авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 5 ] --

я видел, что он произвёл на Китченера сильное впечатление. Тщетны оказывались разъяснения о совершеннейшем различии солдат французских и британских территориальных частей: дослуживающие свой срок рекруты старших возрастов против свежих, энергичных и пылких юношей с сильным пристрастием к военному делу. Таковы были британские территориальные части, в таком виде они завершили своё существование.

Китченер пренебрёг территориальной армией и, с самого начала, усугубил трудность и без того неподъёмной задачи. Фельдмаршал задался целью набирать волонтёров с одновременной организацией учебных центров для четырёх, затем двенадцати и, в конце концов, для двадцати четырёх дивизий “Китченеровской армии”, но добровольцы хлынули сотнями тысяч. Героическую импровизацию огромного масштаба удалось довести до конца:

мы можем, не сомневаясь поставить этот факт в ряд чудесных событий всех времён.

В скором времени, противники воинской повинности пополнили и без того сильную аргументацию двумя новыми доводами: ошеломляющий поток добровольцев, катастрофическая нехватка оружия и снаряжения. У нас не нашлось ровным счётом ничего кроме скудных запасов регулярной армии. До сих пор, немногие военные производства Британии обеспечивали потребности немногочисленных вооружённых сил. Не было лишних винтовок, свободных орудий, скромные запасы снарядов и патронов таяли с устрашающей по тем временам быстротой. Мы смогли наладить умеренные поставки снаряжения и открыть новые источники военных материалов лишь в чрезвычайных, многомесячных усилиях. Быстрее произвести пушку, чем ружьё;

страна люто нуждалась в винтовках. Не было ничего: толпам энтузиастов на призывных пунктах осталось лишь взять в руки дубины. Я обшарил флот, Адмиралтейство и наскрёб общим числом 30 000 ружей:

это, без прикрас, дало фронту тридцатитысячное подкрепление. Мы оставили винтовки лишь морским пехотинцам;

последней надеждой матроса, как и в старину, остался кортик.

Китченер приступил к формированию первых шести дивизий новой армии, но великий наплыв рекрутов ещё не начался и я предложил фельдмаршалу Морскую дивизию: он принял её с благодарностью. Ещё до войны, при подготовке мобилизации флота, мы поняли, что многим тысячам людей на сборных пунктах не достанется места на кораблях, и они не смогут нести службу в море. Соответственно, в 1913 году, я предложил Комитету имперской обороны создать три бригады: одну из морской пехоты, две из добровольческого флотского резерва и резерва флота.

Мы думали, что в первые месяцы войны морские бригады помогут обороне нашего острова. Кадры с лёгкостью нашлись среди доступных ресурсов. Одна из бригад – морские пехотинцы – была практически готова и мы поняли, что все три могут пойти в бой задолго до любой из новых армейских частей. Добровольцы желали выйти в море и приняли новую задачу со многими неудовольствиями, но в безграничной преданности делу. Увы, но для большинства из них выбор стал роковым: немногие из храброй компании вышли из войны невредимыми. Их дела не должны быть забыты историей и в суете наших дней.

Мне выпало депортировать посла Германии и, через восемь дней, его австрийского коллегу. Утром 5 августа я велел начальнику секретариата Адмиралтейства адмиралу Худу облачиться в мундир, посетить посольство Германии и осведомиться, как мы можем поспособствовать пожеланиям и обеспечить удобства князя Лихновского. Толпа немцев поносила, даже забрасывала камнями отбывающих из Берлина послов Франции и Англии, но мы выдержали ответственность, обошлись с дипломатами любезно, дотошно исполнили все подобающие церемонии. Лихновский собственноручно описал вежливое с собой обращение: похоже, что он остался глубоко впечатлён.

Графу Менсдорфу, послу Австрии, я написал следующее:

13 августа Податель сего, начальник моего секретариата адмирал Худ предоставляется в ваше распоряжение. Ему поручено оказать вам помощь и обеспечить удобный морской переезд.

Надеюсь, что вы не затруднитесь обратиться ко мне и указать любой способ, коим я смогу быть вам полезен в нынешних обстоятельствах.

Ход ужасных событий не оставил места для старинной дружбы между нашими странами, но взращённые долгими годами личного общения чувства признательности и уважения не покинут сердец ваших английских друзей.

Посол Австрии попросил транспорт до Триеста и замолвил слово за нескольких несчастных австрийцев, гражданских лиц: они долго жили в Лондоне, но судьба уготовила им отъезд. Я распорядился предоставить им до 200 мест на судне посла в уверенности, что действую к чести Британии.

Указ короля в совете и патентная грамота обязывают первого лорда к ответственности перед короной и парламентом за всю деятельность Адмиралтейства.

Закон говорит, что первый лорд передаёт техническое руководство морскими делами авторитетному моряку-специалисту.

Но сам первый лорд не может уйти от управления Адмиралтейством - ни в теории, ни на практике. Он ручается за всю работу, он повинен в каждом несчастье. Честь победы справедливо принадлежит успешному командиру, бремя поражения или неудачи возлагается на Адмиралтейство и порицание нации падает на главу морского ведомства.

Каким же образом министр может исполнять свои обязанности? Он гражданский человек, назначен по политическим соображениям, вознесён игрой парламентских сил, не пользуется авторитетом видного морского специалиста. Успех зависит от сочетания личных качеств, темперамента и способностей первого лорда и первого морского лорда. Если они работают в гармонии, в сердечном согласии и сообща справляются с быстрой чередой важных задач - суверену, по представлению премьер-министра, не придётся подбирать иное сочетание руководителей Адмиралтейства. Я трактовал свои обязанности так: полная ответственность за результат работы ведомства и, соответственно, общий и внимательный контроль над всеми планами и действиями. Далее: я объявил коллегам, что оставляю за собой ничем не ограниченное право совета и инициативы, но отдаю оперативные приказы лишь после одобрения или с согласия первого морского лорда. Правильно это или нет, но я работал именно так: судите же меня по делам моим. У воображения глаза велики;

на практике, трудностей оказалось меньше. Весь долгий период напряжения и нескончаемого кризиса механизм управления работал совершенно без сбоев.

К началу войны, морской министр Германии, адмирал фон Тирпиц оказался не у дел:

его полностью отстранили от стратегического и оперативно-тактического руководства флотами, как это видно из заявления самого министра: “Я не знаком с военно-морскими планами”. Тирпица ограничили чисто административными задачами, он претерпевал роль несущественного свитского персонажа при главной штаб-квартире. Лишь Адмирал-штаб с фон Полем во главе имел доступ к уху императора и получал из августейших уст знаки монаршей расположенности. Положение Тирпица было незавидным. Адмирал-штаб старался держать его подалее от кайзера, статс-секретарь пытался прорваться к суверену, но подготовленный штабом монарх отражал его. Кайзер задыхался под грузом общегосударственных забот, направлял флот отрывочными указаниями, бросал беглые фразы: им следовали непререкаемо. Тирпиц видит в этом причину паралича германского флота в первые, критические месяцы войны. Именно в те дни, по мнению адмирала, Германия потеряла возможность дать генеральное морское сражение в наиболее выгодных для себя условиях, ушла от борьбы, отдала Англии контроль над морями и позволила беспрепятственно переправить британские армии на Континент.

Допустим, что мы не достигли совершенства в многотрудном деле руководства морской войной, но что можно сказать о противнике?

По ходу войны, наше превосходство в домашних водах постоянно росло, но поначалу было минимальным. На 1 августа 1914 года, Гранд Флит, собранный на северной боевой позиции, насчитывал 24 корабля класса “дредноут” и “сверхдредноут”. Помимо них, в Атлантике (Куинстаун) дежурил “Инвинсибл”;

три линейных крейсера остались в Средиземном море, два “Лорда Нельсона” несли службу в составе флота Канала. В то же время, Германия держала в строю 16 подобных кораблей. {1} Возможно, что враг скрыл от нас два или три тяжёлых линейных корабля: мы считали это маловероятным, но не могли совершенно отрицать. К счастью, все британские линкоры были в полной исправности и готовы к делу. Ни один из них не стоял в ремонте. К немедленному бою первых дней, Британия могла выставить 24 корабля против 16-ти или, возможно, 19-ти. Простое сопоставление численности, как это видно из таблиц Приложения, не позволяет судить об истинной мощи британского флота и мало что говорит о полной силе орудийного огня:

помимо дредноутов, наша первая линия насчитывала восемь “Кинг Эдуардов”, им противостояли восемь германских кораблей куда как меньшей силы. Многие и вдохновляющие соображения, но факт оставался фактом: страна имела преимуществом лишь пять или восемь дредноутов. Не много оставалось на несчастные случаи, на механические дефекты – флот ожидал их в изобилии - и на урон от внезапного нападения:

если бы мы загодя не подготовились к нему, покрыть возможные потери было бы совершенно нечем. Вообразим досужего наблюдателя: он стоит на высоких утёсах Дувра или Портленда и смотрит вниз, на нашу линейную эскадру. Под ним плавают шесть или семь маленьких корабликов - вот она, плавучая опора всего британского мира в мучительно определённом виде. Если бы мы обманулись в искусности и храбрости британских моряков, в качествах наших, замечательных, досконально совершенных кораблей, в доверии матросов и артиллеристов к своим офицерам, если бы мы допустили непростительную ошибку, если бы враг применил какое-нибудь ужасное изобретение – шансы бы совершенно уравнялись.

Пришло напряжённое ожидание. Если германский флот ищет боя, то не найдёт лучшего, чем начало войны, времени. Адмиралтейству Германии известны все наши корабли, известно и то, что мы провели мобилизацию и вывели флот в море. Допустим, что враг исходит из крайней посылки и полагает, что все британские дредноуты исправны, готовы к бою и выйдут против немецких линкоров: 27 против 16-ти. Солидное преимущество, тем более весомое, если считать не только дредноуты, но весь состав нашего флота, но всё же не столь тяжёлое, как это будет через шесть месяцев, через двенадцать месяцев и с ходом дальнейшего времени.

