авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Содержание ПРЕДСТАВЛЯЮ НОМЕР Автор: Сергей Чугров.....................................................................2 ...»

-- [ Страница 7 ] --

Анализируя данный период, автор глубоко погружается в идейно-политическую атмосферу эпохи, очень интересно и ярко описывает воззрения "активных интеллектуалов" этого периода, и прежде всего - близких Цымбурскому защитников имперско-либеральной идеи: Д. Драгунского, Г. Гусейнова, И.

Ермолаева, Е. Михайлова;

он показывает, что проект кольца "Демократического Севера", с которым в октябре 2003 г. выступил А. Чубайс, был извлечен из статьи Цымбурского "Генотип европейской цивилизации", написанной им в соавторстве с Д. Драгунским и опубликованной в 1991 г.

Межуев уверен, что имперско-либеральные воззрения лежали в основе всех политологических исследований Цымбурского: "имперские политические установки мыслителя начала 1990-х.. дали толчок всему последующему творчеству ученого в области политической науки, определив характер всех его геополитических и в целом политологических исследований" (с. 22). По его мнению, "и перейдя от либерального имперства к концепции 'Острова Россия', Цымбурский далеко не полностью пересмотрел свое политическое кредо начала 1990-х" (там же). Автор монографии полагает, что Цымбурский, Драгунский и Гусейнов в то время стремились "не допустить, чтобы немедленный или же отложенный коллапс социалистической системы привел к краху вестернизационного процесса на евразийском пространстве" (с. 59), что как политолог Вадим Леонидович и в своих законченных, и в незавершенных работах, был творцом определенной программы, нацеленной не просто на политическое сохранение советской империи, но и на ее духовное преобразование. Мнение это представляется вполне обоснованным, и сам Межуев считает, что понять концептуальный замысел ученого можно, лишь "представив его в качестве масштабного гуманитарного проекта, ориентированного не только на расширение наших знаний о России, но в первую очередь на реформирование ее цивилизационного уклада....Собственное политическое творчество Цымбурского...всякий раз вписывалось им именно в этот амбициозный план... Его теоретическое содержание...по существу оставалось неизменным" (с. 23).

А вот переход ученого от "либерал-имперства" к "неоизоляционизму", громогласным манифестом которого стал "Остров Россия", по мнению создателя книги, выбил центральный идейный стержень из всего комплекса политической критики Цымбурского.

Но данный факт означает, что интеллектуально Вадим Леонидович с либерализмом порвал и на протяжении последующей своей жизни "латентным либералом" не оставался - при том, что "Остров Россия" не стал завершением его интеллектуальной эволюции. В своей "цивилизационной геополитике", которая стала следующим этапом последней, ученый изжил остатки либерализма рубежа 1980-х - 1990-х годов.

Однако Межуев об этом умалчивает, причем, на мой взгляд, - вполне сознательно.

Он, с одной стороны, на протяжении книги старается представить Цымбурского именно либералом, пусть и "на свой салтык", с другой – как бы намекает на то, что если бы тот был основательнее привержен либеральным ценностям и идеям, то концепция его стала бы более основательной и востребованной властью и обществом. Поэтому автора монографии можно заподозрить в некотором "лукавстве", но о нем все же говорить не приходится: думаю, что Межуев преподносит своего героя как либерала не из лукавства, а потому, что хочет "подогреть" интерес к Цымбурскому, расширить круг потенциальных реципиентов его интеллектуального наследия, т.е. - стремится "продать" его нынешним российским мыслителям, среди которых либеральная ориентация является мэйнстримом.

Согласно Межуеву, концепция "Острова Россия" родилась из предположения, что Россия "в предчувствии краха будущего миропорядка, его распада и фрагментации заранее вывела себя из него, отделив от иных цивилизаций цепью промежуточных лимитрофных территорий" (с. 88), а переосмысление Цымбурским причин краха советского геополитического блока во многом совпадает с парадоксальным анализом того же события И. Валлерстайном.

Как считает автор монографии, отказ Цымбурского от имперского либерализма в 1993 г. был мотивирован прежде всего утратой доверия к миропорядку, точнее - к евро-атлантической цивилизации, к которой ранее он призывал присоединиться либерализованный СССР. Произошло это потому, что Евро-Атлантика оказалась непоследовательной и ненадежной в своем имперстве и пошла на сделку с "бесом независимости", с "суверенитетом факта". Межуев в конце 1980-х - начале 1990-х годов сам прошел через ту же идейную метаморфозу, что и Цымбурский - от сторонника имперского либерализма до умеренного национал-либерала.

Привлекательность концепции "Острова Россия" создатель монографии объясняет тем, что она таила в себе возможность множества альтернативных интерпретаций:

"и либерал, и славянофил могли найти в этой идее что-то свое", а сама парадигма "островитянства" была в каком-то отношении первым теоретическим осмыслением постсоветской России. Она создавала условия не только для геополитического позиционирования новой России, но и для "идеологической консолидации здоровых сил общества в противовес крайностям фашизоидной мобилизации (имеется в виду феномен Жириновского и ЛДПР - С. Х.) или компрадорского разложения" (с. 104 - 105).

Кроме того, метафора "Острова Россия" могла (и до сих пор может) быть по разному интерпретирована в разное время.

Для самого создателя книги данная работа стала важнейшим интеллектуальным событием 1990-х годов и надолго определила его политические воззрения и последующие опыты в области политологии и истории русской мысли.

Межуев приходит к справедливому выводу, что в 1994 - 1995 гг., когда Цымбурский еще надеялся на признание концепции "Острова Россия" какой-то частью "мыслящих либералов", основной темой его статей была "связка 'западничества' с имперским экспансионизмом в сторону Запада" (с. 99), которую он талантливо и очень оригинально показывал.

Монография содержит немало интересных оценок. Есть среди них и такая: "в национал-демократизме (под ним в данном случае понимается стремление представителей республик СССР, прежде всего - прибалтов, к выходу из состава союзного государства - С. Х.) Цымбурский, вполне по-константин-леонтьевски, усматривал 'орудие всемирного разрушения' - разрушения 'восстановленного миропорядка'" (с. 42).

Автор книги прослеживает закономерную, можно даже сказать органическую, связь между историко-филологическими исследованиями ученого и его геополитическими размышлениями - прежде всего, в опоре на фундаментальную совместную с Л. А. Гиндиным работу "Гомер и история Восточного Средиземноморья", опубликованную в 1996 г. Межуев полагает, что этот труд "останется в памяти в качестве не только выдающегося исторического исследования, но и драматического свидетельства того величайшего геополитического оползня, который сокрушил вначале Советский Союз, а затем и глобальный евро-атлантический миропорядок" (с. 55).

