим. Они ушли в очень долгий путь, но никто из нас не знал об этом.

Глава 7.

Кризис.

24-30 июля.

В пятницу, после полудня, Кабинет засиделся над ирландскими делами. Конференция в Букингемском дворце провалилась: от встречи ждали решений, но разногласия и противоречия остались остры, безнадёжны и совещание окончилось ничтожно малым результатом. Разговор, по большей степени, шёл о Фермане и Тироне. Смогут ли ирландские повстанцы, в своей бесчеловечной инсуррекции, выдавить оттуда поборников Британии? Английская политика осеклась перед неудачным географическим расположением кучки неприметных приходов в двух ирландских графствах. Север не соглашался с одним, Юг – с другим. Вожди желали прикончить врага и, насколько хватало отваги, понукали сторонников к действиям. Никто не уступал и пяди. Между тем, соглашение по Ирландии решительно и сразу разрядило бы партийную усобицу. В году, Ллойд-Джордж предложил программу совместной и согласной работы политических сил;

с тех пор, подобные планы были у всех на слуху, горячо приветствовались лидерами обеих сторон и завершение ирландского дела непременно поставило бы в повестку дня вопрос о партийной кооперации. Но за провалом ирландской политики виднелось что-то весьма похожее на гражданскую войну, на дорогу в омут неведомой глубины. Кабинет блуждал по грязным просёлкам Фермана и Тирона в поисках выхода из тупика и спасения от беды. Теплилась надежда, что события апреля - Каррах и Белфаст - отрезвят и приведут в согласие британское общественное мнение, и мы сможем успокоить ирландские группировки. Но Белфаста и Карраха оказалось мало. До отрезвления оставался ещё один виток конфликта, обе стороны безоглядно старались подогреть свару. Мало когда со времён Зелёных и Голубых в Византии партийные пристрастия доходили до большего абсурда. Но истинное потрясение ждало нас впереди.

Дискуссия подошла к бессодержательному завершению, Кабинет собрался разойтись, но тут раздался тихий и мрачный голос Грея – он зачитывал документ, только что присланный из Форин офиса. Это была австрийская нота Сербии. Я смог избавиться от мыслей о прошедших, утомительных и безысходных дебатах, лишь через несколько минут.

Все очень устали, но фраза следовала за фразой и ирландские дела постепенно уходили из сознания, уступая образам совершенно иных событий.

Нота была чистой воды ультиматумом. Новое время не видывало подобных документов. Грей зачитывал условия. Ни одно из мировых государств не могло согласиться с ними: агрессор писал не для того, чтобы удовлетвориться и самым малодушным согласием. Прихожане Фермана и Тирона сокрылись в туманах ветреного Ирландского острова, перед моими глазами встала карта Европы и на неё упал странный свет – он рос, распространялся, ощутимо менял оттенки.

Меня постоянно и живо интересуют письменные свидетельства: как люди узнали о войне, где они были, чем занимались, их первое впечатление. Прежде всего, приходило чувство личной уязвимости. Ошеломляющее известие врывалось в жизнь каждого, по персональному адресу. Мне интересны самые мелкие подробности: я уверен, что правдивые, не заимствованные воспоминания бесценны и окажутся непреходяще интересны потомкам. Именно по этой причине я остановился на кратком описании своих собственных чувств.

Около 6 часов, я вернулся в Адмиралтейство и объявил друзьям, соратникам в многолетних трудах, {1} что пришла настоящая беда и дело идёт к войне.

Я обдумал положение, записал и представил коллегам список важнейших задач, памятку на случай скверного исхода событий. В наступившие дни, мои друзья сверялись со списком и вычёркивали исполненные пункты.

1. Первый и Второй флот. Выход на позиции.

2. Третий флот. Бункеровка, вооружение.

3. Передислокация, Средиземное море.

4. Китай, диспозиция.

5. Слежка за вражескими крейсерами в заграничных водах.

6. Вооружить торговые суда.

7. Патрульные флотилии. Размещение. Увольнительные. Укомплектование.

35 дней без захода в порт.

8. Срочный резерв.

9. Старые броненосцы в Хамбер. Флотилия для Хамбера.

11. Береговая охрана.

12. Зенитные орудия в нефтехранилища.

13. Аэропланы в Ширнесс. Авиаматки и гидропланы.

14. Контршпионаж.

15. Склады, иные уязвимые объекты.

16. Ирландские корабли.

17. Диспозиция субмарин.

На следующее утро я подробно обсудил ситуацию с первым морским лордом. До времени, следовало выжидать. Флот находился в наилучшей, за последние три года, готовности.

Пробная мобилизация закончилась, мы распустили и отправили по домам всех запасных за исключением срочного резерва. Но Первый и Второй флоты до утра понедельника оставались в Портленде, в полной боевой готовности. В 7 часов утра, эскадрам Первого флота предстояло разойтись для разнообразных упражнений, а Второму флоту - возвратиться в порты постоянной дислокации и высадить на берег принятое на срок пробной мобилизации пополнение. Тем самым, до 7 утра понедельника, одно лишь петушиное слово, посланное антеннами Адмиралтейства на “Айрон Дюк” удержит наши главные силы в соединении. Если флагман не получит приказа до 7 утра, начнётся рассредоточение флотов. В течение первых двадцати четырёх часов от начала рассредоточения, мы можем повторно и за равное время собрать силы воедино, но при задержке приказа на сорок восемь часов (то есть, до утра среды), регулярные команды Второго флота начнут сходить на берег, артиллерийские и торпедные учебные части возобновят работу. Ещё сорок восемь часов промедления, утро пятницы, часть кораблей становится в доки на переоборудование, для ремонта, на прикол. Таким образом, в субботу утром, мы держали в руках полную силу флота и могли располагать ею ещё четыре дня, а то и больше.

Накануне (вечер пятницы), за обедом, я встретил господина Баллина. Он только что приехал из Германии. Мы оказались рядом;

я поинтересовался его мнением о текущей ситуации. С первых же слов Баллина открылось, что он исполняет неприятную миссию.

Положение, в понимании германца, было тягостным. “Я вспоминаю – сказал он – Бисмарка.

За год до кончины, в разговоре со мной, старик предсказал, что причиной большой европейской войны станет какое-нибудь глупейшее происшествие на Балканах”. Это пророчество, по мнению Баллина, могло сбыться. Но если Австрия захочет покарать Сербию? Несколько лет назад, австрийцы могли сделать это без боязни, царь слишком опасался за свой трон, но теперь чувствует себя устойчиво, да и русский народ настроен решительно просербски. “Если Россия пойдёт на Австрию – ответил немец – мы должны будем вступиться, если Германия начнёт действовать, то начнёт и Франция, это неизбежно, но что будет делать Англия?” Моё положение не позволяло особо распространяться. Я ответил, что мнение о непременном бездействии Британии совершенно ошибочно и правительство будет судить о событиях по мере их развития. “Предположим – сказал Баллин и тон его был очень серьёзен – что мы пойдём воевать с Россией и Францией;

допустим, что мы разобьём Францию и не возьмём ничего из её европейских земель, ни вершка территории, лишь некоторые колонии - компенсацию военных расходов. Изменит ли это мнение Англии? Если мы загодя дадим гарантии?” Я повторил формулировки: мы наблюдаем за развитием событий, неверно думать, что Британия предпочтёт самоизоляцию при любом ходе дел.

Я доложил о разговоре Эдварду Грею – таков был порядок - и, в начале следующей недели, повторил доклад на заседании Кабинета. Наступила среда, и из Берлина пришло официальное предложение, точная копия речей Баллина: Германия не имеет территориальных притязаний к Франции и видит компенсации лишь в колониях. Мы немедленно отказали. Я не сомневаюсь, что Баллин приезжал разузнать о наших намерениях по личному заданию кайзера.

Герр Баллин оставил записки, в них нашлось место и для описанного выше эпизода.

“Согласия с Францией и Англией – пишет посланник – мог легко добиться германский дипломат и умеренных способностей. Я не сомневаюсь, что обе страны могли сохранить мир и отвратить Россию от войны”. Редактор мемуаров приписал: “Лондон серьёзно обеспокоился австрийской нотой, и мы можем оценить меру заинтересованности Кабинета в мирном исходе по следующему примеру: Черчилль, почти рыдая, обратился к Баллину со словами: “’Дорогой друг, охраните нас от войны’”.

Я решил остаться при прежних планах и провести воскресенье с семьёй в Кромере. Мы посадили на телеграф специального оператора и обеспечили круглосуточную связь. В субботу, после полудня, пришло известие: Сербия приняла австрийский ультиматум. Я лёг спать с чувством облегчения. Мы предостаточно паниковали и в прошлом – эти записки тому подтверждение. Раз за разом наползали, раз за разом рассеивались тучи:

переменчивые, бесформенные, грозовые. Долгое время нам удавалось удерживаться от войны. Сербия приняла ультиматум - чего ещё желать Австрии? Но пусть и война: не ограничится ли дело востоком Европы? Предположим, что Франция и Германия останутся в стороне от русско-австрийского спора. Что-то воспоследует, а потом наступит и наш черёд.

Непременная конференция, работа Эдварда Грея над примирением: год назад, подобный механизм стал действенным средством решения балканских затруднений. Но что бы ни произошло – у нас есть флот, он сосредоточен и находится в превосходном состоянии.

Вызова на бой, возможно, и не последует, но если случится – лучшего времени не придумать.

Я утешился размышлениями и безмятежно заснул. Ничто не потревожило покоя ночи.