Германцы не могут не учесть готовящиеся с обеих сторон подкрепления: мы строим корабли и реквизируем броненосцы, заказанные в Англии иностранными государствами.

Через три месяца Гранд Флит пополнится семью тяжёлыми кораблями, через шесть месяцев – двенадцатью. Немцы могут надеяться лишь на три корабля через три месяца и на пять через шесть месяцев;

тем самым, через три месяца соотношение линейных сил изменится как 34 к 19, через шесть месяцев окажется 39 к 21. В расчёте не учтены три линейных крейсера на Средиземном море и один (“Аустрелиа”) на Тихом океане: в случае нужды, мы быстро отзывали их домой.

В начале войны, положение Германии было наименее скверным, с течением военного времени немецкие шансы только ухудшались. Подходящий момент для стратегического решения? Может ли враг упустить из виду переправу британских сил во Францию и все связанные с ней тяжёлые хлопоты Адмиралтейства? Не ясно ли, что именно сегодня германская победа, пусть даже и частичная, придётся ко времени? У Германии сорок два быстроходных торговых судна, им хватит и небольшой отдушины, чтобы освободиться, вооружиться, выйти в моря и вынудить нас вылавливать их по одному. Прервать, замедлить перевозку армии, практически повлиять на главное, сухопутное испытание сил: что может быть заманчивее? Германский штаб верил в скоротечность войны. Он бросил на кон всё для выигрыша генерального сражения. Почему бы и германскому флоту не сделать подобную ставку, не сыграть свою роль наилучшим для окончательного решения способом, в единственно возможный момент?

Мы пришли к мысли о скором морском сражении. Мы ждали его, мы искали его.

Известие, что два флота сближаются и ищут победы в открытом море, было бы встречено флотом с неподдельной радостью, а Адмиралтейством – в спокойствии. Мы не послали Гранд Флит на минные поля, в кишащую субмаринами Гельголандскую бухту. Но если бы враг предложил бой на любых, не слишком невыгодных для нас условиях, то мы, не медля, приняли бы предложение.

Благоразумная уверенность Адмиралтейства покоилась на расчётах относительной силы флотов;

немецкий Адмирал-штаб провёл те же калькуляции и не усомнился в результате. Не кто иной, как Тирпиц, приверженец действия, пишет (стр. 356): “К началу войны, британский флот провёл пробную мобилизацию и был готов к бою тотчас и в полном составе. Мы располагали лишь эскадрами постоянной готовности. Обстановка не благоприятствовала немедленному сражению”. “Великобритания – гласит официальная германская морская история - … добилась громадных военных преимуществ пробной мобилизацией флота и последующими мерами, презрев неизбежные и нелёгкие последствия своих провокативных действий… Германии нечем было ответить, нечего противопоставить британскому превосходству”. В глазах Адмирал-штаба, наилучший для испытания сил шанс остался исключительно опасным и даже безнадёжным, германцы сочли за лучшее не испытывать судьбу и хранили корабли в портах до дня позора.

Вражеский флот стоял в гаванях и вводил Британию в расходы, значительные и долговременные издержки на военно-морские нужды, Германия получила некоторые выгоды - второстепенные, без сколь-либо серьёзного влияния на ход войны.

Мы ждали, но ничего не происходило. Казалось, мы накануне великого события, но оно не наступало. Враг не давал сражения. Гранд Флит сторожил море, германский флот не казал носа из портов. Вражеские крейсера бездействовали. Немецкий заградитель минировал воды у Гарвича, был загнан и потоплен флотилией эсминцев ведомой “Амфионом”: последний, возвращаясь, попал на германские мины и взлетел на воздух. В прочем, над узкими и широкими водами царила тишина, не прерванная пушечным громом.

Но в наступившем спокойствии, с первой же военной минуты Британия неоспоримо правила мировым океаном. Германские крейсера исчезли в необъятном пространстве дальних морей;

немецкие торговые суда, при первом же известии о войне с Англией, поголовно скрылись в нейтральных портах. Мы, без единого выстрела, закупорили гавани и семь из восьми немецких торговцев – потенциальные вспомогательные крейсера – оказались в западне. В ночь 4 августа, Англия покончила с морским торговым оборотом Германии повсюду, если не считать Балтики. Британское государство поощрило купцов процентной страховой премией и, после нескольких дней смущения, море, как и прежде, кишело нашими торговыми судами. Поток английских грузов пошёл через океаны, товарооборот империи достиг пика ещё до встречи главных армий на Континенте. К концу августа, страховой тариф повсеместно упал до 3 процентов, и Адмиралтейство сочло возможным заявить: из сорока двух потенциально опасных для торговли германских лайнеров одиннадцать отшвартованы без вооружения в портах Соединённых Штатов - за ними, с границ территориальных вод, присматривают английские крейсеры;

шесть нашли убежище и стоят расснащенные либо под присмотром в иных нейтральных портах;

четырнадцать блокированы в гаванях Германии;

шесть попали в наши руки по призовому праву;

осталось лишь пять из сорока двух, мы не смогли найти их, и остановимся на их судьбе немного позже.

Мрачные предсказания, предмет множества статей и дискуссий, предположения о травле торговых судов Британии вражескими рейдерами, пророчества о том, что коммерцию понадобится защищать множеством дополнительных крейсеров и что купцы не смогут покинуть безопасные гавани, не сбылись, ничего из этого не случилось, пустые страхи могли быть преданы забвению. Довоенные видения трёх главных морских опасностей: во-первых, неожиданное нападение на флот, во-вторых, минная угроза, в третьих, паралич морского товарооборота – откатывались прочь, подобно гигантским волнам: наш корабль оставил их за кормой.

Во времена Бонапарта, флот спас Британию от страшной беды. Минул век и наступил наш черёд. Если через сто будущих лет, в схожих с нашими обстоятельствах, флот так же встретит врага - нам не в чем будет упрекнуть потомков и наши правнуки, обернувшись к истории всемирного катаклизма, не найдут оснований упрекнуть нас.

Время вернуться в Средиземное море.

Спустилась ночь. Германский командир, адмирал Сушон, оторвался от крейсеров преследователей, продолжил курс на Мессину и, утром 5 августа, вошёл в порт с “Гебеном” и ”Бреслау”. Сегодня мы знаем, что ещё до Мессины Сушон получил телеграмму из Науена:

Берлин отправил её накануне, в 1:35 утра. В депеше было всё необходимое: известие о том, что Германия и Турция заключили союзный договор, приказ немедленно идти в Константинополь. Мы ничего не знали о договоре. Все донесения были выдержаны в совершенно противоположном духе, истинные намерения Турции открылись много позже.

“Гебен” и “Бреслау” пришли в Мессину и начали принимать топливо с немецких угольщиков. Бункеровка заняла целый день, всю ночь и большую часть следующего дня, августа. “Гебен” оставался в порту ровно тридцать шесть часов. 5 августа, в 3:35 пополудни, лёгкий крейсер “Глостер” – он патрулировал южный выход из Мессинского пролива сообщил Милну, что поймал беспроводную передачу с “Гебена”. Крейсер передал, что, судя по силе сигнала, германец стоит в Мессине.

Милн вышел на флагмане (“Инфлексибл”) из Мальтийского пролива после полуночи августа. Пятого августа, около 11 часов утра, он собрал все три линейных и два лёгких крейсера у Пантелларии, средиземноморского острова между Сицилией и берегом Африки.

{См. карту} Накануне, 4 августа, Милн узнал, {2} что немецкий почтовый пароход “Генерал” остался в Мессине к услугам “Гебена”. Тем самым, весь день 5 августа адмирал пребывал в уверенности, что “”Гебен”, “Бреслау” и “Генерал” стоят в Мессине. Он полагал правильно.

Один из британских линейных крейсеров (“Индомитебл”) выработал уголь. Адмирал послал его в Бизерту. Выбор места заправки сыграл важную роль. Сэр Беркли думал, что “Гебен” стоит в Мессине, и собирался патрулировать севернее, двумя линейными крейсерами. Третий корабль, по мнению некоторых авторитетных специалистов, стоило отправить на Мальту: разумная мера предосторожности, мальтийские угольные станции были в полном порядке, позиция позволила бы “Индомитеблу” быстро подойти к южному выходу из Мессинского пролива или соединиться с контр-адмиралом Трубриджем у входа в Адриатическое море.

Трубридж имел основания этого ожидать. {3} Если бы “Индомитебл” пошёл за углем на Мальту, Милн мог расположить два линейных крейсера у северного и один у южного выхода из Мессинского пролива. Но командующий решил держать все три в собственных руках и нести дозор у западной оконечности Сицилии, между Сардинией и Бизертой.

Южный выход остался без присмотра и, если “Гебен”, как мы и предполагали, собирался идти в Адриатическое море, адмирала Трубриджа ожидало суровое испытание.

5 августа, в 5 вечера, Милн получил сообщение с “Глостера”, отправленное в 3:35 – “Гебен” в Мессине. Предположение подтвердилось. В пять вечера, адмирал с двумя линейными кораблями находился в 100 милях к западу от Сицилии, он получил известие с “Глостера”, но продолжил ходить между Сицилией и Сардинией;

приказ “Индомитеблу” присоединиться к нему в этом районе действовал вплоть до вечера 6 августа. Милн действовал именно так в рассуждении, что наилучшим образом исполняет инструкции Адмиралтейства от 30 июля и помогает французам в перевозке африканских войск.

