авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 17 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Книга І и ІІ ...»

-- [ Страница 7 ] --

изнурённые и отчаявшиеся защитники. Было чрезвычайно непросто понять, что происходит и как воевать. В конце концов, мы добрались до переднего края – перед нами лежала затопленная местность, за ней - неприятель. Окопаться было невозможно, грунтовые воды лежали в футе от поверхности. Пикеты бельгийцев укрывались в кустах. Ружейного огня не велось, но множество снарядов, в своём пути к городским укреплениям, рассекало воздух над нашими головами.

Обстрел Антверпена не шёл ни в какое сравнение с грядущими, жесточайшими бомбардировками на западном фронте, но всё же был достаточно жесток. Траншеи бельгийцев, широкие и мелкие, едва ли могли укрыть потрёпанных и, по большей части, неопытных защитников города. Мы возвращались среди ужасного зрелища: мощёная камнем дорога шла по гребню высокой насыпи, по обе стороны от дорожного вала вставали густые столбы чёрного дыма – тяжёлые германские снаряды, по три или четыре в залпе, падали на жалкие убежища скученных и скорченных в земле бельгийцев – иногда рядом, иногда и точно в цель. Враг непрерывно стрелял по любому приметному зданию – домам, колокольням, мельницам, бил вдоль дороги шрапнелью: комки белого дыма пятнали опушку леса в полумиле, слева. Требовалось потратить два-три, не менее, дня на сооружение надёжных брустверов, стрелковых ячеек, правильно отрытых и осушенных траншей. Пока же, дома, изгороди и скверные окопы оставались не более чем артиллерийскими мишенями.

Антверпен показал миру неведомый до Великой войны метод боя – атакующие войска методично продвигались вперёд, через линии крепостных укреплений, без правильной осады, за завесой артиллерийского огня. Две или три огромные гаубицы крушили один форт за другим, огонь полевой артиллерии очищал неглубокие траншеи, линию за линией.

Железо вытаптывало землю и следом, с оглядкой, во ”вторую по силе европейскую крепость” ползла и ковыляла германская пехота: невеликая числом, плохо обученная, невысокого качества.

Канонада двигалась к городу, каждый день открывал германцам новые цели, несчастные крестьяне покидали разрушенные войной хозяйства и брели по дорогам, мешаясь с увечными и отставшими солдатами. Но Антверпен сохранял спокойствие. Народ толпился на залитых солнцем улицах, обыватели мрачно прислушивались к отдалённому орудийному гулу. Древний город, средоточие богатств, центр культуры: дома с остроконечными крышами, галереи, объёмистые хранилища товаров вдоль Шельды, роскошные отели ”со всеми современными удобствами”, патина уюта, процветания и цивилизации, безмятежная защищённость, ирреальный покой. Антверпен погрузился в транс.

Морская пехота прибыла лишь утром 4-го и немедленно пошла на фронт. Я приехал к морякам вечером того же дня - они вовсю дрались с германцами на окраинах Льерра. В первый раз я увидел немецких солдат вблизи - они ползли вперёд от дома к дому, перебегали улицу. Моряки установили на балконе пулемёт. Я видел войну во вспышках винтовочных выстрелов, в свете пульсирующего огня из пулемётного дула, слушал грохочущее эхо, свист пуль.

Двадцать минут на машине – и вот один из лучших в Европе отелей: здесь светло, тёпло, роскошно сервированные столы, вышколенный персонал, безупречный и обычный порядок!

Ответ британского правительства пришёл утром 4 октября, и я немедленно переправил телеграмму Броквиллю.

Китченер первому лорду.

В помощь Антверпену готовятся экспедиционные силы следующего состава:

Британские войска.

7-я дивизия: 18 000 штыков, 63 орудия под командованием генерала Каппера.

Кавалерийская дивизия: 4 000 сабель, 12 орудий, под командованием генерала Бинга.

Прибудут в Зеебрюгге 6 и 7 октября. Подразделение военных моряков: 8000 человек, уже на месте, под командованием генерала Астона;

в пути тяжёлые орудия, морские и армейские, при расчётах. О штабном персонале сообщим позднее.

Французские войска.

Территориальная дивизия: 15 000 штыков, полный комплект орудий, два эскадрона, под командованием генерала Роя. Прибудет в Остенде от 6 до 9 октября. Бригада морских стрелков, 8000 человек, под командованием контр-адмирала Ронарша.

Всего 53 000 человек. Численность приблизительная.

Добавление от принца Луи, 10:30 утра.

Погрузка Морских бригад, Дувр, назначена на 4 пополудни, ожидаемое прибытие в Дюнкерк – между 19:00 и 20:00. Провиант и боекомплект в соответствии с вашей телеграммой.

Остался лишь вопрос военного действия. Сможет ли крепость устоять под напором врага до подхода британской и французской помощи? Предположим, что город продержится, но смогут ли, в свою очередь, девять или десять дивизий союзников в Антверпене и Генте удержать германцев до подхода главных армий – левое крыло союзников шло к нам с юга, ежедневно, не останавливаясь. Если город останется за нами, западный фронт пройдёт по линии Антверпен, Гент, Лилль. Всё решали дни, даже часы.

Подсчёт войск давал неплохие шансы. На бумаге мы оказывались почти в два раза сильнее неприятеля. Но бельгийская армия давно не получала передышки и помощи. День за днём, без устали, враг рушил крепчайшие форты, бомбардировал позиции жестоким огнём безмерно лучшей артиллерии, грозил отрезать путь к отходу;

тяжёлые потери и сплошная, с самого начала войны, полоса военных поражений подорвали стойкость и истощили силы бельгийцев.

В первую руку, надо было защитить Антверпен от непрекращающейся артиллерийской атаки по всей южной оборонительной линии. Мы могли бы серьёзно укрепить позицию за рекой. Две недели спустя, после новых потерь и свежих поражений, та же самая бельгийская армия доблестно и упрямо держала оборону на Изере;

позиция за рекой у Антверпена превосходила изерскую линию во многих возможностях. Но бельгийцы сникли от чувства одиночества и перед жерлами необоримой артиллерии.

Между тем, союзники спешили на выручку. Морская пехота дралась на позициях.

Бронепоезда с корабельными орудиями и расчётами военных моряков вступили в дело утром 4-го. Две Морские бригады прибыли в Дюнкерк ночью и должны были войти в город вечером 5 октября. Бельгийское командование имело на моряков особые виды и попросило распределить их по армейским частям: защитники города должны были воочию убедиться в том, что помощь пришла.

3-я кавалерийская и 7-я дивизии, по личному распоряжению Баттенберга, невзирая на субмарины врага, отважно пересекли море и начали высадку в Остенде и Зеебрюгге утром октября. Французская дивизия садилась на суда в Гавре. 8 000 морской пехоты {1} под началом адмирала Ронарша грузились на поезда в Дюнкерке. Лишь бы Антверпен продержался!

Читатель помнит, что в те же самые дни Джон Френч скрытно отвёл британцев от Эны и шёл по тылу французского фронта, в окрестность Сент-Омера, с намерением атаковать и смять правый фланг неприятеля у Лилля. Каждый день задержки крупных германских сил у Антверпена работал на Френча, добавлял к вероятности успеха, помогал высадке и развёртыванию армии. Но тот же самый день работал и на врага у стен осаждённого города – союзная армия опасалась победы германцев на решающем фронте, её всё более одолевал страх окружения.

Бельгийскому руководству, наряду с заботами о реалиях обороны, приходилось тревожиться о возможных последствиях пока неопределённого исхода гигантского сражения: фронт трещал, защитники изнемогали, враг атаковал. Правительство страны, непреклонно и хладнокровно, делало всё мыслимое: оборона продолжилась пять важнейших для союзников дней;

фронт рухнул до прихода действенной помощи, но армию удалось благополучно отвести от Антверпена.

Король и королева претерпевали тяжкие и трагические дни в великолепном достоинстве. Я никогда не забуду, как король-солдат в скорбном хладнокровии председательствовал в Совете, ободрял командиров и войско;

монарх остался несокрушимо величав и на пепелище своего государства.

Тем временем, из Лондона, от Китченера и принца Луи шли необходимые распоряжения.

Я оказался вовлечён - внезапно, неожиданно и глубоко - в события вокруг иностранного города;

дело грозило крупными, опасными последствиями, могло продлиться на неопределённо долгий срок. Именно я понуждал город и дальше страдать под обстрелами;

я и никто другой посылал в огонь неопытные, скудно экипированные и лишь отчасти подготовленные батальоны Королевской Морской дивизии.

Я желал и находил обязанностью довести дело до конца, но, с другой стороны, полагал неправильным безначалие в Адмиралтействе. 4 октября я телеграфировал премьер министру, предложил назначить меня командующим британскими военными силами в Антверпене и уволить с поста первого лорда. Предложение было отклонено. Позже я узнал, что Китченер дал безусловно положительную резолюцию и пожелал присвоить мне подобающее новым обязанностям военное звание. Но возобладала иная точка зрения, и у меня нет причин для сожалений. Командующим назначили сэра Генри Раулинсона;

меня же попросили ждать его приезда и прилагать все усилия к защите города.

Весь день 5 октября прошёл в непрерывных боях. Обстановка менялась ежечасно. К вечеру, я посетил штаб Париса на Льерской дороге – прибыло подкрепление, две Морские бригады и я приехал передать их генералу. Обстрел дороги усилился. Я выходил из автомобиля;

с неба ударил заряд шрапнели и к моим ногам упал поражённый человек. Мы сели за стол деревенского дома, стены ходили ходуном от поминутных и близких взрывов, в окна били огненные вспышки. В тот вечер, полномочный представитель Адмиралтейства вверил Парису Королевскую Морскую дивизию и генерал с честью водил ею три последовавших военных года, до самой смерти от тяжёлого ранения в траншее. Морская дивизия стала самой значительной за всю Великую войну боевой частью под началом офицера морской пехоты.