В 9 утра я вызвал к телефону первого морского лорда. Он поделился слухами: Австрия не удовлетворена согласием Сербии с требованиями ультиматума. Иных новостей не было.

Я попросил перезвонить мне в двенадцать, спустился на берег и затеял игру с детьми.

Прилив оставил маленькие ручейки, мы строили запруды. Стоял прекрасный день. Северное море блестело и искрилось до самого горизонта. Что происходит там, за линией соединения моря и неба? Вдоль всего восточного побережья, от Кромарти до Дувра, за воротами гаванями нашего острова, нашей крепости выстроились патрульные флотилии субмарин и эсминцев. Большие корабли Британии собрались в Канале и ждали, укрывшись от торпед за молами Портсмута. Я смотрел на водную гладь: там, далеко, на северо-востоке, Флот Открытого Моря покидал прибрежные воды Норвегии, эскадра за эскадрой.

В 12 часов я продолжил разговор с первым морским лордом. Он пересказал мне новости из разных столиц: ни одна из них не имела решающей важности, но обстановка явно накалялась. Я спросил Баттенберга: все ли резервисты распущены? Принц Луи подтвердил, что это так. Я решил вернуться в Лондон, сказал Баттенбергу, что буду к девяти, и поручил ему предпринимать всё необходимое до моего приезда.

Принц Луи встретил меня в Адмиралтействе. Положение зримо ухудшалось. Почти во всех столицах Европы поднялось сильное возбуждение, это явствовало из специальных выпусков воскресных газет. Баттенберг доложил, что после нашего последнего телефонного разговора отдал флоту приказ не расходиться. Прошло четыре месяца и мне пришлось составить письмо – согласие на отставку первого морского лорда. Я воспользовался случаем и отметил в документе памятное распоряжение Баттенберга. Именно он, преданный делу моряк, начал мобилизацию флота, отдал первый, исключительно важный приказ и я - в час величайшего несчастья и душевной скорби принца Луи - был счастлив публично в том свидетельствовать.

Я поехал к Грею: в то время, он арендовал мой дом, Экклстон Сквер, 33. С ним был лишь Уильям Тиррел из Форин офиса. Я сообщил, что флот остался в сборе и услышал, что ситуация очень тяжёлая. Грей сказал, что настоящая опасность наступит после большого торга, но ему категорически не нравятся исходные посылки этого дела. Будет ли полезным, не повредит ли публичное заявление о задержке с роспуском флота? Оба, Грей и Тиррел, горячо одобрили подобное сообщение: чем раньше, тем лучше, это может отрезвить Центральные державы и успокоить Европу. Я вернулся в Адмиралтейство, послал за первым морским лордом и, вместе с ним, набросал подобающее коммюнике.

На следующее утро во всех газетах появилось сообщение:

Приказ по ВМС Британии: Первый и Второй флоты не выходят на учения.

Сегодня, рано утром, глава Адмиралтейства передал нам следующее заявление:

Приказ Первому флоту, Портленд: ждать и не расходиться для учений. Всем кораблям Второго флота оставаться в портах базирования, в готовности пополнить команды до штатной численности.

Кабинет собрался в понедельник, на первое обсуждение ситуации в Европе;

в дальнейшем, мы проводили такие заседания ежедневно или дважды в день. Надеюсь, что рано или поздно общество получит детальные отчёты о деятельности Кабинета в те дни.

Честные, искренние мнения о способах сохранить мир или о методах ведения почти неизбежной войны не причинят никому стыда. Но мы подчинимся норме закона и, до срока, воздержимся от излишних подробностей.

Кабинет был преисполнен миролюбия. Большинство – не менее трёх четвертей министров - совершенно не желали ввязываться в европейскую драку и предлагали ждать, пока не атакуют саму Британию: последнее не казалось вероятным. Миролюбцы склонялись к следующим предположениям: во-первых, Австрия и Сербия не пойдут на вооружённый конфликт;

во-вторых, если и пойдут, то Россия не вмешается;

в-третьих, если и вмешается, то немцы не ударят по России;

в-четвёртых, если немцы и ударят, то противостояние Франции и Германии не выльется в боевые столкновения. Они не верили, что Германия атакует Францию через Бельгию, а если и атакует – Бельгия будет энергично сопротивляться. Стоит помнить, что целую неделю Бельгия не просила помощи у держав гарантов, но наоборот: явственно выказывала желание держаться особняком. Итак, на свет появились изложенные выше тезисы, шесть или семь вариантов будущего и только ход событий мог дать ответ на каждый из них. Лишь 3 августа король Бельгии обратился в Париж и Берлин за помощью, и только тогда образовалось подавляющее министерское большинство, Кабинет смог принять решение и Грей выступил в палате общин уже во второй половине дня.

В событиях тех дней, я играл очень простую партию. Первая задача: не вести флот за дипломатией. Гранд Флит должен был встать на военную стоянку до того, как Германия поймёт: будем мы воевать или нет и, соответственно, по возможности – до собственного решения Британии о вступлении в войну. Во-вторых, неустанно повторять, что если Германия и атакует Францию, то лишь через Бельгию, что немцы всесторонне приготовились именно к таким действиям, что им уже невероятно и невозможно менять стратегический план и искать иные пути атаки.

Эти две задачи я и исполнял, неизменно и неуклонно.

Каждый день, в одиннадцать утра, начинались долгие заседания Кабинета. Столицы Европы испускали потоки телеграмм. Грей всецело отдался непомерной работе, он преследовал две цели: (а) предотвратить войну и (б) на случай беды, не оставить Францию в одиночестве. Я восхищался работой главы внешнего ведомства, его хладнокровным мастерством в обращении с министрами. Форин офис и Кабинет сотрудничали и противодействовали. Грей должен был демонстрировать Германии британскую значимость и, вместе с тем, отвращать Францию и Россию от мысли, что Англия у них в кармане. Он должен был постоянно вести Кабинет за собой. Мы долго работали вместе;

полагаю, что многолетнее чтение дипломатических телеграмм помогло мне разобраться в полемических методах и дискуссионных приёмах сэра Эдварда. Не будет проступком описать их здесь.

После паузы – полагаю, глубокого изучения и осмысления вопроса – Грей выделял в любом важном споре один или два пункта и отстаивал их, всевозможно и рьяно. Это были его опорные позиции, укреплённые деревеньки в чистом поле. Вокруг разгорался и затихал бой, но если к исходу дня Грей оставался в укреплённых пунктах, то оставался и победителем. Прочие аргументы взаимоуничтожались, и лишь его ключевые позиции оставались в целости. Он выбирал опорные точки во многих спорах, и, каждый раз, оставался неуязвим. Он всегда находил особо пригодные к обороне позиции. Грей был здравомыслящим и справедливым человеком. Мироощущение вига-патриота, британского джентльмена, питомца частного учебного заведения помогало держать удар, и если он держался, то держался и весь фронт, даже самые опасные участки.

В самом начале кризиса, Грей ухватился за план европейской конференции и предпринял всё возможное для её созыва. Он хотел собрать все великие державы за круглым столом, отстаивать мир и, при нужде, грозить британским оружием нарушителям спокойствия. Удача плана могла бы отвести войну. Одно лишь согласие держав на конференцию тотчас ослабило бы напряжённость, Берлин и Вена желали мира, и конференция стала бы для них способом легко выпутаться из чудовищной паутины, оплетавшей нас час за часом. Шли дипломатические сношения, манёвры, выдвигались трудно постигаемые предложения и контрпредложения, на сцену врывались возбужденные царь и кайзер, но это была лишь поверхность: под ней шевелилась пучина расчисленных военных соображений. Злосчастные народы приближались к бездне, зловещие механизмы войны пришли в самостоятельное движение и, в конечном счёте, увлекли нас за собой.

Вторым ключевым пунктом Грея стал Ла-Манш. При любом ходе событий, флот Германии не должен был спуститься по Каналу и атаковать порты Франции.

Великобритания не могла этого допустить. Все, чей голос имел вес, признали это без оговорок и с самого начала заседаний Кабинета. К тому же, мы, в каком-то смысле, несли моральные обязательства перед Францией и должны были защитить Канал. Британия не заключила формальной сделки. Я уже писал, что мы пошли на сотрудничество с Францией после специального заявления: стороны не намерены связывать себя ничем, но лишь начнут консультации в случае угрозы. И вместе с тем, факт остался фактом: флот Франции в полном составе расположился в Средиземном море. Северное и атлантическое побережье страны защищали лишь несколько французских крейсеров и флотилий. Мы, со своей стороны, перевели все линейные корабли в домашние воды, и охраняли интересы Англии в Средиземноморье одними крейсерами и линейными крейсерами. Британская передислокация прошла одновременно с французской, но не по причине и не в равной доле с последней. Франция перевела суда по своему усмотрению, без нашего участия. Мы воспользовались обстановкой и усилили линию баталии в домашних водах. Слова словами, мы могли сколько угодно говорить о свободе наших рук, но стало бы допустимым и достойным в решительный момент остаться в стороне и наблюдать, как немецкие дредноуты бомбардируют беззащитные берега Франции под самым носом и дулами орудий главных морских сил Британии?