Несомненно, что сэр Беркли выбрал верный способ исполнить распоряжения Адмиралтейства. Милн объяснил принятое решение в своей книге: превосходство “Гебена” в скорости не оставляло ему выбора, он должен был держаться подальше и своевременно узнать о приближении германца. Адмирал утверждает, что расположил все британские силы наилучшим образом – между “Гебеном” и французскими транспортами, с целью перехватить вражескую атаку. Милн доложил Адмиралтейству о своих планах на исходе августа;

мы дали короткий комментарий: “Дозор на Адриатике имеет двойное назначение:

австрийцы не должны выйти, а германцы – войти”. Утром того же дня, адмирал расторопно нашёл “Гебен” в открытом море и Адмиралтейство уверилось в том, что на месте виднее, командующий владеет ситуацией и не нуждается в излишней опеке.

Вместе с тем, сэр Беркли Милн не преуспел в контактах с французским адмиралом, хотя и пытался: отправил несколько радиограмм и послал “Дублин” с письмом в Бизерту.

Он не знал, где находится французский флот, транспорты с союзными войсками и не уведомил об этом Адмиралтейство. Мы, в свою очередь, отправили общую телеграмму от августа с приказом немедленно начать консультации с французами и не сомневались в согласной работе обоих средиземноморских главнокомандующих. Адмиралтейство не запросило у французов никаких сведений;

сами же французы ничего нам не сообщили. Мы не отправили ни единого запроса в Париж и не узнали, что союзник изменил планы и задержал войсковые транспорты в портах. В какой-то мере, все стороны несут вину за произошедшее.

Между тем, английский посол в Риме пытался передать Адмиралтейству известие:

“Гебен” в Мессине. Линии связи были перегружены, и сообщение попало в Лондон лишь к 6 вечера 5 августа. Мы передали сведения Милну, без комментариев и с некоторой задержкой, но он уже знал о “Гебене” в Мессине из иных источников. По настоятельному мнению многих критиков, Адмиралтейство должно было позволить британским кораблям идти в Мессинский пролив сразу же после известия из Рима. Первый морской лорд, равно как и начальник штаба, не пришли ко мне за разрешением, а я не обратил внимания на связь происходящего с нейтралитетом Италии. Телеграмма о строгом соблюдении итальянской позиции не удержалась в памяти, не я инициировал и писал её. Если бы ко мне обратились за разрешением, я дал бы его безотложно. Дело было нешуточным и раздражённые итальянцы мало что значили перед возможной выгодой. На деле, Адмиралтейство, по собственной инициативе, позволило Милну войти в Мессинский пролив, как только стало ясно, что “Гебен” свободно уходит на юг. Но было уже поздно.

Адмирал Сушон закончил долгую бункеровку. В 5 часов вечера 6 августа, “Гебен” и “Бреслау” покинули Мессину. Корабли вышли из гавани под музыку палубных оркестров, в готовности завязать бой и выполнить приказы Берлина. Сушон не сомневался, что противник давно и в точности определил местонахождение его кораблей и что он встретится с одним или двумя линейными крейсерами Британии на самой границе территориальных вод. Он мыслил верно, но к несчастью – мы знаем об этом – каждый из английских линейных крейсеров оказался занят совершенно другим делом. Немецкий отряд обогнул южную оконечность Италии и повернул на восток, оставив далеко за кормой всех трёх противников с единственно опасным для “Гебена” сочетанием мощи и скорости.

Эскадра британских броненосных крейсеров, четыре хороших корабля: “Дифенс”, “Уорриор”, “Дюк оф Эдинбург”, “Блэк Принс” и восемь эсминцев караулила вход в Адриатическое море. Отрядом командовал контр-адмирал Трубридж, с Мальты шло подкрепление: лёгкий крейсер “Дублин” и два дополнительных эсминца. Подвергнем действия контр-адмирала необходимой ревизии.

Трубридж не сомневался, что “Гебен” идёт в Пулу, выбрал хорошую позицию и ожидал германца, пока не получил сообщения с “Глостера”: “Гебен” повернул к югу и упорно следует на юго-восток: потребовалось новое решение. Милн не спешил с распоряжениями, Трубридж надеялся получить линейный крейсер, но решил не ждать и действовать по собственному усмотрению. В восемь минут после полуночи 6 августа (то есть, в 0:08 7 августа), он приказал четырём крейсерам и восьми эсминцам идти на юг, полным ходом, на перехват “Гебена”.

В этот момент с Мальты подошли “Дублин” и два эсминца. Трубридж просигнализировал капитану Джону Келли (“Дублин”) приказ преградить “Гебену” путь.

Он доложил командующему о принятом решении. Итак, в полночь 6-7 августа, шестнадцать британских кораблей соединились против “Гебена” и “Бреслау” и могли безошибочно перехватить германцев на утренней заре. Эскадра шла, сэр Беркли Милн не откликался и не отдавал приказов, Трубридж размышлял и, к 3:50 утра, уверился, что опоздал схватиться с “Гебеном” в благоприятном предрассветном полумраке: дело шло к бою в открытом море при свете дня и его четырём кораблям предстояло пойти на дно. Германский линейный крейсер мог попеременно топить их с недостижимой для британских 9,2-дюймовых орудий дистанции в 16 000 ярдов. По мнению некоторых морских офицеров, Трубридж крайне преувеличил опасность. “Гебен” нёс определённый запас снарядов и уничтожение четырёх броненосных крейсеров, поочерёдно и с дальней дистанции, стало бы удивительным достижением. {4} Невообразимая картина: ни один из шестнадцати британских крейсеров и эсминцев не может подойти к “Гебену” и “Бреслау”, чтобы воспользоваться торпедой или орудием. Любой из эсминцев мог дотянуться до неприятеля и найти возможность для атаки.

Германцам пришлось бы с невероятной резвостью отбиваться от множества кораблей, наседающих со всех сторон. Но инструкция командующего запрещала вступать в бой с врагом “непреодолимой силы” и Трубридж посчитал “Гебен” именно таким противником.

Позднее, он был поддержан в своём решении военно-морским трибуналом.

Трубридж отказался от попытки перехватить “Гебен” и повернул крейсера и эсминцы.

Около 10 утра, он вошёл в гавань острова Закинф и начал подготовку к дальнейшему патрулированию Адриатики. “Дублин” и два мальтийских эсминца не смогли найти и перехватить германца до зари, в темноте, запросили разрешение на дневную атаку и получили отказ.

Итак, к шести утра 7 августа “Гебен” взял верх над всем линейным флотом Средиземного моря. Помех не осталось;

он шёл к Дарданеллам и нёс на Восток и Ближний Восток кровь, горе и разрушения. Ни один из известных миру кораблей никогда не доставлял людям более тяжкого груза.

Многие английские корабли подходили или могли приблизиться к “Гебену” на дистанцию атаки, но лишь два лёгких крейсера, “Дублин” и “Глостер”, смогли предпринять хоть что-то реальное.

Случилось так, что крейсерами командовали два родных брата. Капитан Джон Келли, “Дублин”, искал боя с врагом днём и ночью, сделал всё посильное для пресечения пути “Гебена” своим отрядом - крейсером и двумя эсминцами. Капитан В.А. Говард Келли, “Глостер”, презрел огромную опасность, действовал с предельным упорством, дышал в затылок германцу едва ли не до вечера и прекратил преследование лишь по прямому приказу командующего.

В истории с побегом “Гебена” видна рука недоброй судьбы, той силы, что позже и куда как в больших масштабах преследовала нас в Дарданельском предприятии. Ужасные “если бы” собрались толпою. Если бы, как я предлагал ещё 27 июля, мы послали “Нью Зиленд” Средиземное море;

если бы днём 4 августа мы открыли огонь по “Гебену”;

если бы мы поменьше заботились о нейтралитете Италии;

если бы сэр Беркли послал “Индомитебл” за углем на Мальту вместо Бизерты, если бы Адмиралтейство, после вечерних известий от августа, отдало Милну недвусмысленные распоряжения;

если бы “Дублин” и два эсминца перехватили врага в ночь 6-7 августа – мы закончили бы историю “Гебена” на этой странице. Ход событий предоставил нам ещё один случай уничтожить несущий погибель крейсер, но злой рок не дремал и уничтожил последний, слабый шанс.

К часу утра 8 августа Милн собрал у Мальты три заправленных топливом линейных крейсера и двинулся на восток, умереным ходом, в погоню за “Гебеном”. На сей раз, злая судьба избрала орудием безвинного клерка: добросовестный адмиралтейский служащий объявил войну Австрии. Шифрованная телеграмма Адмиралтейства с приказом начать военные действия против союзника Германии ушла на флот нечаянно и помимо руководства. Ошибку исправили через несколько времени, но сообщение успело дойти до Милна и застало его 2 часа ночи 8 августа на половине пути от Сицилии до Греции. На случай войны с Австрией, первоначальный военный план предписывал немедленно собрать флот у Мальты: сэр Беркли добросовестно последовал инструкциям, прекратил преследование и повернул корабли назад. Он получил приказ продолжить погоню лишь через двадцать четыре потерянных часа. Но и “Гебен” бездействовал. Сушон нерешительно курсировал у греческих островов: он не был вполне уверен, что турки пустят его в Дарданеллы. Германский адмирал бездействовал тридцать шесть часов, он оставался у острова Денуза и вынужденно выдавал своё расположение радиопередачами. Сушон вошёл в Дарданеллы лишь к вечеру 10 августа, и с этого часа проклятие безвозвратно легло на Турцию и Восток.

С 9 по 22 августа армия шла через Канал. Наступили решающие, тревожные, чреватые многими бедами дни. Враг мог высадиться на нашем побережье в попытке задержать или повернуть вспять движение армии, прорваться в Канал и разить транспорты, начать массированную подводную атаку на переполненные войсками суда: мы были готовы ко всему. Большое сражение на море могло начаться в любой момент, в связи или безотносительно к любой из перечисленных операций неприятеля. Нервы были напряжены до предела.