Результат боёв 5 октября превзошёл наши ожидания. Контрудар британского и девяти бельгийских батальонов отбросил врага. Мы отбили все потерянные позиции и почти восстановили линию обороны по реке Нет. К полуночи, в штаб пошли рапорты об успехах на каждом участке фронта;

генерал Дегиз принимал телефонные сообщения в моём присутствии. Но неприятель отвоевал плацдарм за рекой и мы не сомневались, что ночью будет наведена переправа. Дегиз решил провести ночную контратаку и оттеснить германцев за реку.

Мне удалось прилечь лишь в 2 часа ночи. Четыре дня прошли в безостановочных перемещениях, размышлениях и действиях - заседания в военном совете, поездки на фронт, неформальное положение, тяжкая ответственность. Ситуация, казалось, улучшилась.

Линию обороны по Нет удалось удержать, фронт устоял. Морские бригады запаздывали на день, но ожидались утром. Войска спешили на помощь, по земле и воде. Многие начальствующие люди и целые страны единодушно трудились ради общей цели. Дело шло согласными усилиями Франции и Британии, Адмиралтейства и военного министерства, бельгийского правительства и военного командования. Завтра приедет Раулинсон, и моя миссия завершится. Но что принесёт завтрашний день? Я чрезвычайно устал и, на несколько часов, забылся в мёртвом сне.

Бой продолжался всю ночь, но ясности не было почти до девяти утра. В штабе бельгийцев я узнал, что ночная вылазка не удалась, что германцы сами перешли в мощную контратаку, что наши части измотаны и положение по линии Нет неопределённо. Генерал Парис и бригада морской пехоты дрались в тяжёлом бою. Морские бригады прибыли, выгрузились и шли к предназначенным участкам линии обороны – но где теперь линия обороны? Одно дело - послать плохо вооружённых и недостаточно подготовленных солдат в траншеи и совсем иное – маневренные действия. У прибывших войск высокий боевой дух, это стойкие бойцы с винтовками и солидным запасом патронов, их будет тяжело выбить из укреплений. Но они непригодны для маневра. Мне показалось правильным разместить моряков на промежуточных позициях до прояснения обстановки. Генерал Парис сражался вместе с бригадой и не мог взять на себя управление всеми наличными силами.

Распоряжаться приходилось мне. Я выехал в штаб бельгийцев и предложил генералу Дегизу разместить подкрепление на единой укреплённой позиции и не растрачивать попусту, бросая в бой частями. По моему мнению, морякам не следовало двигаться в назначенные пункты, но остановиться за четыре мили, создать вторую линию обороны, обеспечить отступающим бельгийским частям место сосредоточения. Дегиз нашёл предложение разумным и верным;

я отправился проверить исполнение на месте.

У ворот города я попал во встречный поток: раненые и беженцы, признак тяжёлого и неблагоприятного хода сражения. Снаряды германской полевой артиллерии густо падали на недосягаемые ещё вчера дороги и деревни. Мы не имели представления, где оборвётся поток беглецов, и появятся ряды преследователей. Всё-же, к середине дня, нам удалось оседлать дорогу Антверпен – Льерр на линии Контих - Времде силами бельгийского резерва, трёх Морских бригад и бригад морской пехоты.

Мы встали на новой позиции в ожидании скорой атаки наступающего врага. К нашему облегчению, немцы не воспользовались отходом трёх бельгийских дивизий. Они подтягивали войска и разворачивали артиллерию – своё главное и неотразимое военное средство. Морские бригады так и не дождались ни появления пехоты противника, ни начала серьёзного обстрела и вернулись назад, к остановившемуся неприятелю. Я остался и в часов вечера встретился Генри Раулинсоном на дороге в Льерр. Как я и ожидал, генерал полностью владел ситуацией и непреклонно желал драться с врагом под Антверпеном либо по линии отхода – нажим на наши коммуникации серьёзно усилился.

Я знал генерала много лет;

он не мог уступить врагу в силу врождённых и инстинктивных свойств характера – качество, бесценное для военного человека. Таким же был и полковник Бридж, в прошлом военный атташе британского посольства в Бельгии: он прибыл от Френча. В 7 часов вечера король Бельгии собрал во дворце военный совет. Мы подтвердили согласие, готовность и возможность для британского правительства полностью и пунктуально исполнить данные два дня назад обещания. Но руководители бельгийского государства были убеждены в ненадёжности коммуникаций и посчитали, что грозную опасность, нависшую над путём отхода армии, не удастся отвести даже восстановлением фронта по линии Нет. Правительство вернулось к решению трёхдневной давности и постановило начать немедленный отвод войск на левый берег Шельды в надежде встретиться с высланными на подмогу англо-французскими частями и, одновременно, прикрыть путь на Гент. Бельгийцы загодя позаботились о Генте и уже октября укрепили город бригадой. Полемика с союзным правительством была неуместна;

время подтвердило его правоту. Той же ночью мы с Раулинсоном покинули город;

я проделал неприятный путь по ночным дорогам: местность, по счастью, кишела не неприятелем, но лишь слухами о нём, поднялся на борт ”Аттентива” в Остенде и вернулся в Англию.

После отхода бельгийской полевой армии, оборона Антверпена осталась за гарнизоном крепости - 2-й бельгийской дивизией и тремя британскими морскими бригадами. Им предстояло держать фронт против сил, равных пяти полнокровным дивизиям: 5 и 6-я резервная, 4-я запасная, дивизия морской пехоты, 26, 37 и 1-я Баварские бригады ландвера.

В полночь 7 октября немцы подвели артиллерию и открыли огонь по внутренней линии фортов. Укрепления рушились;

гражданское население города в немалом числе бежало в поля по мостам через Шельду и по дорогам, в Гент и Голландию, ночью, при свете пожаров. Вражеская атака шла непрерывно и укрепления пали к вечеру 8 октября. Ночью, бельгийская дивизия и британские Морские бригады оставили Антверпен, благополучно перешли Шельду и начали отступление на Гент и Остенде - пешком и по железной дороге.

Два морских авиатора совершили долгий полёт над вражеской территорией и хлопнули напоследок дверью: разрушили ангар с дирижаблем в Дюссельдорфе и сбросили бомбы на вокзал Кёльна. {2} Вечером 9 октября германские дозоры, после множества предосторожностей вошли в Антверпен. Мужественный комендант города остался в одном из уцелевших фортов и сдался на капитуляцию 10 октября.

Нам удалось продлить оборону на пять дней. Возможно ли было удержать город до подхода левого крыла французских и английских армий, отсечь от германцев побережье по линии Антверпен-Гент-Лилль? Судьбу Антверпена решала не только борьба на оборонительных линиях, но непрерывные бои на левом фланге союзных армий в их движении к морю. Перспективы могли открыться с решительной победой французов у Перонна, британцев у Армантьера или под Лиллем. Маститые специалисты Франции пришли к выводу о медленной и, конечно же, недостаточно смелой переброске сил с центра и правого крыла французского фронта на левый фланг, “надо было думать о продвижении на шестьдесят километров, а не на двадцать пять”;

суть критики такова: после Марнской победы, когда армии застряли на Эне, нужно было с большей решимостью идти на охват вражеского фланга и – с хорошими шансами на успех – не только оттеснить германцев от моря, но и очистить значительную часть оккупированной Франции. В реалиях, французы и британцы не ввели в дело достаточно войск и не преуспели в охвате фланга неприятеля. Бои у Альбера, Ла Боссэ и Армантьера не окончились решительным результатом, Перонн и Лилль остались у врага, фронт не ушёл вперёд, но лишь распространился на северо-запад.

Непокорённый Антверпен стал бы для победивших союзников ценнейшим приобретением.

Продолжительное сопротивление города смягчило последствия их неудачи. Судьба Антверпена зависела от победы на юге: победы не случилось, но мы увидим, что усилия не пропали зря и принесли весомые плоды.

Падение Антверпена высвободило немецкие осадные силы. Германская дивизия морской пехоты {3} вошла в город 10 октября;

тем временем, прочие силы врага спешили на юг и на запад, в надежде перерезать путь отходящей бельгийской армии. Но их ожидал сюрприз.

К вечеру 9 октября некоторые германские части перешли реку Дендр и встретились с французскими морскими стрелками у Мелле и Мерелбеке: британские войска неизвестной врагу силы рекогносцировали местность из Гента. Четвёртый пункт англо-бельгийского соглашения от 4 октября вывел на сцену английские дивизии, 7 и 3-ю кавалерийскую.

Британские, французские и бельгийские силы, действующие из Гента, создали угрозу левому флангу противника в его движении наперерез, на север, к границе Голландии.

Германцы остановились в замешательстве: численность противостоящих войск неясна, возможные варианты высадки неприятеля на побережье не поддаются учёту: враг взял паузу для сосредоточения сил. Немцы знали, что основные силы британцев ушли с Эны. Где они теперь? Где их ожидать? Что за регулярные британские части так уверенно встали на их пути? К 12 октября германцы собрались с силами и решились двинуться на Гент, но бельгийская армия успела в сохранности отойти;

враг перехватил лишь один эскадрон.

Победоносным немцам досталась роль зрителей.

В ночь с 9 на 10 октября на пути отходящих защитников города стояли лишь слабые германские отряды: противник не смог соединить за Локереном значительных сил. 2-я бельгийская дивизия и две Морские бригады прорвались в целости. Распоряжения о железнодорожном транспорте и иные указания для оставшейся, третьей Морской бригады оказались неверно поняты;

два с половиной батальона смертельно уставших моряков потеряли несколько часов в ожидании запоздавшего приказа и перешли границу Голландии – пусть судит их тот, кто сам испытал подобные тяготы.

