авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 6 ] --

Клюк, без дальнейших рассуждений, изымает два корпуса из центра, приказывает им вернуться за Марну и встать севернее расстроенных фланговых частей. Шестого сентября Манури возобновил атаки и Клюк бросил в поход – 60 миль за 48 часов – остатки своей армии, два корпуса левого крыла, в решимости, что бы ни случилось, не оставлять открытым северный фланг и не дать неприятелю перерезать коммуникации. Итак, Клюк спешил на юг, он гнался за остатками отступавших англичан, но полностью изменил направление и повернул всю армию на запад, фронтом к Парижу, для отражения атак Манури. Клюк должен был изменить позицию, подготовиться, ударить по Манури превосходящими силами и загнать его за линию парижских укреплений. Манёвр потребовал времени и завершился лишь утром 9 сентября. А битва, тем временем, продолжалась.

Слева от Клюка наступал Бюлов. Он, как и правый сосед, вспомнил приказ о защите парижского фланга. Более того: Клюк передвинул свои корпуса, и левое крыло Бюлова оказалось в пустоте. Бюлов повернул армию вокруг центра, отодвинул правое крыло назад, левое – вперёд;

он разворачивал армию фронтом к Парижу 6, 7, 8 и 9 сентября и армия встала почти под прямым углом относительно предыдущего положения. Манёвры Клюка и Бюлова, как это явствует из диаграммы, открыли их левые фланги атакам союзников с юга, в то время, как утром 5 сентября, британская и Пятая французская армии (Франше д'Эспере) повернулись и перешли в наступление.

Но Клюк и Бюлов не только подставили левые фланги под мощный удар союзников, движение развело их армии, и между ними образовался зияющий разрыв. 30-ти мильная брешь, не прикрытая ничем, кроме кавалерии! Правда, что в разрыве действует немалая кавалерийская сила - два конных корпуса: Клюк выделил корпус Марвица, Бюлов – корпус Рихтгофена, но это лишь кавалерия, к тому же без единого начальника - тонкая кожица на отверстой ране! Можно вообразить чувства германского командования в Люксембурге: на их штабных картах, час за часом возникал неотвратимый кошмар. “Нам нужны два корпуса, всего лишь два резервных корпуса, в тылу и в движении к линии фронта. Вот их дело, вот их час!” - “Но у нас были корпуса, мы же предполагали осаду Намюра?” - “А! Они отправлены на Вислу. Так уж вышло. И где они сейчас?” - “Выгружаются из 80 составов за 700 миль отсюда”. Кайзер мог с полным правом воскликнуть: ”Мольтке, о Мольтке! Верни мои легионы!” Когда между линиями современных армий обнаруживается разрыв, и нет резервов его закрыть, огромные организмы воинских соединений не могут немного придвинуться боком, друг к другу, как это сделали бы роты или батальоны. Армии могут закрыть брешь движением вперёд или отходом назад, но никак иначе. Что выбрали германцы? Для ответа перенесёмся на край длинной линии сражения.

За углом этой линии, в крайней левой точке германского вторжения, кронпринц Рупрехт ведёт кровопролитный бой, но не в силах прорвать фронт между Тулем и Эпиналем. Тяжёлые орудия французских крепостей, обустроенная оборона, упорные армии Дюбайля и Кастельно остановили Виттельсбаха и его баварцев. Рупрехт вызвал тяжёлые пушки из-под Меца, но ожидание обещает быть долгим - орудиями успели распорядиться для каких-то иных нужд. 8 сентября Рупрехт рапортует, что прорваться через Шармские Ворота не может и фактически бездействует. Северо-восточнее Вердена германский кронпринц Вильгельм встретился с армией Саррайля. И здесь орудия французской крепости сказали своё слово. Колонны кронпринца удержаны на почтительном расстоянии от Вердена, потрёпанные и малоподвижные. Далее наступают армии герцога Вюртембергского и генерала фон Хаузена: первому противостоит армия де Лангля де Кари;

второму, в болотах Сен-Гонда, армия генерала Фоша.

Итак, обстановка в центре беспорядочна, невнятна, одним словом – неустойчива. На левом фланге армии Бюлова (там действовала и половина армии Хаузена) германцы пытаются смять линии Фоша отчаянной, массовой штыковой атакой на рассвете. Немцы заявляют об успехе. Аванпосты и передовые части одного из корпусов Фоша серьёзно оттеснены, но основные силы французской полевой артиллерии целы и продолжают подавлять неприятеля огнём. Кто не помнит дробных фраз Фоша: “Мой центр отходит;

мои фланги обойдены;

я атакую!” Три германские армии попытались атаковать французов в лоб и не преуспели.

Французы, хоть это было и непростым решением, мудро и сознательно отказались от наступления, довольствуясь умерщвлением атакующего врага. В итоге, к 8 сентября, армии кронпринца Вильгельма, герцога Вюртембергского и генерала фон Хаузена встали перед линиями Саррайля, де Лангля и Фоша в полной беспомощности. Центры французского и германского фронтов соприкоснулись и пришли в полное равновесие. Мы видим рождение позиционной, окопной войны в муках марнского сражения.

Но что же происходит в бреши? Мы не должны упускать из виду брешь! Она остаётся открытой: пустые тридцать миль между двумя правыми германскими армиями. И в эту пустоту неуклонно вступают британцы вместе с частями Пятой французской армии (Франше д'Эспере). Впереди пять английских конных бригад и французская кавалерийская дивизия, за ними - пять британских дивизий. Они идут. Германские аэропланы наблюдают, как пять тёмных гусениц растянулись на 15 миль и пожирают белые полосы дорог. В штаб идут рапорты: “Мощное британское наступление”. Кто стоит на пути англичан? 6 егерских батальонов, кавалерийский корпус – прочая конница отозвана Бюловым, и – далеко позади – потрёпанная пехотная дивизия. Такими силами не только не остановить, но даже и не замедлить продвижение кадровой армии в 120 000 штыков. Впереди три реки и четыре лесистых холма, но никакие преграды не способны остановить вклинения в брешь. С каждым часом, с каждой милей продвижения британцев, оперативная ситуация всё более смущает Бюлова и Клюка. Кажется, что ничего особенного не происходит. Германская кавалерия и егеря отходят перед английскими драгунами, за конницей движуться пушки и штыки британской пехоты. Потери англичан невелики: 2 000 бойцов за четыре дня. Но достигнут не тактический, а оперативный результат.

Вход британской армии в разрыв не был замышлен гениальным военачальником.

Предшествующая Марне последовательность многих и разнообразных событий привела англичан на исходную позицию, и именно эта позиция оказалась местом наименьшего сопротивления врага по всей линии фронта. Британцы двинулись вперёд и проникли к жизненному нерву германского правого крыла. Высшая сила, слепая судьба определила англичанам совершить не только смелый, но и решающий маневр. И они наступали, недоумевая, что случилось с чудовищем, гнавшим и травившим их от Монса. Пятая французская армия обошла правый фланг Бюлова, британцы прочно отрезали его от Клюка, соседа справа. Клюк же, утвердившись на выгодной для борьбы с армией Манури позиции, нашёл свой левый фланг и тыл левого крыла безнадежно уязвимыми и беспомощными.

Ход событий незамедлительно отражался на немецких картах, штабы обременились сотнями забот о снабжении, сбережении и даже о спасении как минимум трети совокупных войск Клюка и Бюлова. Тревожные сообщения шли потоком, и высокое военное руководство охватил страх.

Воспользуемся привилегией читателя и перенесёмся в Люксембург, в ставку германского императора. Утро 8 сентября. Высокие чины обеспокоены перерывом в потоке привычных, ежечасных победных донесений. Напротив, Рупрехт сообщает о вынужденном бездействии. Затем приносят перехваченный приказ Жоффра от 5 числа. Французы атакуют всеми силами! Кронпринц пишет, что увяз;

его рапорт гласит: “Мы позорно застряли. Нас косит огонь артиллерии. Пехота не может поднять голов. Нет возможности наступать.

Каковы дальнейшие распоряжения?” Хаузен и герцог Вюртембергский докладывают обстановку в тех же словах, добавив лишь эпизод штыковой атаки. Что до Клюка и Бюлова:

достаточно бросить взгляд на карту. Нет смысла читать рапорты;

оперативная агония их армий явствует из донесений лётчиков и соседей. В просторных залах, в отдалении от канонады и безнадёжного, непристойного, кромешного беспорядка на фронте, в атмосфере приказов, выправки, щёлканья каблуками, итожатся и записываются кровопускания из массивной туши германских армий - так обвал рынка рутинно заносится в биржевые книги Уолл-стрита. Курс акций падает ежеминутно. Власти смиряются с обстоятельствами. Бум сентября сменяется обвалом 8-го. В начальственных чертогах, кровавая трагедия надевает личину трагедии биржевой.

Полковник Бауэр, лощёный офицер генштаба среднего ранга, оставил нам красочное описание происходящего в Ставке.

Паническое отчаяние овладело армией или, сказать точнее, большей частью её командиров. Заметно, что в наибольшей степени паникует верховное командование.

Мольтке полностью раздавлен. Он сидит, обратясь мертвенно-белым лицом к карте – безучастный, сломленный человек. Генерал фон Штейн (заместитель Мольтке) резонно говорит: “Мы не должны терять голову”, но не предпринимает никаких действий. Да и сам он нетвёрд и даёт выход настроению в словах: “Будущее неопределённо”. Таппен (начальник оперативного отдела, мы упоминали его имя) как всегда невозмутим, не видит за собой вины и не считает ситуацию непоправимой: сила духа не покинула его. Но и Таппен бездействует. “Мы молодёжь, нас не станут слушать”.

Так пишет Бауэр!

Мольтке оказывается козлом отпущения. Кто он такой, этот Мольтке? Тень великого имени, племянник старого фельдмаршала, его адъютант. Человек средних достоинств, придворный, из дворцовой челяди, любезный императору в счастливые мирные времена.

Такой человек не доставит суверену хлопот, он умеет подавлять своё “я” – приятная, бесхлопотная, представительная посредственность. Злосчастие швырнуло его в водоворот кровавых, неумолимых дел, пред коими побледнели бы и величайшие вершители Истории!