С самого начала дебатов о войне, я был уверен, что Германия желает любым способом удержать нас в стороне от схватки, от участия в первых сражениях на суше: так оно и оказалось. Мы не могли допустить краха Франции под германским ударом: это вопрос безопасности и независимости Британии – так я считал тогда, так полагаю и поныне. Я не сомневался, что Германия пойдёт на Францию через Бельгию и, с самого начала кризиса, обратился к нашим гарантиям Брюсселю. В то время, я не питал особых чувств к Бельгии и не ожидал от неё серьёзного отпора. Я полагал, и лорд Китченер согласился со мной (беседа состоялась за обедом в четверг, 28 числа), в том, что Бельгия смирится после формального протеста. Возможно, что понадобятся несколько выстрелов у Льежа и Намюра, но затем головы насельников несчастной страны склонятся перед неодолимой силой. Мы не исключали, что Брюссель втайне сговорился с германцами о свободном проходе немецких войск через бельгийские земли. Не этим ли объясняются обширные военные работы Германии у бельгийской границы: огромные военные лагеря, многие мили подъездных путей, разветвлённые рельсовые дороги? Возможно ли для немецкой дотошности пренебречь столь важной для дела позицией Бельгии?

Но в воскресенье и понедельник произошли удивительные, неожиданные события.

Я видел в Бельгии нашу соперницу в Конго, иных местах и образ страны последних дней правления Леопольда заслонил от меня героическую нацию времени короля Альберта.

Но что бы ни случилось с Бельгией, речь шла о жизни и смерти Франции: я был полностью уверен в относительной слабости французских армий и крах Франции оставлял нас наедине с ликующей Германией. Прошлые беды повернули французов к миролюбию и осторожности, образ правления был совершенно демократический, немцы отсекли от страны две важные провинции, а теперь готовили окончательный, разящий удар преобладающей и смертоносной силы. Никто, кроме Британии не мог восстановить мирового равновесия и защитить справедливость. Что бы ни произошло, мы должны были встать рядом и сделать это ко времени. Неделей позже, каждый британец сострадал Бельгии, на призывные пункты, спасать маленькую, несчастную страну, заспешили рабочие люди: штатские граждане Англии с кровью непокорённых людей в жилах. Но это случилось через неделю, а пока никто и не думал о Бельгии, лишь о Франции. Но правительство никогда не усомнилось в обязательствах перед Брюсселем - гарантии, долг чести;

таковы были и мои убеждения.

Подумаем над альтернативой: мог ли Грей на ранней стадии кризиса действовать более решительно и предотвратить войну? Прежде всего, зададимся вопросом: на какой “ранней стадии”? Предположим, что после Агадира или германских морских новелл, хладнокровный министр иностранных дел самым официальным образом предлагает Франции и России военный союз. Тем самым, Британия берёт на себя определённые обязательства и должна собрать армию, построить вооружённые силы, соответствующие нашей роли и нашему положению в мировых делах. Допустим, что мы, в едином государственном усилии, занялись военным строительством – отсрочилась или ускорилась бы война? Кто может дать ответ? И был ли шанс на единое государственное усилие?

Кабинет тех дней отверг бы подобное, палата общин не поддержала бы. Министру иностранных дел оставалась лишь отставка. Проводимая им политика была бы осуждена и, возможно, решительно отринута, а это, в свою очередь означало бы абсолютное вето на все неформальные приготовления и необязывающие переговоры, то есть запрет на те способы, которыми - на деле – была создана оборонительная мощь тройственной Антанты. Паралич Британии, одиночество Франции, сильнейшее преобладание и скорый рост германской силы - вот результаты вышеописанных, гипотетических действий сэра Эдварда Грея в 1912 году.

Теперь предположим, что после австрийского ультиматума, министр иностранных дел предлагает Кабинету объявить войну Германии, если последняя атакует Францию или войдёт в Бельгию.

И Кабинет соглашается? Я в это не верю. Допустим, что в понедельник Грей не молчит, но заявляет: если Германия нападает на Францию или Бельгию, Англия начинает войну. Удалось бы ему своевременно остановить катастрофу? Вопрос спорный.

Оглядываясь из сегодняшнего времени, можно предположить, что нет: теперь мы знаем, что происходило в те дни в Берлине, Германия не могла повернуть, её влёкла инерция прежнего движения. Британия удержала флот в сборе, и немцы имели перед глазами заявление Адмиралтейства - негромкое, но, по меньшей мере, нешуточное предостережение.

Германский император впечатлился и, как только вернулся в Берлин, принялся решительно вразумлять Австрию. Он прилагал к тому самые энергические усилия, начиная с понедельника - дня нашего заявления, а умиротворение Австрии предотвратило бы войну.

Но события оказались неподвластны кайзеру, он не устоял против пагубных настроений.

Впрочем, я полностью уверен в расколе кабинета после гипотетического ультиматума сэра Эдварда и, равным образом, не сомневаюсь: ещё до среды – в крайнем случае, до четверга палата общин отреклась бы от обещаний министра иностранных дел. Лишь действия, но не намерения немцев могли повернуть британский народ к войне. В надежде опередить Германию мы привели бы страну к расколу;

действуя осторожно, мы вошли в войну едиными. А после среды или четверга, когда Британия могла говорить твёрдо, было уже поздно: время слов безвозвратно прошло.

Истина в том, что Антанта с Францией и начатые в 1906 году переговоры, военные и морские, вовлекли нас в союз с обязательствами, но без выгод. Открытые и искренние с самого начала союзнические отношения могли бы охладить германские головы или, по меньшей мере, изменить военные расчёты в нашу пользу. Теперь же, мы остались при моральных обязательствах и при своих, совпадающих с обязательствами, интересах, но всё это было несформулированно, нечётко, двусмысленно и не производило на Германию должного впечатления. Более того: мы потеряли неоспоримое право удержать партнёра, на случай, если бы Францией овладели воинственные настроения. Предположим, что война начинается с французской провокации и Англия остаётся в стороне: на нас падает обвинение в пренебрежении союзническим долгом, а на совесть ложится мучительное сознание: нейтралитет был опрадан, но привёл Францию к поражению, а Британию - к огромной опасности.

На деле, Францию не пришлось удерживать. Заявим, как того требует справедливость, о безупречном поведении французского правительства в ужасных обстоятельствах предвоенного времени. Париж немедленно принимал каждое, способное сохранить мир, предложение. Французы, в ущерб собственной безопасности, воздерживались от любого провокативного действия: Германия собирала силы, а Франция отвела войска прикрытия в глубину страны и отложила мобилизацию до самого последнего момента.

Франция шла на уступки до прямого требования Берлина: разорвать союзный договор и бросить Россию;

сегодня нам известно, что и это условие не было последним, следом шёл ультиматум: Франция должна предоставить немцам залог своего нейтралитета - согласиться на немецкую оккупацию Туля и Вердена. У Парижа не осталось выбора. Бесчестие не помогало, трусость не спасала. Немцы твёрдо решили разбить Францию и сделать это немедленно, в первую очередь, кто бы ни подал повод к войне. Германским военным начальникам не терпелось подать сигнал к атаке, они ждали случая и были уверены в результате. Было бы тщетно просить пощады. Франция не попросила.

Чем больше я раздумываю над событиями тех дней, тем глубже убеждаюсь: мы, да и любые министры на нашем месте, не имели выбора;

наши действия небезупречны, но всякий иной курс вызывает куда как большие возражения.

В понедельник, я выслушал дискуссии в Кабинете, изучил телеграммы и, тем же вечером, разослал всем командующим флотами совершенно секретное предупреждение:

27 июля 1914 года Это не тревожная телеграмма, но политическая ситуация в Европе делает отнюдь не невозможной войну между Антантой и Тройственным союзом. Вверенные вам корабли Его Величества должны быть подготовлены к возможному, скрытому подходу сил неприятеля.

Это лишь меры предосторожности. Никого сверх необходимости не информировать.

Соблюдать строжайшую секретность.

Во вторник утром, я послал первому морскому лорду памятную записку и Баттенберг ответил в тот же день, пометками на полях:

28 июля, 1914 года.

1. Полагаю, что тральщики должны быть Пойдут на север с скрытно собраны в удобном месте, к услугам флотом.

линейного флота, буде двинется.

2. Представьте мне краткий отчёт о положении Сделано.

с углем, что предполагаете делать.

3. Полагаю, что теперь “Файрдрейк” и “Лурчер” Да.

соединятся с надлежащей флотилией.

4. Все корабли, занятые у берегов Ирландии, подлежат мобилизации и, после тревожной Отозваны.

телеграммы, без промедления идут к местам дислокации.

5. Крайне важно полностью отмобилизовать “Трайэмф” и подготовить корабль, вместе с доступными эсминцами, к сближению (соединению) Будет исполнено, с нашим китайским флагманом. Это, без сомнения, как только Форин офис возможно, если судить по позиции тяжёлых германских крейсеров в китайских водах. Прошу даст согласие.

изучить обстановку и доложить о возможных затруднениях с броненосцем. Нам необходимо обсудить вопрос и найти наилучшее решение до выхода “Трайэмфа”. Китайская эскадра должна Должна немедленно собраться вместе сразу же после тревожной собраться в Гонконге.

телеграммы и до начала основного действия. Без “Трайэмфа” наше преимущество мало, любые подкрепления с иных стоянок подойдут не скоро.

6. “Гебен” {2} стоит в Пуле: надо ли выслать Совещание решило, “Нью Зиленд” в Средиземное море? что нет.

7. Вчера, после совещания у премьер-министра, мне и начальнику Имперского генерального штаба вменили в персональную обязанность охрану складов и нефтяных запасов от злонамеренных лиц и Решено с главой воздушных атак. Меры приняты. Прилагаю письмо Имперского генерального главы Имперского генерального штаба и мой ответ.

штаба лично.

Вам надлежит связаться с начальником оперативного отдела, получить полную, детальную информацию о действиях военного ведомства и, если что-то упущено, подготовить необходимые претензии.