Поначалу, на момент решения британского правительства прийти на помощь Антверпену, силы Германии в Северной Бельгии корректно оценивались в четыре или пять дивизий. Но до капитуляции и пока английские войска оставались в Генте, нам постепенно открывались и иные, неожиданно огромные вражеские войска;

осада окончилась и они двинулись на Кале, на левое крыло союзников. Помимо осадной армии и сил на коммуникациях Антверпена, в Бельгии оказалось не менее четырёх недавно сформированных в Германии свежих армейских корпусов (XXII, XXIII, XXVI и XXVII);

противник сосредоточил их в Бельгии и имел под рукой. С 10 до 21 октября на пути устрашающей армии неприятеля стояли лишь измученные бельгийцы, французские морские стрелки, 7 и 3-я кавалерийская британские дивизии. Германцы нерешительно распоряжались армейскими корпусами: можно предположить, что заминка произошла из-за неуверенности в намерениях англичан, из-за непонимания, откуда появились британские войска - враг опасался за свой правый, морской фланг. Но при любых объяснениях, факт остаётся фактом;

есть и последствия: мы победили на Изере и достославно сразились у Ипра.

Простой анализ дат показывает, каких бед удалось избежать союзникам. Антверпен пал через двадцать четыре часа после ухода бельгийской полевой армии. Если бы бельгийцы ушли 3 или 4 октября, город оказался бы взят 4-го или 5-го. В те дни, ни британского 4-го корпуса, {4} ни французских морских стрелков в Генте не было, прикрыть отход бельгийцев они бы не смогли. Но допустим благополучный отход бельгийской армии:

отступление привело бы и её, и – отметим – преследователей-германцев на Изер, к октября.

К этому дню, перед Ипром не было ни одного солдата союзных войск. Джон Френч не мог войти в дело севернее Армантьера до 15-го. Выгрузка его частей в Сент-Омере и иных местах не окончилась до 19 октября. Дуглас Хейг с 1-м корпусом не мог оказаться севернее Ипра до 21-го. Вообразим, что 5 октября германская осадная армия освободилась и пошла вперёд, что за ней, разом, двинулись огромные подкрепления из Германии - они стояли в Бельгии и ждали лишь приказа: ничто не могло бы спасти Дюнкерк и, возможно, Кале и Булонь. Нам были нужны десять дней: мы выиграли десять дней.

Приходилось, не медля, встречать мощный германский рывок к портам Канала. Шесть освободившихся от осады Антверпена и восемь новых, нежданных союзными штабами немецких дивизий, катились на юг двугорбой волной. Удручённая бельгийская армия отходила вдоль побережья на Изер. Раулинсон искусно, не ввязываясь в серьёзные бои, уводил 7 и 3-ю кавалерийскую дивизии от неприятеля неведомой и, как мы знаем сегодня огромной численности. Генерал отходил, удерживал до последнего позицию за позицией и, 15 октября, подошёл к городу Ипр {5}. Враг дышал ему в затылок. В это же самое время, Френч высаживался из эшелонов у Сент-Омера;

маршал надеялся обойти правое германское крыло, готовился к удару от Армантьера к Лиллю и отдал Раулинсону категорический приказ: наступать и захватить Менен. Назначенные в помощь Антверпнену французские силы и головные части крупных французских подкреплений устремились в брешь между Раулинсоном и бельгийцами. Открыли шлюзы, началось обширное наводнение. Так появился союзный фронт – тонкий, новый, плохо организованный, но сплошной, от окрестности Ла Боссэ до морского устья Изера;

фронт развивался и креп в боях с неприятелем – начиналась третья большая битва на Западе.

Ход дел во многом касался и Адмиралтейства. Позиция Раулинсона была ненадёжна – враг имел подавляющее превосходство – и мы, несколько дней, пребывали в готовности к эвакуации его войск. Королевская Морская дивизия была необходимо отозвана для отдыха, реорганизации и окончания прерванной подготовки. Адмиралтейство отрядило во Францию аэропланы, автобусы, бронепоезда, бронеавтомобили и тому подобное. До подхода фронта к побережью, я выпускал их на врага и скрывал безоружную наготу важных береговых районов. Со временем, мы передали боевые средства подошедшим армиям.

16 октября Жоффр телеграфировал Китченеру:

Операции распространились до берега Северного моря и идут между Остенде и передовыми укреплениями Дюнкерка;

нам кажется важным привлечь оба союзных флота к поддержке левого крыла и для действий дальнобойной корабельной артиллерии против вражеского правого фланга. Командующий морскими силами сможет координировать действия с генералом Фошем через коменданта Дюнкерка.

Адмиралтейство не медлило.

Первый лорд сэру Джону Френчу.

17 октября 1914г.

Мониторы задержаны погодой, но будут на месте к рассвету 18-го;

восемь эсминцев ожидаются на фланге между 4-мя и 5-ю пополудни 17 октября, два разведывательных крейсера часом позже. Связь через полковника Бриджа в Ньепоре.

Мы выслали два линейных корабля с восемью 12 дюймовыми орудиями на Дюнкеркеркский рейд: они подойдут завтра, прикроют крепость и береговые подступы.

Флот занялся срочным делом: поддержкой левого фланга союзников. Работа требовала первоклассного руководителя, я выбрал адмирала Худа - главу секретариата Адмиралтейства. Худ был назначен командовать Дуврским патрулём, его место в Адмиралтействе занял адмирал Оливер. 18 октября в Дюнкерк пришли 3 экс-бразильских монитора, переименованные в ”Хамбер”, ”Мерсей” и ”Северн” в сопровождении четырёх эсминцев: флот начал серию операций у бельгийского побережья.

Нам не составило труда найти множество кораблей разнообразных классов для прикрытия армейского фланга. Помимо трёх мониторов, в дело годилась значительная часть дуврских эсминцев. Флот располагал множеством старых линейных кораблей, они могли выйти на пригодные для бомбардировки позиции, сообразуясь с приливом. Были и крейсера типа ”Скаут” – недавно и по счастью переоснащённые современными 4 дюймовыми орудиями, мы могли использовать семь из них. Но Адмиралтейство запасло боеприпасы лишь для морских сражений: немногочисленных и нечастых, с расчётом на потерю кораблей. Непрерывная, неделя за неделей, а то и месяц за месяцем бомбардировка германских позиций на побережье Бельгии предъявляла к нашим запасом совершенно иные требования. Мы были вынуждены подбирать корабли по наличию подходящих боеприпасов;

с орудиями, пригодными для стрельбы устаревшими снарядами и корабли малой ценности – в последнем случае, Адмиралтейство могло пойти на полное расходование запасов.

Шёл октябрь, мы бегали по портам в поисках кораблей, способных нести хоть какое-то орудие. В дело пошли мельчайшие вспомогательные суда, артиллерийские катера сорокалетнего возраста водоизмещением в 250 тонн и флот, не мытьём, так катаньем, постоянно держал побережье под обстрелом.

Ясно, что операция находилась под постоянной угрозой подводных атак. Более того, мы должны были принять в расчёт неожиданный удар германских крейсеров и эсминцев.

Адмиралтейство поручило коммодору Тэрвиту с его Гарвичским отрядом защищать нас от подобной атаки либо взыскать с врага на его обратном пути. Германцы разрывались между желанием удара и боязнью отпора: 17 октября, враг, вопреки всем канонам морской войны, выслал из Эмса, вдоль берега Голландии, немощные силы: четыре маленьких миноносца.

Коммодор почти немедленно уничтожил противника;

с британской стороны в бою участвовали лёгкий крейсер “Андаунтед” и эсминцы: “Ланс”, “Леннокс”, “Лиджн” и “Лоял”.

С середины октября, передовые части германских масс могли взирать на морскую гладь. Сначала был захвачен Зеебрюге, затем Остенде;

наступающая война пожирала берег курорт, милю за милей: песчаные дюны, площадки для гольфа, живописные виллы. Первая встреча мастеров сухопутной войны с солёной водой обернулась чередой конфузов.

Презрев корабельные орудия, германцы развернули на открытом берегу артиллерийские батареи и открыли огонь по крейсерам и эсминцам. Хватило и единого опыта. В то время, с германцами шёл шведский писатель, доктор Свен Хедин. Литератор усматривал в тевтонах владык мира, воспевал и подобострастно преклонялся пред германцами – в одном из его сочинений мы найдём и происшествие в лучшей Остендской гостинице. Ресторан отеля оказался переполнен – голодные, только что с марша офицеры оккупационной армии присели откушать изысканных блюд.

От группы кораблей отделился эсминец и пошёл на Остенде: он приблизился до последней возможности и держал полный ход вдоль берега. Через некоторое время появился и второй, он шёл в кильватере первого. Чего хотят эти хулиганы? Посыпалась ругань – противник наглейшим образом маневрировал прямо под носом! Наверное, они что то высматривают – дерзость, ведь известно, что Остенде уже наш! А! Они заподозрили, что во внутренней гавани стоят эсминцы и субмарины и пытаются обнаружить их с моря!..

Удивительная наглость. Германцы поспешно развернули два маленьких орудия. “Собрались стрелять?” спросил я. “Да, будем стрелять, конечно же”… Прозвучал первый выстрел.… Оба эсминца резко повернули к порту и немедленно открыли огонь.

Казалось, они стреляют прямо в нас....

Результат не замедлил себя ждать. “Один из самых изысканных в Европе ресторанов” мгновенно превратился в окровавленные, дымящиеся руины.

Так прошла первая встреча германской армии с Королевским Флотом.

Тем временем началась битва у Изера.

Я перечитываю краткие оперативные телеграммы тех дней и вновь проживаю дни сражения: измождённые бельгийцы безнадежно удерживают последнюю щепоть Отечества, их бесстрашный король и храбрая королева под обстрелами Фурне, французы спешат бросить в бой каждую кроху свободных войск, морские стрелки до последнего удерживают Диксмюде – из города вышла лишь пятая часть героического отряда;

маленькие английские суда рявкают на вражеский берег, суша отвечает тоннами металла, субмарины вонзают торпеды;

медленно, дюйм за дюймом, час за часом подступает наводнение, водная гладь спасает обескровленных бельгийцев от пришедшего по их душу лютого зверя;

воины Британии держатся в ужасающем меньшинстве - десять дней, двадцать дней, тридцать дней, от Ипра до Армантьера и нет у нас ни ружья, ни солдата им в помощь. Каждую ночь я говорю по телефону с Бриджем: полковник в Фурне, в бельгийской штаб-квартире. Каждый раз мы знаем, что это, возможно, наш последний разговор. Лишь к концу октября постепенно выяснится устойчивость положения французских и английских войск по линии Изера и сэр Джон Френч напишет: “Германцам невозможно продвинуться на запад”. Но для окончательного утверждения Ипрского результата в пользу британской армии понадобились три с лишком недели мучений.