Официальная история войны и другие военные документы исчерпывающе описывают расположение морского прикрытия переправы. Северные подступы к Па-де-Кале перекрыли эскадры крейсеров и флотилии из Гарвича и Темзы. Сам пролив непрерывно патрулировали британские и французские флотилии эсминцев Дуврского патруля и подводная флотилия коммодора Кийза. За ними стоял полностью отмобилизованный флот Канала: мы создали его 7 августа, девятнадцать броненосцев из 5-й, 7-й и 8-й линейных эскадр. Флот Канала собрался в Портленде под командой адмирала Бернэ и крейсировал у западной оконечности Па-де-Кале, готовый к бою, поблизости и к услугам Дуврского патруля. Западный вход в Канал перекрыли прочие крейсерские эскадры.

За первые дни переправилось немного войск, но с 12 по 17 августа через Канал прошла основная масса армии: то было время предельного напряжения. До сих пор, Гранд Флит оставался на северной позиции: мы разрешили Джеллико заходить далеко, севернее Оркнейских островов, но 12 августа приказали возвращаться в Северное море и идти на юг, на позицию действенной близости.

На три самых тяжёлых дня переправы, 15, 16 и 17 августа, мы организовали тесную блокаду Гельголандской бухты: субмарины и эсминцы между Хорнс-рифом и Доггер банкой при поддержке всего Гранд Флита. Три дня мы предлагали флоту Германии бой в открытом море, на самых заманчивых для врага условиях. Но мы не увидели морской силы врага кроме одной, случайной субмарины.

Всё прошло хорошо, гладко, точно. Все корабли остались на плаву, ни один человек не утонул. Френч гарантировал Ланрезаку {5} срок сбора армии: мы окончили дело на три дня раньше, быстро и тайно: вечером 21 августа, за считанные часы до первого контакта британских разъездов с германцами, генерал Клюк, командующий Первой германской армией в Бельгии, получил от верховного командования лишь следующее:

Примите в расчёт высадку британских войск в Булони и их наступление из окрестностей Лилля. Мы полагаем, что до сих пор англичане не успели высадить значительных сил. {6} Через три дня армия Британии в полном составе сражалась у Монса.

Глава 10.

Вторжение во Францию.

1 августа в Европе началась мобилизация. Миллионы мужчин шли по дорогам, ехали в вагонах, текли через рейнские мосты, прибывали из медвежьих углов России, стремились на север с юга Франции и севера Африки, скапливались огромными массами в учебных лагерях и вдоль линии фронта. На море царил покой, на суше – тревога ожидания, удушливая пауза перед ударом бури. Соперники тайно и со всеми предосторожностями тянулись к позициям. Две первые недели Армагеддона прошли в странном, глухом безмолвии;

пушки говорили лишь в маленьких странах - первых жертвах войны, под Льежем и Белградом, в безвестных пограничных стычках.

Затем наступил кризис – первый и, несомненно, величайший. С 18 августа до середины сентября семь воюющих держав бросали в огонь маневренного сражения цвет армий, наилучшим образом снаряженные и обученные войска, целое поколение пылких и неопытных детей мирного времени. Ни один из воспоследовавших годов великой схватки не может сравниться с первым, страшным месяцем войны, не превзошёл его числом мёртвых и искалеченных, не достиг столь же внушительной суммы боевых дней, если считать их по всем сражавшимся дивизиям. В сущности, мы видим два кризиса: западный и восточный, взаимное сцепление грандиозных, непревзойдённых позднейшими событиями военных дел.

Германия загодя предвидела и тщательно готовилась к войне на два фронта. Именно на этот случай и был разработан план Шлиффена: главный удар наносится по Франции, на востоке остаётся едва ли восьмая часть от всех наличных сил: менее пяти армейских корпусов из сорока. Шлиффен бросил на кон всё ради выигрышного вторжения во Францию, для уничтожения французских армий мощным обходным маршем через Бельгию.

Он всевозможно усилил направление главного удара, шёл на любой риск, жертвовал всем, оставил на долю Австрии тяжесть русского натиска с востока и допустил захват Россией всей Восточной Пруссии, вплоть до самой Вислы. Шлиффен преследовал единственную цель и согласился с возможным захватом Францией Лотарингии и Эльзаса. Логика решения главной задачи потребовала растоптать, изнасиловать Бельгию и Шлиффен пошёл на это, невзирая на цену - войну с Англией. В его представлении, Германия, не встречая никакого сопротивления, бросалась с севера к сердцу Франции, крушила армии неприятеля, захватывала, между делом, Париж и расправлялась с французским соперником за шесть недель, полностью и окончательно. Шлиффен предвидел, что в эти шесть недель ничто не сможет помешать главному удару завершить свой ход и принести победоносное окончание войны.

В наши дни никто не сомневается в правоте Шлиффена. Но автор не дожил до срока.

Преемники главы германского генштаба следовали плану добросовестно, решительно, непреклонно, но с некоторыми оговорками, продиктованными осторожностью. Поправки погубили замысел. Мольтке, племянник великого военачальника, усилил восточный рубеж Германии двадцатью дополнительными процентами солдат и отнял от предписанных Шлиффеном сил вторжения в северную Францию те же 20 процентов. Русские вторглись в Восточную Пруссию, и Мольтке отнял ещё несколько войска от катящегося по Франции многолюдного правого крыла. Мы живы и по сей день: план Шлиффена, ослабленный на одну пятую, провалился.

Читатель знает, что в августе 1911 года Вильсон представил Кабинету точное содержание плана Шлиффена и почти безошибочный расчёт сил германского флангового удара. Назначение Жоффра главнокомандующим привело к полному пересмотру французских намерений и генштаб Франции, с подачи нового шефа, выработал новый, секретный замысел, окрещённый “Планом 17”.

“План 17’ заключался в общем наступлении по двум направлениям: восточнее и северо-восточнее Меца четырьмя армиями;

прочие войска назначались во вторую линию, в резерв. Расчёты покоились на пламенной вере и упрямом неверии: вере в глубокое проникновение правого французского фланга в Эльзас-Лотарингию и неверии в охват левого фланга французских армий германским движением по Бельгии. Война быстро и полностью опровергла обе посылки. Первые же дни кампании подтвердили давнюю правоту британского генштаба. Задолго до войны, в 1911 году, мы пришли к выводу, что немцы нанесут фланговый удар через Бельгию, возможно по обоим берегам бельгийского Мааса и оказались правы. Зачем Германии бросать на вражескую чашу весов сначала Бельгию, а потом и всю британскую империю? Немцы не безрассудны и рискуют ради величайших интересов дела. Мы располагали и иными свидетельствами: Вильсон и британский штаб под началом Джона Френча наблюдали и тщательно учитывали приметы долгой германской подготовки – военные лагеря, железные дороги, подъездные пути.

Наконец, точные, ежедневные известия: на Бельгию и в Бельгию, по обоим берегам Мааса, движется огромное немецкое войско. Первая неделя августа ещё не закончилась, а генерал Ланрезак, командующий французской (Пятой) армией левого крыла, громко и тревожно возопил: предписанная атака в северо-западном направлении оборачивалась угрозой его левому флангу, более того – тылу. К концу второй недели французское верховное командование уже не отрицало сосредоточения вражеских сил в правом крыле и предприняло ряд мер – поздних и неподобающих – для парирования удара. Тем не менее, августа Жоффр вторгся в Эльзас пехотным корпусом и кавалерийской дивизией, в Лотарингию пошли две правофланговые французские армии, и, через несколько дней, армии центра. Ланрезак и его левая или Пятая армия продолжила, следуя приказам, наступать на северо-восток до вечера 18 августа и через три дня оказалась в оборонительном сражении против атак с севера и северо-запада. Обстановка заставляла французов создать полноценное левое крыло.

Мишель и Вильсон оказались правы в своих предсказаниях трёхлетней давности:

германцы шли по Бельгии мощным фланговым движением. Чуть ли не с самого начала войны, враг выставил в поле 34 армейских корпуса: 21 кадровый и 13 резервных – в эквивалентном исчислении. По Бельгии и Франции маршировали 2 000 000 германских мужчин: 700 000 солдат действительной службы и 1 300 000 резервистов. Генерал Жоффр собрал только 1 300 000: то же число кадровых солдат – 700 000, но лишь 600 резервистов. Страна призвала граждан к оружию и получила немедленное пополнение:

1 200 000 французов наводнили учебные части и оставались там без оружия, снаряжения, без офицеров и кадрового состава. Тем самым, в начале войны германцы имели преимущество 3 к 2 по всему фронту;

враг сэкономил силы на левом крыле и получил подавляющий перевес на правом, обходящем. Соотношение сил у Шарлеруа было 3 к 1.

Жоффр и его единомышленники (во Франции их называли “младотурки”) достигли высот в ошибочных тактических приёмах. Голубые брюки и красные мундиры боевого французского строя делали его заметной частью пейзажа. Артиллерийских офицеров в чёрных с золотом одеждах можно было выцелить безошибочно. Кавалерия гордилась смехотворными кирасами. Все военные чины экстатически воодушевлялись верой в наступательную доктрину, предстоящая встреча с современной винтовкой или пулемётом никак не отрезвляла умы. Французов ожидал страшный сюрприз.

Сражение началось 20 августа. Две армии французского правого крыла выступили южнее Меца, вышли на хорошо подготовленную германцами линию обороны и оказались под яростным ударом Баварской армии: враг прибыл из крепости по радиальным дорогам, рельсовым путям и атаковал левый фланг французов.