Разбирая статьи мыслителя 1990 - 1993 гг., т.е. эпохи его "имперского либерализма", создатель монографии сумел выявить воздействие, оказанное на Цымбурского социологией Толкотта Парсонса. Обнаруживает Межуев и совершенно недвусмысленное влияние на своего фигуранта философа А. Зиновьева в более поздний период творчества первого. Но нигде на страницах книги он не задается вопросом об истоках поворотной для становления Цымбурского как геополитика и ключевой для его интеллектуального наследия модели и самого названия "Остров Россия". А сделать это, на мой взгляд, было бы для понимания идейной эволюции ее автора крайне важно. Однако именно эту сферу исследование Межуева обошло, что, помимо прочего, лишает его законченности и полноты.

Предложу одну версию, не детализируя ее за неимением места: образ-метафора, равно как и имя "Остров Россия", восходят к книге Василия Аксенова "Остров Крым", аллегорической основой которой послужила дихотомия "КНР (коммунистический материковый Китай) - остров Тайвань ('капиталистический' режим Гоминьдана)", возникшая по окончании гражданской войны в Поднебесной в 1949 г.

Таким образом, о полноте и всеохватности изучения в рассматриваемой книге политологического наследия и идейной эволюции Цымбурского речи идти не может, да и сам жанр мини-монографии, избранный ее автором, не позволяет этого в принципе. Данную работу следует считать первым опытом рекогносцировки на Terra Incognita (в отличие от Terra America) - континенте "Вадим Цымбурский".

Подробно исследованы в ней отдельные, частные аспекты творческого наследия мыслителя.

К примеру, весьма подробно пишет Межуев об анализе его фигурантом - в сотрудничестве с В. Сергеевым - понятий "угроза" и "победа" в советских военных доктринах и множества связанных с этим сюжетов. По его мнению, политологические штудии ученого в сотрудничестве с Сергеевым представляли собой последовательную программу интеллектуальной модернизации советского общественного сознания. Кроме того, постулирует автор книги, вся серия геостратегических текстов Цымбурского о разного рода циклах в истории Европы проистекает из стремления понять, как после Второй мировой войны СССР мыслил свой возможный военный успех. В сфере так наз. когитологии данная работа, как убедительно показывает Межуев, располагалась в том же контексте, что и цикл "имперско-либеральной" публицистики Цымбурского: он, о чем, в сущности, уже говорилось, условием вступления СССР в кольцо "Демократического Севера" видел не что иное, как интеллектуальную реформацию его общественного сознания.

Загадкой для создателя книги остается чрезвычайная значимость для автора "Острова Россия" связки "поражения" и "победы", решить которую на ее страницах он даже не пытается, хотя все необходимые для этого компоненты у Межуева есть.

Попробую сделать данную работу за него. Не по той ли самой причине привлекала данная "связка" Цымбурского, по какой ему импонировали мифы "Скрытого Блаженства" и "Отравленной удачи" - мифы, литературными памятниками которых являются, соответственно, Евангелие и Илиада? Победа и поражение соединены глубокой диалектикой жизни: одно не может существовать без другого, одно превращается в другое благодаря своей внутренней природе. В самом деле: "любая удача,...в том числе геополитическая, всегда содержит привкус грядущего коллапса" [цит. по Межуев 2011:71]. К слову, особая, своеобразная диалектика притягивала Цымбурского и к творчеству Освальда Шпенглера.

Отметим содержащийся в монографии анализ процесса радикального переосмысления Цымбурским концепции "Острова Россия" в период, когда он приступил к разработке своей "цивилизационной геополитики", а в сюжете о "нулевых" хочется обратить внимание на очерк политической эсхатологии Цымбурского, очень удачно названной криптологом Г. Б. Кремневым "гео апокалиптикой". В этой "геоапокалиптике" ученый выступает как достойный продолжатель традиций русской религиозной философии "серебряного века":

Владимира Соловьева, Льва Тихомирова, о. Сергия Булгакова;

они же, как и многие другие очевидцы и современники - даже одаренный литератор и террорист Борис Савинков! - пытались интерпретировать тогдашние общественные события в духе образов книги Апокалипсиса. Самого себя Цымбурский, по-видимому, относил к людям "эсхатологического мышления", для которых "аксиомой, придающей смысл мировому процессу, является устремленность этого процесса к точке, недостижимой для него, лежащей по ту сторону времен" [Цымбурский 2007: 528].

Запад... "оказался в плену своего рода секулярного хилиазма - представления о том, что его нынешняя мощь и сила 'не прейдут вовек', 'на них нет судьбы'", - так транслирует Межуев слова творца "Острова Россия" (с. 128), выдающие его глубинное увлечение "сумрачным германским гением" Шпенглером. Говорил он и о грядущей катастрофе великой мировой державы, "империи Вавилонской Блудницы" - Американской империи. Но при этом почитатель диалектики Цымбурский указывал, что Вавилонская Блудница - не только преддверие Царства Зверя, Антихриста, но и основное препятствие для его наступления, своего рода "безблагодатный катехонт", оттягивающий приход последнего часа земной истории. А с зимы 2001 г. ученый не уставал подчеркивать, что главное условие безопасности России - сохранение "полутораполярного мира", поскольку переход к многополярности означал бы "немедленное возникновение множества территориальных проблем с соседями.., а в конечном итоге - дестабилизацию всей Евразии", которую Цымбурский, пользуясь образной системой "Откровения" Иоанна Богослова, интерпретировал как "восстание десяти рогов", мостящее дорогу Царству Зверя [цит. по Межуев 2011:132]. Но слом "полутораполярной модели" в пользу либерального Униполя - возможный, если бы США и НАТО окончательно укрепились на Великом Лимитрофе, межцивилизационных пространствах, которые, по мнению Цымбурского, оконтуривают сухопутные границы России, - он, по вполне понятым причинам, тем более считал невыгодным для нашей страны.

Вывод, к которому он пришел: России "остается держать оборону, желательно в союзе с другими континентальными центрами мощи, но в то же время не подталкивать американоцентричный мир к окончательному краху" [там же].

Так ученый думал в "нулевые". Сейчас мы видим, что положение в Евразии все равно дестабилизируется, градус хаотизации геополитического пространства растет, и мир в любом случае, в том числе - благодаря относительному ослаблению военно-политической мощи Штатов, движется к непривычной для него многополярности, явственно грозящей планетарной анархией. Поэтому России нужно не тратить свои ресурсы на подрыв американских позиций, а укреплять собственные политические, экономические, интеллектуальные силы, чтобы вызовы многополярности ее не разрушили. Однако на деле этого не происходит, процессы скорее идут в направлении противоположном.