Полагаю, что мы имеем право считать антверпенские события неотъемлемой и важной частью гигантской борьбы за порты Канала. Если бы мы не предприняли мер – пусть и запоздалых – для продления обороны города, вся череда последующих событий оказалась бы иной и вряд ли лучшей. Напор движения союзных армий к морю, и без того недостаточный, оказался бы дополнительно и серьёзно ослаблен без выигрыша времени под Антверпеном, без опережающего события выхода на сцену британских и французских сил, срочно поднятых на помощь городу. Большие события и сражения на правом крыле германцев произошли бы в любом случае. Возможно, что и с таким же исходом. Но где?

Где бы тогда легла линия траншей, где бы она проходила, практически недвижимая, все последовавшие четыре с лихвой года? В лучшем случае, вдоль водных преград, по линии Гравелин - Сент-Омер - Эр. Дюнкерк, его великолепная гавань, стал бы гнездилищем вражеских субмарин и угрозой коммуникациям по Каналу, Кале оказался бы районом непрерывных бомбардировок. Подобный оборот событий приводил к осложнениям, и даже малая их часть изменила бы судьбу союзников во Франции ужасающим образом.

Будем справедливы и возьмём в свидетели Историю – тем, кто принял на себя ответственность и пришёл на помощь Антверпену нечего стыдиться. Риск и неизвестность – атмосфера войны. Глупо воображать, что Китченер или кто-то ещё мог предвидеть все последствия решения 4 октября. Упования были обмануты, расчёты не подтвердились. Но предпринятое, почти безнадёжное дело принесло изрядные плоды: немногие из значимых результатов Великой войны были куплены столь малой кровью и немногими силами;

трудно найти в современности лучший пример гибкой, отважной, сноровистой амфибийной мощи, которой владеет единственно Британия и которой она так часто пренебрегает.

Глава 14.

Лорд Фишер.

Октябрь и ноябрь 1914.

Флот занимал первую строку в длинном списке наших беспокойств. Бельгийская суматоха стала чуть ли не отдохновением от главного дела. На флоте держалось всё, но осенью 1914 года, в октябре и ноябре, флот усомнился в самой возможности собственного бытия. Мощными кораблями правили лично бесстрашные моряки и все, как один, кочегар и адмирал, равно и немедленно исполнили бы долг не щадя живота своего. Мы взошли на высоты могущества, но неведомое прежде чувство пронзило каждое сердце. Гранд Флит забеспокоился. Кораблям стало тревожно в море. Вообразите: само совершенство, первостепенная основа нашей жизни, отменный, никем на белом свете не превзойдённый механизм более не уверен в самом себе. В воздухе носилось: “германские субмарины придут за нами в гавань”.

Южный берег оставался спокоен. Можно уйти за Портлендский мол и, буквальным образом, запереть дверь. Но на восточном берегу не было такой же, совершенно защищённой стоянки. Мы полагали, что Скапа недосягаем для подводных атак – мешали течения. Набегу эсминцев препятствовал серьёзный риск длинного дневного похода к цели и обратно, через Северное море;

перед субмаринами вставала запутанная сеть извилистых каналов, в подводный налёт никто не верил. И вдруг Гранд Флит вообразил субмарины врага в Скапа Флоу. Два или три раза объявляли тревогу. Пик переполоха пришёлся на октября. Орудия палили, миноносцы метались, гигантская армада, поспешно и возмущённо, выскочила в море.

Нет сомнений, германские субмарины ни разу не вошли в Скапа. За всю войну подводные лодки не смогли справиться с опасностями прохода. Одну уничтожили на внешних подступах, в конце ноября, в обстоятельствах, оставшихся тайной для врага. В самом конце войны, в ноябре 1918 года, после мятежа на германском флоте, субмарина с отборным, офицерским экипажем попыталась в безнадёжном и последнем усилии спасти честь немецких моряков: её утопили. Итак, никто и никогда не проникал в убежище Гранд Флита. Казалось, бояться нечего, но зимой 1914 года и пустых опасений оказалось достаточно: любой флот желает найти защиту в собственной гавани, воображаемая атака из под воды на спящие корабли с сонными командами лишила нас покоя.

Вражеские субмарины, в военное время, непонятным образом проникают на военную стоянку и атакуют суда на якоре: никто не предполагал ничего подобного до последних чисел сентября 1914 года. На пути к цели, подводную лодку ждали неимоверные трудности:

во-первых, подъём по эстуарию, путь по мелководью, мудрёная ориентация беглыми - если позволит обстановка - взглядами сквозь перископ из-под воды. Во-вторых, дозоры:

многомильную полосу вокруг якорной стоянки охраняли патрульные корабли. В-третьих, неизвестные и непознаваемые опасности: подводники бросали вызов минам и преградам всевозможных видов;

враг, с полным основанием, мог предположить, что заграждений немало и что число их будет расти по мере приближения к цели. Мы ожидали, что неприятель убоится трудностей. Ретроспективно, в свете сегодняшних знаний, можно признать расчёт верным. Германские субмарины не проникли ни на одну британскую военную стоянку - таких случаев не отмечено. Наша подводнаая служба ни в чём не уступала вражеской: в первые же часы войны, английские субмарины вошли в Гельголандскую бухту, но ни один командир не попытался проникнуть в укрытие германского флота, войти в устье Эльбы, Яде, Везера или Эмса. Британские подлодки решали похожую задачу при многочисленных проходах через Дарданеллы: дело началось в декабре, с геройского подвига коммандера Холбрука. Субмарины начинали действие лишь в нескольких милях от устья Дарданелл, шли под водой по очень узкому, в две мили шириной проливу и, одна за другой, входили в Мраморное море. Мы начали ходить через Дарданеллы, лишь накопив солидный опыт в боевом применении подводных аппаратов, но добраться до Мраморного моря несравненно легче, чем проникнуть на британскую боевую стоянку или подняться по устью реки.

В августе и сентябре, мы энергично усиливали защиту шотландских баз и стоянок на восточном берегу: монтировали орудия, посылали патрульные корабли, размещали преграды, готовили боны, закладывали минные поля. Оборонительные меры тех месяцев были затеяны не против субмарин, но, прежде всего, для отражения традиционных миноносных атак на флот или эскадру на якоре;

помимо этого, Адмиралтейство считалось с возможными нападениями вражеских крейсеров на наши стоянки при отлучках флота.

Лишь к середине или к концу сентября мы многое узнали о силе крупных субмарин, воочию увидели их в боевом действии и разглядели в подводных аппаратах действительную угрозу нашим северным военным гаваням: Форту, Кромарти, Скапа Флоу. Идея укоренилась и стала чем-то вроде мрачного суеверия. Защита от прорыва торпедных катеров совершенно не годилась против устройства, способного проходить под бонами и мимо оборонительных орудий.

В начале войны, подводная угроза не переросла в реальную опасность. Через шесть месяцев положение изменилось. Командиры субмарин приобрели огромную практику, стали предприимчивее, открыли неведомые прежде качества подводных кораблей. Опыт обретался во многих трудах. В конечном счёте, подводный флот осознал собственные возможности, но применить их уже не успел.

Но в октябре 1914 года риск выглядел убедительно. Боны и преграды возводились повсюду, но экспромтом и фрагментарно, подводная опасность всецело владела умами флота и Адмиралтейства. Оставалось лишь держать флот подальше от опасных мест и работать над достройкой препятствий и заграждений. Кораблям было покойно только в открытом море. Гранд Флит обретал себя в широких водах, ценой страшного напряжения офицеров и матросов, сильного износа механизмов, чрезмерного расхода топлива.

30 сентября сэр Джон Джеллико подал мне записку об общем положении флота.

Командующий указал на преимущество Германии в океанских субмаринах, напомнил, что мы всегда видели начало войны схваткой лёгких сил и часто обсуждали отвод всего Гранд Флита в Северное море: временно, пока не уменьшится опасность от небольших кораблей.

Адмирал полагал самоубийством выход больших кораблей с выгодных позиций в районы действия субмарин. По мнению Джеллико (на тот момент правильному), подводные лодки не помешают морской коммерции: радиус действия субмарин слишком мал.

Соответственно, линейному флоту следует отойти на север и занять широкий район для перехвата торговли неприятеля. Наших возможностей далеко не хватает для полного перехвата товарооборота: короткие северные дни и долгие ночи требуют перекрывать маршруты вражеской торговли двумя линиями соответствующих крейсеров. Враг без труда пройдёт одиночный кордон в темноте: расположение крейсерского отряда трудно скрыть и затруднительно изменить. Но Гранд Флит – если держать его в свободных от субмарин водах – может существенно помочь делу. Вместе с тем, придётся положить предел движениям линейного флота на юг. Сэр Джон предложил использовать на возможных маршрутах немецких субмарин французские подводные силы наряду с нашими собственными. Он подчеркнул роль разведывательных судов с беспроводными установками. Джеллико попросил меня показать письмо первому морскому лорду:

командующий желал знать, в чём мы единомышленники, какие меры по созданию разведывательных патрулей будут приняты, согласны ли мы использовать Гранд Флит для блокировки северного входа в Северное море. Письмо заканчивалось настоянием поспешить с защитой Скапа от подводной опасности.

Я вернулся из Антверпена и, в тот же день, ответил Джеллико полным согласием:

Вы вправе размещать корабли на временных якорных стоянках, в том числе - но после официального одобрения - и более удалённых, чем Скапа и Лох Ив, если это необходимо для полноценного отдыха, для защиты флота и в наибольшей степени способствует передвижениям и бою. Не стоит опасаться, что расстояние помешает вовлечь в сражение линейные силы Германии. Если флот врага и появится, то для решения определённой тактической задачи, например: прикрытие высадки сил вторжения, прорыв линии блокады на севере с расчётом выпустить на торговые маршруты линейные крейсера, или, попросту, в поисках решительного, генерального морского сражения. В первых двух случаях вам достанет времени вернуться, встретить или перехватить германцев до завершения операции, в третьем варианте наши с неприятелем намерения совпадают….