Третья французская армия наступала севернее, на Арлон, наткнулась на германцев в утреннем тумане 22 августа и потеряла четыре дивизии из пяти: солдаты сложили головы едва успев выйти из лагеря. Показались германцы и по всей линии сражения зазвучали призывы: “Да здравствует Франция!” “В штыки!” “Вперёд!”. Храбрые солдаты, ведомые доблестными командирами – потери офицеров оказались непропорционально большими – кинулись на врага с замечательной боевой яростью, в прославленном традиционном духе французской нации. Тут и там звучала Марсельеза, несчастливая атака нашла свой конец в шести, семи, даже восьми сотнях ярдов от вражеских позиций. Германия захватывала Францию, но французы намного превзошли противника числом атак. Длинные ряды трупов в красном и синем легли на осеннее жнивьё. Бой шёл по всей линии фронта и с неизменным результатом. Мало кто в Англии осознаёт масштаб великого Пограничного сражения и знает об ужасных потерях тех дней: 300 000 убитых, искалеченных и пленённых французов.

Несчастливый ход событий поставил французские и британские армии на левом - или северном - фланге в исключительно опасное положение. Пятая французская армия на пределе сил разворачивалась у реки Самбра и едва успевала с развёртыванием к подходу врага из Бельгии;

британская армия форсированным маршем спешила к Монсу и должна была подойти к городу одновременно с несметными силами германского правого крыла.

Французское командование вознамерилось отбросить правый немецкий фланг отчаянным наступлением Ланрезака и Френча. Британское командование приняло задачу без рассуждений. Ланрезак дерзил, ожидал неминуемого несчастья и был уверен, что Жоффр ничуть не считается с фактами. Но даже он не мог и вообразить истинной мощи и размаха германского обходного движения. Две армии северного фланга, Ланрезак и Френч, могли спастись лишь своевременным отступлением, и они отошли: независимо, каждый по своей собственной инициативе. Помимо прочего, союзников выручило упрямое сопротивление прекрасно обученной британской кадровой пехоты, ружейный огонь английских стрелков.

Генерала Ланрезака обильно хулят за скверный характер, и, разумеется, за нелояльное отношение к соседу слева – британской армии. Так или иначе, но он овладел положением, вовремя принял тяжёлое решение, отступил и заслужил благодарность Франции.

Прискорбно, что генерал запамятовал предупредить британского союзника о своих намерениях.

Париж держал общий план действий в величайшей тайне. Само существование французской нации оказалось под вопросом. Ни британский Кабинет, ни военное ведомство не понимали, что происходит. Располагал ли Китченер какой-то особой информацией? Я этого не знаю. Скорее всего – иное трудно вообразить - он не был допущен к тайнам французского командования в той степени, чтобы судить об обстановке на всём фронте.

Если Китченер и был приобщён к французским секретам, то не выказал этого ни единым словом. Разумеется, он знал всё необходимое о нашей собственной армии и неплохо понимал в делах смежных с нами частей.

Мы встретились поздним вечером 23 августа. Противники сошлись во Франции, в главном сражении, наши солдаты бились с утра до ночи, но сведений не поступало.

Фельдмаршал тешился мерцанием надежды. Принесли карту. Густое сосредоточение германских дивизий к западу от бельгийского Мааса, охватывающее движение вокруг левого фланга англо-французов – всё было видно, как на ладони. Нам оставалась твердыня Намюра: казалось, что мощный поток германского обхода нерешительно отворачивает от крепости. Францию охватывала длинная, напряжённая в усилии длань врага и Китченер размышлял о мощном контрударе, выпаде: французы могли бы отрубить или губительно повредить неприятельскую лапу у самого плеча. Он сказал мне: “Германцы серьёзно рискуют. Никто не знает предела возможностей хорошо обученной армии, но французы могут вклиниться здесь – фельдмаршал нарисовал стрелу стремительного удара северо западнее Намюра – и немцы получат собственный, но куда как больший Седан”. Я с удовольствием вообразил первую фазу Аустерлица: австрийцы устремляются вперёд, их левый фланг заходит далеко, до Тельниц и Сокольниц, а Наполеон готовит удар на Праценские высоты. Но найдётся ли Бонапарт в сегодняшней Франции? Девяносто девять лет назад Наполеон прошёл через Шарлеруа. Явится ли туда другой, великий воитель? И похожи ли сегодняшние германцы на австрийцев и русских под Аустерлицем? Мы разошлись на ночной отдых в волнении, но с надеждой.

В семь часов утра я сидел в кровати и работал с бумагами, когда кто-то толкнул дверь моей адмиралтейской спальни: на пороге появился лорд Китченер. В те дни фельдмаршал ещё не увлёкся форменной одеждой;

помнится, что пришёл он в котелке, снял его на пороге и держал в руке, вместе с какой-то полоской бумаги. Командующий стоял в дверном проёме, и я - внезапно, без единого слова, понял, что дело плохо. Китченер оставался спокоен, но сильно переменился в лице. Бледность, болезненно искажённые черты:

невольно, но мне показалось - фельдмаршала только что ошеломили кулачным ударом в лицо. Глаза его двигались быстрее обыкновенного. Голос охрип. Китченер навис надо мной.

“Плохие новости” – и полоска бумаги легла на кровать. Я начал читать. Это была телеграмма от Джона Френча.

Мы сошлись с врагом на линии, проходящей через Монс в приблизительном направлении с востока на запад, и оставались в бою весь день. Атаки возобновились с рассветом, мои войска прочно держали позиции, но только что пришло известие от командующего 5-й французской армей: его части отброшены, Намюр пал, он намерен закрепиться на линии Мобеж – Рокруа. Я приказал отходить к линии Валансьен – Лонгвиль – Мобеж: армия отступает. Если мы не оторвёмся от врага, операция станет тяжёлым испытанием.

Я помню ваши чёткие инструкции как о способе так и о направлении отхода, буде необходимо.

Полагаю, что надо немедленно заняться обороной Гавра.

Я читал рассеянно, пока не дошёл до падения Намюра. Намюр оставлен! Французы направили в город бригаду, но крепость взята за один день. Мы увидели новые факты, мера военных ценностей изменилась. Надо было многое переосмыслить, мощные крепости исчезали, как клочки тумана с восходом солнца. Почва уходила из-под ног. Стратегическое положение прояснилось: вражеская рука не могла быть обрублена у плеча и тянулась к нам в крушащем кости объятии. Где она остановится? Что будет с беззащитными портами Канала? Дюнкерк, Кале, Булонь! “Укрепляйте Гавр” – пишет Френч. Всего один день генерального сражения и оптимистическое ожидание наступления, контрудара, меняется на “укрепляйте Гавр”! “Если мы не оторвёся от врага, операция станет тяжёлым испытанием” – тревожные слова. Я не помню дальнейшей беседы, но память о раздираемом муками Китченере в дверях моей спальни останется со мной до смертного часа. Незабываемое зрелище. Старый Джон Буль, казнимый на дыбе!

Тем же утром, в десять часов, я встретился с глубоко встревоженными за порты Канала адмиралами. Они никогда не разделяли взглядов военного ведомства и не верили в превосходство французской армии. Первое и решительное поражение укрепило моряков в дурных предчувствиях. Кто-то предложил любой ценой оставить за нами Котантен и использовать полуостров, окружённый морем с трёх сторон, как удобный плацдарм для будущего освобождения Франции британским оружием. Несомненно, надо было укрепить Гавр. Озаботились Шербуром и Сен-Назером.

Потянулись дни отступления. Французские армии правого крыла держались, но центр и правый фланг откатывались к Парижу со всей возможной скоростью;

пять {1} наших дивизий несколько дней оставались в тисках окружения, на грани полного разгрома.

Адмиралтейство получило распоряжение перенести базу всех английских сил из Гавра в Сен-Назер: дело было непростым, но мы справились. Шли дни, отход продожался. Храбрые французы отходили под натиском неодолимой, как виделось, силы. Чем можно ответить?

Возможно ли отбросить врага? Если Франция не поможет себе сама, ничто не спасёт её.

Я надеялся, что волна вторжения растратит силу, и оставался при мнении, высказанном за три года до войны в известном читателю меморандуме: возможность решающего удара представится около сорокового дня кампании, если к тому времени французы не успеют безрассудно промотать силы в пограничном сражении.

2 сентября я перепечатал меморандум и роздал его всем членам Кабинета: документ удостоверяет, что я никогда не считал выигрышными действия у границ, но всегда ожидал отступления французов к двадцатому дню битвы с хорошими шансами на будущий, благоприятный исход. Вместе с тем, я не брался исчислить потребные для успеха силы, но лишь описывал общий ход дел.

И именно тогда, в дни наивысшего напряжения и самым решительным образом сказалось давление русских сил. Да пребудет вечная слава с царём и его народом: Россия бросилась в войну с благородной пылкостью, в верности союзникам. Чисто военные соображения вынуждали русских немедленно и до завершения обширных мобилизационных приготовлений отвести войска от границ. Вместо этого, не окончив мобилизации, царь начал стремительное движение не только в Австрию, но и против Германии. Через короткое время, цвет русских армий пал в невиданной и страшной битве в Восточной Пруссии. Но удар попал в точку. Германское командование дрогнуло духом и, 25 августа, отобрало два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию у правого крыла немецких войск во Франции. 31 августа Китченер телеграфировал Джону Френчу: “Вчера доложили, что тридцать два эшелона неприятельских войск движутся с западного фронта навстречу русским” {2}.

Что же произошло на Востоке? Две армии русского северного крыла двинулись в Восточную Пруссию в сходящихся направлениях. Армия Ранненкампфа шла от Вильны, вдоль балтийского берега;

другая, под началом Самсонова ударила вверх, от Варшавы.

Оборону Восточной Пруссии держал фон Притвиц с 5 корпусами, и каждая из атакующих русских армий была равна ему силой. Притвиц выступил к восточной границе с намерением задержать Ранненкампфа и, 20 августа, начал бой при Гумбиннене. День не принёс решительного результата, хотя германские войска и проявили свои превосходные качества.