Межуев справедливо считает, что Цымбурский в первую очередь был философом истории и "сознательно выводил те или иные геополитические конструкции, включая и собственную, из конкретных обстоятельств времени их возникновения.

Так, представление о России как об уникальной 'островной' цивилизации, отделенной от других цивилизационных плит поясом промежуточных 'лимитрофных' территорий, с точки зрения самого автора этой концепции, в немалой степени было рождено ситуацией отъединения нашей страны от Европы, нашим 'пространственным' 'отходом на восток'" (с. 141). В то же время, другие эпохи, "эпохи имперского натиска, рождают иную геополитику - геополитику, в которой Россия предстает в качестве полноценной европейской силы" (с. 142).

В конце жизни ученый, по оценке автора монографии, "не став оппозиционером..

.безусловно, не превратился и в конформиста, однако свои претензии к ситуации в собственной стране...уже затруднялся высказывать на языке геополитики...и все больше сосредотачивался на размышлении о своем времени, на том, что...сам называл 'хронополитикой российской цивилизации'" (с. 147).

В целом интеллектуальную эволюцию ученого в конце 1980-х - середине 1990-х годов Межуев рассмотрел более подробно, нежели дальнейшее течение оной.

Кроме того, собственно геополитические идеи, а также географические представления Цымбурского, принципиально важные для любого геополитика, исследованы им, увы, недостаточно. Вместо этого внимание автора книги направлено на историософию создателя отечественного "островитянства".

Весьма интересен сделанный Межуевым "разбор" "заочного спора" между Цымбурским и его любимым Освальдом Шпенглером по поводу большевизма.

Согласно автору "Заката Европы", большевизм - это "вырвавшаяся наружу ненависть равнинного человека к городу" [цит. по Межуев 2011:153]. А поскольку, как подчеркивал Шпенглер, "мировая история фактически протекает в городе...русский большевизм и Россия в целом представлялись ему силами, враждебными истории и цивилизации как таковой" [там же].

Для Цымбурского же большевизм - напротив, революция "городского человека" против отжившего аграрно-сословного уклада. Большевизм, с его точки зрения, суть "религиозный переворот 'партии ценностей' против вырождающейся аристократической 'партии жизни'" [цит. по Межуев 2011: 163].

Исследует Межуев и собственно отношение Цымбурского к Шпенглеру. Он считает, что последний "привлекал его в первую очередь как автор оригинальной социологической концепции...создатель теории развития обществ, альтернативной как марксизму, так и либеральному эволюционизму... Его привлекал Шпенглер не первого, а второго тома своего исторического бестселлера" (с. 154).

Немалое место в рассматриваемой книге уделено и главному труду немецкого историософа. Приведу одну из оценок, данных ему Межуевым: "Два тома 'Заката Европы' - это два разных интеллектуальных романа, со своим особым прологом, сюжетом и действующими лицами, но с одним конечным выводом" (с. 155).

Оригинально и очень точно, на мой взгляд, понимание создателем монографии того, что Цымбурский обозначил как "партия ценностей" и "партия жизни":

'"Партия ценностей' отказывается не от войны, но от признания 'жизни как жизни', 'власти как власти' вне обязательной сцепки с цементирующими эту 'власть', но и ограничивающими, табулирующими ее моральными и религиозными ценностями" (с. 162).

В то же время, у "партии жизни", противостоящей "партии ценностей", "нет в мире никаких иных целей и задач, кроме укрепления своей власти и продолжения рода, продолжения жизни ради жизни. И именно этому, принципиально вне ценностному началу суждено господствовать над остальным человечеством в течение всей долгой аграрной эпохи вплоть до подъема городов и...'городской революции'" (с.

159 - 160). После победы "городской революции" "партия жизни", изначально представленная рыцарством, и "партия ценностей", которая в сословном обществе олицетворяется духовенством, "оттесняются от политической жизни национальным государством, в котором начинают доминировать две буржуазные партии - партия денег и партия духа. Обе партии во многом отщепляются от двух конкурирующих сословий: деньги - новый, городской, символ той же самой 'воли к власти';

дух, в смысле 'городская интеллигенция', представляет собой обмирщенное, секуляризированное духовенство" (с. 164).

Шпенглер, формулирует автор книги, "хотел ровно того же самого, что и Ницше:

окончательного торжества в истории 'партии жизни' - без всяких поползновений на 'власть' и могущество...истины, морали и справедливости, и без каких-либо надежд с их стороны оспорить доминирование 'жизни' над 'ценностями'" (с. 168 - 169).

Автор книги считает, что Цымбурский всегда очень ясно сознавал духовные приоритеты того сословия, к которому принадлежал - сословия интеллектуалов, и в известном смысле он был призван стать идеологом русского интеллектуального сословия.

Говоря о нашем времени, Межуев пишет: "все чаще людям предлагается выбрать не между разными идеологиями, а между 'идеологией' и 'жизнью' как она есть, между 'совестью' и освобождением от нее. В 1991 г. примерно под таким соусом была отброшена идеология коммунистическая, в 1993-м - национал демократическая" (с. 184). Не согласиться с ним трудно.

Создатель монографии отмечает: либерализм, согласно Цымбурскому, увенчал собой провал "городской революции" в России в начале 1990-х годов, и вследствие этой неконвенциональной победы "свобода неизбежно будет сведена к праву власти властвовать, к праву господствующего класса не нести никакой ответственности перед большей частью населения своей собственной страны" (с.

173 - 174). На мой взгляд, следует уточнить: речь тут идет не об "образцовом", "идеальном" либерализме, а о либерализме ситуативном, вульгарном, возобладавшем в нашей стране в соответствующий период.

Межуев совершенно обоснованно полагает, что после краха советского проекта произошел отказ от "ценностных" регуляторов власти как таковых: "Власть до г. была какой угодно - тиранической, тоталитарной, замшелой, - но она не была 'бессовестной'. Власть не считала, что имеет право на власть только потому, что она - власть, потому что ее представляют наиболее сильные или приспособленные к господству человеческие особи" (с. 174).

В заключение хотел бы отметить: сегодня Цымбурский актуален до крайности может быть, еще более актуален, чем до своей смерти. Геополитика у него органично сливается с хронополитикой, а вместе с нею - с "геоапокалиптикой", что справедливо отмечается автором книги. Все тот же "Остров Россия" был для ученого прежде всего не геополитической концепцией, а возможным лозунгом российского контрреформационного движения, "способного бросить вызов укравшей у него победу в борьбе с большевистской Реформацией 'партии жизни'.

'Дух' должен вновь заявить о своих правах, низвергнув ту силу, которая вышла на сцену российской истории, не дожидаясь законного часа своего появления, но которая, тем не менее, должна...восторжествовать в глобальном масштабе" (с. 181 182).