8. Аэропланы: вчера их собрали в окрестностях эстуария Темзы, запросите у начальника авиадивизиона рапорт с точным расположением аппаратов;

затем убедитесь, что авиаторы и военные Сделано.

полностью и в равной степени осведомлены о системе противовоздушной обороны. Крайне важно избежать несчастных случаев.

У.С.Ч. Л.Б.

Адмиралтейство разослало официальную “тревожную телеграмму” в среду, 29 июля. В тот же день, Кабинет уполномочил меня принять превентивные меры предосторожности. В работу включились Оттли, Ханки и весь Комитет имперской обороны. Публика изумилась при виде всеобъемлющих и доскональных мероприятий. Мы очистили порты, выставили охранения у мостов, на пароходы поднимались досмотрщики, берега патрулировались.

Программа подготовки к войне предусматривала порядок действий с кораблями в постройке. В 1912 году мы разработали универсальный метод на основе правила: в первые три месяца войны, Адмиралтейство употребляет все силы к достройке кораблей со временем предполагаемой готовности через шесть месяцев;

и несколько откладывает работы над кораблями с большим, нежели полгода, сроком до завершения постройкой.

Действуя таким образом, мы могли получить максимально возможное превосходство в первые месяцы войны, выиграть время для анализа текущих боевых действий и осмысления дальнейших обстоятельств. Разумеется, что план покрывал и суда, заказанные в Британии иностранными государствами. Два линейных корабля строились для Турции, три лидера флотилий для Чили, четыре эсминца для Греции, три монитора для Бразилии. Были и иные важные единицы с не очень долгим сроком завершения: линкоры для Чили и Бразилии, крейсер для Нидерландов. Нам было очень важно оставить за Британией турецкие линкоры.

Непозволительное расточительство: лишиться двух великолепных кораблей, имея преимущество лишь в семь дредноутов. И уж совсем непозволительно отдать их в дурные руки и, возможно, увидеть во вражеских рядах. Дальнейшие события показали, что турки – передай мы им корабли – могли сформировать вместе с “Гебеном” отряд, для присмотра за которым понадобилось бы не менее четырёх британских линейных кораблей или линейных крейсеров. Тем самым, преимущество британского флота уменьшалось вдвое вместо того, чтобы увеличиться на два корабля. Один из турецких линкоров (“Решадие”) строился Армстронгом на реке Тайн и, к началу кризиса, был фактически завершён. На реке, в ожидании заказанного броненосца, стоял пароход с турецкой командой в 500 человек.

Поднявшись на борт, турки могли бы очистить корабль от работников Армстронга, поднять свой флаг и создать исключительно сложную дипломатическую ситуацию.

Я решил не рисковать и, 31 июля, письменно распорядился выделить достаточный военный отряд, разместить его на линкоре и, ни при каких обстоятельствах, турок на борт не пускать. Это возымело далеко идущие последствия;

я расскажу о них позже.

Интересно посмотреть на наши военные мероприятия глазами германской официальной истории.

28 июля, в 6:30 в Берлине получили следующую телеграмму от германского морского атташе:

Адмиралтейство не публикует сведений о передвижении кораблей. 2-й флот остаётся при полных командах. Училища в морских базах закрыты, готовится отзыв личного состава из отпусков. По неподтверждённым данным, 1-й флот остаётся в Портленде, одна флотилия субмарин покинула Портсмут. Можно предположить, что Адмиралтейство скрытно готовит мобилизацию.

Позднее, в тот же день, атташе телеграфирует:

Как уже сообщалось, британский флот готовится к любому развитию событий. В общих чертах, настоящее положение таково: 1-й флот собран в Портленде. Линейный корабль “Беллерофон” шёл к Гибралтару для ремонта, но получил приказ вернуться.

Корабли 2-го флота на базах, полностью укомплектованы. Училища на берегу не возобновили работу. Корабли 2-го и 3-го флотов загружены углем, боеприпасами, снаряжением и стоят на своих базах. Только что завершилось обучение резервистов и 3-й флот может быть укомплектован более или менее обученным персоналом быстрее обычного: за 48 часов, по сообщению “Таймс”. Патрульные флотилии, эсминцы, субмарины либо на базах, либо на пути к базам. Отпусков не предоставляется, офицеры и матросы отозваны из увольнений.

На военно-морских базах и верфях обстановка усиленной активности, приняты дополнительные меры предосторожности, все судоремонтные заведения, склады, нефтяные резервуары, и т.п. взяты под охрану. Ускорен ремонт кораблей. Повсеместно вводятся ночные смены.

Пресса сообщает о выходе средиземноморской эскадры из Александрии;

говорят, что она будет находиться на Мальте.

Всем судам и эскадрам приказано быть в готовности к выходу.

Внешне сохраняется полное спокойствие, тревожные сообщения с флота не вызывают волнений.

Адмиралтейство со вчерашнего дня прекратило обычные ежедневные сообщения о перемещениях кораблей… Указанные приготовления проведены по собственной инициативе Адмиралтейства.

Результат таков, как если бы были отданы приказы.

Германский морской атташе изрядно информирован. Я уже упоминал, как тремя годами ранее, в бытность министром внутренних дел, подписал общий ордер на перлюстрацию писем некоторых персон и, как в наших морских портах, открылась регулярная сеть младших агентов, в большинстве своём англичан, продавшихся немцам.

Тогда их не арестовали: освободившееся место могли бы занять иные, неизвестные нам персоны. Мы сочли за благо оставить на свободе выявленную агентуру. Послания аккуратно переправлялись адресату и мы, все эти годы, постоянно знакомились с содержанием оплаченных Берлином донесений и совершенно точно знали, как ухватить доносителей в нужный момент. Правительство Германии, беспрепятственно и до поры, знакомилось с британскими морскими мероприятиями и видело, насколько предусмотрительно Адмиралтейство. Мы пошли на это, желая довести до германцев нешуточную озабоченность положением дел, хотя Берлин и не должен был знать некоторые детали. Но пришло время опустить занавес. Мы перестали переправлять депеши, а через несколько дней, по моему сигналу, министр внутренних дел усадил за решётку всю шпионскую мелочь, людишек, продававших родную страну за горсточку фунтов в месяц.

Германцам пришлось пуститься в затруднительные импровизации и искать новых агентов.

Осталось рассказать о самом важном. Уже 28 июля я понял, что пора выдвигать флот на военную стоянку - выйти разом, в тайне и идти на север, пока все власти Германии, морские и военные, остаются при величайшем желании не входить с нами в контры.

Своевременный, ранний выход позволял флоту идти через Па-де-Кале и Северное море, вместо окольного пути по Ирландскому каналу и вокруг Шотландии. Наш остров не оставался без морского прикрытия ни на день. Более того, мы экономили время и топливо.

Итак, в среду, около 10 часов утра, я предложил морским лордам и начальнику штаба начать дело и нашёл в них безоговорочное одобрение. Мы решили, что флот покинет Портленд утром 29 июля, с расчётом пройти Па-де-Кале в тёмное время;

что идти надо на высокой скорости, без огней и, с величайшими предосторожностями, проследовать в Скапа Флоу. Я поостерёгся вынести решение на заседание Кабинета: министры могли ошибиться и посчитать акцию провокативной, вредной для мирного урегулирования. Было бы странным делом обсуждать в Кабинете движение флота Британии, в водах Британии, между портами Британии. Я предупредил лишь премьер-министра и получил от него незамедлительное согласие. Адмиралтейство послало соответствующие приказы Джорджу Кэллагану;

по их получении, он должен был вверить флот своему заместителю и направиться к месту назначения по суше, через Лондон, для консультаций с нами.

Адмиралтейство командующему Флотом Канала.

28 июля 1914 года. Отправлено в 5 пополудни.

Завтра, в среду, Первый флот выходит из Портленда в Скапа-Флоу. Место назначения можно открыть лишь адмиралам, коммодорам, командирам кораблей. Вы нужны в Адмиралтействе;

передайте командование вице-адмиралу 2-й линейной эскадры. Из Портленда держать курс на юг;

затем, на середине Канала, повернуть на на Па-де-Кале.

Эскадры идут проливом на север, без огней, ночью, обходя мелководья. “Агамемнон” остаётся в Портленде;

там состоится сбор Второго флота.

Вообразим, как огромный флот в окружении крейсеров и флотилий медленно выползает из гавани Портленда, эскадра за эскадрой, множество гигантских башен из стали;

представим себе, как они держат путь по искрящемуся водному полю, в утренней дымке, подобно гигантам, погруженным в нелёгкие думы. Они идут в ночи: колонна военных кораблей восемнадцати миль в длину, спешит в кромешной тьме по узкому проливу, чтобы встать мощной заставой в широких северных водах.

Мы не думали, что расчётливые германские адмиралы найдут повод, случай, используют оплошность, что они осведомлены о наших действиях и имеют довольно времени для устройства засады из субмарин или для установки мин. Но наступил четверг;

утром, 30 июля, мы собрались на ежедневное рабочее совещание, заслушали рапорт с флагмана и обменялись торжествующими взглядами. Флот благополучно достиг середины Северного моря. {3} Германский посол, не теряя времени, пришёл в Форин офис с запросом о перемещении флота и – как говорит официальная немецкая история – отправил в Берлин ответ Грея.

Германское правительство получило его вечером 30 числа:

Движение флота ни в какой степени не носит агрессивного характера и флот не приблизится к германским водам.