Конечно, он мог и должен был действовать. Простой призыв к войскам, доведённый до каждой части: ”Если наступление невозможно – держитесь, зарывайтесь в землю, не отдавайте ни пяди завоёванного, ни шагу назад” – мог бы поправить положение. В те дни лишь британская армия получила урок бурской войны и знала об оборонительной мощи современного оружия. Французы поняли это недавно, уже на Марне, и радовались восторгом неофита. Но ни один немецкий военачальник ещё не осознал, что, на деле, 30-ти мильная брешь в 200-мильном фронте – капкан для вошедшего в прорыв неприятеля. Клин вражеских сил в бреши немедленно оборачивается не выгодой, но опасной для наступающих выпуклостью: участком, уязвимым для перекрёстного огня и фланговых контратак, наихудшим местом для наступательных операций.

Офицеры германского генштаба входили в закрытую корпорацию, их связывали узы товарищества, они занимали особое место в армии и среди командиров – место, схожее с положением иезуитов семнадцатого и восемнадцатого столетий в массе священников и среди кардиналов Римской церкви. У них был свой язык, собственные кастовые требования, они располагали организацией и знаниями для надлежащего распоряжения людьми и вещами. В полдень 8 сентября, Мольтке поведал о своих намерениях или настроениях сочлену по ордену генштабистов: полковнику Хенчу, начальнику разведывательного отдела. Оба, Мольтке и Хенч, сегодня мертвы. Ни один не оставил записи разговора. Мы знаем лишь о последствиях. Полковник сел в длинный серый автомобиль и начал путь вдоль линии фронта, с остановками в штабах армий. К ночи, он остановился у Бюлова и встретился там с родным братом, штабным офицером. Братья долго спорили и сошлись на отходе Бюлова вместе с другими армиями правого крыла и центра к реке Эне в том случае, если идущие в разрыв между Бюловым и Клюком британцы перейдут Марну значительными силами. Хенч уделил несколько минут начальствующему Бюлову, разговор был неофициальным и, как мы знаем, – грустным. Посланец Мольтке заночевал в штабе армии и, в 7 часов утра, продолжил разговор с братом-генштабистом;

сон шефа не тревожили до 9 часов.

Поступили вчерашние рапорты. Головные части британских колонн перешли Марну, согласованное накануне условие отступления было выполнено и проснувшийся Бюлов, наставленный своим же штабным офицером, отдал приказ об отступлении Второй армии “по собственной инициативе”.

Хенч распорядился Второй армией и продолжил путь. По дороге в штаб Клюка возникли затруднения. Пришлось пересечь пресловутую брешь, и серый автомобиль оказался в потоке отступавших германцев, пришедших в ”панику” – Хенч дал такое определение – при виде британского аэроплана. Хенч прибыл к Клюку ещё до полудня и снова ограничился беседой с офицером штаба, вообще не встретившись с Клюком. Он сообщил Кулю, начальнику штаба Клюка, что, по причине доподлинно известного прорыва британцев, армия Бюлова готовится отступить. Но Куль - так утверждает Хенч – успел отдать приказ об отступлении за два часа до его приезда. Куль здравствует и сегодня, он написал объёмистую книгу, подтверждая, что подобный приказ был передан по телефону одним из его подчинённых (ныне умершим), но что означенный подчинённый неправильно истолковал его истинные намерения. Куль настаивает, что именно Хенч дал недвусмысленное распоряжение отходить к Эне, и что именно Хенч несёт полную ответственность за приказ об отступлении.

В 1917 году Людендорф назначил расследование истории с Хенчем: полковника оправдали. Следствие выяснило, что Хенч получил от Мольтке краткую инструкцию:

выехать на места, понять необходимость отступления, и при неизбежности последнего, – организовать согласованный отход пяти германских армий. Верховное командование наделило Хенча самыми широкими, но лишь изустными полномочиями. Антагонист уже в могиле, но Куль продолжает поединок и настаивает на ясно выраженном приказе покойного Хенча. Стоит, однако, отметить, что Куль так и не затребовал роковой приказ в письменном виде и доложил Клюку о поступившем распоряжении лишь через несколько часов.

Как бы то ни было, Хенч, блуждающий переносчик инфекции отступления, проехал по всей линии фронта, туда и обратно. Он ехал вперёд, собирая дурные вести, и возвращался, отдавая фатальные приказы. Мольтке дал ему власть и Хенч действовал: Первая, Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая германские армии, одна за другой, отошли на линию Эны или примерно на линию Эны. Он не нашёл покорности лишь в одной из армий. Германский кронпринц, жестоко оконфуженный неудачей наступления, лично принял посланца Ставки.

Вильгельм не желал отступать без письменного приказа. До сих пор, все распоряжения Хенча шли путём устных и доверительных переговоров одного генштабиста с другим.

Теперь же, впервые, пред ним был не собрат из Ордена Генштабистов, но полевой командир. Хенч обещал, что ”официальный приказ будет выслан из Люксембурга”. Приказ телеграфировали на следующий день.

Сражение окончилось. Германцы отступили. {См. карту} К началу отхода врага, Марну перешла лишь одна из союзных армий - британская. На деле, по всему фронту марнской баталии, от Парижа до Вердена, французские части ничуть не продвинулись вперёд, а некоторые - левое крыло Фоша и правое крыло Франше д'Эспере – бесспорно отошли под напором противника. Одни британцы постоянно шли вперёд, на север, более 40 миль за 4 дня наступления, с 5 по 8 сентября. Предупреждая помыслы читателя о джингоизме, поспешу повторить, что, во-первых, ко времени поворота британская армия оказалась дальше всех от врага и имела больше времени для подготовки наступления и, во-вторых, что перед англичанами стояла лишь кавалерийская завеса прикрытие роковой бреши. Но факт налицо: британцы нашли путь к слабому месту врага.

Так, благодаря стечению непредвиденных и неуправляемых обстоятельств, исход войны решился чуть ли не с самого начала боевых действий. Последовавшие четыре года увидели лишь бессмысленную бойню. Говорят, что после Марны Мольтке сказал кайзеру:

“Ваше величество, война проиграна”. Правда это или нет, но вот что нам доподлинно известно - 9 сентября, имея в виду более политику, нежели военные обстоятельства, Мольтке написал жене: “Дела нехороши. Сражение восточнее Парижа обернулось не в нашу пользу и теперь придётся платить за перебитые горшки”.

Глава 12.

Война на море.

Перейдём к описанию замечательного военного действия, весьма своевременного и совершенно удачного. Я настаивал на вспомогательной операции в Гельголандской бухте;

на мой призыв откликнулись коммодоры Тэрвит и Кийз. Тэрвит командовал лёгкими крейсерами и эсминцами Гарвичской ударной группы, Кийз имел под началом флотилию субмарин с базой в том же Гарвиче. 23 августа Кийз обратился в Адмиралтейство с адресованным персонально мне предложением “тщательно подготовленного рейда к вражескому побережью с выходом до рассвета”. На следующий же день я созвал совещание: Кийз, Тэрвит, первый морской лорд и начальник штаба.

Коммодоры представили план – простой и дерзкий. В первые же часы войны, наши субмарины прокрались в Гельголандскую бухту и уже три недели тщательно собирали и копили данные о расположении врага. Выяснилось, что германцы имеют привычку еженощно патрулировать северную часть бухты флотилией эсминцев в сопровождении пары малых крейсеров;

сразу же после восхода солнца, на смену ночному патрулю приходит дневной и продолжает нести дозор в существенно меньшем районе. Кийз и Тэрвит предложили выслать к северному берегу Гельголандской бухты две флотилии наших лучших эсминцев и два лёгких крейсера. Если выйти ночью, то корабли подойдут к острову Зильт незадолго до рассвета. Далее, флотилии разворачиваются в ловчую сеть, налево, к берегу, и – если случится встретить – атакуют и преследуют выходящий в море дневной вражеский патруль, затем выстраиваются в длинную линию и идут борт о борт на запад, домой, с намерением встретить и по возможности уничтожить германский ночной отряд на его пути в порт. Шесть британских субмарин организуются в два дивизиона и атакуют тяжёлые германские корабли в случае их появления;

линейные крейсера, “Инвинсибл” и “Нью Зиленд”, стоят в Хамбере, в готовности выйти на подмогу.

Вкратце, таким был план двух офицеров флота. Первый морской лорд дал согласие.

Дело назначили на 28 августа. Джон Джеллико ознакомился с планом и немедленно предложил добавить к силам поддержки шесть лёгких и три линейных крейсера: более того - он дал нам Дэвида Битти.

Успех предприятия намного превзошёл надежды Адмиралтейства, результат возымел далеко идущие последствия и сказался на ходе морской войны в целом.

На рассвете 28 августа, флотилии адмирала Тэрвита, ведомые “Аретузой” и “Фиэрлесом”, вышли на рубеж атаки и, по словам Шеера, “ворвались в Гельголандскую бухту”. Врага захватили врасплох. У берега стоял густой туман. Батареи Гельголанда открыли бесплодный огонь. Германские броненосцы и линейные крейсера не могли пройти отмель в устье реки Яде до часа дня, до прилива. На помощь пришли лишь лёгкие крейсера – патрульные и оказавшиеся у неприятеля под рукой, с Эльбы или Эмса. Флотилии и лёгкие крейсера сошлись в долгой серии беспорядочных, разрозненных стычек и вышли из боя не ранее четырёх часов дня. Всё это время британские лёгкие силы свирепствовали в домашних, ревностно охраняемых водах врага.