К вечеру, Притвиц обеспокоился движением второй русской армии и вышел из боя:

неприятель шёл от Варшавы и угрожал путям отхода германцев. Немецкий генерал связался с верховным командованием в Люксембурге и сообщил Мольтке: ввиду превосходящей массы русских необходимо отступить к Висле, но уровень воды невысок и он не может гарантировать устойчивость фронта по линии реки. Мрачные известия усугубились эмоциональностью речи Притвица. Мольтке повесил трубку и решил заменить возбуждённого военного начальника. Телеграммы призвали на защиту очагов и пажитей народа Восточной Пруссии генерал-майора, штабного офицера высокого ранга, отличившегося при взятии Льежа по имени Людендорф и генерала фон Гинденбурга, отставного командира основательных качеств.


Помимо этого, Мольтке заставил австрийского главнокомандующего, Конрада фон Гетцендорфа, поторопиться с наступлением и облегчить положение Восточной Пруссии.

Гетцендорф пошёл вперёд со многими опасениями и с войсками, не вошедшими в полную силу;

австрийцы встретились с мощным потоком русского вторжения и, неделю спустя, потерпели поражение на двухсотмильном фронте, в сражении, названном “битвой у Лемберга”. Людендорф и Гинденбург поспешили в Восточную Пруссию, и нашли, что положение решительно исправилось: генерал Гофман, замечательный штабной офицер Притвица, нашёл верные решения. К прибытию новых командующих, войска уже находились в движении, и через пять дней наступила страшная развязка – битва при Танненберге.

Вечер 25 августа принёс германскому главному командованию твёрдую уверенность в победе. Каждый участок огромного западного фронта радовал хорошими новостями.

Французское наступление повсеместно провалилось, противник остановился или отходил.

Пять первых, тревожных дней прошли, наступило облегчение, Мольтке успокоился, и тут пришло паническое телефонное сообщение Притвица о Гумбиннене. Мольтке считал французское дело решённым, он полагал, что главное состязание вооружённых сил скоро и безусловно окончится в пользу Германии и обратил свой взор на восток. Немецкое общество пришло в волнение от известий из Восточной Пруссии. Император негодовал:

неприятель осквернил “любимые нами Мазурские озёра”. Пришло время укрепить восточный фронт дополнительной силой. Начальнику оперативного отдела, Таппену, поручили разработать план переброски на восток шести армейских корпусов западного фронта: по два с правого фланга, центра и левого крыла. Но не стоит обещать больше, чем имеешь. Ко времени решения, четыре корпуса из шести сражались или преследовали неприятеля. Под рукой оказались лишь два - оба из наступающего правого крыла. Глубокий расчёт военного немецкого плана отводил им осаду Намюра, два корпуса перешли бельгийскую границу вслед за наступающей армией Бюлова. Но нужды в осаде Намюра теперь нет, город пал едва ли не с первыми залпами тяжёлых гаубиц. Мы заняли Намюр, два приготовленных для осады корпуса свободны. Итак, отправляйте их Людендорфу, в Мариенбург: прочие корпуса двинутся позднее.

Канун Танненберга, темна вода во облацех. Таппен обеспечивает свободный рельсовый путь и Людендорфу предлагается немедленно принять два отборных корпуса германских войск, в том числе кадровую дивизию гвардии. Изрядное искушение для любого генерала! Соблазн, особенно аппетитный для человека с темпераментом Людендорфа, но, как ни странно, генерал насторожился: помогли обширный ум и соображения военного человека.

В Восточной Пруссии Людендорф дрался за всё, что ценил: в том числе (и это важно) за собственное положение и влияние, но был кадровый офицер, не терял из вида общей ситуации и ответил так: он, разумеется, будет рад принять корпуса, но сражение на Востоке близко, войска не подоспеют ко времени и, в любом случае, не стоит рисковать положением на Западе ради восточного фронта. В послужном списке Людендорфа значатся деяния сомнительной, а то и ложной ценности, но эти слова время сохранит надолго. Но решение Мольтке неизменно и два корпуса сняты с направления главного правофлангового удара;

они могли бы последовать за наступающими армиями и, при нужде, заполнить любой разрыв немецкого фронта, но изумительный военный механизм Германии отправил их в 700-мильное путешествие на Вислу.

На следующей неделе дела Германии остались хороши. Немецкие армии во Франции неслись вперёд, наступая на пятки отступающим англичанам и французам, скорость наступления ограничивалась лишь возможностями солдатских ног, с Востока пришли новости о блистательной победе под Танненбергом. Император пребывал в “бравурном настроении” – так охарактеризовал состояние суверена генеральный штаб. Кайзер уверился, что держит в руках не только победы, но и окончание войны, он гнал вперёд командиров, а те, в свою очередь, воодушевляли войска. Но к Мольтке пришли сомнения. Ланрезак неожиданно упорно сопротивлялся у города Гиз, баварцы перешли в атаку и получили кровавый отпор на укреплённых линиях перед Нанси, Клюк встретился с непредвиденно солдидными британскими силами – англичане отходили с жесточайшим ущербом для масс наступающего врага, более того: их действия у Монса, Ле-Като, Нери и Виллер-Коттере потрясли воображение военных умов германского генштаба. Немецкие колонны отдалялись от станций снабжения, струйка дёгтя в медовом потоке победной радости густела и ширилась. “Действительно ли поражены вражеские армии?” вопрошал в волнении шеф генерального штаба Германии. “Окончено ли сражение?” “Где пленные? Где трофейные орудия? Почему противник отступает в порядке?” Последние мгновения августа истекали кровью и беспокойство пришло к самому информированному человеку Германии.

Но что Жоффр? “Младотурки” окружили его, встали стеной меж патроном и главными командирами;

в нашем распоряжении нет документальных свидетельств состояния умов свиты Жоффра после совершеннейшего фиаско, провала всех их планов. Но мы доподлинно знаем, что Жоффр сохранял спокойствие, невозмутимость и твёрдость: всё это время он был, подобно Георгу II под Деттингеном, командиром “без страха и мнения”. Но этого было мало и следовало что-то предпринять для остановки катящегося катка германского правофлангового удара. К 25 августа результат Пограничного вражения выявился с полной очевидностью и G.Q.G. {3} выпустил “Инструкцию № 2”. “Мы удостоверились в невозможности следовать планам наступления. Дальнейшие операции начнутся после соединения на левом фланге Четвёртой и Пятой армии, британских войск и новых сил с востока;

мы перестроим левое крыло и составим массу войск, способную возобновить наступление, в то время, как прочие армии удержат натиск врага”. Генеральное командование дало инструкцию и, в последние пять августовских дней, у Амьена началось формирование новой французской армии – Шестой под командованием генерала Манури, офицера наивысших достоинств: он, в скором времени, ослепнет от пулевого ранения. К Амьену, по рельсовым путям, спешили войска с востока и там, на линии восточных крепостей, армиям Дюбайля, Кастельно и Саррайля – отдадим ему должное – начало открываться новое знание: сила современного оружия в соединении с окопом.

Посмотрим, как в военное дело вмешалась политика. До сих пор, Жоффр и его окружение действовали без всяких ограничений – великие капитаны истории могли наслаждаться подобной свободой лишь в королевском или императорском звании. Но крах в сражении на границах побудил к действию гражданскую власть. В тот же день, 25 августа, военный министр Мессими – в прошлом офицер, затем политик - послал в штаб Жоффра нарочного с приказом следующего содержания: “Если победа не увенчает успех наших армий и если войскам придётся отступить, вам следует направить в столицу как минимум три боевых корпуса для защиты парижского укреплённого района”. Мессими, депутат и солдат, оставил военным хроникам многочисленные свидетельства личной решительности и храбрости, но в этом случае за его действиями стояла фигура куда как большего масштаба:

генерал Галлиени, новый военный губернатор Парижа официально назначенный “возможным преемником” (successeur e'ventuel) Жоффра. Франция найдёт спасителя в Галлиени: вот смысл приказа военного министра.

“Младотурки” возмутились против вмешательства политика в военные дела и, как мы можем догадаться, постарались уберечь патрона от опасности, явившейся в лице Галлиени:

потенциального преемника во главе крупных сил в столице. Но приказ был непререкаем.

Мессими, в преддверии близкой отставки – смена военного министра ожидалась через считанные часы – употребил власть и использовал конституционное правомочие, берущее начало от деятельности якобинского Комитета общественного спасения в беспощадные дни 1793 года. Жоффру и его окружению приходилось искать войска, но где их найти? Линия восточных крепостей не могла дать более ничего. Отобрать солдат у отступающих с севера армий было решительно невозможно. Прекрасно, у нас есть армия Манури, мы готовили её для левого фланга, сборная солянка – остатки разбитых регулярных частей, резервные дивизии, потрёпанные в первом же несчастливом боевом действии!

Если нам приходится запирать армию в Париже, если правительство настаивает на этом – вот вам войска, отвечайте за них. Всеобщее отступление вынудило организовать армию Манури в окрестностях Амьена. Подспудный ток событий привёл армию в Париж и Галлиени принял её, как боевой меч.

Глава 11.

Марна.

Поток германских армий поворачивал на юг, и Париж поднимался перед ними огромной дамбой. Париж, вражеская столица, сердце Франции, крупнейшая крепость мира, центр замысловатой паутины железных дорог. На пути чужеземцев, в любом месте и почти в любом числе могли возникнуть развёрнутые для боя массы войск. Войти в город без правильной осады было невозможно, но именно теперь германские мортиры стояли развёрнутыми против Антверпена. Для окружения Парижа немцам недоставало войск, а для захвата - нужных пушек. Что оставалось? Наступать между Парижем и Верденом – отметим, что Верден влиял на обстановку подобно Парижу – и, защитив фланги от гарнизонов обеих крепостей, не медля уничтожить французские полевые армии. Не в духе ли это классической традиции? Не прокламировал ли Мольтке – не теперешний, но великий покойник, четверть века назад - “Направление – Париж! Цель – полевые армии неприятеля!” {См. карту} В полдень 31 августа, из Гурнэ-сюр-Аронд от капитана Лепика, командира кавалерийского разъезда, поступило донесение: бесконечно длинные колонны Первой армии Клюка отворачивают от Парижа на юго-восток, к Компьену. Британские и французские авиаторы подтвердили сведения от Лепика на следующий день. Вечером сентября из Шестой армии генерала Манури - северная окрестность Парижа - пришло сообщение о том, что западнее линии Сенлис - Париж немцев нет. Британские лётчики рапортовали о том же 3 сентября. Галлиени увидел в этом признаки изменения обстановки и начал действовать.