“Несмотря на заявление Грея, - продолжает германский историк – Британия фактически закончила стратегическое сосредоточение флота с переводом его в порты Шотландии”. Это правда. Мы стояли на позиции, владели обстановкой, и, что бы ни случилось, отнять у нас преимущественное положение было непросто. Кошмар внезапной атаки торпедами, с объявлением или до объявления войны рассеялся полностью и навсегда.

Мы выиграли не менее десяти дней. Война могла начаться, но теперь никто не знал, где искать британский флот. Могучий военный организм скрылся в штормах и туманах, его неведомые пути проходили среди бескрайних вод, к северу от наших островов, он был невидим, но появлялся в нужный момент, по сигналу из стен Адмиралтейства. Флот короля вышел в море.

Глава 8.

Мобилизация флота.

31 июля – 4 августа.

Кабинет соглашался с каждой телеграммой Грея и одобрял его способы борьбы с кризисом. Но большинство правительства категорически отвергало одну лишь мысль о вооружённом вмешательстве в конфликт, труды сэра Эдварда пропали даром и он не смог предотвратить европейскую войну. Тянулись ужасные дни, канун уже неизбежного взрыва;

казалось, что быстро приближается и конец британского государственного организма: он долго правил страной, но сейчас ему было худо. В ту неделю я жил одной службой, виделся только с коллегами по Кабинету и Адмиралтейству, мои прогулки ограничились конногвардейским плацем - я ходил по нему от Адмиралтейства до Даунинг-стрит и обратно. Шли телеграммы, тьма над Европой сгущалась, каждое заседание правительство добавляло к растущему напряжению, я манипулировал вверенными мне рычагами управления и постепенно приводил морские дела в состояние полной готовности. Мы принимали разнообразные меры: дорогостоящие, алармистские и если бы мир удалось сохранить, либеральная палата общин принялась бы судить меня – предлагаю читателю постоянно помнить об этом. Оказавшись в безопасности, почтенное собрание сочло бы участие Британии в континентальной борьбе преступным безумием. К тому же, я не хотел без нужды досаждать Кабинету чисто техническими вопросами и, в результате, взял на себя личную ответственность за множество дел – необычную, чреватую осуждением, но дело того требовало. Помимо морских забот, я пристально наблюдал за распадом государственного механизма. Судя по отчётам и письмам парламентариев, палата пребывала в полном раздрае.

В четверг вечером, я связался с лидерами юнионистов. Посредником стал мистер Ф.Е.

Смит {1};

я рассказал ему об ухудшении европейской ситуации, о повсеместных на Континенте военных приготовлениях, подчеркнул, что Кабинет ещё не принял решения, сослался на письма от одного или двух влиятельных юнионистов - они яростно отвергали наше участие в континентальной войне - и попросил разъяснений: какова позиция моего собеседника и его друзей в этом, чрезвычайно важном деле?

Смит ответил за себя, немедленно и твёрдо: оказать помощь Франции и Бельгии.

Эдвард Карсон и другие лидеры юнионистов собрались в Варгрейве, в доме Эдварда Гулдинга, посоветовались с Бонаром Лоу и выслали мне письменное согласие с позицией посредника. На следующее же утро (в субботу) я передал документ Асквиту.

Я потребовал у Кабинета немедленно призвать флотских резервистов и завершить морские приготовления: в Германии шла мобилизация флота, отстать было невозможно.

Министров было нельзя было обвинить в некомпетентности, они разбирались в вопросах организации флота и, после острой дискуссии, сочли призыв излишним для нашей безопасности: мобилизация, по мнению правительства, затрагивала лишь старые корабли, в то время, как главная часть британских морских сил располагалась на военной стоянке в полной готовности к бою. Я ответил, что так и есть, но корабли Третьего флота - в особенности старые крейсеры – нужны: их использование предусмотрено военными планами. Но добиться согласия не удалось.

Субботним вечером, в одиночестве, я обедал в Адмиралтействе. Зарубежные телеграммы шли одна за другой, в красных портфелях со специальной табличкой:

“Подкомитет” – это означало предмобилизационный период. Портфели поступали непрерывно, и через час чтения мне представилось, что шанс к миру остаётся. Австрия согласилась на конференцию, между царём и кайзером курсировали доверенные лица. Я читал телеграммы;

казалось, что Эдвард Грей может преуспеть и спасти положение в самую последнюю минуту. До настоящего момента, великие державы не обменялись ни одним выстрелом. Не выйдет ли так, что отмобилизованные армии и флоты простоят на месте, не входя в контакт, без борьбы и, через некоторое время будут распущены?

Эта мысль совершенно овладела мной, когда пришёл очередной портфель из Форин офиса. Я открыл его и прочитал: “Германия объявила войну России”. Всего лишь четыре слова, ничего больше. Я пересёк конногвардейский плац, открыл садовую калитку и вошёл в дом номер 10 по Даунинг-стрит. Премьер был наверху, в гостиной;

с ним был Грей, Хэлдейн, лорд Креве и, возможно, кто-то ещё из министров. Я поднялся к ним и объявил, что, вопреки решению Кабинета, намереваюсь немедленно мобилизовать флот и готов ответить за это лично, на завтрашнем, утреннем заседании правительства. Асквит был связан положением главы Кабинета и не сказал ничего, но я прочёл в его взгляде полное удовлетворение. По пути к выходу, на лестнице, сэр Эдвард сказал мне: “Вы должны знать:

я только что сделал очень важную вещь - сообщил Камбону, что мы не позволим германскому флоту войти в Канал”. Я вернулся в Адмиралтейство и немедленно отдал приказ о мобилизации. У нас не было законного права призывать резервистов: Кабинет отказал и монарх, соответственно, не мог подписать указ, но мы ничуть не сомневались:

моряки готовы идти на призывные пункты.

Кабинет одобрил мобилизацию воскресным утром. Королевская декларация вышла часом позже.

Пришла пора другого решения, мучительного, но необходимого. В своё время, мы продлили командование сэра Джорджа Кэллагана флотом метрополии на год;

срок истекал 1 октября. Был объявлен и преемник: сэр Джон Джеллико. Дополнительно, мы указали, что в случае войны Джеллико становится заместителем главнокомандующего. 30 августа, я и первый морской лорд провели совещание с Кэллаганом: он держал путь на север, к флоту, через Лондон и, после встречи, решили, что в случае войны немедленно назначим Джеллико главнокомандующим. Мы сомневались, что здоровье и силы Джорджа Кэллагана выдержат непомерную нагрузку и не могли руководствоваться уважением к тому или иному лицу в час гибели Европы. Джон Джеллико отбыл из Лондона с запечатанными инструкциями: сломанная печать вверяла ему флот Британии. Ночью, 2 августа мы сочли войну неизбежной и передали по телеграфу решение Адмиралтейства обоим адмиралам.

Естественно, что для сэра Джорджа стало горчайшим несчастьем сложить полномочия в такой момент;

протесты Кэллагана были повторены всеми подчинёнными ему адмиралами и самим Джоном Джеллико. Помимо прочего, смена командования в критической ситуации была рискованным делом. Но мы сочли это верным и действовали без промедления. Я телеграфировал сэру Джону: ”Ваши чувства делают вам честь, мы их понимаем. Но решение принято как того требует наш долг. Беритесь за великое дело с бодростью и надеждой. Мы уверены в успехе”. Джеллико принял командование вечером 3 августа и, почти немедленно, получил приказ Адмиралтейства - выйти в море на рассвете следующего же дня.

В воскресенье, Кабинет заседал целый день, почти без перерыва;

к полудню казалось, что большинство министров склоняется к отставке. Было мучением наблюдать страдания и страх многих и талантливых коллег. Но что можно было сделать? В перерыве на ланч я увиделся с Бальфуром – в критические моменты он держался несокрушимо – и узнал, что лидеры юнионистов официально и письменно уверили премьер-министра в безусловной поддержке.

Я вернулся в Адмиралтейство. Мы телеграфировали главнокомандующему:

Сегодня, 2 августа, в 2:20 послам Германии и Франции была передана нота следующего содержания [Начало ноты] Правительство Британии не позволит кораблям Германии проходить Английским каналом или по Северному морю с намерением атаковать берега или суда Франции [конец ноты].

Будьте готовы отразить внезапное нападение.

Час от часу события формировали мнения. Ко времени утреннего, воскресного заседания Кабинета германские войска вторглись в Великое герцогство Люксембургское. К вечеру Германия предъявила ультиматум Бельгии. Следующий день принёс обращение короля Бельгии к державам-гарантам: исполнить нерушимые договорные обязательства и защитить нейтралитет страны. Последнее решило дело. К понедельнику, большинство коллег мистера Асквита смотрели на войну, как на неизбежность и дискуссия возобновилась в совершенно ином духе, хотя и было понятно, что без многих отставок не обойдётся.

Утром, в понедельник Эдвард Грей добился от преобладающего большинства министров одобрения основных пунктов и общей направленности своего обращения к парламенту – он выступил перед депутатами в тот же день, после полудня. Правительство дало официальную директиву: начать мобилизацию флота – к тому времени уже завершённую - и немедленно мобилизовать армию. Кабинет не решился предъявить Берлину ультиматум или объявить Германии войну. Министры были совсем не готовы отправить войска во Францию. Столь серьёзные дела никогда не затевал ни один Кабинет.