Но дело пошло далеко не по плану. Тэрвитт и Кийз с запозданием узнали о привлечённых к операции дополнительных линейных крейсерах: ошибка, промах в работе персонала Адмиралтейства;

Битти, равным образом, не знал района действия английских субмарин. Ошибки породили некоторые затруднения, последствия легко могли стать пагубными. Но удача не оставила нас, помогло неожиданное начало и решительность действий. Германские лёгкие крейсера поспешно бросились на помощь патрульным флотилиям и, в надежде отрезать нам путь отхода, вышли на линейные крейсера Битти. Сэр Дэвид осознанно презрел возможные опасности – не только мины и субмарины, но и вероятную встречу с превосходящими вражескими силами и с величайшей отвагой повёл линейную эскадру вглубь бухты. Огромные снаряды “Лайона” и “Принцес Ройал” разнёсли на куски два вражеских крейсера (“Ариадну” и “Кёльн”), третий (“Майнц”) был пущен на дно лёгкими крейсерами и эсминцами. “Фрауэнлоб”, “Страсбург” и “Штеттин” доползли до дома со многими повреждениями. Мы уничтожили один германский эсминец, прочие ушли с некоторыми потерями, их спасла суматоха и лёгкий туман.

Весь день в Адмиралтейство шли хорошие известия. Какое-то время нас очень тревожила “Аретуза”: питательную трубу крейсера разбило снарядом, скорость упала до семи-восьми узлов. Корабль, однако, смог благополучно добраться до Темзы.

Ни один британский корабль не был потоплен или серьёзно повреждён, мы потеряли тридцать пять убитыми и около сорока ранеными, несмотря на “величайшие старания англичан подобрать уцелевших” (слова германского лейтенанта флота Толенса). {1} Двести двадцать четыре вражеских моряка обязаны спасением коммодору Кийзу: он пренебрег величайшими опасностями, поднял германцев – многие из них были безнадежно искалечены - на борт эсминца “Лурчер” и доставил в Аннглию. Утонуло сверх тысячи немцев, погиб командир патрульной флотилии и командующий минными силами неприятеля. Среди пленных оказался сын адмирала фон Тирпица. Но мы подорвали дух неприятеля и это стало главной победой. Германцы не ведали о провале нашей штабной работы, не знали, сколь рискованным оказалось для нас предприятие. В глазах врага, британцы не затруднились рискнуть как лёгкими, так и важнейшими кораблями флота и вышли из боя целыми и невредимыми. Чувства неприятеля легко понять: поставим себя на его место и вообразим германские эсминцы в проливе Солент, а вражеские линейные крейсера у плавучего маяка Нэб! Бой вызвал далеко идущие последствия. Отныне все морские порывы Германии придавил тяжёлый груз британского престижа. Император решительно впечатлился. Шеер: “Действия флота серьёзно и дополнительно ограничены”.

Тирпиц выражается яснее: “28 августа: второстепенные потери сказались на работе флота самым роковым образом. … Император не желает повторения подобного. … Император приказал… после встречи с Полем (я, как обычно, приглашён не был) ограничить инициативу командующего: потери кораблей следует предотвратить, выходы флота и иные важные предприятия лишь с предварительного разрешения его величества” и т.д. Протест Тирпица против “надетого на флот намордника” … “привёл к отстранению от императора и, с той поры, отчуждённость между нами постоянно росла”.

Несомненно, германский флот оказался “в наморднике” и, с августа по ноябрь, не казал зубов: морские воды беспокоили лишь отдельные субмарины и минные заградители.

А мы, тем временем, неуклонно и быстро наращивали атакующую мощь и крепили оборону портов.

Новости о морских делах достигли Франции, широко распространились среди отступающих частей, им внимала британская армия в тёмное, предрассветное время, в канун грядущей победы.

Утренние часы августа увидели занимательное зрелище. Министры Британии, почтенные либеральные политики, собрались за вдумчивым обсуждением заведомо злокозненного плана и вознамерились захватить германские колонии по всему свету!

Каким-то месяцем раньше, собравшиеся джентльмены, в большинстве своём, отвергли бы подобное с ужасом и в омерзении. Но с началом войны, немецкие колонии обернулись базами и убежищами германских крейсеров, угрозой нашим морским путям. Более того:

никто не желал медлить с захватом имущественного залога – он мог пригодиться для освобождения оккупированной Бельгии.

Мы вооружились карандашами, картами, обозрели поверхность земного шара, наметили шесть военных экспедиций, приняли принципиальные решения и передали дело штабному персоналу для разработки и исполнения. В самом начале войны, предприимчивый капитан {2} захватил германское Того. Теперь мы с французами нацелились на более крупный приз: Камерун. Генерал Бота объявил о намерении завоевать германскую Юго-Западную Африку. Правительства Австралии и Новой Зеландии немедленно пожелали приобрести Самоа и немецкие владения в Тихом океане. Мы распорядились послать в Восточную Африку англо-индийскую экспедицию, но встретили тяжёлый отпор: штабная работа над военной стороной миссии оказалась далека от совершенства. Вражеские крейсеры продолжали рыскать по морям, одновременные экспедиции в разные части света добавили забот Адмиралтейству.

К середине сентября напряжение дошло до предела. Карта мира – огромная, во всю стену оперативного пункта - явственно демонстрировала состояние дел. Флот отвечал за успех начинаний и действий в двадцати различных местах земного шара, работал одновременно и по всему миру и, в те же самые дни, перевозил войска во Францию со всех концов империи. Время от времени, нам приходилось замещать отбывшие на Континент военные части территориалами метрополии. Заморские экспедиции усугубили и без того необъятную и тяжелейшую работу военно-морских сил. И будущее не готовило передышки.

Мы, без особых трудностей, создали три Морские бригады с прочими подразделениями Морской дивизии, но не могли обойтись имевшимися артиллерийскими ресурсами – я понимал это с самого начала. Флот мог заказать и заказал сотню полевых орудий в Соединённых Штатах, но обучение, практическая подготовка и экипирование артиллеристов не могли и не должны были идти отдельно от общих приготовлений армии.

И тут мой офицер штаба, майор Оливант, подал превосходную мысль с мгновенным результатом и долговременными последствиями. Он предложил обратиться к Китченеру за дюжиной батарей из Индии: индийская артиллерия отходила к Морской дивизии, в обмен на батареи территориальных частей. Я снёсся с фельдмаршалом в тот же день. Идея потрясла его. Что скажет Кабинет? Сможет ли правительство преодолеть возможное сопротивление индийских властей? Согласятся ли министры? Поддержу ли я его в этом деле? И тому подобное.

Тем вечером, я отъехал на флот, в Лох-Ив, на западный берег Шотландии, оставил Китченера на сорок восемь часов и спросил о ходе дела по возвращении в Лондон.

Фельдмаршал сиял от удовольствия. “Я – сказал он – возьму не двенадцать батарей, но тридцать одну, и возьму не только батареи: я рассчитываю и на солдат, я получу тридцать девять батальонов, отправлю взамен территориальные дивизии – три территориальные дивизии. Немедленно готовьте транспортные суда!” Мы смаковали открывшуюся перспективу: борьба получала подкрепление. Я заметил, что смогу придать Морской дивизии двенадцать батарей. Китченер потирал руки в величайшем ликовании. “Не сможете. Я всё забираю себе”. Морякам вновь досталась сиротская доля, Морской дивизии приходилось действовать лишь силами пехоты.

Новое дело повлекло за собой новые конвои и добавило нам изрядных хлопот. Пришло время познакомить читателя с положением на Тихом и Индийском океанах.

К началу войны, Германия держала на заграничных стоянках современные и ходкие крейсера “Шарнхорст”, “Гнейзенау”, “Эмден”, “Нюрнберг”, “Лейпциг” (Китай), “Кенигсберг” (Восточная Африка и Индийский океан), “Дрезден”, “Карлсруэ” (Вест Индия). Мы уничтожили их, но прежде и сами понесли серьёзный урон. Нельзя было пренебречь и канонерскими лодками: “Гейер”, “Планет”, “Комет”, “Нуса” и “Эбер”. И это ещё не всё: враг мог быстро вооружить и вывести в моря, на охоту за торговыми судами, до сорока вспомогательных крейсеров. Но флот преуспел в подготовке и, как это было описано, задержал корабли неприятеля. Большая часть немецких вспомогательных крейсеров осталась в гавани. В море вышли лишь пять;

крупнейший – “Кайзер Вильгельм дер Гроссе” – был потоплен “Хайфлайером” (капитан Буллер) 28 августа;

британский вспомогательный крейсер “Кармания” (капитан Ноэль Грант) уничтожил “Кап Трафальгар” в блистательном поединке двух небронированных кораблей. Трём удалось спастись;

их интернировали в нейтральных портах через несколько месяцев. Адмиралтейство планировало диспозицию флота с расчётом не допустить вражеские крейсера и вооружённые суда к торговым путям Британии;

мы быстро справились с задачей и, за несколько месяцев масштабных операций, потопили, приковали к берегу и привели к полной недееспособности все рейдеры неприятеля.

Критики Адмиралтейства справедливо отмечают, что нам надо было отправить за границу большее число быстроходных крейсеров и, что особенно важно, выставить против каждого германца превосходящий в скорости корабль - так мы и собирались поступить. В самом начале войны, у нас был шанс уничтожить “Карлсруэ” в Вест-Индии, мы выследили “Кенигсберг” в Индийском океане за несколько дней до начала боевых действий. Но британским охотникам не хватило скорости для боя или для следования поблизости от врага с расчётом атаковать после объявления войны. Читатель узнает, что все – за малым исключением – германские крейсера до собственной гибели нашли добычу не только в торговых судах, но и среди боевых кораблей.

“Шарнхорст” и “Гнейзенау” потопили “Монмут” и “Гуд Хоуп”, “Кенигсберг” застал врасплох и уничтожил “Пегасус”, “Эмден” пустил на дно русский крейсер “Жемчуг” и французский миноносец “Муске”. Враг достойно исполнил свой долг.

В начале войны, все адмиралтейские дислокации преследовали одну, главную цель:

собрать всё возможное в домашних водах и встретиться с германским флотом в решающем сражении. Мы вычерпали ресурсы заграничных баз и оставили на каждом из театров абсолютный минимум: силы, достаточные для охоты за отдельными кораблями неприятеля, не более того. Адмиралтейство старалось построить как можно больше лёгких и быстроходных крейсеров, все мы работали, не покладая рук, но крейсеров не хватало. Ни одна “Аретуза” не успела встать в строй. Нехватка морской кавалерии стала тактическим изъяном флота, мы крохоборствовали и берегли каждый лёгкий крейсер для вод метрополии. Всё подчинялось краеугольному принципу: концентрация на решающем театре против основных сил неприятеля;

прекрасно известные, важные, но вторичные потребности откладывались на потом. Результатом стали неудобства в иных районах мира. И нешуточные неудобства.