Что до якорной стоянки: вам надо лишь выбрать место, дать запрос и мы приложим все усилия к оснащению позиции противолодочными сетями, освещением и орудиями.

Важно менять базы: полная безопасность достигается более неожиданностью перемещений Гранд Флита, нежели пассивностью и стационарной обороной какого-либо пункта. Нам не стоит пускать по ветру средства и содержать полдюжины баз в полуготовности, но приложить все возможности и организовать подвижную оборону из сторожевых и дозорных кораблей, патрульных яхт, минных тральщиков, миноносцев с буксируемыми зарядами, гидропланов. Пока флот в море, мобильные оборонительные средства дойдут до места и приготовят линейным кораблям новое, спокойное убежище.

Всецело оставляю на ваше усмотрение вопрос временного - от случая к случаю – использования всего линейного флота или его части для укрепления блокады на севере. Вы и без того проводите в море большую часть времени, и из крейсирования стоит извлечь максимальную выгоду. Повторюсь: рутинные операции и постоянные стоянки могут стать опасны – вам, через какой-то срок, придётся считаться с угрозой субмарин и в отдалённых северных водах.

Несколько месяцев мы руководствовались изложенными выше общими соображениями. Но с течением октябрьских дней наши тревоги усугублялись. Напряжение росло.

17 октября пришла телеграмма от Джеллико: накануне, в 5 часов вечера, на входе в Скапа заметили германскую субмарину. Он счёл наблюдение ошибочным, но всё же и тотчас вывел в море весь флот. Адмирал умолял немедленно принять меры к отражению подводных лодок, цитирую: “сегодня нет надёжных баз, приём угля возможен лишь при постоянной перемене стоянок, предвижу значительное расстройство снабжения флота”.

18 октября Джеллико заявил, что не сможет использовать Скапа Флоу до организации противолодочной защиты. 19-го числа адмирал запросил Адмиралтейство: должен ли он остаться в Скапа и претерпевать риск подводной атаки или отвести флот на удалённые базы, на восточный берег Шотландии, к побережью Ирландии “двумястами милями далее Пентланд-Фёрт”. Сэр Джон добавил: “Утверждение, что субмарины прошли в Скапа Флоу небесспорно, но кэптен Д., 4-я флотилия миноносцев, уверен в атаке на “Свифт” изнутри стоянки. Моё мнение: между приливом и отливом войти в Скапа несложно”.

Почти одновременно, я получил тревожное сообщение и от Битти:

Флот – писал адмирал – постепенно проникается мыслями, что где-то у нас неладно.

Минная и подводная угрозы растут день ото дня, но мы не видим адекватных контрмер, нас постепенно вытесняют из Северного моря, с уникальных и прочных позиций. В чём причина? В несомненном факте: прошло два с половиной месяца войны, а у флота нет ни единой сколь либо безопасной стоянки для приёма угля, пополнения запасов, починки и ремонта. Это тревожит…. Средство есть: остановить выбор на определённой базе и совершенно оборудовать её против субмарин;

по моему известному и твёрдому убеждению это необходимо, … Полагаю, вы достаточно меня знаете и не заподозрите в паникёрстве. Флот держит хвост пистолетом. Но нам не нравиться убегать с баз и настроения соответствующие.

Моряки недовольны собой. В то же время, дух высок и мы непоколебимы. Я обращаюсь к вашей находчивости и умению мгновенно разбираться в деталях: дело можно поправить, именно эту цель и преследует моё письмо.

Между тем и уже с конца сентября, Адмиралтейство - в особенности первый и четвёртый морские лорды - разрабатывали и готовили необходимые оборонительные сооружения. Мы, в чрезвычайных усилиях, завершали первый этап работ. 20 октября, принц Луи смог оповестить командующего флотом:

Защитные средства для Скапа покинут верфи 24 октября.

В конце октября, Джеллико воспользовался разрешением Адмиралтейства и, на несколько дней, ушёл к северному берегу Ирландии для отдыха и учебных стрельб.

Обстоятельства сложились крайне неудачно: выход флота из Лох Суилли совпал с посещением окрестности залива германскими постановщиками мин. Минные заградители не имели целью поймать флот, германцы не знали о наших кораблях в тех водах. На деле, противник минировал ливерпульские торговые пути: немцы целили в ворону, но подстрелили орла.

27 октября в мой кабинет ворвался принц Луи с ужасным известием. “Одейшес” подорвался на мине и тонул к северу от Лох Суилли, причиной могла быть и торпеда. Днём пришла телеграмма от Джеллико: командующий настоятельно просил помешать огласке любым способом. Вечером пришёл рапорт о гибели корабля и повторная просьба удержать потерю в тайне. Я предвидел величайшие трудности, но обещал ходатайствовать перед Кабинетом. В адрес командующего ушла телеграмма (28 октября, 12:30 пополудни).

Уверен, что вас не обескуражит случай с “Одейшесом”. До сих пор нам сопутствовала удача: за три месяца войны, не погиб ни один основной корабль. Я ожидал потерь в три или четыре, но ваш опыт и неусыпная бдительность помогли делу. Мы терпим урон, но держим фронт на море и на суше: армия потеряла более 14 000 убитыми и ранеными. Очень скоро у вас будут безопасные стоянки. Непременно обращайтесь за всем необходимым.

“Одейшес” стал первой серьёзной – по военным меркам – потерей. Корабль входил в число важнейших, учитывался врагами и союзниками при стратегических калькуляциях: в то время, мы превосходили неприятеля лишь на шесть или семь подобных броненосцев. Я предложил Кабинету хранить гибель дредноута в тайне: правительство разошлось во мнениях. Мне возразили: в обществе распространится молва об утаивании потерь, доверие будет поколеблено;

информация вскоре утечёт наружу;

германцы, скорее всего, уже осведомлены. Я отвечал, что отсутствие новостей из Германии красноречиво: врагу нет смысла придерживать сведения о гибели “Одейшеса”;

причина отказа от публичности очевидна и общественное мнение можно будет успокоить простым объяснением. Я сослался на опыт японцев: в 1904 году, они с пользой умолчали о гибели броненосца “Яшима” под Порт Артуром. Предположим, у Френча гибнет армейский корпус: мы сделаем всё, чтобы скрыть потерю от врага. Почему же флоту отказано в молчании? Лорд Китченер полностью принял мою сторону и мы, в конечном счёте, убедили Кабинет.

Адмиралтейство попросило прессу воздержаться и не упоминать о катастрофе. Часть газет воспротивилась. Нас убеждали: о гибели дредноута знают сотни людей, есть очевидцы - пассажиры “Олимпика”, лайнер проходил мимо тонущего линкора (брал на буксир – пр.

пер.), германские агенты в считанные дни передадут новость из Англии в Берлин, очередная почта доставит подробные отчёты и фотографии с места события в Соединённые Штаты, а Америка связана с Германией телеграфом.

Но мы твёрдо стояли на своём и тщательно искали в германской прессе малейшие признаки осведомлённости. Некоторые газеты от большого ума и несмотря на мои окрики начали печатать статьи и заметки с частым повторением слова “одейшес” («audacious» – “отважный”, пр. пер.). Я посчитал нужным подать негласную жалобу и, при верноподданнической помощи комитета по печати, определённо преуспел. В результате, германское Адмиралтейство узнало о гибели “Одейшеса” лишь через пять недель и затруднилось понять: слух это или правда.

Адмирал Шеер:

Англичане долго и успешно хранили в тайне потерю важного линейного корабля, скрыли значительный успех Германии в выравнивании сил. …. Британцы всецело руководствовались соображением военной пользы…. В истории с “Одейшесом” мы можем лишь одобрить нашего противника, он не раскрыл собственной слабости: точная информация о силах врага – основа военных решений.

Мне не с чем сравнить октябрь и ноябрь 1914 года, непереносимую тяжесть военных забот той осени. В августе мы ждали первых, великих сражений на море и суше, но путь был определён: оставалось лишь дождаться решения судеб. Сентябрь прошёл под знаком Марны. Ад открылся в октябре и ноябре. На суше нас без устали гнуло к земле страшное и изобильное силой чудовище;

разум постоянно язвили тучи забот о безопасности флота – субмарины угрожали в море и гаванях. Ежечасно, отовсюду, из любой части света могла придти печальная весть. Мы шли на риск каждый день, вынужденно и осознанно.

Моё положение определённо пошатнулось. Обвинения выдвигались с лёгкостью, три погибших крейсера записали на мой счёт. В устах обвинителей, я пренебрёг рекомендациями морских лордов и безрассудно послал эскадру на погибель. Люто поносили и за Антверпен. Выходило, что город пал чуть ли не по причине моего вмешательства. Толковали о Морских бригадах: я, по общему мнению, бросил в бой необученные части. Три батальона моряков ушли в Голландию и были интернированы:

эпизод выставили величайшим несчастьем, итогом недальновидности, прощения не предполагалось. На утомительном митинге в Ливерпуле я неловко обронил: “Выкурим крыс из норы!” – верные, по сути, слова, неоспоримое руководство к действию. Молва подхватила и обернула анекдотом неосторожную фразу.

Моё имя на страницах газет стало синонимом несчастий. Труды в Адмиралтействе, истинная деятельность, осталась за пределами внимания. Парламентских атак не последовало, возможности защититься не было. Политик привыкает к годам публичной брани, но тут было иное: я ощущал подспудные и враждебные действия и осознавал вероятные и близкие практические последствия. К счастью, у меня не было времени предаваться рефлексиям.

В начале войны, Адмиралтейство пользовалось изрядным запасом народного доверия.

Пробная мобилизация прошла на фоне европейского кризиса: простое совпадение событий во времени сочли за глубокий замысел. Мрачные пророчества, к огромному облегчению общества, лопались одно за другим: нас не захватили врасплох, германские вспомогательные крейсеры не рыскали по морям, морские поставки товаров и пищи не прервались.