Это был долг премьера, и лишь ход событий мог подвигнуть его к подобным шагам. Мы направились в палату общин выслушать заявление Эдварда Грея. Я не знал, кто из коллег подал в отставку, и кто войдёт в правительство военного времени. Собрание волновалось, но царил решительный настрой, и было невозможно обмануться в направлении умов. Грей выдержал речь в очень сдержанном тоне. Он ушёл от возможных в будущем упрёков, заявив палате, что Германия склонна пойти навстречу Британии и не посылать корабли в Канал. Докладчик выстроил цепь аргументов, доводы следовали один за другим, похоронной процессией;

правота Грея нашла в палате весомый отклик. К концу выступления, общины всецело встали на сторону главы Форин офиса. Сэр Эдвард, как и я, не задержался в собрании. Мы вышли, и я спросил Грея: “Что теперь?” “Теперь – ответил министр – ультиматум: прекратить вторжение в Бельгию. Срок 24 часа”.

Некоторые министры цеплялись за надежду: Германия примет английский ультиматум и остановит бросок армий по Бельгии. С тем же успехом можно было обратить вспять движение горного обвала или остановить на бегу тяжёлый корабль. Движение началось, лавина шла вниз. Германия воевала с Россией и Францией. Через 24 часа в войну неизбежно вступала и британская империя.

Кабинет напряжённо заседал, но время разговоров подходило к концу и все думали о будущих, великих дебатах. Нам предстояло убедить парламент, нацию, доминионы. Я ни на мгновение не сомневался, что случай хорош, аргументы подавляющие, что нам ответят взаимностью. Но мы стояли перед сложнейшей политической задачей. Я воображал переполненную палату общин, но не только: перед моим мысленным взором вставали гигантские массы граждан наших земель, они требовали полного и быстрого разъяснения: в какой ад мы собираемся вести людей их же именем? Но тревоги вскоре рассеялись. Двери открылись, министры вышли из залы совета на свежий воздух, и нашли британцев в боевом порыве, в мужественном настроении героических предшественников - империя поднялась к оружию.

Во всех найдёте возбужденный взгляд, Походку бодрую. Друзья к друзьям спешат.

Оставлены обиды и долги, Целуются заклятые враги.{2}.

Между тем, в Средиземноморье происходили события особого, драматического, и – как мы теперь знаем – фатального значения. Мы видели главное, наиважнейшее дело грядущей войны в боевом столкновении двух армий – Франции и Германии. Нам было известно, что Франция рассчитывает выставить на передовую целый армейский корпус отборного войска из Северной Африки, что каждый солдат у французов на счету. Нас известили, что воинские транспорта пойдут через Средиземное море;

суда пойдут по мере погрузки под общей защитой флота Франции, но без индивидуального эскорта, не в защищённых конвоях. Французский генштаб вычислил, что при любом обороте дел большая часть солдат доживёт до места выгрузки. Корабли Франции расположились между маршрутом транспортов и австрийским флотом: это обеспечивало неплохой залог успеха.

Но в Средиземном море находился один быстроходный корабль и ни один из французских не мог соперничать с ним в скорости. Это был “Гебен”. Лишь три британских линейных крейсера в Средиземном море имели сравнимый с “Гебеном” ход. “Гебен” мог свободно выбрать любую точку на фронте в три или четыре сотни миль, лёгко обойти французские линейные эскадры, опередить или просто очистить море от вражеских крейсеров, ворваться на маршрут транспортов и топить набитые солдатами суда, одно за другим. В те дни я думал, что, возможно, именно с этой целью он и послан в Средиземноморье. Уже 28 июля, я предложил первому морскому лорду отрядить дополнительный линейный крейсер, “Нью Зиленд”, в подкрепление нашей эскадре - как предосторожность, для защиты перевозок.

Несколько дней спустя события приняли крутой оборот и командующий французским флотом, адмирал Буэ де Лапейрер, принял систему конвоев, а 4 августа мудро отсрочил погрузку войск до организации подобающего эскорта.

Но Адмиралтейство не уведомили об изменении плана.

30 июля я затребовал боевые приказы средиземноморскому командованию и подробно обсудил их с первым морским лордом. Приказы были разработаны в августе 1913 года с расчётом объять разнообразные политические обстоятельства, как-то: Британия в одиночку воюет с Германией, с Германией и Австрией, с Германией, Австрией и Италией, Британия и Франция объединяются против каждого из указанных противников или любой их комбинации. В каждом случае предписывалось действовать особенно. Вкратце, если Британия оставалась наедине с Тройственным союзом, надлежало временно покинуть Средиземное море и собраться в Гибралтаре. Во всех иных комбинациях, местом концентрации становилась Мальта, а при союзных французах флоты объединялись для генерального сражения. Мы решили предоставить командующему средиземноморскими силами более отчётливую информацию и дать менее обширные указания.

Адмиралтейство командующему Средиземноморским флотом.

30 июля Сегодня кажется возможным, что в случае войны с участием Англии и Франции Италия сохранит нейтралитет, а Грецию можно будет привлечь к союзу. Испания останется дружественной - возможно, что и союзной нам страной. Но пока намерения Италии не совсем ясны, весьма важно не входить в серьёзные дела с флотом Австрии. Ваша первая задача – помочь французам с переправой африканской армии, прикрыть транспорты и, при возможности, препятствовать отдельным быстроходным кораблям Германии, в особенности “Гебену”: он может помешать перевозке войск. В нужный момент, после нашей телеграммы, вы свяжетесь с французским адмиралом. Воздерживайтесь от боя с превосходящими силами иначе, чем вместе с французами. Скорость вашей эскадры позволит вам выбрать выгодный момент для боя. Экономьте силы. Со временем, мы надеемся выслать в Средиземное море подкрепление.

Мы с первым морским лордом, отдали процитированные распоряжения в полном единодушии. Инструкции наставляли командующего в общем руководстве кампанией. Мы предупредили его против преждевременных стычек с флотом Австрии – действуя в одиночку, он мог выставить против австрийских дредноутов одни лишь крейсера и линейные крейсера. Мы приказали Милну помочь французам с переправой войск из Африки и указали, как это делать: “прикрыть транспорты и, при возможности, препятствовать отдельным быстроходным кораблям Германии, в особенности “Гебену”. Мы выразили суть наших намерений настолько недвусмысленно, насколько это вообще можно сделать при помощи английского языка.

Сэр Беркли Милн ответил на директиву 31 июля: он будет держать силы вместе, готов помочь Франции в перевозке войск, и, тем самым, вынужден оставить британскую торговлю в восточном Средиземноморье без помощи. Милн ожидал разрешения на встречу с французским адмиралом. Я дал разрешение лишь 2 августа, в 7:06 пополудни, телеграммой всем командующим морскими силами:

Ситуация чрезвычайная. Будьте готовы к внезапным атакам. Можете войти в контакт со старшим офицером французского флота в месте вашего расположения и оговорить совместные действия на случай, если Великобритания выступит против Германии в союзе с Францией.

В тот же день мы, с первым морским лордом, отправили Милну сообщение:

За “Гебеном” должны неотступно следовать два линейных крейсера. Подходы к Адриатическому морю караулить крейсерами и эсминцами. Вы сами остаётесь у Мальты.

Скорее всего, Италия останется нейтральной, но полной уверенности нет.

3 августа, в 12:50 после полуночи, я подчеркнул важность “Гебена” среди прочих целей очередной телеграммой Милну:

Вы должны держать под контролем вход в Адриатическое море, но цель - “Гебен”.

Неотступно следуйте за ним, преследуйте его, куда бы он ни направился, будьте готовы действовать с объявлением войны, возможным и скорым.

Ранним утром 4 августа пришли хорошие новости. Командующий Средиземноморским флотом сообщил Адмиралтейству:

“Индомитебл”, “Индефатигебл” идут по пятам “Гебена” и “Бреслау”, 37°44' с.ш. 7°56' в.д.

Мы ответили:

Превосходно. Не упустите его. Война неизбежна. (Исполняйте немедленно).

Воспрепятствуйте “Гебену” силой оружия: он не должен помешать французским транспортам. (Ожидайте скорого распоряжения) Я сообщил премьер-министру и Грею об обстановке и своём желании отдать дополнительные распоряжения. Оба согласились, но Асквит попросил вынести вопрос на утверждение Кабинета. Министры должны были вот-вот собраться. До начала заседания, я телеграфировал Милну:

Если “Гебен” атакует французские транспорты, немедленно начинайте бой.

Предупредите германца, ясно и заблаговременно.

Но Кабинет твёрдо держался формальностей и посчитал невозможным затевать военные операции до окончания срока ультиматума. Истекали важные часы, и мы не могли пятнать моральные принципы британской империи потоплением какого-то корабля.

“Гебен” не напал на французские суда. В то время мы не знали, что германский линейный крейсер уходит от маршрутов перевозки солдат и что “Индомитебл” и “Индефатигебл” заметили его именно на таком курсе. Но решение Кабинета не позволяло британским линейным крейсерам вмешаться в дело, даже если бы “Гебен” и начал бой с французами. Произошло следующее: “Гебен” был в наших руках, но транспорты не атаковал и министерское вето, тем самым, принимало куда как более императивный характер. Открыть огонь по “Гебену” было невозможно. Я не осуждаю действий правительства. Мир должен знать о них. В то время мы и вообразить не могли, в какую цену обойдётся стране и миру наша гордая сдержанность.


Я исполнил решение Кабинета и поручил первому морскому лорду отправить следующую телеграмму:

Адмиралтейство, всем кораблям. 4 августа 2:05 пополудни.

Британский ультиматум истекает 4 августа, в полночь по Гринвичу. До этого времени никаких военных действий не предпринимать. В указанный час, Адмиралтейство телеграфирует о начале войны с Германией.