Главные трудности пришлись на район Индийского океана. Мы выследили “Кенигсберг” ещё 31 июля, но враг скрылся и стал большой помехой в перевозке войск и товаров. Второй германский крейсер, “Эмден” с китайской станции, появился в Индийском океане к середине сентября. Быстроходный корабль врага нанёс серьёзный и обширный урон нашей торговле предприимчивыми и смелыми действиями. Последствия не замедлили сказаться.

К исходу августа, мы вывезли из всех крепостей и гарнизонов империи основную массу 7-й дивизии. В том же месяце, две британские дивизии из Индии с вспомогательной кавалерией (около 50 000 человек) пересекли Индийский океан. В самый разгар перевозок вклинился новый план: забрать из Индии чуть ли не всю британскую пехоту и артиллерию для формирования трёх кадровых дивизий: 27, 28 и 29-й. В Индию перемещались территориальные батальоны и батареи. Новозеландским войскам надлежало отправиться в Австралию и, вместе с 25 тысячами австралийцев, ждать конвоев в Европу. 25 000 бойцов передовых частей армии Канады ожидали переправы через Атлантику. Работы прибавилось, а мы и без того обеспечивали движение призывников, подкреплений, запасов через Канал и держали позицию в Северном море. Вражеский флот оставался невредим и, как мы могли предположить, выгадывал час для удара;

германские рейдеры рыскали по морям.

Крейсерские силы нуждались в усилении, мы успели вооружить и поставить в строй двадцать четыре лайнера и снабдить пятьдесят четыре торговых судна орудиями обороны.

Я предложил использовать для эскорта старые броненосцы (типа “Канопус”): способ облегчить положение в Индийском океане и вернуть лёгкие крейсера к их естественной работе, охоте за врагом. Сентябрьская инструкция установила график движения конвоев в Индийском океане: по расписанию, раз в две недели. Помимо этого, я предписал заменить “Дартмут”, “Чатам” и “Блэк Принс” на три старых линкора.

Три броненосца ушли охранять перевозки, но мы не довольствовались ими и, в конце августа, выслали в дальние воды три дополнительных линейных корабля. Им предстояло служить опорными пунктами наших крейсеров на случай прорыва германских рейдеров.

“Глори” пошёл в Галифакс, “Альбион” в Гибралтар, “Канопус” направился к Островам Зелёного Мыса. Морская история насчитывает прекрасные примеры уверенной работы крейсерских сил под надёжной броненосной защитой. По сути, линейные корабли становятся плавучими крепостями, вокруг которых маневрируют и где укрываются быстрые суда. Дополнительно, тяжёлые корабли предоставили охрану угольщикам и судам с припасами на океанских базах – вся наша система крейсирования могла рухнуть без подобающего снабжения. Читатель увидит эту систему за работой, в будущем действии, по мере хода войны.

На Тихом океане сложилась непростая обстановка. Тамошняя эскадра насчитывала “Минотавр”, “Хэмпшир” и лёгкий крейсер “Ярмут”. Им приходилось иметь дело с двумя мощными германскими крейсерами: “Шарнхорст” и “Гнейзенау” – соотношение сил вызывало опасение. В 1913 году мы разработали экономичное решение. “Трайэмф”, один из пары экспортных броненосцев: мы строили их для Чили, но потом выкупили - корабли могли попасть в Россию и поспеть к началу русско-японской войны – служит плавучей базой и, по объявлению мобилизации, укомплектовывается экипажами канонерок с Янцзы.

Отмобилизованный “Трайэмф” давал нам подавляющее превосходство во всём, кроме скорости, и мы могли заняться важнейшими делами домашних вод не отвлекаясь на укрепление китайской станции. Уже 28 июля я предложил первому морскому лорду скрытно укомплектовать “Трайэмф” и собрать вокруг него китайскую эскадру: военное время пришло, и корабль оказался под рукой. В пяти тысячах миль к югу от китайской станции действовала австралийская эскадра - линейный крейсер “Аустрелиа” и два превосходных, современных лёгких крейсера: “Сидней” и “ Мельбурн”. Одна “Аустрелиа”, без всяких сомнений, справлялась с парой “Шарнхорст” и “Гнейзенау”. Если вражеские крейсера уходили врассыпную, то погибал лишь один из них. Мы следили за положением и не особенно тревожились за Тихий океан вплоть до внезапного и зловещего известия из этой части света.

Вслед за объявлением войны, британское преобладание на Дальнем Востоке ощутимо возросло - мы получили в своё распоряжение иностранные дальневосточные силы, французские броненосные крейсера “Монкальм”, “Дюплэ” и русские лёгкие крейсера “Аскольд” и “Жемчуг”. Через несколько дней произошло событие огромного значения.

Япония в одночасье воспылала к Германии яростной враждой. Ни один пункт англо японского соглашения не давал нам права просить о помощи. Но долгая память японского народа ясно проявилась уже в последнюю мирную неделю: Япония помнила конец китайской войны и не забыла, при каких обстоятельствах и под чьим нажимом отдала Порт Артур. Токио вознамерилось без остатка уничтожить германские обладания и выгоды на Дальнем Востоке. 15-го августа, Япония направила Германии ультиматум: в семь дней и без каких-либо условий сдать морскую базу Циндао (Киао-Чао). Документ дословно воспроизводил германский ультиматум о Порт-Артуре девятнадцатилетней давности. В ответ кайзер приказал своим подданным держаться до последнего и немцы стояли до конца, в окружении превосходящих сил, как и повсюду: германские солдаты беспрекословно подчинялись своему императору.

Вступление Японии в войну позволило нам использовать китайскую эскадру с большей выгодой и на иных театрах. “Ньюкасл” пошёл через Тихий океан, на помощь двум старым шлюпам (“Алджерин” и “Шируотер”): им угрожал германский лёгкий крейсер “Лейпциг”. “Трайэмф” и небольшой британский отряд ушли для совместных с японцами действий против крепости Циндао. Британское и японское Адмиралтейства пришли к общему соглашению о передаче под ответственность Японии северной части Тихого океана за исключением побережья Канады.

В таблице показаны силы соперников в западной части Тихого океана на начало войны.

Можно отбросить японские силы в море и их огромные резервы второй линии, но превосходство союзников останется несомненным, хотя бумага и не отражает истинного соотношения сил: матч играют две стороны. На Тихом океане происходило что-то вроде игры в шашки: по полю ходят дамки, цель - окружить и поймать вражеские фигуры. Два мощных - “Шарнхорст” и “Гнейзенау” - и два лёгких германских крейсера составили опасный и быстрый отряд. Британский линейный крейсер “Аустрелиа” справлялся с ним в одиночку. “Хэмпшир” и “Минотавр” могли догнать неприятеля и – как мы полагали сражаться с хорошими шансами на успех, но это был бы тяжёлый бой. “Хэмпшир” и “Минотавр”, совместно с “Трайэмфом”, дрались без всякого риска, но враг легко ушёл бы от подобного отряда. Лёгкие крейсера “Ярмут”, “Мельбурн”, “Сидней” и японский “Тикума” могли догнать “Эмден” или “Нюрнберг” и сразиться с ними. Старые лёгкие крейсера “Фокс” и “Энкаунтер” могли атаковать “Эмден” или “Нюрнберг” с некоторым шансом потопить врага или, как минимум, покалечить его до собственной гибели, но догнать неприятеля не могли. Прочим крейсерам требовалась помощь сильнейших кораблей. Британские силы вместе с двумя французскими и двумя русскими кораблями, при поддержке Японии – масштаб японской помощи откроется по мере повествования – должны были защищать конвои, военные экспедиции и торговлю в Тихом океане. Именно:

Перевозки новозеландцев в Австралию.

Перевозки австралийцев и новозеландцев из Австралии в Европу.

Перевозки британских гарнизонов с Дальнего Востока в Европу.

Доставка индийских войск на смену отбывшим в Европу дальневосточным гарнизонам.

Экспедиция в Самоа.

Экспедиция в Новую Гвинею.

Добавьте к этому защиту товарооборота: торговля не прерывалась.

Тем самым, германский командующий на Тихом океане адмирал фон Шпее не испытывал недостатка в целях. Ему оставалось лишь скрыться и наносить удары. Пред ним лежал огромный океан, к его услугам было множество островов, немецкий адмирал мог исчезнуть и никто не отгадал бы места его следующего появления. Но Шпее стесняли препятствия и ограничения: значительные, несомненные, хотя и не фатальные. Блокада Циндао отрезала Шпее от единственной базы в этой части света. Германский адмирал не мог поставить корабли в док или на серьёзный ремонт: равно необходимые процедуры в эпоху сражений паровых машин. Современные корабли подвержены значительному износу, трудности множатся с каждым месяцем без дока. Ход на полной или высокой скорости, любой продолжительности и в любом деле серьёзным образом тратит жизнь судна. В наши дни, боевой корабль подобен срезанному цветку в вазе: он прекрасен, но обречён и быстро умирает без постоянной смены воды. Есть и иная, великая, трудность и опасность: уголь.

Адмиралтейство организовало обширное и пристальное наблюдение в каждом порту, за каждой тонной угля, за любым судном – вероятным угольщиком. Закупка угля и движение угольщика предательски выдаёт путь отряда. Безопасность эскадры Шпее, способность германского адмирала сбить нас со следа зависели от непредсказуемости его передвижений.

Перехват радиотелеграммы или маршрут угольщиков могли выдать его в любой момент. Но угольщик не может выйти на точку рандеву без радиообмена. На всём Тихом океане существовало лишь пять германских радиотелеграфных станций: Яп, Апиа, Науру, Рабаул, Ангаур;

мы уничтожили их в первые два месяца войны. В распоряжении Шпее оставались беспроводные установки на германских кораблях, но проронить с их помощью и единое слово в эфир было чрезвычайно опасным делом. Таково было положение германской эскадры.