Формула этой "контрреформационной" линии, согласно Цымбурскому "технологическое обновление в ореоле обновления духовного - развитие внутреннего рынка (сочетанием кейнсианских и меркантилистских тактик) ценностная консолидация...власти и граждан при моральном контроле народа над элитами" [Цымбурский 2008]. При этом под Контрреформацию - только альтернативного, имперско-петербургского толка "может мимикрировать и 'партия жизни', которая в современном российском контексте обрела себя прежде всего в сырьевой олигархии" [цит. по Межуев 2011:183]. Эта псевдоконтрреформация вполне способна "апеллировать к ценностям петербургской эпохи для того, чтобы закрепить свое собственное элитное господство и не позволить 'городскому классу' добиться ни 'технологического обновления', ни 'обновления духовного'" [там же].

Не это ли мы наблюдаем сегодня? Не совершается ли на наших глазах "очередная провокация 'партии жизни' в ее извечном стремлении опозорить бунтующий дух..."

[там же: 185]? Пламенные инвективы Цымбурского по поводу "властей предержащих" и иже с ними до сих пор, увы, и современны, и своевременны.

Психология правящей элиты, особенно той ее части, которая контролирует экспорт сырья в Европу, с тех пор изменилась слабо.

Межуев Б. 2011. Политическая критика Вадима Цымбурского. М.: Европа.

Цымбурский В. 2003. Нефть, геотеррор и российские шансы (в длинной тени года). Доступ: http://www.politstudies.rU/universum//biblio/l 1_ l_2003/17_03_zim.htm#l Цымбурский В. Л. 2007. Апокалипсис на сегодня. - Цымбурский В. Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993 - 2006. М.:

РОССПЭН.

СЛОЖНОЕ ОБЩЕСТВО ГЛАЗАМИ СЕРГЕЯ КРАВЧЕНКО Автор: А. В. Носкова Источник ПОЛИС. Политические исследования, № 3, 2013, C. 164- Ключевые слова: сложное общество, неопределенности, социальный порядок, дегуманизация социальных отношений.

Нужно изучать общество таким, как оно есть, для того, чтобы наметить меры, которые могли бы сделать его таким, каким оно должно быть.

К. Маннгейм. Диагноз нашего времени В издательстве "МГИМО-Университет" вышла монография Сергея Александровича Кравченко "Становление сложного общества: к обоснованию гуманистической теории сложности"*. Как и другие публикации автора, книга быстро привлекла к себе внимание коллег по профессиональному цеху.

Выдвинутые в работе оригинальные идеи катализируют дискуссию о происходящих в обществе процессах, побуждая иначе посмотреть на современные явления общественной и повседневной жизни, заставляя переосмыслить сложившиеся представления о социальном мире.

Будучи по своему формату постмодернистской интерпретаций общества, "которое входит в XXI столетие" [Бауман 220: 35], содержание книги сфокусировано на осмыслении фундаментальных вопросов социального развития.

Концептуальным стержнем монографии стал тезис, что "социум, в котором мы ныне живем, радикально отличается от того, каким он был 100 и даже 50 лет назад" (с. 12). По словам самого автора, сегодня большинство социальных теоретиков единодушны в этом мнении. Но среди ученых нет единства в понимании границ между нынешним состоянием общества и прошлым социальным бытием.

Проявления новой реальности многолики. В качестве основных маркеров нового социума влиятельные современные мыслители выделяют виртуальную реальность, симулякры и гиперреальность (Ж. Бодрийяр), индивидуализированность и текучесть (З. Бауман), сетевые коммуникации и информациональность (И.

Кастельс), риски (У. Бек), мобильности (Дж.Урри), турбулентность и др. Однако создается впечатление, что за этими многочисленными проявлениями ускользает сама сущность "иной современности". Разрозненный набор отдельных характеристик затрудняет процесс целостного восприятия картины современного мира. А это означает, что возникает когнитивная потребность в синтезе различных параметров и в интегральной характеристике нынешнего НОСКОВА Антонина Вячеславовна, доктор социологических наук, профессор кафедры социологии МГИМО (У) МИД России. Для связи с автором: avnoskova@mail.ru * Кравченко С. А. Становление сложного общества: к обоснованию гуманистической теории сложности. М.: Издательство МГИМО-Университет, 2012. - 306с.

состояния социума. Переосмысливая взгляды ведущих зарубежных и российских ученых, С. Кравченко предложил в качестве такой интегральной характеристики современного социума рассматривать "становление сложного общества ".

Данная идея, как и многие другие теоретические построения, не бесспорна и уже вызвала дискуссию среди ряда критически настроенных читателей. Возникает вопрос: "Почему становление сложного общества? А можно ли общество XIX середины XX вв. назвать простым?". Ответ неоднозначный, а сам подход автора нуждается в разъяснении и конкретизации. Здесь очень важно раскрыть смысл, который вкладывает ученый в понятие "сложность", т.е. нужен гносеологический анализ этой общенаучной категории.

"Сложность - категория многогранная, - говорится в книге 'Математики измеряют сложность'. - Системы или процессы, сложные в одних отношениях и в определенных ситуациях, могут оказаться несложными в других отношениях и в другой обстановке... Целесообразно рассматривать статическую и динамическую сложность, сложность объекта и сложность функционирования, внутреннюю сложность системы и сложность управления ею" [Юдин, Юдин 2009]. Таким образом, сложное сложному - рознь.

Для социальной науки сам подход к развитию общества "от простого к сложному" не является новым. Достаточно вспомнить классиков социологии - отцов основателей позитивной науки об обществе. "Общества, - писал Герберт Спенсер, могут быть распределены, прежде всего, по степени их сложности как простые, сложные, двойной сложности и тройной сложности" [Спенсер 1997: 286].

Эволюционная теория Спенсера включала принцип усложнения социума, означающий усиливающуюся дифференциацию социальных структур и функций в ходе исторического процесса. То есть мерилом сложности здесь выступает степень дифференцированности элементов социальной системы.

В рецензируемой монографии речь идет о принципиально иной сложности, измеряемой по шкале "детерминированность - недетерминированность поведения системы ". Согласно определению Дж.Касти, "сложность можно трактовать как меру понимания поведения системы" [цит. по Юдин, Юдин 2009]. То есть поведение простой социальной системы предсказуемо, детерминировано или, говоря математическим языком, его "можно просчитать". Наоборот, поведение сложной системы становится трудно управляемым, неопределенным и хаотичным.

Как нельзя лучше "иное" понимание сложности объясняют различные модели социального порядка. Сравнивая воззрения Т. Парсонса и Дж.Урри, автор монографии делает вывод, что "иной социальный порядок "- одно из проявлений современной сложности.