Успешную переправу армии на Континент, удачный бой в Гельголандской бухте шумно отнесли к превосходным достижениям. Но с первыми же неудачами зазвучали иные, преобладающе громкие диссонансы. В годы военного бедствия, общественное мнение оказалось монополизировано и имевшие голос повернули фронт после гибели трёх крейсеров. Ожидания были обмануты, грандиозное морское сражение не состоялось, пришло неудовольствие: “Чем занимается флот?” Разочарование, по всей видимости, неизбежное: текли недели, а о грандиозной машине британской морской мощи не было ни слуху, ни духу. Глас народа повелевал атаковать и уничтожить противника. Тщетно было ссылаться на беспрерывный поток войск и припасов во Францию или на почти безопасную морскую торговлю. Конвои шли по всем океанам, войска собирались со всех концов империи, но враг имел уши и мы не могли рассказать о сложном движении подкреплений и экспедиций, и, равным образом, не могли открыть стране, почему невозможно принудить к сражению флот Германии. Наша маленькая армия гремела в боях не на жизнь, но насмерть, британцы воображали её чуть ли не главнейшей частью всех войск во Франции, а флот – сильнейший в мире – пребывал в видимой инертности, вести с морей были редки и всегда печальны.

Добрая слава лежит, худая – бежит. Мы, предусмотрительно и дальновидно, ушли многих опасностей, но кто помнил об этом? Адмиралтейство принялись опрометчиво судить с чистого листа. Я извинял общественное неудовольствие стрессом военного времени, видел в нём недопонимание: мы избегли многих бед, подготовились и преуспели, прошлые дела заслуживают искренней благодарности, будущее надёжно обеспечено. Но общество тревожилось, и успокоить его было нелегко.

Характер вопросов не допускал гласности и парламентских прений. Не было выдвинуто никаких формальных обвинений: весомый ответ повредил бы национальным интересам. Пришлось молчать и терпеть. Легко заявить о чьих-то просчётах: любой месяц приносит морские потери: они, в какой-то доле, просто неизбежны. По большей части, беда действительно приходит за ошибкой. Промахи и несчастья неминуемы: в море действуют тысячи кораблей, каждый день им угрожают тысячи опасностей, видимых и скрытых.

Много ли среди нас любимцев фортуны? Любой час плаванья грозит бедой, неожиданной, неотразимой, необоримой числом кораблей;

капитаны могут не совладать с новизной и сложностью положения: тем более, что немногие из них имеют военный опыт. Что же удивительного в ошибках и, иногда, в потерях? “Снова несчастье в море. Пять сотен моряков утонуло. Куда смотрит Адмиралтейство?” Сопоставим: армии в беспорядке ковыляют сквозь череду горячих схваток, тысячи людей – зачастую ненужно и ошибочно – находят свой конец и в то же самое время Британия без особых помех воюет и торгует на морях.

Критический настрой общества серьёзным образом сказался в истории с принцем Луи.

В начале войны, в дни успешной мобилизации флота происхождение Баттенберга не привлекало внимания. Но волна первых успехов прошла;

в клубах и на улицах начались сплетни, пошёл поток писем, за подписями и анонимных. Адмиралтейство честили на все лады, зачастую в непристойной форме – высокий пост первого морского лорда занимал природный тевтон. Печально, но естественно: я следил за ростом повсеместных опасений с тревогой и в душевном расстройстве. Дух времени постепенно овладевал и самим первым морским лордом: я вывожу это из некоторых его замечаний. Баттенберга поставили в невыносимое и несправедливое положение: он должен был нести высочайшую ответственность и риски, день за днём, в уверенности неизбежных потерь, без справедливо и совершенно им заслуженной общественной поддержки. В конце октября принц Луи обратился ко мне с просьбой об отставке: я не был удивлён. Такова оказалась награда за долгую и верную службу британскому народу и флоту;

принц Луи Баттенберг принёс себя в жертву и принял судьбу с безропотным достоинством моряка и аристократа. Приходилось искать преемника, но я уже выбрал: одного и единственного.

Лорду Фишеру было привычно навещать Адмиралтейство, я виделся с ним накоротке и мог судить о физических и умственных кондициях адмирала. Сомнений не оставалось. В одну из наших встреч, Фишер посчитал имярека помехой делу, разгневался, забился в ярости: казалось, что каждый нерв, все жилы его тела готовы лопнуть. Но организм адмирала чудесным образом выдержал напряжение: видавшую виды оболочку с неимоверной силой сотрясал и жёг мощный генератор духовной и материальной энергии – таким я увидел Фишера.

Совместная с адмиралом работа никогда не пугала меня: я полагал, что неплохо знаю Фишера. Мы проработали вместе достаточно долго, я сумел стать для него сотоварищем но, в то же время, остался наивысшей инстанцией: залог дружного преодоления любых трудностей. Я, без каких-либо обязательств, оповестил адмирала и, вскоре и явно, увидел в нём горячее желание вернуться к рычагам власти и воодушевление перспективой вольной деятельности. Нужды медлить не было, я обратился к премьер-министру, обосновал необходимость возвращения адмирала и пожелал работать единственно с Фишером.

Первым помощником Фишера становился Артур Вильсон: я побеседовал и с ним.

Кандидитура нового первого морского лорда отзывалась оппозицией: несомненной, сильной, естественной, небезосновательной, во многих кругах, но я был убеждён в собственной правоте и решил уйти из Адмиралтейства при ином решении. В конечном счёте, к худу или к добру, но это был мой выбор.

Вернуть Фишера: ответственное решение. Я утверждаю, что британский флот не знал равного человека со времён Нельсона. Оригинальный склад ума и естественная натура адмирала не вмещались в обыденные границы. Высокий, истинный талант;

в потоке практических дел Фишер чувствовал себя, как рыба в воде. По таким лекалам кроили титанов.

Но возраст его был семьдесят четыре года. Великолепная крепость старинной постройки: мы видим массивный донжон: он устоял и высится несокрушимой массой, но зубчатые стены рухнули, внешние форты пали и под рукой властного сеньора остались лишь некоторые, обжитые за долгие годы, комнаты и коридоры. Фишер и его соратник Артур Вильсон появились на свет слишком рано: родись они десятью годами позже, Адмиралтейство и флот подошли бы к Великой войне в полном совершенстве. Война выдвинула новых командиров, но Битти, Кийз и Тэрвит не успели снискать достаточного для наивысших постов авторитета. Над поколением современных флотских офицеров возвышались два человека из прежних времён: Фишер и Вильсон. Матёрые морские волки, два великих старика: пятьдесят с лишком лет, более полувека они боролись с ветрами и врагами, правили кораблями в дни моего младенчества и мы вверили им профессиональное руководство современной морской войной.

Я прекрасно знал обоих адмиралов и, за три года, из бумаг и бесед, имел множество возможностей усвоить их мнение о повседневной работе штаба: сомнений не было, приходилось менять штабной аппарат. Реорганизация, в свою очередь, требовала смены начальника военного штаба.

Адмирал Стурди, офицер высокого интеллекта и обширных практических дарований, решительный и умелый в управлении кораблём и эскадрой не подходил Фишеру как глава высшего исполнительного органа Адмиралтейства. К счастью, мы без труда нашли преемника.

После Антверпена, адмирал Оливер стал начальником моего секретариата. За год до войны он возглавлял военно-морскую разведку. Я постоянно обсуждал с Оливером и его предшественником – Томасом Джексоном – все факты и данные о соперничестве Германии и Британии на морях. Чрезвычайная скрупулёзность Оливера сочеталась с непревзойдённой способностью к длительной и сложной умственной работе. Адмирал располагал обширными познаниями, необычайной чёткостью мышления, ясным слогом. Его репутация в морских кругах была непререкаемой. Оливер служил у Вильсона командиром штурманской части: весь флот знает историю 1901 года. После манёвров, в густом тумане, Вильсон и Оливер вели флот Канала от острова Ратлин на севере Ирландии через Северный канал к Силли;

им не потребовались маяки, береговые ориентиры, более того: они и словом не перемолвились. На третий день туман поднялся и изумлённый флот увидел, что стоит на рейде у архипелага Силли.

Я обрадовался предложению Фишера поставить Оливера главой штаба и был рад замене: адмирал отдавал мне своего личного секретаря, коммодора де Бартоломе. Дело шло гладко. Мы реорганизовали оперативную группу: теперь в неё входили первый лорд, первый морской лорд, Артур Вильсон, адмирал Оливер и коммодор де Бартоломе (он стал представителем младшего поколения морских офицеров в нашем кругу). Мы собирались по меньшей мере раз в день;

бесценную помощь работе оказывал секретарь, сэр Грэхем Грин.

Часто - хотя и не столь постоянно, как того требовали важные обязанности сэра Генри Джексона - приглашался и он.

К расстройствам тяжёлого ноября 1914 добавилась паника: армейские и морские чины внезапно и сильно испугались вторжения. Военные убеждали меня, что затишье на фронтах освободило изрядное число первоклассных германских войск – до 250 000 и враг сможет использовать их для высадки на британские острова. Китченер приказал предпринять всё необходимое для обороны, Фишер принялся за дело с особым удовольствием. Во вторжение верилось не очень, но, как бы то ни было, приготовления имели некоторый смысл:

дополнительное внимание отнюдь не вредило нашему побережью и силам обороны метрополии. Я позволил себе поддаться и ответил на скрытое и растущее волнение в высших кругах энергичными и быстрыми приготовлениями. Мы, как уже говорилось, разместили 3-ю линейную эскадру в Форте, перевели Второй флот в Темзу, распределили старые “маджестики” меж портами восточного побережья, выделили суда для своевременного затопления и блокирования входов в незащищённые гавани, поставили мины;


береговая охрана - военная, морская и воздушная - суетилась по всему побережью.

Армии было мудрёно действовать: готовые к бою части отдали оружие новобранцам для стрелковой подготовки и оказались без винтовок. Положение виделось чрезвычайным, винтовки надлежало собрать и заново перераспределить. До какой же нищеты мы дошли!