Адмиралтейство, в свою очередь, оказалось в деликатном и сложном положении. На все наши начинания легла тень возможной и серьёзной опасности. Вы можете вообразить:

Шпее, с целой эскадрой, готов возникнуть чуть ли не повсюду. Но мы не готовы встретить его отряд в любом месте, в любой день и в полной силе. Пришлось выбирать между риском, учётом вероятностей и жёсточайшими ограничениями на все передвижения и предприятия.

Полная безопасность оборачивалась чем-то вроде полного паралича;

бездействие и несчастье вызвали бы одинаково яростный протест. Мы шли на осознанный риск и продолжали работать. В конце концов, океан одинаково просторен для Шпее и для нас.

Достаточно было посмотреть на карту мира в оперативном пункте Адмиралтейства.

Морская карта, 20 на 30 футов или около того, вся центральная часть занята изображением обильных вод земного шара. Огромная поверхность Тихого океана занимала более квадратных футов чертежа. Окрестность, видимая погожим днём с мачты, отображалась на рисунке океанических вод площадью шляпки обычного обойного гвоздя. Кораблям более чем хватало места, они могли свободно укрыться друг от друга.

Мы знаем, что Британия отмобилизовала и собрала в Гонконге китайскую эскадру;

австралийский отряд стоял в Сиднее. В день объявления войны, корабли Шпее находились в Понапе, на Каролинских островах. Гонконг и Сидней отстоят от Понапе приблизительно на 2 750 миль. Япония ещё не вошла в войну, но германский адмирал уже не пытался вернуться в Циндао: это привело бы к немедленному бою с нашим китайским отрядом.

Шпее проследовал лишь до германской части Марианских островов и там, 12 августа, встретился с “Эмденом”: немецкий крейсер шёл из Циндао с конвоем обеспечивающих судов. Шпее послал “Эмден” в Индийский океан, охотится за торговыми судами, и повернул на восток, к Маршалловым островам. 22 августа Шпее отослал от эскадры “Нюрнберг” с задачами идти к Гонолулу, собирать и докладывать сведения, разрушить кабель между Канадой и Новой Зеландией и, 8 сентября, соединиться с эскадрой у острова Рождества. Итак, Шпее находился в самом центре Тихого океана.

Адмиралтейство знало о Шпее лишь то, что он принял уголь на Каролинских островах 9 августа. После этого германская эскадра совершенно исчезла из поля нашего зрения.

Штаб высказал теоретическое суждение, одобренное адмиралом Джексоном: сэр Генри специально и тщательно изучил театр боевого действия. По умозрению штаба, Шпее пошёл к Маршалловым островам. Казалось вероятным, что он собрался действовать у западного побережья Южной Америки, либо намерен вернуться в Европу ускоренным ходом вокруг мыса Горн. Будущее подтвердило как теоретические выводы, так и замысловатую аргументацию. Мы ни в коем случае не доверяли собственным умозаключениям и постоянно ожидали неприятных сюрпризов, но выводы штаба стали основной гипотезой.

Именно на этой основе и надо изучать историю операций в Тихом океане.

Уже второго августа, правительство Новой Зеландии – самое дальновидное в империи – убедилось в неизбежности войны, предложило встать под ружьё и бить врага.

Оперативный отдел военного штаба Адмиралтейства откликнулся планом захвата Самоа с уничтожением местной вражеской станции беспроводного телеграфа;

первый морской лорд и начальник штаба сочли операцию практической и рекомендовали её мне. 8 августа новозеландцы телеграфировали, что готовы начать дело 11-го числа, с условием дать им морской эскорт для экспедиционного отряда.

Штаб согласился, полагая, что австралийская эскадра соразмерна “Шарнхорсту” и “Гнейзенау”. Я дал разрешение в тот же день. Мы договорились, что экспедиция встретит линейный крейсер “Аустрелиа” и французский крейсер “Монкальм” в Нумеа или по пути к Новой Каледонии.

Второй экспедицией Британского Содружества стала атака германской Новой Гвинеи из Австралии. Неопределённость с местонахождением “Шарнхорста” и “Гнейзенау” заставляла перемещать суда в опасных водах с осторожной щепетильностью. Но мы решили сопроводить поход к Новой Гвинее лёгкими крейсерами - “Сиднеем” и “Мельбурном” {3}.

Крейсера могли идти на север, держась внутри Большого барьерного рифа и выйти в открытые воды после встречи с “Аустрелией” и “Монкальмом”: последние присоединялись к экспедиции после сопровождения самоанского отряда. Мы видели особую важность в автономности экспедиционных войск: ни один слабый корабль не должен был остаться в гавани после высадки десантов и захвата немецких колоний. Флот претерпевал нужду и не мог распылять силы, но это не главное: слабые корабли стали бы лёгкой добычей двух мощных германских крейсеров.

Самоа перешло к нам 30 августа. 10 сентября был уничтожен беспроводной телеграф в Науру. 9 сентября линейный крейсер “Аустрелиа” взял на борт австралийский отряд и, через два дня, благополучно прибыл в Рабаул.

Пришло время отправки в Европу войск из Австралии: 27 сентября австралийский экспедиционный корпус должен был выйти из Сиднея в Аделаиду, соединиться с новозеландским транспортом и ожидать подхода “Австралийского флота” (“Аустрелия”, “Сидней”, “Мельбурн”) из Новой Гвинеи. Отсюда ясно, что мы предполагали конвоировать австралийскую армию силами “Аустрелии”, “Сиднея”, “Мельбурна” и маленьких новозеландских крейсеров. Содружество оставалось вовсе без флота, и Адмиралтейство распорядилось отправить “Минотавр” вместе с японскими кораблями “Ибуки” и “Тикума” на юг, к островам Новой Британии.

Новозеландский экспедиционный корпус должен был уйти в Аделаиду в середине сентября. Но сопротивление германцев задержало “Аустрелию” и корабли сопровождения в Новой Гвинее. Новую Зеландию охватило сильнейшее беспокойство: транспортам с солдатами предстояло идти в Австралию под слабой защитой двух крейсеров класса “P”.

Новозеландцы опасались “Шарнхорста” и “Гнейзенау”: 14 сентября они появились у Самоа.

По мнению Адмиралтейства, Шпее вряд ли был осведомлён о подготовке новозеландской экспедиции и вовсе не знал даты её выхода в море. Германия держала угольные станции к северу от экватора, далеко от новозеландских вод: тем самым, “Шарнхорсту” и “Гнейзенау” пришлось бы идти в сопровождении угольщиков - малым ходом и с затруднением в маневрировании.

В подобных обстоятельствах, Адмиралтейство почти не опасалось за новозеландский конвой на первой части маршрута, мы не могли усилить его защиту и недвусмысленно настояли на приемлемости риска. Новозеландское правительство пошло нам навстречу и, сентября, назначило выход транспортов на 25-е число. Тем временем, “Эмден” возобновил геройские похождения в Бенгальском заливе, Австралию и Новую Зеландию охватила паника. Мы оставались тверды в прежнем мнении, но пошли на дополнительные меры безопасности ради успокоения общественных страстей.

24 сентября пришли новости из Новой Гвинеи: экспедиционный отряд успешно подавил всякое сопротивление. Адмиралтейство изменило планы. Теперь, “Минотавр” и “Ибуки” шли в Веллингтон для охраны новозеландцев на пути в Аделаиду;

“Аустрелия” и “Монкальм” эскортировали слабые и вспомогательные корабли от Новой Гвинеи до убежища за Большим барьерным рифом и отправлялись на охоту за “Шарнхорстом” и “Гнейзенау” к Маршалловым островам – враг, скорее всего, действовал именно там.

Перемены в планах сказались на составе эскорта при австралийском конвое: мы доверились японскому флагу. Союзник, в значительной степени, обеспечил путь транспортов по Тихому и Индийском океанам. Япония и Британия, дружественные и союзные тихоокеанские народы должны и впредь пребывать в благожелательных отношениях:

упомянем среди прочих залогов нашей дружбы и этот исторический факт.

“Эмден” продолжал разбойничать в Бенгальском заливе. 22 числа он появился у Мадраса, обстрелял нефтяные цистерны Бирманской компании и успел выпустить несколько снарядов по городу прежде, чем был отогнан береговыми батареями. До этого, вражеский крейсер успел внёсти замешательство в торговлю на линии Калькутта – Коломбо и потопить в Бенгальском заливе множество торговых судов – германец нападал чуть ли не ежедневно, тревога распространилась повсеместно. 1 октября я послал первому морскому лорду записку и, между прочего, предложил собрать в водах Индии значимые силы против “Эмдена”. Мы могли бы послать туда “Хэмпшир”, “Ярмут”, “Сидней”, “Мельбурн”, “Тикуму” (Япония), “Аскольд” и “Жемчуг” (Россия) – отряд из десяти кораблей, с полной готовностью через месяц.

15 октября я повторил распоряжение:

“Сидней”, после эскортирования австралийцев, должен идти на поимку “Эмдена”.

Мы увидим, как именно этот выстрел попал в цель.

Осталось переправить канадскую армию через Атлантику. Более 25 000 отменных волонтёров из тренировочного лагеря Валкартье погрузились на тридцать один корабль.

Конвой пошёл по водному пути св. Лаврентия, приняв, по дороге два судна: войска с Ньюфаундленда и британский батальон с Бермудских островов. Мы поручили непосредственное сопровождение конвоя эскадре лёгких крейсеров контр-адмирала Уэмисса, но, на деле, обеспечили транспортные суда куда как более мощной и протяжённой защитой. Все крейсерские эскадры Гранд Флита вытянулись в две линии, от Норвегии до Шотландии и прикрыли конвой от вылазок быстроходных германских кораблей;

сам же главный флот оставался в море, севернее, готовый к действию. Германские вспомогательные крейсера нашли убежище в гавани Нью-Йорка, мы выставили против них заслон: Североамериканскую эскадру контр-адмирала Хорнби. Два старых броненосца, “Глори” и “Маджестик”, проследовали на рандеву с конвоем в стороне от обычных морских маршрутов и адмирал Хорнби на “Ланкастере” прошёл с ними первую части пути. Наконец, Гранд Флит выделил для защиты канадцев линейный крейсер “Принцес Ройял”: он должен был встретить войска посреди Атлантики и защитить их от германских линейных крейсеров – враг имел некоторую возможность проскользнуть мимо Джеллико по широким водным пространствам. Мы скрыли от всех поход “Принцес Ройял”: правительство Канады испытывало понятные тревоги, но и ему было отказано в утешительной информации.