Специально для Средиземного моря: “Индомитебл”, “Индефатигебл.” Настоящим отменяется санкция начать бой с “Гебеном” при нападении последнего на французские транспорты.

Примерно в то же время я получил записку первого морского лорда:

Первому лорду 4 августа С учётом итальянской декларации, предлагаю дать телеграмму командующему Средиземноморским флотом: проинформировать его, предписать твёрдо соблюдать итальянский нейтралитет и не подходить к берегам Италии ближе, чем на шесть миль.

Б.

В решительные дни нам не стоило тревожить Италию и малейший инцидентом. Я одобрил предусмотрительность первого морского лорда.

4 августа.

Согласен. Форин офис известит итальянское правительство.

У.С.Ч.

Вслед за тем, в 12:55 пополудни, мы телеграфировали командующему средиземноморским флотом:

Правительство Италии объявило нейтралитет. Строго соблюдайте позицию Италии и не позволяйте ни одному кораблю Его Величества подходить к итальянским берегам ближе, чем на шесть миль.

Разумеется, что это сообщение осложнило перехват “Гебена” но, как будет видно из дальнейшего, не стало к тому непреодолимым препятствием.

Во второй половине дня я отправил начальнику штаба и первому морскому лорду следующую записку:

4 августа, 1914 года.

Полагаю, что вы успели связаться с Адмиралтейством Франции, что французы знают всё о наших намерениях, что мы тесно сотрудничаем с союзником во всех делах флота.

Если это не так – немедленно приступить к совместной работе.

У.С.Ч.

В ответ, начальник штаба разослал по всем портам телеграмму: “Вы можете начать самое тесное сотрудничество с французскими офицерами в местах вашего расположения”.

Тянулся долгий летний день, три огромных корабля, дичь и охотники, резали ясные средиземноморские воды в гнетущей, напряжённой тишине. Противников разделяла дистанция в 10 000 ярдов и шестнадцать 12-дюймовых орудий в любой момент могли обрушить на противника тяжёлый – в три раза весомее залпа самого “Гебена” – вес британских снарядов.

Адмиралтейство претерпевало Танталовы муки.

Около 5 вечера, принц Луи заметил, что мы ещё можем успеть и дотемна потопить “Гебен”. Решение Кабинета замкнуло мои уста. Лишь вопрос жизни и смерти Британии мог оправдать столь категорическое пренебрежение распоряжением правительства. Мы надеялись, что потопим его завтра. Куда он идёт? Единственным убежищем казалась Пула.

В иных местах, германец мог найти лишь интернирование, так полагалось по международному праву. Турки хорошо хранили тайну. На Средиземное море опустились сумерки, “Гебен” разогнался до двадцати четырёх узлов – сверх возможности наших линейных крейсеров, он шёл всё быстрее и быстрее. Мы знали, что “Гебен” способен развивать исключительный ход: до двадцати шести или даже двадцати семи узлов на короткое время. Эта способность помогла ему оторваться от неприятных попутчиков и раствориться в наступающей темноте.

Мы продолжим историю “Гебена” в своё время.

В 5:50 вечера мы отправили сообщение:

Адмиралтейство всем кораблям.

Общее сообщение. В полночь, мы телеграфируем о начале войны и поручим вам начать военные действия против Германии, но противник, ввиду нашего ультиматума, может решиться и открыть огонь в любой момент. Вы должны быть готовы.

Гнёт и конвульсии предыдущих десяти дней окончились;

Адмиралтейство пребывало в странном, мимолетном спокойствии. Всё было решено. Германии предъявили ультиматум и он, несомненно, будет отвергнут. Война начнётся в полночь. Мы подготовились в полную меру предусмотрительности. Мобилизация завершена. Люди, корабли - все на местах, каждый при деле. Адмиралы и капитаны Британии - все, без исключения - стоят наготове, по всему миру. Осталось лишь дать сигнал. Что будет дальше? Следующий ход за врагом.

Что он предпримет? Имеет ли в запасе что-нибудь нежданное, смертоносное, губительное, задолго разработанное и проверенное, готовое обрушиться на нас в любой момент, ПРЯМО СЕЙЧАС? Смогут ли наши корабли выследить врага в чужих водах? Если смогут, то утро откроет полдюжины крейсерских операций в дальних морях. Из всех портов нашего побережья шли сообщения: рапорты о движении судов, слухи о появлении врага.

Посольства Европы продолжали телеграфировать, тщетно взывая к разуму, пытаясь, в последние минуты, остановить работу пушек.

Мы собрались в оперативном пункте Адмиралтейства, ждали полуночи, прислушивались к тиканью стенных часов. Мир погрузился в тишину. Издалека, с Парламент-стрит, доносилось ворчание толпы. Житейская суета ушла, наступила тишина руин и смерти. Мы ожидали в приёмной Сатаны.

Я, странным образом, увидел в происходящем сходство с ночью после выборов.

Окончилась суматоха борьбы, подсчитываются голоса, и, через несколько часов, нам объявят итог. Осталось лишь ждать;

но мне не нужен такой итог! Специальное назначение Адмиралтейства требовало от меня и других беспрекословно, неусыпно и заблаговременно проводить все связанные с войной приготовления, но я утверждаю – и эти страницы тому свидетельство – что все предвоенные годы не имел умысла и охоты предпринимать по своему ведомству хоть что-то во вред делу мира, но наоборот: прилагал все силы и использовал всякую возможность установить хорошие отношения с Германией. Я убеждён:

моя страна неповинна ни в одном шаге к войне и в тот час благодарил за это Господа.

Возможно, что в дни ужасного кризиса мы допустили какие-то ошибки - хотя я не знаю о них - но не злоумышленно и можем поклясться в том с чистым сердцем. Германия, подобно яростному быку, рвалась вперёд и неуклонно стремилась к собственной гибели. Десять лет, день за днём, мы жили в опасности, в ожидании кошмарного исхода. Что ж, если немцы всё время шли именно к этой цели, если и в будущем нам придётся жить под нависшей угрозой, в ежечасной готовности к ужасному обвалу, то пусть уж лучше сегодня: сегодня, когда Германия безнадёжно запуталась, сегодня, когда мы на удивление готовы, сегодня, когда мы стоим в одном строю с Францией и Россией.

Вошли французские адмиралы в сопровождении первого морского лорда и начальника штаба: союзник спешил договориться о деталях сотрудничества в Канале и на Средиземном море. Мы разговаривали с бравыми, неимоверно мрачными моряками в красивых иностранных мундирах и весомо ощущали истинное, смертоносное значение кризиса для Франции. Адмиралы говорили о базировании французского флота на Мальте – той самой Мальте, мы отвоевали её у Наполеона много лет назад;

в 1803 году остров стал важнейшим поводом к возобновлению войны. “Мальта или война!”.{3} Стратегический инстинкт указал Бонапарту на Мальту, как жизненную необходимость;

мог ли Наполеон на св. Елене вообразить, что в час отчаянной нужды Франция получит в своё распоряжение эту замечательную средиземноморскую базу? Я сказал адмиралам: “Распоряжайтесь на Мальте, как в Тулоне”.

Медленно тянулись минуты.

В который раз за многие столетия Старая Англия стояла перед боем с тронами и владыками величайшего могущества. Мы снова шли в поход, защищать свободы и права Европы, через неизвестные воды, к неведомым берегам. Впереди были великие труды, опасности и лишь звёзды указывали нам путь. И, как в прежние времена, “далёкий строй потрёпанных морем кораблей” встал между континентальным тираном и мировым господством.

Пробило 11 вечера – 12 по Берлинскому времени. Ультиматум истёк. Окна Адмиралтейства широко распахнулись в тёплую ночь. В зале, где получал приказы Нельсон, собралось малое число адмиралов, капитанов, и группа служащих с карандашами в руках Мы ждали. По Мелл, ко дворцу потёк голос огромного людского хора - “Боже, храни короля”. Волну мощного звука перебили колокола Биг Бена;

с первым ударом часов комната пришла в хлопотливое движение. Телеграмма: “Начинайте военные действия против Германии” понеслась к кораблям и военным силам Британии, что стоят по всему свету под флагом св. Георгия.

Я прошёл через конногвардейский плац, в зал Кабинета и доложил премьер-министру и собравшимся членам правительства, что дело сделано.

Глава 9.

Война: переправа армии.

4 – 22 августа 1914.

Война началась. Британия выступила против могучей, невиданной, небывалой имперской военной силы и начала битву впечатляющими стратегическими ходами.

Огромный флот исчез в туманах за оконечностью острова. Маленькая армия поспешила из дома на чужбину. Странное для неопытного взгляда двойное действие: казалось, страна вовсе отказалась от обороны и оставила беззащитные берега на волю неприятеля. На самом деле, двойное движение вооружённых сил диктовалось непреложной стратегией и принесло немедленные плоды: защиту Британии, спасение союзникам. Гранд Флит встал на позицию и неодолимо контролировал моря. Кадровая армия точно в срок заняла важнейшее место на фланге французского фронта. Останься наши действия столь же хороши, сегодняшний мир был бы иным, и жизнь стала бы легче.

Как войти в войну? На этот вопрос отвечали по-разному, разногласия отягощались распространённым и категорическим убеждением: если и воевать, то лишь морскими силами. Так думали не только министры, таково было решительное мнение властных и влиятельных мужей: со временем, они проведут военные годы в неусыпных трудах, окажут стране неоценимые услуги, но в те дни противились высадке и единого британского солдата. Не приведёт ли это к роковой нерешительности, пока не всё подготовлено, не составлен исчерпывающий план, пока мы не сошлись на едином плане и, самым тщательным образом, не учли в нём все военные соображения?