Германцы, между тем, оставались в полном бездействии и не воспользовались благоприятнейшими для ночной высадки приливами и фазами Луны: наступило 20 ноября, удачные для десанта дни прошли, и предчувствие надвигающегося великого боя постепенно покинуло нас.

Фишер всецело и рьяно отдался конструированию. Он собрал вокруг себя судостроительные фирмы, всех корабельных инженеров Британии и, через четыре или пять славных дней – первый морской лорд наслаждался каждой минутой обсуждения – показал мне разработанные планы. Великолепные проекты субмарин, эсминцев, малых кораблей далеко превосходили моё воображение и самые смелые мысли моих советников. Между тем, по Англии проезжал мистер Швеб: он держал путь домой, в Америку. Мы пригласили его в Адмиралтейство;

промышленник обязался построить двадцать четыре подводные лодки – двенадцать в Канаде, двенадцать в Соединённых Штатах – с завершением большей части заказа в невиданно короткий срок – за шесть месяцев. Я назначил щедрые премии за скорость поставок. Мы договорились и «Беттлехем Стил Кампани» выполнила работы с обычными для этой мощной организации тщательностью и пунктуальностью. Однажды, Фишер, Швеб и я обсуждали субмаринный контракт. Беседа оказалась долгой, мы засиделись допоздна за восьмиугольным столом в Адмиралтействе. Долгая дискуссия завершилась, и мы спросили мистера Чарльза: “Найдётся ли у вас ещё что-нибудь полезное”? Американец рассказал, что имеет четыре почти готовые башни, каждая на два 14-ти дюймовых орудия. Работу заказали для греческого линкора “Саламис” германской постройки. Нам полюбились эти башни, и у меня появилась идея. Читатель вспомнит три маленьких монитора для Бразилии: я реквизировал их с началом войны, но, в то время, никто не понимал к какому делу можно приспособить низкобортные плавучие орудийные платформы. Операции у берегов Бельгии выявили ценность странного приобретения. Я предложил Фишеру купить башни и построить под них мониторы. Адмирал восхитился, и, на несколько часов, заперся с корабельными инженерами. Через несколько времени мы начали обширное строительство мониторов.

Осенью 1914, усилиями Фишера мы получили множество законченных планов. В итоге и к концу 1915 года они предполагали строительство грандиозного флота:

Дредноуты и линейные крейсеры величайшей силы Лёгкие крейсеры Крупные эсминцы и лидеры Океанские субмарины Субмарины прибрежного действия Мониторы Тяжёлые Средние Лёгкие Сторожевые корабли и малые противолодочные суда Торпедные катера Лихтеры c двигателем внутреннего сгорания Нас, без преувеличения, вела рука провидения. Через два года, когда германские субмарины стали реальной опасностью, их встретили новые, огромные силы. Отечество многим обязано Фишеру, его гению и энергии: программа строительства 1914 года полноправно стоит в ряду великих заслуг адмирала. Мы вправе полагать, что многотрудные дни создания новых кораблей стали самым счастливым временем в долгой жизни лорда Джона Фишера. Он, как никто, умел воплотить в чертеже военную мысль. Всю жизнь им владела величайшая страсть - судостроение. Британия отдала в распоряжение адмирала все верфи, препоны Казначейства пали.

Должно упомянуть линейные крейсера, “Рипалс”, “Ринаун” и, тем более, лёгкие линейные крейсера: “Корейджес”, “ Фьюриес” и “Глориес” – я дал согласие на их постройку через четыре месяца: читатель увидит, в каких обстоятельствах это произошло. Воистину, они стали поздними детьми старого моряка. Удивительные корабли, с невиданным прежде сочетанием боевых свойств и, вместе с тем, очень тонкие в кости: флот полагал желательным усилить каркас и броню – настоятельное требование новых условий войны.

Но их отец, лорд Джон Фишер с неимоверным пылом отрицал любое сомнение в качествах нежно любимых чад.

Я держал под присмотром всю ноябрьскую и декабрьскую деятельность Фишера:

работа первого морского лорда вызывала искреннее восхищение, расходы же – некоторые опасения. Продлится ли война за 1915 год? Уверенности не было, отнимать у армии необходимых людей и нужные материалы не хотелось. Лишь в апреле 1915 года, когда военная неудача России стала несомненным и решающим фактором, я позволил себе отодвинуть предполагаемый срок конца войны до 31 декабря 1916 года и согласился с планами дальнейшего строительства в этих календарных пределах. В то же время, я изо всех сил старался поладить с Фишером. Я повторял ему снова и снова: в некотором рассуждении, корабль, завершённый постройкой за двенадцать месяцев до окончания войны в двенадцать раз важнее, нежели корабль, спущенный на воду за один месяц до мирного времени и постоянно настаивал: работы с близким сроком готовности не должны никоим образом пострадать.

Но удовлетворить Фишера было непросто. Адмирал мог за день набросать эскиз нового линкора. Он глотал целую программу строительства за неделю и приходил за добавкой. Он с жадностью накидывался на любую аппетитную новинку: я предложил изготовить экспериментальную 18-ти дюймовую пушку и Фишер немедленно закричал: “Я поставлю её на лёгкий крейсер и дам ход в 40 узлов! Мы будем бить их как захотим, когда пожелаем и где нам будет угодно!” Это был его конёк, но что вы скажете о доктрине адмирала: “Броня – это иллюзия”? Тем не менее, я поддерживал его, как мог. Иногда он бывал неправ, но почти всегда - прав;

его задор, энергия двигали дело и Адмиралтейство сотрясалось, как корабль – один из великих кораблей Фишера – на полном ходу.

Преклонный возраст и многотрудные занятия Фишера требовали расчётливости в трате жизненных сил. Он отходил ко сну сразу же после 8 вечера, просыпался между четырьмя и пятью утра, иногда раньше. Утренние часы были для адмирала временем величайших трудов, он писал бесчисленные письма, исполнял большую часть огромной массы дел, направлял наступающий день резолюциями. Он работал почти по максиме поэта Блейка: “ Утром размышляй, днём действуй, вечером ешь, ночью спи”. Я, впрочем, никогда не слышал от него этого изречения. К полудню, яростная энергия гиганта постепенно иссякала и, к наступлению сумерек, часто и видимо таяла. Но даже и с таким запасом физических и умственных сил, адмирал успевал сделать на удивление много;

я работал с Фишером бок о бок, восхищался им и – добавлю – был в нём уверен.

Я изменил своим привычкам и приноровился к распорядку дня первого морского лорда. Утром я просыпался на час позже обычного, в восемь, а не в семь и, по возможности, прихватывал час сна после ланча. В таком режиме, я мог работать до часу или двух ночи, вовсе не чувствуя усталости. Установился порядок дежурства: мы, поочерёдно, несли службу чуть ли не дённо и нощно. “Почти непрерывная вахта”, как говорил Фишер.

Телеграммы шли в Адмиралтейство круглые сутки, но почти в любой час дня или ночи кто то из нас бодрствовал в готовности принять немедленное решение.

Сложившаяся практика пошла на пользу делу. Первый лорд завершал всю текущую работу до отхода ко сну, первый морской лорд принимал полную корзину тремя часами позже и опустошал её к рассвету;

в восемь утра наступал мой черёд подхватить эстафету.

Никогда раньше пульс Адмиралтейства не бился столь чётко и равномерно.

Мы договорились не предпринимать в одиночку, без предварительного обсуждения, ничего важного, если на то не было предшествующего согласия.

Договорённость скрупулёзно соблюдалась. Мы стали первыми, кому удалось установить исключительно строгий контроль и сосредоточенное управление всем ходом войны на море, мы могли диктовать нашу волю всем флотам, всем ответвлениям морской администрации, мы держали позицию против всех внешних поползновений. По многолетней привычке, я писал записки красными чернилами. Фишер предпочитал зелёный карандаш и говорил о цветах наших строчек так: “отличительные огни корабля”. Пока корабль нёс по правому и левому борту наши огни, пока они горели вместе, всё шло хорошо. Мы образовали союз, уязвимый лишь изнутри;

извне же нас не мог победить никто: морской ли враг, домашний ли интриган.

Глава 15.

Коронель и Фолкленды.

Октябрь, ноябрь и декабрь 1914.

Вернёмся к адмиралу фон Шпее. В последнюю неделю июня, командующий морскими силами Германии на Дальнем Востоке вывел два мощных корабля, “Шарнхорст” и “Гнейзенау” из Циндао (Киао-Чао) {Читатель найдёт полезным справиться с картой и таблицей кораблей} и, к пятому августа, сразу же после объявления Англией войны, был замечен у Соломоновых островов. Седьмого августа сведения о Шпее пришли из Новой Гвинеи, девятого - с Каролинских островов (его эскадра принимала там уголь). А потом адмирал исчез. Тихий океан огромен, острова его бесчисленны, никто не мог предугадать, где объявятся германские корабли. Дни складывались в недели, версии множились и охватывали всё большие и большие морские пространства. Мы приняли за центр Каролинские острова и чертили вокруг них циркулем: окружности ширились день ото дня, Шпее мог возникнуть и начать действовать в самых разных и очень многих местах. Линии на карте варьировались: германская эскадра могла двигаться с наиболее экономичной скоростью, с ходом в три четверти от максимального, развить полный ход, предполагалась и наиболее вероятная скорость. Мы выбирали привлекательные для врага цели и сообразовывали с ними расчёты.

Неопределённость с местонахождением Шпее изменила ход новозеландских и австралийских конвоев: я рассказывал об этом, пришлось потревожиться и принять вынужденные меры предосторожности. Читатель знает, в каких сомнениях проходила маленькая экспедиция с Новой Зеландии на Самоа, какое облегчение пришло при известии о сохранном прибытии войск и захвате острова, как проворно – пророчески проворно – мы увели суда с рейда Самоа после высадки десанта и выгрузки припасов. Прошло пять недель, германская эскадра никоим образом не давала о себе знать и мы заново и тщательно изучили положение дел. Всё указывало на движение Шпее к Магелланову проливу или западному побережью Южной Америки. Австралийским транспортам придали превосходный эскорт. Ни одного британского судна не осталось на стоянке у Самоа. Старые броненосцы шли в Индийский океан, охранять конвои. Германская эскадра могла преуспеть во вредоносных действиях именно в Магеллановом проливе. Более того: мы заподозрили, что враг готовит топливные базы на берегах Чили.