Конвой отправился в путь 3 октября и, в полной сохранности, вошёл в Канал через десять дней. Мы намеревались и полностью приготовились принять канадцев в Портсмуте, но план нарушили две германские субмарины. Подлодки врага появились именно в день предполагаемой высадки: флотилия обороны Портсмута заметила одну у острова Уайт, вторая показалась у Шербура. Пришлось поступиться военными неудобствами и повернуть конвой на Плимут. 14 октября армада встала на якорь в заливе Плимут-Саунд: первая армия с Запада благополучно пересекла Атлантику.


Первоначальное движение войск завершилось, империя собрала силы. Мы доставили из Индии в Европу пять дивизий, и заменили их в Индии тремя территориальными, с Британских островов;

собрали войска по всем крепостям и гарнизонам империи, составили из них 7 и 8-ю дивизии и, последовательно, привезли им на смену солдат из метрополии и Индии. Две дивизии проделали путь из Канады к Британским островам и, наконец, к декабрю, в Египет прибыло около двух дивизий из Австралии и Новой Зеландии. В итоге, регулярных дивизий начала войны получили готовое к немедленному боевому действию подкрепление - 5 кадровых британских (7, 8, 27, 28, 29-я) и 2 англо-индийские дивизии. К концу ноября, общая численность нашей армии во Франции выросла до 13 дивизий прекрасно обученных солдат действительной службы.

Китченер призвал 24 дивизии “Новой армии”, на британских островах оставались территориальных дивизий, в Англии и Египте завершали учебные упражнения 4 дивизии канадские и австралийские: последние, по нашему мнению, превосходили подготовкой как территориалов, так и новые формирования. Вражеские крейсера оставались в море, но мы перевезли солдат без единого происшествия, не потеряли ни одного корабля, не отдали и единой человеческой жизни.

16 сентября Жоффр телеграфировал Китченеру: можно ли выслать в Дюнкерк бригаду морской пехоты, в помощь гарнизону и к удивлению германцев – враг вообразил бы английские войска наряду с французскими и в этом районе. Лорд Китченер обратился ко мне и переадресовал запрос Адмиралтейству. Я согласился, выставив условием подкрепление бригады территориальной кавалерией. Китченер выделил конницу. Я вовлёкся – хотя и не вопреки собственному желанию – в исполнение многих побочных обязанностей, напрямую и лично, мысли разбегались, время уходило, добавочные хлопоты могли – но этого не случилось, уверяю вас – отвлечь меня от главного. Для управления новым делом понадобилась небольшая административная группа: душой её стал полковник Оливант. По его предложению мы забрали с улиц Лондона пятьдесят омнибусов с моторами, наша морская пехота стала необыкновенно подвижной и вскоре британские отряды нарочито демонстрировали у Ипра, Лилля, Турнэ и Дуэ. Операции были незачительны, риск – велик. Бригадой командовал генерал Астон, но его здоровье пошатнулось, и дело принял генерал Парис. Морская пехота и территориалы действовали удачно. Они играли свою партию в общем замысле без потерь и несчастий. Всё же, месяц спустя, я испытал истинное облегчение: подошли передовые части Джона Френча, мы передали бригаду в распоряжение главнокомандующего, и я отринул хлопоты – побочные, но обременительные.

Эта глава началась за здравие – окончить её придётся за упокой. С начала войны мы приготовились отражать вылазки неприятеля и соответствующим образом выстроили силы.

Фигуры встали на лучшие – по нашему разумению – клетки на доске;

изменение позиции могло придти лишь с опытом. 7-я крейсерская эскадра Третьего флота состояла из старых крейсеров типа “Бекчент”: “Юриалес” (флагман), “Бекчент”, “Кресси”, “Абукир”, “Хог” и базировалась на Нор, с приказом “обеспечить работу броненосных судов на южных подходах к Северному морю, у восточного входа в Канал и поддерживать 1 и 3-ю флотилии в действиях из Гарвича”.

Флотилии, в свою очередь, имели задачей “не допускать вражеские торпедоносцы и минные заградители южнее 54 параллели”. Крейсерские силы должны были “поддерживать флотилии в ходе исполнения указанной задачи, а также вести пристальное наблюдение и немеденно докладывать о передвижениях вражеских военных судов и транспортов”.

Ничто не мешало эскадре исполнять важную работу, и она патрулировала - день за днём, шесть военных недель. Но война не терпит постоянства в действиях. Вам может сойти с рук множество вещей, если не повторять их снова и снова.

В мои обязанности не входило заведовать повседневными перемещениями эскадр и флота в целом, но лишь исполнять общий надзор. Вместе с тем, любой намёк мог оказаться полезен, я старался не пропускать ничего мимо глаз и ушей и черпал информацию из многих и разных источников. 17 сентября, во время посещения Гранд Флита, я живо заинтересовался фразой - один из офицеров обронил её - “эскадра-живец”. Я потребовал объяснений, и услышал, что так называют упомянутую выше эскадру: старые корабли патрулируют стеснённую акваторию, не чуя беды. Вслед за разговором, я обратился к делам в районе службы крейсерского отряда и обсудил положение с коммодорами Тэрвитом и Кийзом. На следующее утро, в адрес первого морского лорда отправилась следующая записка:

18 сентября 1914.

Секретарю, Первому морскому лорду.

Корабли в узких водах (Ла-Манш и Ирландское море – пр.пер.) должны исполнять вспомогательные операции самостоятельно, без нужды призывать с севера Гранд Флит. Для этого, им необходима действенная поддержка: два-три линейных крейсера или линкора Второго флота из Ширнесса. Самое разумное решение - держать линейные корабли на стоянке под охраной миноносцев и с воздуха. Броненосцы будут стоять за бонами;

решение о вылазке выведет их в море. Предпочтение должно быть отдано линейным крейсерам.

“Бекченты” не должны более нести патрульную службу в проливе. Никакие возможные выгоды не оправдывают их рискованного положения. Стеснённую акваторию, ближайший к врагу район, надлежит охранять малым числом хороших современных кораблей.

“Бекченты” должны уйти к западному входу в Канал и освободить линкоры Бетхелла, а затем и крейсера Уэмисса для эскортной и иной работы.

К флотилиям в узких водах необходимо направить четыре первые “Аретузы”.

Флотилии освоили дело, и я не вижу смысла немедленно менять их на северные соединения.

Из субмарин типа “M”, после их передачи флоту, необходимо сформировать отдельную полуфлотилию и направить на север, для действий с Гранд Флитом.

“Кинг Альфред”: команду расформировать, корабль тщательно отремонтировать.

Принц Луи немедленно согласился и приказал начальнику штаба перераспределить силы соответствующим образом. На этом, я закрыл для себя вопрос, полагая очевидным безотлагательное исполнение отданных распоряжений. Приказы не успели возыметь действия: случилось несчастье.

Штаб Адмиралтейства отложил дело до формального утверждения новой системы и действовал по-прежнему. Наступила скверная погода равноденствия. Командир эскадры “Бекчентов” отправил миноносные флотилии в гавань и изъявил намерение продолжить патрулирование района Доггер-банки одними лишь крейсерами. Военный штаб Адмиралтейства не возразил по сути дела, но, 19 сентября, распорядился перенести дозор в район Широких Четырнадцатых.

Патрулирование района Доггер-банки не продолжать. Миноносцы не выйдут в море из-за непогоды. Используйте крейсера для наблюдения за районом Широких Четырнадцатых.

Рутинное распоряжение прошло мимо меня, что совершенно естественно. Вместе с тем, до отправки инструкций, штаб подобающим образом разобрал обстановку. Шторм в стеснённых водах оборачивался крутыми, короткими волнами, серьёзно препятствовал действию субмарин, обзор из-под воды становился крайне затруднителен и узок. Скверная погода загнала наши миноносцы в гавань, но стала сильной защитой от вражеских подлодок – так мы полагали.

И адмирал, и Адмиралтейство согласились оставить в море крейсера без миноносцев.

Флотилии Тэрвита должны были присоединиться к крейсерам утром 20-го, если погода улучшится. Но шторм не утих и 20 сентября. Флотилия, ведомая “Фиэрлесом”, была вынуждена вернуться в Гарвич. Таким образом, 19, 20 и 21 числа три крейсера – “Абукир”, “Кресси” и “Хог” оставались в узких водах без миноносного прикрытия. 20 сентября адмиралу на “Юриалесе” пришлось вернуться в порт за углем.

Он доверил эскадру старшему капитану, предписав особую осторожность. Всё шло рутинно, без особых оснований опасаться вражеской атаки. Напротив, непроверенные сведения указывали на активность германцев на севере, и весь Гранд Флит отошёл к югу, на линию между Флэмборо Хэд и Хорнс-рифом.

Два события 20 сентября - приказ крейсерской эскадре и переправа Морской бригады из Дувра в Дюнкерк не находятся ни в какой связи. Крейсера занимались обыденной работой, опасной из-за постоянного повторения и, в любом случае, не были готовы к надвигающейся угрозе.

21 сентября погода улучшилась. Тэрвит немедленно повторил выход восемью миноносцами в район Широких Четырнадцатых и, к утру 22-го, успел пройти большую часть пути. Море успокаивалась, подводная угроза росла. Но три крейсера не повернули навстречу миноносцам, а наоборот: медленно шли на север, не делая противолодочных зигзагов, держа ход менее десяти узлов – нет сомнений, что они часто действовали так и прежде. В те же самые часы, вражеская субмарина – день ото дня они становились всё смелее – кралась на юг, вдоль берега Голландии. В 6:30 утра, сразу же после рассвета, “Абукир” поразила торпеда. Старый корабль опрокинулся через двадцать пять минут.