Нет сомнения, происходящее не было замышлено заранее, не рука человека расставила фигуры на доске. Независимые и противоречивые последовательности событий дали совокупный результат. Прежде всего, в нужном месте оказывается нужный человек – Галлиени. Он связан необходимостью защищать Париж, он не может двинуться вперёд, в битву, но битва сама идёт к нему. Второе – Галлиени своевременно взял в руки оружие – армию Манури. Войска переданы ему для одной задачи – защиты Парижа: он использует их для иной – решающего маневра на поле боя. Галлиени получил армию вопреки желанию Жоффра. Армия в руках Галлиени станет для Жоффра спасением. Третье, благоприятный случай: Клюк рвётся вперёд, дышит в затылок разгромленным - так ему кажется британцам и деморализованным французам, пройдёт мимо Парижа и подставит правый фланг и тыл под удар Галлиени.

Отметим, что ни один из перечисленных факторов не имеет самостоятельного значения без прочих двух. Все они независимы, все они реализовались и все они реализовались своевременно.

Галлиени осознаёт положение в единый миг. “Не смею верить”, – восклицает он, – “это слишком хорошо, чтобы быть правдой”. Но это правда. Подтверждения приходят одно за другим. Он действует вдохновенно, споро и в тот же день, 3 сентября, перемещает армию Манури на северо-восток Парижа. 5 сентября, через 48 часов, манёвр позволит поразить Клюка и всю наступающую линию германцев в спину, под правую лопатку. Но одного манёвра недостаточно. Что может в битве такого масштаба одна-единственная, поспешно сколоченная армия? Галлиени должен привлечь к делу британцев, ему необходимо пробудить к жизни Жоффра. В четверть девятого вечера, 3 сентября, он запрашивает у Жоффра права действовать, сообщает о давешнем приказе и настаивает на общем, одновременном с его атакой, наступлении между Верденом и Парижем всеми французскими силами. В тот день, штаб Жоффра закончил переезд в Бар-сюр-Об.

Многочисленные штабные службы провели в пути два дня, прибыли и обустраивались на новом месте. Трудно предположить, что Жоффр и его штаб не осознавали положения и не понимали очевидной для любого компетентного наблюдателя вещи: при прочной защите Парижа и Вердена мобильными армиями, линия наступающих германцев втянется в промежуток между крепостями, выгнется дугой и даст французам шанс атаковать. Жоффр и его штаб планировали наступление, но планировали его умозрительно – как-то наступать, где-то наступать, когда-то наступать. Но наступать было надо и в этом, принципиально, у них не было разногласия с Галлиени. Жоффр заявил в начале отступления: “Я пойду в атаку, когда оба моих крыла смогут обойти неприятеля”. Но – Как, Где, Когда. Щекотливая тема. При ближайшем рассмотрении нам определённо открывается не только отсутствие замысла и нехватка решимости, но пропасть между словом и делом, между декларированным желанием идти на врага и отданными в реальной боевой жизни приказами.

Гонец из Парижа прибыл в Бар-сюр-Об к вечеру 3 сентября;

наступило утро 4-го, войска Манури выдвигались на намеченные позиции, а Галлиени, в сильном волнении, ждал ответа. В полдень 4 августа он сел в автомобиль и поехал в Мелун, к Френчу, договариваться о совместной с британцами операции. Вспомним, что Жоффр служил под началом Галлиени на Мадагаскаре;

вспомним и то, что Галлиени был назначен возможным преемником Жоффра. Галлиени беспокоился не только о положении Парижа. Он радел за Францию, он понял - внезапно и уверенно - что может и способен спасти Отечество. ННо Френч отъехал в войска и губернатора Парижа принял Мюррей, начальник британского штаба. Разговор вышел многословным и немного натянутым.

В глазах английского командования, второстепенный - с точки зрения субординации французский генерал нашёл не лучшее время для предложения идти в новое, почти безнадежное сражение. Два дня назад, 2 сентября, Френч предложил Жоффру бросить в бой британскую армию и сделать всё, что в его силах, при условии, что французы развернут войска и дадут решительное сражение, но Жоффр ответил: ”Я не думаю, что в настоящий момент можно помышлять о генеральной, с участием всех наших сил, операции на Марне”.

Ответ более чем удручил британского военачальника. Френч делил жестокие тяготы войны со своей маленькой, измученной, поредевшей от неприятельских пуль армией. Он сразу же вспомнил весь ход кампании, начиная с битвы при Монсе, и пришёл к поспешному, но простительному выводу: французы отчаялись и не способны действовать – ни сейчас, ни вообще. До сей поры, союзник не предпринял ничего, но лишь огрызался, отступал, терпел поражения. Все известные Френчу планы французов провалились. Правительство намеревалось оставить Париж и уехать в Бордо. Последний предел отступления, указанный инструкцией № 2 Жоффра, остался далеко позади теперешних позиций. Жоффр отказал в совместном наступлении и Френч вовсе не мог исключить возможности общего краха сопротивления французов. Германцы, явно и очевидно, пренебрегали Парижем и замышляли не менее чем уничтожение французских армий. Если бы в тот самый день сэр Джон оказался в штаб-квартире германцев, то увидел бы Мольтке, уверенного в скорой и неотвратимой капитуляции противника, за планами оттеснения толп вооружённых французов в Швейцарию, либо – если Рупрехт прорвётся между Нанси и Тулем – к линии французских восточных крепостей. Если бы Френч был посвящён в секреты французского военного руководства, то узнал бы, что Жоффр предполагает объявить Париж открытым городом и сдать столицу первой же подошедшей германской части;

что он уже отдал приказ Саррайлю оставить Верден и только вмешательство Мессими и упрямство самого Саррайля предотвратили почти свершившуюся катастрофу. Никто не может обвинить Арчибальда Мюррея: он видел войну собственными глазами и понимал обстановку собственным умом, его командир отъехал и он прохладно воспринял страстное и, как увиделось, неправомочное предложение губернатора Парижа. Всё же, Мюррей дал предварительное обещание, согласился остановить движение британской армии на юг и повернуть фронт к неприятелю на пригодном для этого рубеже.

Тем временем, вечернее письмо Галлиени приходит в Бар-Сюр-Об;

Жоффр получает его утром 4 сентября и проводит время в размышлениях. В полдень, он телеграфирует Галлиени и соглашается на использование армии Манури, как то испрошено в письме, но подчёркивает одно условие: атаковать лишь южнее, но не севернее Марны. Чуть позже, Жоффр запрашивает телеграммой командующего Пятой армией Франше д'Эспере, когда тот сможет принять участие в генеральном наступлении.

Д'Эспере отвечает в 4 пополудни 4 сентября: он сможет атаковать утром 6-го. Ответ из Пятой армии попадает к Жоффру между пятым и шестым часом. Проходит ещё три часа:

Жоффр бездействует, не принимает решений, не отдаёт приказов.

Галлиени возвращается из Мелуна в Париж в девятом часу вечера и читает телеграмму Жоффра. Планы расстроены: главнокомандующий недвусмысленно требует использовать армию Манури лишь к югу от Марны. Пришли и другие, обескураживающие новости.

Галлиени узнаёт из телеграммы Генри Вилсона (помощника Мюррея), что британская армия продолжает отступать;

вскоре приходит ответ Френча, переданный полковником Уге, связным французским офицером при британском штабе: “Ситуация постоянно меняется, полагаю необходимым дополнительное изучение обстановки до решения о дальнейших операциях”.

9 часов вечера. Всё идёт по прежнему. Войска отступают, впереди крах. Галлиени не добился ничего кроме разрешения на изолированную фланговую атаку армией Манури.

Военный губернатор Парижа подходит к телефонному аппарату. Он просит Жоффра.

Жоффр отвечает. Двое мужчин начинают разговор. Жоффр – главнокомандующий с правом повелевать и подчинять, он начальствует над Галлиени, но теперь, в разговоре почти с глазу на глаз, Галлиени и его, в прошлом, подчинённый офицер Жоффр беседуют почти наравне.

Отдадим должное Жоффру. Он поднимается над служебными дрязгами и субординацией, опирается на силу духа Галлиени, принимает водительство своего отважного боевого товарища, соглашается с атакой 5 сентября, разрешает действовать севернее Марны, возвращается к своим офицерам и назначает генеральное сражение на 6 сентября. Но предшествующие колебания и бездействие Жоффра породили несчастливое промедление, задержку с соответствующими распоряжениями. Мы можем прочитать в документах и воспоминаниях, как долго готовились жизненно важные приказы, как замедлило дело шифрование для телеграфа и расшифровка криптограмм в войсках. Приказы отправили лишь к полуночи. На поверку, бумажные копии инструкций, разосланные с офицерами на автомобилях, опередили телеграф. Фош был поблизости и получил приказ в половину второго ночи, а Франше д'Эспере и Френч не узнали о великом решении до трёх ночи и встретили наступающий день в отступлении на юг.

Так или иначе, но жребий был брошен. Пришёл великий день: миллион штыков, тысяча орудий, от Вердена до Парижа повернулись в сторону неприятеля. Началась Марна.