Напомним, что ядром теории Парсонса стало положение о стремлении любой социальной системы к равновесию: "Иерархия ценностей и норм, пронизывающая все уровни общества, задействует механизмы, которые в случаях тех или иных девиаций достаточно эффективно восстанавливают социальное равновесие" [Парсонс 2002]. Таким увидел классик социологии общество XX столетия. И оно не было сложным, так как стремящаяся к равновесию социальная система предсказуема.

Новый социальный порядок, описанный Урри, имеет совсем иную, недетерминированную и, следовательно, "сложную" природу. В рецензируемой книге цитируется следующее высказывание британского исследователя: "Усилия по восстановлению социального порядка почти всегда порождают дальнейшие непредвиденные последствия. Они часто такого характера, что отодвигают общество дальше от упорядоченного равновесия" (с. 20).

Источниками "неопределенности" выступают и другие характеристики нового социума (в монографии выделено и проанализировано двенадцать характерных параметров сложного социума): самоорганизация и рефлексивность, амбивалентности скорости, виртуальная реальность, усложняющиеся риски, амбивалентность морали, образование гибридов социального и физического и т.д.

Необходимо отметить, что содержание монографии не ограничивается теоретизированием по поводу новой социальной реальности. На страницах книги автор пытается выразить отношение к происходящему, а, значит, поставить "диагноз нашего времени" (выражение К. Маннгейма).

Прежде чем обозначить позицию автора, позволим себе небольшое отступление.

Маннгейм ввел понятие "кризис нашей системы оценок" и убедительно показал, что у современных людей оценки зависят от их принадлежности к той или иной философской системе. "В одной и той же социальной среде, - пишет Маннгейм, мы имеем дело с противоречащими друг другу философскими системами. Во первых, это религия любви и всеобщего братства, вдохновляемая христианской традицией и служащая мерой оценки нашей деятельности. Во-вторых, это философия просвещения и либерализма, оценивающая свободу и человеческую личность как высшую цель и рассматривающая богатство, уверенность, счастье, терпимость и благотворительность как средства достижения этой цели. Кроме этого, нашему обществу бросила вызов идеология социализма, рассматривающая равенство, социальную справедливость и плановый социальный строй как желанные цели нашего времени. И наконец, существует самая новая философия с ее идеалом демонического человека, обладающего чистотой расы и плодовитостью, провозглашающая такие родовые и военные достоинства, как завоевание, дисциплина и слепое послушание" [Маннгейм 1994].

Мы вспомнили о суждениях Маннгейма, чтобы обратить внимание на то, что оценки происходящих изменений в обществе могут быть диаметрально противоположными. Например, вынося вердикт одному из параметров сложного общества - "текучей морали", носители "религии любви и всеобщего братства, вдохновляемого христианской традицией религиозного мировоззрения", будут оценивать размывание граней между добром и злом, утрату однозначных нравственных ориентиров как кризис или даже деградацию духовной сферы общества. В то же время для носителей философии либерализма амбивалентность морали - это путь к свободе от социального принуждения, возможность выбора стиля жизни и проявления своей индивидуальности.

В тексте не всегда можно найти прямые и однозначные оценочные суждения (вероятно, сработал веберовский принцип "свободы от оценок"). Тем не менее, позиция автора прослеживается достаточно ясно. "Диагноз нашего времени", который ставит С. Кравченко, - дегуманизация социальных отношений.

Ссылаясь на работу Г. Зиммеля "Философия денег", автор отмечает, что дегуманизация социальных отношений происходит вследствие дальнейшего "свертывания нерационального" в человеческих отношениях. Но "именно нерациональность образует стержень любви, преданности, патриотизма. С ее свертыванием люди теряют исконно человеческое. Соответственно, получает распространение такая форма социального взаимодействия, как цинизм, предполагающая выставление на продажу всего и вся..." (с. 115).

Макдоналдизация социальных отношений (перенесение принципов работы ресторанов быстрого питания на общественные отношения, по Дж. Ритцеру) - еще один источник дегуманизации социальных практик. "Процессы макдоналдизации низводят людей до простых экономических ресурсов. Осознанно или нет, люди утрачивают собственную активную причастность к событиям, сворачивается человеческая солидарность, а значит, с неизбежностью выхолащивается Доброта и Любовь, те качества, без которых, по мнению П. Сорокина и Э. Фромма, останавливается духовное развитие человека" (с. 128).

Рассматривая дегуманизацию социальных отношений как побочный эффект усложняющейся социальной реальности, автор встает на гуманистические позиции при определении путей выхода российского общества из кризиса. Обеспечение национальной безопасности страны и решение проблемы модернизации невозможны без учета принципов гуманизма. По мнению автора, для выхода страны из кризисного состояния "необходимо более активно и решительно формировать собственно гуманистические отношения... Нужны новые объединяющие идеи, учитывающие ментальность россиян... Необходимо задействовать потенциал Добра, заложенный в нашем национальном характере..."

(с. 253).

Бауман З. 2008. Текучая современность/ Пер. с англ. под ред. Ю. ВАсочакова.

СПб.: Питер.

Маннгейм К. 1994. Диагноз нашего времени. М.: Юрист. Парсонс Т. 2002. О социальных системах. М.: Академический проект. Спенсер Г. 1997. Синтетическая философия. Киев: Ника-Центр. Юдин Д. Б., Юдин А. Д. 2009. Математики измеряют сложность. М.

ГЛОБАЛИЗИРУЮЩИЙСЯ МИР И ПОЛИТИЧЕСКАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ Автор: Э. С. Кульпин Источник ПОЛИС. Политические исследования, № 3, 2013, C. 168- Ключевые слова: модернизация, глобальные изменения, Россия, развитие, бифуркация, циклические закономерности.

"Слова значат в жизни больше, чем кажется. Недавно в стране вновь прозвучало слово 'модернизация'. Именно прозвучало: вошло в официоз, обаяло фронду, породило шумную дискуссию. Но в целом к нему и отнеслись именно как к звуку" [Рубцов 2010]. Несмотря на такое отношение "загадочное слово 'модернизация' занимает умы россиян не меньше, чем уже поднадоевшее словосочетание 'экономический кризис'" [Кричевский 2009]. Модернизация стала "самым модным термином в интеллектуальном дискурсе сегодняшней России" [Янов 2009]. В пропагандистском плане эксплуатация термина беспроигрышна." Модернизация нечто не слишком определенное, но очевидно хорошее, противоположность модернизации - застой и отсталость. 'Модернизация' - мобилизующее, оптимистическое слово. Оно должно дать обществу ощущение перспективы, веру в свои силы и надежду на будущее. В теперешнем контексте лозунг модернизации может сыграть положительную роль и помочь нам сдвинуться с мертвой точки, в которую мы попали в путинское время, когда впереди виделось в самом лучшем случае лишь то, что уже было в прошлом" [Фурман 2010]. Об актуальности перемен в России говорят и иностранцы. Ученые - с пониманием и сочувствием (например, как известный эколог Деннис Медоуз1 или бывший культурный атташе Италии в РФ, известный ученый-славист, профессор Витторио Страда2).