Взрыв уничтожил часть шлюпок, сотни тонущих людей цеплялись за обломки. Соратники в благородной наивности поспешили на помощь гибнущему кораблю, совершенно остановились в нескольких сотнях ярдов от “Абукира” и спустили на воду все шлюпки в надежде спасти уцелевших. Их потопила та же самая субмарина: сначала “Кресси”, затем и “Хог”. Три команды насчитывали 2 200 человек: спаслись лишь 800;

более 1 400 погибли.

Сами корабли, старейшие крейсера Третьего флота, не представляли особой ценности, потеря почти не сказалась на нашей насущной необходимости. Но это были корабли Третьего флота и на них служили чуть ли не одни резервисты. Погибли моряки резерва – в большинстве своём отцы семейств;


погибли и кадеты из Осборна - мы специально определили юношей на эти корабли, не предполагая для них серьёзных дел. Горькая потеря, первая серьёзная – хотя и несравнимая с жертвами армии - утрата флота в войне.

Германский подводный флот в высшей степени воодушевился и побудился к боевым дерзаниям. Командира роковой лодки (капитан-лейтенант Отто Веддинген) торжественно возвели в национальные герои. В самом деле, мало кому в мировой истории удалось собственноручно погубить четырнадцать сотен человек. Случилось так, что герой прожил недолго и не успел сполна вкусить своей мрачной славы. На Адмиралтейство обрушился шквал упрёков и я, естественным образом, оказался в фокусе критики. “Беда случилась из за вмешательства гражданского человека в ход морских операций, министр пренебрёг авторитетным мнением знающих и опытных адмиралов”. Тощенькая, но злобная брошюра усердно распространялась во влиятельных столичных кругах, автор {4} высказывался без обиняков {5} и нескончаемо инсинуировал в британской прессе. Я же, несмотря ни на что, не считал возможным отвечать и входить в объяснения.

Я назначил взыскательное следствие, созвал специальную комиссию и наказал ей найти виновных в Адмиралтействе. Расследование указало на штаб. В день беды, крейсера вышли на позицию, руководствуясь процитированной на этих страницах телеграммой от сентября. Первый морской лорд посчитал заключение второстепенной комиссии наветом на Адмиралтейство, но я нашёл критику справедливой и дал делу ход. Следствие, однако, не стало исчерпывающим. Мы были вправе ожидать от старших офицеров крейсерской эскадры самостоятельной оценки риска и, тем более, опасностей постоянно повторяющейся задачи. Сложилась скверная ситуация и командиры могли бы, оставаясь в полном повиновении приказам, открыто сказать об этом Адмиралтейству, но отнюдь не продолжать однообразные, ежедневные и еженедельные действия в ожидании вмешательства высокого начальства или несчастья. Мы были вправе ожидать от них рутинных мер предосторожности в тактическом управлении эскадрой. Более того: “Кресси” и “Хог” кинулись спасать товарищей с тонущего “Абукира” в благородном и человеколюбивом порыве, но действовали предельно неблагоразумно и более чем рисковали дополнительной потерей человеческих жизней. Им надлежало уходить: немедленно, врассыпную и спускать шлюпки при первой же возможности.

Через два месяца в Адмиралтейство пришёл Фишер и я адресовал эти вопросы ему, но получил лаконический ответ: “большинство причастных сидит на половинном жаловании и этого достаточно;

мы не получим пользы от продолжения дела”.

Глава 13.

Антверпен и порты Канала.

Разгром Франции в генеральном сражении, одним ударом отдавал германцам победу немедленно и окончательно, но надежд на такой финал более не оставалось – ход кампании разветвился и, с необходимостью, потребовал решения второстепенных прежде задач и достижения побочных в прошлом целей. Порыв заглох, реалии возобладали. Дух борьбы народов и армий оказался приземлён;

психология уступила географии место решающего фактора на полях сражений. Нашествие отхлынуло, обнажив, подобно морскому отливу, твердыню Парижа, незащищённые порты Канала – Дюнкерк, Кале, Булонь - и город Антверпен: отметим последний отдельно.

Началась вторая фаза войны. Германцев оттеснили от Марны до Эны, продвинуться сверх достигнутого фронтальными атаками не удалось и французы начали вытягивать левое крыло в надежде обойти вражеский фланг. Начался ”Бег к морю”. Французы перебрасывали войска с правого на левое крыло. Армия Кастельно прошла за линией фронта от Нанси, попыталась охватить в Пикардии правый фланг неприятеля, но потерпела поражение и сама оказалась обойдена слева. Армия Фоша, по дорогам и рельсовым путям, корпус за корпусом, поспешила к сражению в Артуа: кавалерийские дивизии Марница обошли французов слева, Фош атаковал и отражал контратаки. Стороны бросили в дело каждый доступный штык, каждую наличную пушку;

несмолкающая канонада катилась на север и запад – к морю.

В каком же месте сцепившиеся армии докатятся до воды? В какой точке береговой линии? Севернее или южнее Дюнкерка, Гравлена, Кале, Булони? Или ближе к югу – будет ли захвачен Абвиль? Всё зависело от исхода непрерывно передвигающегося сражения. И среди разных мест на побережье оставался – если бы удалось его удержать – Антверпен:

главнейшая цель, единственная не сокрушённая передовая опора фланга союзников, отважный и драгоценный город, лучший из оставшихся и защита оставшимся.

Антверпен оказался не только последним оплотом бельгийского народа, но и естественным опорным пунктом левого фланга союзников на западном фронте. Он защищал всю линию портов Канала, угрожал флангам и центру германских армий.

Британская армия могла в любой момент появиться из морских ворот города и перерезать важные, если не жизненно важные вражеские коммуникации. Прежде захвата Антверпена, германцы не могли продвинуться вдоль берега, не могли выступить против Дюнкерка, Кале и Булони. {См. карту} Марнская битва завершилась, немецкое командование привело в порядок войска. В порядок дня встал Антверпен. Кайзеру пришлось распорядиться о захвате города. Сегодня мы знаем дату императорского приказа - 9 сентября. Ничто не предвещало штурма до сентября. Бельгийцы занимали городские укрепления, немцы не предпринимали серьёзных приготовлений к осаде или атаке. Но день 28 сентября принёс неожиданность: германцы открыли огонь и на внешнюю линию фортов посыпались снаряды весом более тонны из жерл 17-дюймовых немецких мортир.

Бельгийские власти, резонно и немедленно подняли тревогу. Судя по донесениям британской разведки, германцы действительно желали овладеть городом, их действия не походили на защиту коммуникаций или на демонстрацию с целью сковать бельгийские войска. Пришли известия из Брюсселя: кайзер приказал взять город любой ценой. У Льежа наблюдалось сосредоточение крупных германских резервных сил. Тем самым, действия немногочисленной британской морской пехоты, бронеавтомобилей, омнибусов, аэропланов и т.п., оперирующих из Дюнкерка себя исчерпали. Стычки с отрядами лёгкой кавалерии и пресечение вылазок врага потеряли актуальность. На побережье надвигались крупные вражеские силы и уловка, которой мы воспользовались для удержания Лилля и Турнэ, более не срабатывала.

Бельгийская армия насчитывала 80 000 штыков, городской гарнизон - около 70 000. Четыре дивизии и 5-я - в резерве - обороняли южный участок периметра внешних укреплений Антверпена, ещё одна слабая дивизия располагалась у Термонда. Кавалерийская дивизия в 3 600 сабель охраняла коммуникации между городом и побережьем, к юго-западу от Термонда. Гент располагал некоторым количеством волонтёров.

В ночь на 1 октября наш посол Фрэнсис Вильерс сообщил, что немцы разрушили два из основных фортов Антверпена и заняли траншеи между ними, но бельгийские войска продолжают удерживать оба берега реки Нет. Китченер выказал твёрдое намерение помочь бельгийцам снять осаду или укрепить оборону оставшимися в Англии регулярными войсками, при условии, что со временем подойдёт помощь и от французов;

фельдмаршал не медлил и направил в осаждённый город артиллерию и штабных офицеров.

2 октября, во второй половине дня, Китченер предложил Грею телеграфировать в Париж и настоять на действенной помощи войсками. Французы обещали территориальную дивизию, но этого, по мнению Китченера, было недостаточно: он находил положение Антверпена очень тяжёлым и соглашался отправить в город войска лишь при условии соразмерных французских действий. Фельдмаршал добавил, что: ”если Жоффр в ближайшие два-три дня предпримет что-нибудь значительное во Франции, то сможет принести облегчение и Антверпену;

в противном случае нужны регулярные войска, иначе город будет потерян”.

До сих пор, я не принимал никакого участия в судьбе Антверпена, но был полностью в курсе событий. Я читал все поступавшие к нам телеграммы почти одновременно с Китченером, исходящие – чуть ли не в момент отправки, горячо одобрял усилия военного министра, полностью разделял его тревоги, виделся с фельдмаршалом каждый день. Но Антверпен не входил в круг моих обязанностей, происходящее не касалось меня напрямую.

Положение виделось серьёзным, но не фатальным: город мог продержаться ещё пару недель и дождаться результатов от усилий Китченера или хода главного сражения во Франции.

Случилось так, что я собрался отлучиться из Адмиралтейства и провести в отъезде восемнадцать или около того часов, со 2 на 3 октября.

Я должен был приехать в Дюнкерк 3 октября по делам служебной необходимости: во Франции действовала бригада морской пехоты с прочими, отправленными на Континент по запросу Жоффра отрядами. Но около одиннадцати вечера 2 октября, на пути в Дувр, в двадцати милях от Лондона, мой служебный поезд был внезапно остановлен и, без всяких объяснений, возвращён в столицу, на вокзал Виктории. Выяснилось, что меня безотлагательно ждут в доме Китченера, в Карлтон Гарденс. Я прибыл к полуночи и застал там самого фельдмаршала, Эдварда Грея, первого морского лорда и Вильяма Тиррела из Форин офиса. Они показали мне депешу нашего посла, Вильерса. Телеграмма пришла в Лондон 2 октября в 10 вечера, сэр Френсис отправил её из Антверпена в 8:20 пополудни.