Должно осознать, что сражение на Марне было величайшим в истории. Мы видим небывалое прежде сцепление стихийных сил, случайностей и личностей. Сражение на Марне определило исход Великой войны и это истина. Воюющие народы брели по дороге скорби, и мы найдём на обочине кровавого пути мрачные памятники иных битв, каждая из которых – тому найдутся весомые аргументы – могла, хотя бы и отчасти, изменить итог Марны.

Союзники могли потерпеть поражение, а Германия - окончить Мировую войну победным миром. Если бы французская армия не выдержала в 1917 году, если бы флот Британии не смог разорвать удавку германских субмарин, если бы Соединённые Штаты не вступили в войну, сегодняшние и завтрашние школьники учились бы по иным историческим книгам, с иными картами. Но ни разу после Марны Германия не получила шанса абсолютного военного триумфа. Никогда более её кичливый милитаризм не получил шанса полностью удовлетворить заявленные притязания на поле боя. Культ учёного планирования войн рухнул. Человечество пройдёт сквозь страшные времена, весь мир, все воюющие народы претерпят глубокие изменения. Нации продолжат сражаться, сражаться отчаянно, но иначе и в иной атмосфере. Усилится огневая мощь, вырастет масштаб бойни, но никогда более враги не поднимутся на Марнскую высоту боевого духа и военного мастерства. До конца 1915 года, вся британская империя пойдёт под ружьё, и Англия станет сильнейшей военной силой. К концу 1916 года Германия полностью осознает свою слабость. В 1917 году в войну вступят Соединённые Штаты. Если бы Франция оказалась полностью порабощена, британская империя и Соединённые Штаты смогли бы за долгий срок сокрушить Германию. Но при ином исходе на Марне война могла бы окончиться в шесть недель и кайзер, с его двадцатью царьками и феодальной аристократией остался бы в памяти многих поколений сказкой о непобедимой военной мощи.

Вспомним, что к 3 сентября император Вильгельм и германский генеральный штаб были победоносны на востоке и имели серьёзные основания полагать, что в течение недели сомнут или пленят все армии неприятеля на западе. Но уже 10 сентября, Мольтке, как гласит молва, открыл своему хозяину суровую правду: “Германия проиграла войну”. И, в самом деле, произошли огромные изменения. Событиями водила какая-то грандиозная, непостижимая сила, и вопрос: “Как же такое могло произойти?” будет озадачивать потомков, равно как и изумлённых современников, выживших в потопе.

Но современников не занимали первопричины событий. Их заботили дела и опасности текущего часа или грядущей недели, важен был лишь результат. Германское вторжение во Францию было остановлено. “Лавину огня и стали” не только застопорили, но и отбросили.

Устойчивое представление о непобедимости германцев развеялось. Пробил час идти на войну и весь мир, самые миролюбивые и неподготовленные страны обратились к казармам и арсеналам. Наступил перелом. Человечество заняло умы и руки тяжкими трудами войны, в информированных кругах союзников - равно как и в некоторых германских - не осталось сомнений в исходе. Никогда более нам не придётся считаться с возможностью полного поражения французских армий до прибытия союзных подкреплений – дело, в самом худшем случае, могло обернуться переговорами, торговлей, обменом, уступками и компромиссным миром.

Война побудила к кропотливыми историческими штудиями, в свет вышло огромное количество публикаций – официальных, неофициальных, полуофициальных, насыщенных фактическим материалом. Фактов так много, что под их горами теряются немногие, но действительно важные сведения;

число конкурирующих теорий дошло до полудюжины, летописцы спорят о том и о сём, а утомлённое человечество пребывает в покое и твёрдой уверенности, что именно французы побили германцев на Марне.

Официальная французская история начинает своё - весьма осмотрительное – повествование от полуночи 5 сентября. Точка зрения такова: Галлиени сыграл невеликую роль, битва на Марне началась не ранее 6 числа, самоё же событие приводит французских историков в немоту. История войны от вечера 5 сентября и до января 1915 года, не находит места на страницах их трудов. Непримиримые противоречия специалистов, страстные дебаты о фактах и их истинном значении, желание пощадить чувства известных людей понуждают хронистов обходить кульминационное событие и оставить его освещение до той поры, пока время не сгладит острые углы.

Мы можем извлечь из современных нам французских исследований общее мнение:

битва растянулась от Парижа до Вердена. Германцы, со своей стороны, полагают, что линия баталии начиналась у Парижа, огибала укрепления Вердена и тянулась вплоть до Вогезских гор. Немцы пишут, что в битве участвовали все семь германских армий;

французы – что лишь пять французских и одна британская. Тем самым, мы можем заключить, что в схватке сошлись тринадцать или четырнадцать армий. Чтобы составить одну-единственную армию, надо отобрать всех взрослых мужчин у очень большого города, собравшиеся на фронте войска, ежечасно и непомерно, пожирали продовольствие, материалы, боеприпасы и человеческие жизни. Надо помнить, что французские и британская армия оказались отжаты к местам расположения резервов и запасов, а стремительное продвижение германцев увело их далеко от тыловых организаций и собственных железных дорог. Французы располагали превосходной сетью тыловых коммуникаций, а немцы не успели восстановить разрушенные при быстром наступлении дороги и мосты. Французы свободно использовали внутренние линии, противник растянулся вокруг границ укреплённого Вердена. Таким было исходное положение сторон.

Марнское сражение сильно отличается от любой из битв прошлого времени. Увечий и смертей относительно немного. Мы не видим славных, соразмерных масштабу события, ратных подвигов и столкновений. Измученные войска вступали в разрозненные и отчаянные схватки вдоль протяжённого на 200 миль фронта: внезапно, один из противников ощутил свою слабость, и всё решилось.

Но где искать вещественную причину, что оказало на одну из сторон неодолимое психологическое воздействие? Я попытаюсь показать лишь несколько событий, несколько звеньев из общей цепи, отчасти сокрытой и сегодня.

Популярное мнение о Марнском сражении, как бешеном встречном ударе французов по германцам, скачке леопарда к глотке захватчика, неистовом наскоке окрылённых гневом и патриотическим экстазом бойцов сильно отличается от истины. Потребовалось несколько времени для разворота французских армий, отступавших между Парижем и Верденом.

Инертные массы войск могут изменить движение на противоположное лишь за достаточное число часов и даже дней. Гонимые обернулись для атаки, встретили наступающих преследователей, благоразумно остановились, открыли огонь, и германцы осеклись. В сражении на границах стреляла другая сторона. Французы энергично наступали под звуки Марсельезы, пока враг не оборачивался и не скашивал их пулемётами и артиллерией, но дело на Марне приняло противоположный оборот. Теперь наступали германцы и - в первый раз за всю кампанию – пробовали на себе ужасающую мощь пушечного огня. Если бы французы повели себя так же в приграничном сражении, если бы они воспользовались силой современного огнестрельного оружия и, с самого начала войны, пустили бы им кровь из вражеских тел - насколько по-иному выглядел бы мир сегодня!

Битва была выиграна, когда Жоффр и Галлиени окончили разговор – ночью, сентября. Французские армии терпели неудачи, несли тяжёлые потери, отступали изо дня в день, но оставались огромной, прекрасно организованной, не сокрушённой боевой силой.

Британцы стремительно отступали и потеряли 15 000 человек, но знали, что сражаются с вдвое превосходящими силами и наносят неприятелю урон, значительно больший собственных потерь. Пришло пополнение, подоспело подкрепление, и, ко времени поворота, союзные армии усилились как никогда прежде. Германцы выставили 78 дивизий против 55 британско-французских, но и такого перевеса недоставало для замышленной, грандиозной цели. План Шлиффена, “рецепт победы”, требовал девяноста семи дивизий против одной лишь Франции и предписывал использовать семьдесят одну из них в великом наступлении через Бельгию. К началу войны, Мольтке имел на 19 дивизий меньше, если считать по всему западному фронту и на 16 дивизий меньше, если считать по главному участку: бельгийской полосе прорыва. Со временем, он изъял и передал на восточный фронт 1 армейский корпус (4 дивизии). Мольтке не догадался сорвать или замедлить переброску британских экспедиционных войск через Канал. В германской военно-морской истории написано: “Начальник генерального штаба ответил, что флот должен воздерживаться от действий, могущих как-то повлиять на операцию во Франции. Будет даже лучше, если мы, помимо французов и бельгийцев, застанем на Западе 160 английских войск”.

В итоге, соотношение сил обернулось в пользу союзников ещё до решения Жоффра.

Что бы ни говорила официальная французская история, сражение начала армия Манури, на реке Урк, 5 сентября. Поспешим же туда.

Армия Клюка двигалась на юг и обходила Париж со стороны Эйфелевой башни. Один из пяти корпусов обеспечивал защиту немецкого фланга. Всё шло как по маслу! Вдруг, около часу дня, фланговый корпус вошёл в лёгкое соприкосновение с французскими войсками: враг шёл от Парижа. Чтобы понять силу противника, германцы атаковали. В единый миг стычка переросла в яростное сражение. Французы появлялись во всё большей силе, смяли фланговое охранение и отбросили тяжело потрёпанных германцев на семь миль. Атаки от Парижа продолжились, на поле боя возникали всё новые и новые французские части. Наступил вечер. Ошеломлённые немцы понадеялись вернуть удачу утром и не уведомили Клюка. Германский авиатор видел бой с высоты полёта и доложил в штаб армии о странном положении линии фронта. Ещё до полуночи Клюк узнал, что фланговое прикрытие поражено неприятелем. Тогда и только тогда он вспомнил о приказах Мольтке и о предписанной ему роли в главном деле - оттеснении французов в Швейцарию.

Армии Клюка и Бюлова должны были прикрыть фланг от атак из Парижа. Клюку надлежало защищать линию германских армий, но на деле его собственный фланг повис в воздухе - и через четыре часа рассвет!



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.