Журналисты - обидно хлестко3, а официоз ближайшего соседа - надменно поучительно4.

КУЛЬПИН Эдуард Сальманович, кандидат экономических наук, доктор философских наук, профессор кафедры истории, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН, зав.кафедрой истории МФТИ, главный редактор журнала "История и современность". Для связи:

ekulpin@mail.ru В. В. Лапкин. Политическая модернизация России в контексте глобальных изменений.

Научная монография. М., ИМЭМО РАН, 2012. - 140с.

"В течение ближайших двадцати лет мир ожидает больше драматических перемен, чем за все прошедшее столетие... У вашей страны есть неплохой шанс пройти через этот период достаточно мягко, если, конечно, будут приняты грамотные стратегические решения. Однако пока я далеко не уверен, что в России эти шаги будут сделаны" [Медоуз 2012].

" Полна неизвестностей и новая фаза российской модернизации, фаза глобализационно-постмодерная, когда, с одной стороны, все в мире стало взаимозависимым, благодаря сети взаимосвязей, соединивших многочисленные параллели развития, но с сохранением глубокого неравенства в уровнях при западной, главным образом американской, гегемонии. С другой стороны, присущие миру модерности дробление и деиерархизация ценностей достигли крайней степени нигилизма, граничащего с хаосом. В эту новую фазу Россия вступает, имея за плечами историю, которая парадоксальным образом отличалась большей специфичностью, именно когда претендовала на больший интернационализм, то есть в советское время, когда произошла еще и денационализация России, превратившейся всего лишь в момент, пусть и центральный, беспрецедентного анационального организма - Советского Союза" [Страда 2000].

"Жаль Медведева, потерявшего лицо за четыре года работы статистом. Жаль Россию, которую в любом случае ожидает неотвратимая модернизация и демократизация, только если она не хочет окончательно вылететь из клуба так называемых развивающихся стран" [Wojciechowski 2012].

В статье "Что делать Путину в новой и сложной России?" в "Женьминь жибао" от 16 апреля 2012 г. нет ни одного достойного упоминания позитивного результата в РФ за последние 5 лет. У избранного президента "нет другого выбора, кроме ускорения реформ и изменения модели развития", заключают китайские авторы в своем жестком послании России [Женьминь жибао 2012].

Если собрать воедино все посвященные модернизации публикации в СМИ и научные статьи за последние пару лет, то наберется материала не на одну книгу. Но при всей актуальности проблемы научной монографии по данной теме до сих пор не появилось5. И вовсе не из-за новизны темы6, а из-за исключительной сложности анализа. Сложность связана с нынешним состоянием мира, состоянием Великого перехода, в котором мы все сейчас пребываем.

Если бы окружающий нас мир был механическим и сами мы - обществом механистическим, то будущее можно было бы прогнозировать также просто, как предугадывать новый узор при повороте калейдоскопа, так как варианты сочетаний элементов-стеклышек ограничены: новый узор складывается из одного и того же ограниченного набора элементов. Говоря иначе, изменения в неживой природе, в механическом мире, как бы сложны они ни были, принципиально предсказуемы.

Перемены же в таком живом и непрерывно усложняющемся мире, каким является общество, предугадать неимоверно трудно или даже, что отнюдь не исключено, невозможно. Ясно, что возникающий новый мир, хотя и состоит из знакомых нам по отдельности элементов, в целостном виде недоступен нашему восприятию, поскольку порождается не путем механической метаморфозы, а в процессе, подобном превращению гусеницы в бабочку. Можно ли представить траекторию и скорость полета бабочки по движению гусеницы, или по строению сырого яйца анатомию цыпленка? Тем не менее, несмотря на все трудности изучения проблемы перехода, мы должны попытаться представить себе будущее, - и не механически, а творчески, помятуя, что XXI в. будет не только иным, но в чем-то прежним. Новый мир будет строиться из элементов старого, и другого объекта изучения мы не имеем. Но наши представления о формирующемся мире, методы его исследования должны подвергнуться кардинальному пересмотру. Нам предстоит выявить его новые характеристики, но кое в чем они будут определяться закономерностями прежней относительной стабильности, выявленными наукой XX в. Открытое ею останется, как и раньше, действенным орудием познания в XXI в. Но для этого, наряду с открытием новых закономерностей, нам предстоит выявить, что же останется неизменным.

Для современников - жить (не дай вам Бог жить в эпоху перемен, как говорили древние китайцы), а для исследователей - осмысливать происходящее существенно труднее, чем это было для наших предшественников. Возможно, именно потому так много статей, посвященных проблеме модернизации Самый объемный научно-аналитической материал - Доклад "Культурные факторы модернизации" г. (с приложениями - 222 с). Его авторы - А. А. Аузан (руководитель проекта), А. Н. Архангельский, П. С.

Лунгин, В. А. Найшуль. Суть доклада, думаю, выражена в словах: "Таким образом, модернизация не может ограничиться только сферами экономики и законодательства (хотя они и принципиально важны).

Модернизация предполагает запуск комплексного социокультурного процесса, в котором управленческие и технологические решения подчинены гуманитарным целям, а гуманитарные цели соотнесены с экономическими задачами" [Аузанидр. 2011: 33].

"Авторитарная власть периодически замечала русскую отсталость и бросалась ее преодолевать.

...Модернизация - очень старое русское занятие. Такое же старое, как наша отсталость, и неразрывно с ней связанное... Мы отсталы не потому, что у нас нет тех или иных технологий, а потому, что мы так никогда и не выбирали власть, не умеем этого и боимся. Именно в этом наше принципиальное отличие от передовых обществ, которые не проводили судорожных модернизационных кампаний, а просто естественно развивались в условиях свободного правопорядка. И если в условиях свободного правопорядка когда-нибудь будем жить мы, никаких модернизационных кампаний не нужно будет и нам.

И дай бог, чтобы это произошло" [Фурман 2010].