Завтра правительство покидает город и переезжает в Остенде: решение принято на заседании Высшего военного совета в присутствии монарха. Король с регулярными частями уходит из Антверпена и идёт на Гент для защиты береговой линии, надеясь, в конечном счете, соединиться с союзными армиями. Авангард выйдет утром. Антверпен покинет и королева.

Говорят, что после отъезда двора и правительства город сможет продержаться пять или шесть дней, но столь продолжительное сопротивление очень сомнительно.

Коллеги успели провести полтора часа за обсуждением этого послания и, как я заметил, оцепенели от ужаса. Ситуация неожиданно и резко ухудшилась. В скором времени, в ближайшие сорок восемь часов, мощный укреплённый район Антверпена с его тройной линией фортов и сетью каналов, с кадровой бельгийской армией в городе и окрестностях должен был пасть перед осадными германскими войсками равной с защитниками численности – ужасный, непостижимый исход. Тяжёлое известие, тем более сейчас, когда Англия и Франция готовятся снять осаду, когда по обе стороны Канала стоят готовые, многочисленные, свежие и сильные части, когда Китченер ждёт ответа от Жоффра. Мы смотрели друг на друга в замешательстве и расстройстве. Что же могло привести бельгийцев в отчаяние за несколько последних часов? Предпоследняя – мы получили её днём – телеграмма от полковника Далласа гласила: ”За ночь положение не изменилось, германцы не смогли продвинуться вперёд. Сообщается об огромных потерях среди осаждающих, бельгийцы воодушевлены и собираются контратаковать в районе форта св.

Екатерины”. И вот вечернее сообщение: немедленная эвакуация, неминуемое падение города!

Пройдут годы. Потомки обратятся к истории первых содроганий накатившейся на мир страшной поры и, с лёгкостью, вынесут благоразумное суждение о наших делах и упущениях: поможет заёмный опыт и знание неведомого тогдашним нам будущего. Веские доводы в пользу бездействия найдутся всегда: в особенности, если работу придётся выполнять тебе самому. Но долг обязывал нескольких министров, собравшихся той полуночью в доме Китченера, убедиться: не оставим ли мы Антверпен без серьёзных на то оснований, имея в руках возможные средства спасения? Я убедил коллег, что сдаться без борьбы решительно невозможно, и мы составили следующую телеграмму для Вильерса:

3 октября 1914 г., 12:45 ночи.

Важность Антверпена оправдывает дальнейшие усилия, город надо удержать до исхода генерального сражения во Франции. Мы стараемся выслать вам на помощь части из главной армии и, если окажется возможным, предоставим дополнительные подкрепления.

Бригады морской пехоты прибудут завтра и помогут в обороне города. Настоятельно просим вас приложить дополнительные усилия и воспрепятствовать сдаче Антверпена. Всё могут решить считанные дни. Мы надеемся, что бельгийское правительство сочтёт возможным остаться, а армия - продолжить сопротивление.

Но все понимали, что бельгийское правительство приняло решение об эвакуации не на пустом месте, и что опасно настаивать на продолжении обороны без досконального знания местной обстановки. Мы могли располагать военными силами, но должны были многое решить и сделать, прежде чем дать гарантии и назначить точное время подхода деблокирующей армии.

Собрание оказалось перед трудным выбором: либо решение - спешное, чреватое далеко идущими последствиями, при недостаточной информации либо преждевременное падение Антверпена.

Естественно, что возникло намерение срочно послать в Антверпен полномочного представителя власти, компетентного в общей обстановке, для выяснения на месте всех обстоятельств и удостоверения в том, что надлежит предпринять каждой из сторон. Выбор пал на меня: я и без того собирался высадиться в Дюнкерке утром. Китченер решительно настоял на моей кандидатуре, а первый морской лорд согласился принять управление Адмиралтейством. В половине второго ночи я вернулся на вокзал Виктории, сел в ожидавший служебный поезд и снова поехал в Дувр. За несколько минут до отъезда, фельдмаршал передал мне ответ французского военного министра на телеграмму от октября. Министр обещал осаждённым две территориальные дивизии с полным комплектом кавалерии и артиллерии;

войска должны были направиться в Остенде через короткое время.

Более того: французы двигались вперёд на главном фронте. Тем самым, Китченер получил необходимые уверения от союзника и мог собирать и организовывать армию поддержки.

3 октября, в 1:15 ночи, Эдвард Грей уведомил бельгийское руководство, что я приеду сегодня утром, и попросил отложить окончательное решение до встречи. Бельгийский Военный совет получил телеграмму на рассвете 3 октября и задержал приказ об эвакуации города Я смог добраться до Антверпена лишь к 3-м пополудни и сразу же посетил бельгийского премьер-министра. Господин де Броквилль, человек с ясным умом, доходчивой речью и неиссякаемой энергией, был призван к государственному управлению перед войной, в те дни, когда страна решила не отступать перед германской агрессией. Он, аккуратно и точно, описал ситуацию. Комендант крепости, генерал Дегиз, дал пояснения.

Внешние форты пали один за другим. Пять-шесть снарядов огромных германских мортир неизбежно и до основания разбивали укрепление, крошили орудийные платформы, защитников не спасали и глубочайшие казематы. Враг перенёс огонь на форты внутренней линии, мыслимых средств предотвратить гибель укреплений не находилось, форт падал за фортом, один форт за день. Армия на долгое время осталась при собственных ресурсах, без всякого признака внимания со стороны союзных держав, ради которых страна претерпевала тяжкие испытания. Войска устали дух пал. Во всех видах снаряжения – пушках, боеприпасах, прожекторах, телефонах, фортификационных материалах – ощущался недостаток. Снабжение города водой прекратилось. Сторонники Германии распускали слухи среди четырёхсот тысяч жителей Антверпена. Удары тяжёлой артиллерии могли в любой момент взломать фронт. {См. карту} Но дело этим не ограничивалось. Жизнь и честь народа Бельгии опирались не на Антверпен, но на армию. Потеря Антверпена оборачивалась несчастьем, утрата армии – гибелью. Перейти Шельду было невозможно: Нидерланды строго понимали нейтралитет.

Для отступления оставался лишь опасный фланговый марш параллельно голландской границе и вдоль побережья. Между германцами и последним путём отхода стояли две пехотные и одна кавалерийская дивизия, но давление врага усиливалось, и оборона по реке Дендре могла не выдержать. Падение Гента до прохода отступающей бельгийской армии влекло за собой полный крах.

В сложившихся обстоятельствах бельгийцы решили, для начала, отвести войска в так называемый “укреплённый лагерь” на левом берегу Шельды, то есть в сторону своего правого фланга, а затем продолжить отвод войск в том же направлении, через Гент, на соединение с левым флангом союзников. Телеграмма о моём приезде приостановила исполнение этого намерения.

Я изложил бельгийцам план Китченера, назвал число французских и британских частей, готовых выйти на помощь. Я подчеркнул, как важно удержать город, не уводить армию и, до последней возможности, держать неприятеля у крепости. Я указал, что ни одна из сторон не добилась преимущества на обращённом к морю фланге главного сражения, напомнил, что фронт ежедневно движется по направлению к Бельгии. Я задал вопрос:

предположим, союзные силы названной численности отправились на подмогу – как это отразится на решении об эвакуации Антверпена? Бельгийцы ответили, что помощь союзных сил меняет многое и, знай они об этом раньше, всё могло бы сложиться иначе. Но время не упущено и сопротивление можно продолжить, если союзники доставят войска в окрестности Гента и защитят пути возможного отхода бельгийской армии. Итогом встречи стало соглашение, согласованное и одобренное бельгийской стороной:

Бельгийское правительство предпримет все возможные и посильные меры для десятидневной, не менее, обороны. Нам дано три дня на решение и ответ – облегчим ли мы положение большой операцией и, если начнём действовать, то когда. Через три дня необходим либо удовлетворительный ответ, либо значимая помощь;

в ином случае, бельгийцы вправе оставить город по своему усмотрению. При отказе от крупной операции и, соответственно, после прекращения обороны мы остаёмся при обязательстве прикрыть отход бельгийской армии войсками в Генте или ином пункте по линии отступления.

Бельгийцы согласны употребить все силы к обороне Антверпена, пошли на риск оказаться в ловушке: мы, со своей стороны и в любом случае обязуемся обеспечить им путь для отхода.

Сверх обещанного и, не дожидаясь главного решения, мы поможем обороне города вспомогательными силами: орудиями, подразделениями морской пехоты, морскими бригадами и т.п.

Я обеспечил за нами значительный срок на размышления: ни в коем случае нельзя давать невыполнимых обязательств и спешить с обещаниями тех или иных сил для большой операции. Вы, разумеется, сможете – как это следует из телеграммы № 7 (полковнику Далласу) – превзойти на деле оговорённые условия и дать окончательное предложение прежде трёх дней, но главное решено – бельгийское правительство и армия немедленно и энергично займутся обороной города.

Противник атакует, давление велико, потребуются все силы, но глава правительства Бельгии говорит мне, что полностью уверен в трёх днях, очень надеется продержаться шесть и постарается десять.

Условия соглашения – если вы примете их - дают нам достаточно времени для хладнокровного решения.

Две тысячи морской пехоты ожидаются этим вечером.

Я остаюсь до утра.

Бельгийский премьер-министр с телеграммой ознакомлен, полностью согласен и выносит вопрос на Совет министров – заседание собирается сейчас.

Если мы согласны, прошу передать Адмиралтейству приказ: обе Морские бригады, без новобранцев, с пятисуточным пайком, 2 000 000 патронов, без палаток и налегке немедленно отправляются в Антверпен через Дюнкерк.

Когда они смогут прибыть?

Я ждал ответа из Лондона;

остаток дня и утро следующего прошли в поездке на фронт:

окаймлённая лесом местность, совершенно ровная;

в небе висит полукруг германских аэростатов;

непрестанный артиллерийский обстрел;

ничего похожего на атаку пехоты;



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.