Ходили слухи о германской угольной станции в окрестностях Магелланова пролива, мы занялись тщательными поисками в этом районе. Неприятель определённо продолжал торговлю, маршруты вражеского товарооборота проходили вдоль западного побережья Южной Америки.

Соответственно, 14 сентября, Адмиралтейство послало контр-адмиралу Кредоку, командующему южноамериканской станцией, телеграмму:

Адмиралтейство контр-адмиралу Кредоку, “Гуд Хоуп” 14 сентября, 5:50 пополудни.

Германцы продолжают торговлю в районе западного побережья Южной Америки;

весьма вероятно, что “Шарнхорст” и “Гнейзенау” идут туда или к Магелланову проливу.

Составьте эскадру, способную вступить в бой с “Шарнхорстом” и “Гнейзенау”, используйте для бункеровки Фолклендские острова, выделите достаточный отряд против “Дрездена” и “Карлсруэ”.

“Дифенс” идёт на соединение с вами из Средиземного моря, “Канопус” сейчас на пути к Аброльос {1}. До подхода “Дифенса” держите при своём флагмане хотя бы один “каунти” и “Канопус”.

После сбора всех сил, незамедлительно приступайте к патрулированию Магелланова пролива в готовности немедленно вернуться и блокировать Ла-Плату или – по обстоятельствам – продолжить поиски на север, до Вальпараисо, с целью уничтожить вражеские крейсера и прервать германскую торговлю. … Время тревожной неопределённости истекло через два дня. 14 сентября “Шарнхорст” и “Гнейзенау” появились у Самоа. Навредить не удалось. Эскадру глумливо встретил пустой рейд. На берегу развивался британский флаг, новозеландскому гарнизону было более чем по силам справиться с любой десантной партией, защитники огрызнулись на врага через полосу укреплений. Германцы уверились в судьбе своей бывшей колонии, выпустили несколько зарядов в правительственные постройки и ушли в море.

Через неделю, 22-го числа, Шпее объявился у Гаити, бомбардировал Папеэте, разрушил половину города, утопил в гавани маленькую французскую канонерку “Зеле” и, тем же утром, ушёл на север. Мы ничего не услышали о нём до 30 сентября. Затем, над бесчисленными бухтами Тихого океана вновь воцарилась тишина.

Пришлось заново рисовать на картах круги: вражеская эскадра, по любому соображению, затаилась по меньшей мере на несколько недель. В адрес Кредока пошла новая телеграмма: мы ознакомили адмирала с положением дел и предписали не дожидаться концентрации крейсерских сил, но немедленно атаковать торговлю Германии в Магеллановом проливе и у берегов Чили.

Две недели прошли без происшествий. 4 октября станции беспроводной связи Сувы и Веллингтона (Новая Зеландия) уловили сигналы с “Шарнхорста” и “Гнейзенау”. Враг обнаружил себя на пути от Маркизских островов к острову Пасхи и, с несомненностью, шёл к Южной Америке. Мы телеграфировали Кредоку:

Адмиралтейство контр-адмиралу Кредоку (5 октября).

По нашим, вполне достоверным сведениям, “Шарнхорст” и “Гнейзенау” идут к берегам Южной Америки. Возможно, что “Дрезден” ведёт для них разведку. Готовьте силы для встречи. “Канопус” должен следовать с “Глазго”, “Монмутом” и “Отранто”, ищите врага с одновременной охраной торговли.

8 октября (получено 12-го) адмирал Кредок ответил:

Я не склонен преувеличивать опасности, но осмелюсь заметить: концентрация врага на западном побережье Южной Америки требует от нас соразмерного присутствия по обеим сторонам континента.

В ином случае и с некоторой вероятностью соединённые британские силы на пути от юго-восточного берега разойдутся с неприятелем в Тихом океане (? и), тем самым, (?

окажутся) позади противника. Недостаток топлива не даст нам вести погоню: враг легко разгромит Фолкленды, Английскую банку, угольную станцию Аброльос и выйдет к Ост Индии.

В тот же день (получено 11-го) Кредок засвидетельствовал появление “Дрездена” в южноамериканских водах:

Разведка доносит о “Шарнхорсте” и “Гнейзенау”. 7 октября, при повторном заходе “Гуд Хоупа” в Оранж Бэй получены свидетельства, что 11 сентября там был “Дрезден”.

Некоторые признаки указывают на соединение “Шарнхорста” и “Гнейзенау” с “Нюрнбергом”, “Дрезденом” и “Лейпцигом”. Намереваюсь держать силы воедино и сосредоточиться у Фолклендских островов. “Канопусу” приказано следовать к Фолклендам;

“Монмуту”, “Глазго” и “Отранто” не заходить севернее Вальпараисо до новой информации о германских крейсерах. … Могу ли я рассчитывать на подход “Дифенса”, как то значится в телеграмме Адмиралтейства № 74?

Это была важная телеграмма. Враг, с большой вероятностью, стягивал корабли для боя. В подобных обстоятельствах и нам надлежало сосредоточить силы. Я обратился к телеграмме штаба от 5 октября и нашёл, что её главный пункт – собрать силы именно для боя – изложен туманно. Чтобы избежать ошибки, я написал нижеследующую записку непосредственно на обороте телеграммы Кредока от 12 октября:

Первому морскому лорду.

Дело обстоит так, что в проливе и у Фолклендских островов, британским кораблям лучше держаться кучно, на дистанции взаимной поддержки. Поход вдоль западного берега стоит отложить до определённости с “Шарнхорстом” – “Гнейзенау”.

Сегодня наша цель не вражеская торговля. Прежде всего, мы не должны их упустить.

У.С.Ч.

Тем же вечером, первый морской лорд приписал: “Согласовано”. 14 октября мы с Баттенбергом обсудили текущее положение и ход дел. После совещания, я, по своему обыкновению, изложил принятые решения в записке принцу Луи.

Первому морскому лорду.

К сегодняшнему совещанию: я понимаю предложенную вами диспозицию для южной части Тихого океана и Южной Атлантики следующим образом:

(1) Крэдок собирает у Фолклендских островов “Канопус”, “Монмут”, “Гуд Хоуп” и “Отранто”.

(2) “Глазго” огибает Южную Америку, ищет и, при встрече, атакует “Лейпциг” и защищает торговлю по западному побережью до Вальпараисо.

(3) “Дифенс” вместе с “Карнарвоном” образуют новую боевую эскадру на оживлённом торговом маршруте от Рио.

(4) “Альбион” идёт к Мысу Доброй Надежды для защиты экспедиции в Людериц.

Указанные меры одобряю полностью.

Прошу вас указать начальнику штаба подготовить документ со сроками готовности по изложенным пунктам и с ближайшими датами возможного появления “Шарнхорста” и “Гнейзенау” в соответствующих районах.

Полагаю, что Кредок доподлинно знает: начиная с 17-го числа “Шарнхорст” и “Гнейзенау” могут появиться в непосредственной близости от его отряда. Если сил для атаки не хватит, ему надлежит преследовать врага со всей возможной энергией и ожидать подкрепления.

В адрес Кредока пошла телеграмма:

Адмиралтейство, контр-адмиралу Кредоку, 14 октября.

Согласны на сосредоточение “Канопуса”, “Гуд Хоупа”, “Глазго”, “Монмута” и “Отранто” для совместной операции.

Стоддарт возьмёт на себя район севернее Монтевидео и отправлен туда на “Карнарвоне”.

“Дифенсу” приказано соединиться с “Карнарвоном”.

Дополнительно, Стоддарт будет иметь под своим началом “Корнуолл”, “Бристоль”, “Ораму”, “Македонию”.

“Эссекс” остаётся в Ост-Индии.

18 октября Кредок ответил:

Возможно, что “Карлсруэ” идёт на запад, намереваясь соединиться с остальными пятью. Надеюсь, что мне представится случай завязать бой, но не уверен в его исходе:

“Канопус” не позволит эскадре развить более 12-ти узлов.

Ясно, что на момент отправки телеграммы адмирал твёрдо предполагал держать “Канопус” в составе своего отряда, даже ценой потери хода до 12-ти узлов. Формально, “Канопус” мог держать 16-17 узлов. На деле, он развивал 15.

Изучим обстановку, проследим её в развитии. “Шарнхорст” и “Гнейзенау” приближались к южным берегам Америки. По пути, к ним могли присоединиться лёгкие крейсера “Лейпциг”, “Дрезден” и “Нюрнберг”;

составлялся отряд современных, быстрых кораблей. Большие крейсера выступали сильной парой. Каждый нёс восемь 8-ми дюймовых орудий на верхней палубе, по два ствола в установке, шесть пушек могли стрелять по любому траверзу. “Шарнхорст” и “Гнейзенау” несли постоянную заграничную службу и были укомплектованы полнокровными, элитными командами. Незадолго до войны, оба немецких крейсера отличились в стрельбе и заняли место среди наилучших кораблей германского флота. Кредок мог выставить против тяжёлых и лёгких крейсеров врага “Гуд Хоуп” и “Монмут”. Броненосный крейсер “Гуд Хоуп”, прекрасный старый корабль Третьего флота, с 9,2 дюймовым орудием на каждой оконечности и батареей в шестнадцать 6-ти дюймовых стволов по миделю. Отличный (23 узла) ход для такого возраста. Экипаж, по большей части, из резервистов: лучшие команды Британии и Германии несравнимо превосходили “Гуд Хоуп” в эффективности стрельбы при, впрочем, хороших канонирах последнего. “Монмут”, представитель многочисленных “каунти” – Фишер часто поносил этот тип кораблей – большой, ходкий, но слабо бронированный крейсер;



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.