(обновления, усовершенствования), и одновременно нет новаторских глубоких фундаментальных исследований. На этом фоне появление книги В. В. Лапкина предстает событием неординарным. Уже название ее "Политическая модернизация России в контексте глобальных изменений" интригует читателя. Автор осознает специфику момента перехода и вытекающих из этого проблем. Он пишет:

"Мышлению, ориентирующему себя на изучение изменчивости (динамики) окружающего мира, онтологически присуще фундаментальное противоречие. Его познавательная активность, стремление осмыслить и смоделировать, казалось бы, очевидное - движение, изменения, перемены, -обнаруживает свою неспособность делать это непосредственно, т.е. иначе, нежели с использованием установившихся и неизменных аналитических форм" (с. 52). Образно говоря, он продвигается, глядя вперед, а не повернув голову назад, как это часто бывает. И это видно буквально с первого взгляда, из архитектоники книги. Кажется, что построение монографии традиционно: сначала теория, затем практика. Но вот соотношение того и другого совсем не традиционно. Привычно, когда теоретические положения занимают небольшую часть монографии, а рассмотрение реального объекта - основное "тело" труда. Исследователь расположил материал иначе7. Первая часть в основном почти вся - теоретическая, вторая - практическая. Не вдаваясь в конкретное рассмотрение, уже по оглавлению видно чему отдано авторское предпочтение. Страничный объем первой части в два раза (!) превышает объем второй части и тем самым как бы становится основным "телом" монографии.

Уже во введении автор констатирует: "Российская политическая история XX в.

остается для изучающих ее своеобразным камнем преткновения. Изобилие фактов сочетается здесь с поражающей воображение разноголосицей подходов к пониманию причин, существа и фундаментальных последствий произошедшего.

Причем в основе этой разноголосицы обнаруживаются скорее идеологические пристрастия исследователя, нежели концептуальная целостность и глубина" (с. 5, здесь и далее выделено автором). Стараясь следовать установке на концептуальную целостность, В. В. Лапкин в данном исследовании опирается на системный, комплексный подход и, если говорить о принятых в современной политологии методологиях, отдает предпочтение социологической, системной, критико дилектической, сравнительной, нормативно-ценностной, функциональной8.

Осуществив столь нетрадиционно подробное рассмотрение теоретических положений творцов различных политологических концепций, автор делает вывод принципиальной важно "В первой главе монографии намечаются основные проблемные узлы....Во второй главе рассматриваются проблемы, с которыми сталкивается исследователь, стремящийся понять и концептуализировать изменчивую реальность....В третьей главе предпринимается попытка проблематизации представлений о политической модернизации....В четвертой главе предлагается и обосновывается авторская концепция российской политической модернизации....В пятой, заключительной главе более детально анализируется проблемное поле текущей фазы российской политической модернизации" (с. 9).

Отдавая дань идеологам и теоретикам всех направлений, автор, тем не менее, особо часто цитирует Х.

Ортега-и-Гассета. В сфере социальной и политической теории автор солидаризуется преимущественно с Т. Парсонсом, Э. Гидденсом, отмечая, что "...наиболее важное для последующего изложения различие между ними состоит в том, что первый, скорее, развивает универсальную теорию, теорию социального действия;

тогда как второй - частную теорию идеализированного 'современного общества'" (с. 11).

сти: "Нет нужды говорить, что все выше сказанное имеет непосредственное отношение к проблеме совершенствования теоретического инструментария исследований общественно-политического организма современной России. Вся российская история последних столетий, причем воспринимаемая, скорее, в логике 'от противного', самым недвусмысленным образом свидетельствует об ином типе ее общества - в сопоставлении с западноевропейским, сформировавшим феномен Модерна. Наиболее ярко и определенно эта ее 'инаковость' проявилась во множественных 'непостижимых' - с позиций пара-дигмального mainstream'a современной науки - поворотах ее истории одного лишь XX столетия..." (с. 11). В переводе с языка научной толерантности на обычный, сказано: в России все иначе и научный инструментарий, созданный на Западе, здесь оказывается недостаточно универсальным. Однако из этого не следует, что опытом Запада надо пренебрегать.

Напротив, проблемы России носят, так сказать, общечеловеческий характер, и обращение к опыту Запада при ее социально-политическом анализе крайне важно.

В центре внимания автора - поиск ответа на вопрос, что такое человек: индивид, личность, как он формирует группы, социальные слои, элиту, как осуществляются и изменяются коммуникации между людьми, группами, обществом, властью. И быть может, еще более важный, по мнению автора, вопрос: как осуществляется дисциплинирование индивида государство9, самодисцип-линирование, и как при этом происходит самоотчуждение в непрерывно самовозрастающей, саморасширяющейся капиталистической мир-системе. Он полагает, что в этой мир системе "всевозможные формы полицейского, фискального, идеологического и 'потребительского' контроля, ориентированные на эксплуатацию фобий, мифологем, предрассудков и поведенческих стереотипов массового общества, обеспечили его надежное дисциплинирование и переориентацию на сомнительные (с позиции общественного интереса) цели 'сверхпотребления', гедонизма и атомизированного индивидуализма" (с. 32). Особое внимание автор уделяет моменту онтологического расхождения личности и социализированного индивида, моменту порождения феномена самоотчуждения и авторитарных форм координации социальной деятельности.

Новая мир-системная цивилизация, полагает автор, возникает как бы "поверх" традиционных, как своеобразная "надстройка" над ними, прорастая сквозь них и не уничтожая, а лишь оттесняя их на периферию социальной жизни. Модернизация, собственно, и есть другое наименование процесса цивилизационной "мутации", преобразования традиционной цивилизации в форму "универсальной" цивилизации. "В последнее десятилетие (и особенно ощутимо с 2008 г.) мир универсальной цивилизации вступил в очередной кризис;

призрак ее 'крушения' вновь зримо явился взору исследователей" (с. 38).

В. В. Лапкин пишет: "именно в принуждающей силе государства цивилизованное общество находит дополнительный ресурс собственного устойчивого воспроизводства, теперь уже - политическими методами", - и приводит на сей счет значимую для него цитату из Гидденса: "Дисциплинарная власть не только предполагает установление контроля за характерными жестами, но и максимально активизируется там, где эти жесты имеют отношение к позиционированию тела в целом. Эффективное использование тела означает, что никакие ресурсы его не растрачиваются даром и не остаются неиспользованными;

все внимание сосредоточивается на действии, которым занят индивид. Дисциплинированный индивид - это обученный индивид: в этом смысле мы сталкиваемся с традиционным значением понятия дисциплина" (с.

21 -22).

"Крушение" недавней устойчивости находит свое выражение в кризисе современного государства, в реакции Запада на этот кризис в виде дисциплинирующих полицейских операций и тенденции формирования структур "мирового правительства".