5 августа премьер-министр собрал на Даунинг-стрит чрезвычайное совещание. Я не припомню подобного. Асквит пригласил некоторых министров – активных поборников вступления Британии в войну, высших военных начальников, армейских и флотских, старших командиров и, сверх того, лорда Китченера и лорда Робертса. Собрание искало ответа на вопрос: война началась, как её нам вести? Военное ведомство выступило с единым мнением: не медлить и отправить во Францию всю британскую армию: таков был план, мы смело можем назвать его планом Хэлдейна. Лорд Ричард отдал ему восемь лет жизни, весь, без остатка, срок своей работы на посту военного министра.

Хэлдейн, при поддержке фельдмаршалов Николсона и Френча, бросил все силы и все ограниченные ресурсы военного министерства на подготовку к войне: по его плану, через двенадцать - четырнадцать дней от приказа о мобилизации, британские войска в составе четырёх - шести дивизий с достаточным числом кавалерии должны были встать на левый фланг французского фронта. Военный министр организовал четырнадцать территориальных дивизий: они оставались на британских островах, для защиты страны. Простой, но практический замысел. Хэлдейн работал над ним упорно, напряжённо, скрупулезно. Всё – или почти всё - что могла дать система добровольческого комплектования вооружённых сил, использовалось эффективно, дерзко и на решающем участке. Ведомство Хэлдейна разработало многотомные документы: мобилизационные планы, графики перевозок, железнодорожное расписание, организацию баз, учебных частей, размещение запасов, etc.;

военное руководство выверило все планы, подготовило их точное, согласное исполнение, подобрало командующего с подобающим военным опытом. Осталось лишь принять решение и подать сигнал.

Я выступил после военных, с докладом по Адмиралтейству: морская мобилизация по всем статьям завершена, корабли размещены на военных станциях. До войны, на каждом из заседаний Комитета имперской обороны, флот требовал задержать две кадровые дивизии в Англии, для защиты от вторжения: в тот день я отозвал это требование. Тем самым, по разумению Адмиралтейства, мы могли отправить в Европу не четыре, но целых шесть дивизий;

флот взял на себя обязанность переправить солдат и защитить остающиеся без регулярных войск британские острова. Королевские ВМС внёсли в дело изрядный вклад.

Собрание занялось местом высадки. Робертс спросил: возможно ли доставить британскую армию в Антверпен, для совместного с бельгийцами удара во фланг и тыл наступающего неприятеля? С точки зрения Адмиралтейства, значительные силы на вражеском берегу Па-де-Кале требовали надёжных морских коммуникаций: мы могли ручаться лишь за маршруты между заранее подготовленными кордонами и уже вывели на соответствующие позиции англо-французские флотилии. Более того, у военного министерства не было планов на этот случай, армия предполагала лишь совместные с французами операции на левом фланге фронта. Так и никак иначе.

Помимо прочего, мы обсудили, как далеко следует выдвигать британские экспедиционные силы. Некоторые из высоких начальников настаивали на районе Амьена и на вмешательстве в дело после перехвата французами первого удара, они упирали на срок мобилизации британской армии: мы на три дня отстали от французов. Но, в конечном счёте, Джон Френч и наступательная доктрина одержали верх и мы оставили за генштабом Франции решение о наиболее эффективном способе использования нашей помощи.

Я пришёл на первое военное заседание Кабинета и нашёл новых соседей. Семь лет подряд лорд Морли непременно садился по левую руку премьер-министра, а я располагался за Морли. Сосед-ветеран постоянно наставлял меня мудрыми, эрудированными, остроумными записками и неподражаемо скрашивал ход утомительных дел множеством очаровательных любезностей. В воскресенье, в день решающего выбора, он сказал мне:

“Может быть, так и должно делать, но я не гожусь для подобных дел. Я буду лишь путаться в ногах у людей, подобных вам: у тех, кто должен вынести эту ношу”. И он ушёл. Его место занял Китченер. Сменился и сосед слева: им стал новый министр земледелия, лорд Лукас. Я знал его со времён войны в Южной Африке - тогда он потерял ногу - и находил в знакомстве с Лукасом непременное удовольствие. Я входил в широкий круг его друзей, лорд Лукас привлекал к себе очень многих открытостью, весёлым и отзывчивым нравом. Он был острослов, любил иронизировать, но всегда оставался благороден;

улыбчивый человек с располагающей внешностью, молодой министр, наследник отменных владений – казалось, что фортуна всецело на его стороне.

Смерть приготовила моим соседям гибель от вражеских рук: молодой министр схватился с противником в небе, старого фельдмаршала упокоило ледяное море. Меня занимает вопрос: какие чувства испытали бы двадцать политиков за круглым столом, узнай они о будущей децимации обычного британского Кабинета только что объявленной ими же войной? Думаю, что гордость и утешение: долг вынудил министров послать в бой своих сограждан, друзей, детей и, в какой-то мере, они разделили ужасы войны со своим народом.

Ко дню совещания 5 августа Китченер ещё не стал военным министром, но я знал, что его назначение неизбежно. Асквит совмещал работу главы Кабинета и военного министра, но более не мог нести двойное бремя, регулировать постоянный поток дел между военным ведомством и Адмиралтейством наряду с координацией работы всего правительства.

Асквит пригласил Китченера к руководству военным министерством;

фельдмаршал категорически не искал этого места, но имел выбором лишь согласие.

В те дни, я не был близок с Китченером. Наше знакомство началось под Омдурманом:

я, лейтенант 21-го Уланского полка, был послан к командующему с устным рапортом о расположении наступающих дервишей. Тогда мы встретились в первый раз, но он уже знал обо мне: в молодости, я попал под суровое неодобрение Китченера, он постарался не пустить меня в Судан и негодовал, когда я всё же добился своего. Это была нелюбовь до первого взгляда. Я, со своей стороны, отдал должное его нраву и деятельности в двух увесистых томах, добросовестно выдержанных в неуклонном духе критической беспристрастности. Следующая встреча состоялась через двенадцать лет: нас официально представили на армейских маневрах 1910 года, состоялась короткая беседа. Я свёл с фельдмаршалом некоторое знакомство на Мальтийской конференции 1912 года;

с той поры нам стало привычно обсуждать вопросы имперской обороны - при случае, время от времени и я открыл в нём нового, приятного человека, совершенно иного, чем в пересудах и моём прежнем о нём представлении. В последнюю неделю мира мы, два или три раза, сходились за ужином или обедом, беседовали о делах и пытались, по мере сил, заглянуть в будущее. С первых же дней войны мы тесно и сердечно сотрудничали, и я был очень доволен, что именно Китченер стал военным министром. По мере совместной работы, фельдмаршал всё больше и больше доверял мне в военных вопросах и постоянно советовался по политическим аспектам своей деятельности. Дела Адмиралтейства и военного ведомства переплетены настолько, что первые десять месяцев войны мы с Китченером встречались и совещались чуть ли не каждый день. В мае 1915 года я покинул Адмиралтейство и изнемогающий под грузом забот титан, человек, чьё нерасположение столь будоражило меня в юности, стал первым и остался (за одним исключением) единственным из коллег, кто пришёл ко мне с официальным, прощальным визитом. Я не забуду этого.

Общеизвестно, что прекрасно организованные экспедиционные силы отмобилизованной британской армии насчитывали шесть кадровых пехотных и одну кавалерийскую дивизию. Помимо этого, две регулярные дивизии, 7-ю и 8-ю надо было собрать из гарнизонов, разбросанных по всей империи и домашних войск, не вошедших в экспедиционный корпус. Мы решили добавить ещё две дивизии из Индии, наполовину английские, наполовину туземного состава. Этим исчерпывались наши кадровые, первоклассные силы;

за ними стояли четырнадцать территориальных дивизий и тринадцать кавалерийских бригад: мы вверили им защиту Британии. Войска второй линии были слабо обучены, располагали незначительными артиллерийскими средствами, но состояли из дальновидных и разумных людей: тех, кто занялся государственным делом, не дожидаясь часа опасности. Мы могли подготовить их к бою за шесть месяцев, а то и скорее.

Лорд Китченер вошёл в правительство и, при первой же возможности, высказал языком военного человека несколько истин: пророческих, побуждающих к действию. Все мы надеемся на скорый мир, но пути войны неисповедимы и нам надлежит изготовиться к долгой борьбе. Конфликт подобного рода не может быть окончен на море и лишь морскими силами, но придёт к развязке в великих битвах на Континенте и Британия должна сыграть роль, соразмерную со своей силой и значимостью. Мы должны выставить на поля боя миллионные армии и содержать их несколько лет. Иначе невозможно исполнить долг перед союзниками и всем человечеством.

Кабинет принял слова фельдмаршала в молчаливом согласии. Возможно, что Китченеру стоило бы продолжить речь и потребовать всеобщей воинской повинности: я уверен, что запрос был бы удовлетворён. Но военный министр ограничился призывом добровольцев и формированием, для начала, шести новых кадровых дивизий.

Мы успели выстроить каркас будущих, добровольческих сил: кадры территориальной армии и могли бы поэтапно удвоить или учетверить их численность. Хорошее решение, но новый министр плохо знал британскую территориальную систему и не верил в неё. Он спотыкался уже на слове “территориальные”. В 1870 году, Китченер участвовал в битве на Луаре: должно быть при Мансе. Французы доверили ключевой пункт территориальным частям, они бросили позицию, и вся армия оказалась поражена. Несколько раз, фельдмаршал рассказывал мне об этом инциденте;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.