После рассмотрения проблем личности, общества, государства, мир-системы автор переходит к нелинейности развития и кризисам как ее проявлению. Это срединная часть монографии и концептуальное ядро книги. Внимание автора обращено на глубину и непредвиденность происходящих в мире преобразований, их "непредусмотренность" и даже "неочевидность" с позиций доминирующих в современной политической науке линейно-прогрессистских подходов: "события последних лет опрокидывают любые попытки интерпретировать их в логике какой либо из уже известных мегатенденций. В этих событиях различимы и органично переплетены модернистские, глобалистские, либерально-демократические, националистические, фундаменталистские, и целый ряд иных тенденций, развивающихся и взаимодействующих с лавинообразной, взрывной, напоминающей цепные реакции динамикой. Эти события претендуют на порождение особых, неизвестных дотоле мегатрендов, ломающих привычную повестку дня политического развития стран не только так наз. мировой периферии, но и так наз. благополучного Севера. В числе их отличительных особенностей качество, присущее многим нелинейным системам, когда малые события порождают принципиально непредсказуемые и непропорционально грандиозные последствия" (с. 61). Практически высказанное положение сводит к минимуму прогностические возможности сложившихся теорий изучения общества, включая и те, о которых он говорил в начале книги. По его мнению, лишь "представление о жизненном цикле социальной системы привносит в хаотическое множество наблюдаемых в исторической эмпирике структур элемент развития, эволюции" (с.


62).

Иными словами, действия политиков, не понимающих, что творят, лишь усиливают крайнюю неустойчивость социальных систем, а чтобы адекватно понимать происходящее, ученым нужно отказаться от прежних методов исследования и подходов к интерпретации социальных изменений, которые оказываются, как утверждает В. В. Лапкин, методологической ловушкой. Безупречно логически и бескомпромиссно смело автор монографии постулирует: "По-прежнему предпочтительными остаются подходы, нацеленные на моделирование монотонных трендов, в основе которых лежат представления о неизменности законов движения сложных систем в процессе их развития. В приложении к моделированию конкретных эволюционирующих систем эта логика понуждает избегать 'сложных решений', предполагающих возможность закономерного изменения законов движения в процессе развития и хотя бы качественного описания природы процессов, сопряженных с последовательным нарастанием системной сложности. В итоге задача поиска закономерностей, по которым изменяются законы движения системы в ходе ее эволюции, снимается, а частичные 'правильности', эффективно описывающие (в виде 'монотонного тренда') ее траекторию на локальном участке, соответствующем определенной фазе ее эволюционного цикла, предлагаются в качестве универсальных" (с. 66). Если бы все вышесказанное постулировал кто нибудь другой, то этого другого можно было бы обвинить в голословности. Но в данном случае - невозможно:

В. В. Лапкин является автором ряда сбывшихся прогнозов и в частности вместе с В.

И. Пантиным - мирового кризиса осени 2008 г. [Пантин, Лапкин 2006].

Критически рассмотрев креативные возможности современных методологий, автор ставит ряд вопросов, связанных с модернизацией, на которые общество пока не выработало ответов. Модернизация10 - локализована во времени или, напротив, безгранична11? Синонимичны ли понятия модернизации и вестернизации12?

Сводится ли модернизация к индустриализации13? Возможно ли явление универсальной модернизации? Должно ли формальное право полностью заменить собою обычай? Должно ли государство недосягаемо возвыситься над обществом, взяв на себя заботу об индивиде? Может ли государство быть гарантом сохранения единого культурного пространства14? Должен ли финансовый капитал обрести возможности полного контроля над экономикой? И, наконец, фундаментальный вопрос: а что же такое модернизация в России?

Обратившись к российским политическим трансформациям, автор утверждает:

"реформы Петра I стали по сути 'родовой травмой' российской модернизации".

Модернизация проводилась не только насильственно, но и "путем разложения самобытной российской культуры": "Вестернизация - таково стало наименование всех социокультурных приложений российского модернизационного проекта на несколько столетий вперед". Причем "каждый новый пароксизм модернизации, начинающийся 'оттепелью', послаблениями и свободами, оживлением 'общественных сил', расширением сферы приватности и пробуждением частной инициативы, закономерно завершался глубоким разочарованием общества в 'свободе', а власти в 'подданных', вел к торжеству 'казенного интереса', погрому общественных инициатив и самих основ общественной жизни, а в конечном счете к политической реакции и экономическому застою. Последовательность таких по сути не имеющих аналогов в мировой прак "Представления о модернизации предполагают, как правило, универсальность этого явления в современной общественной жизни. Однако речь при этом идет об универсальности условной 'конечной цели', которой является формирование современного общества, устойчиво воспроизводящего необходимые и достаточные условия саморазвития" (с. 73).

"Темпоральный аспект модернизации также может быть сведен к своего рода дилемме: модернизация может пониматься либо как кратковременное качественное изменение (институтов, ценностей, практик, культуры), либо как протяженная последовательность качественноразличных исторических этапов, необходимых для преобразования социального организма" (с. 72).

"формирующиеся в Восточной и Юго-Восточной Азии в последние десятилетия модели развития (своего рода 'тугой пучок' близких эволюционных траекторий) претендуют на то, чтобы предложить миру XXI века наиболее эффективные образцы модернизации, в своей культурной основе во многом альтернативные классическим, западноевропейским" (там же).

"Прежняя повестка модернизационных преобразований радикально и повсеместно трансформируется с невиданными ранее динамизмом и лабильностью, - прежде всего под давлением процессов глобализации и глобальной же экспансии 'информационного общества'" (с. 76). "Тенденция консолидации национально-цивилизационных сообществ (таких как Китай, Индия, Иран) выявляет новые ресурсы модернизации соответствующих стран" (с. 77).

"Современное государство оказывается все менее эффективным инструментом защиты, сохранения и воспроизводства единого культурного пространства национального сообщества, порою беспомощным в противостоянии напору как культурного и информационного глобализма, так и сепаратистских притязаний этнических, религиозных, языковых и субкультурных сообществ";

в то же время в Китае, Индии, Иране "парадоксальное, на первый взгляд, сочетание качеств и нации, и цивилизации выступает своеобразной альтернативой классической модели нации-государства" (с. 76, 77).

тике волн модернизации/демодернизации и составила содержание российской истории последних трех столетий... Крах СССР оказался не столько завершением этого 'особого пути' российской модернизации, сколько лишь началом драматического процесса освоения российским обществом политического пространства государства-нации, формирующегося на руинах империи. Сложность этой исторической задачи и сегодня, спустя почти четверть века, еще не вполне осмыслена не только массовым сознанием, но и российским политическим классом и обслуживающим его экспертным сообществом" (с. 79, 80 - 81).

Автор предлагает свою концепцию политической истории России. Причины своеобразия модернизации он связывает со спецификой развития в условиях перманентного грандиозного пространственного расширения: "Ведущим механизмом развития, ключевой стратегией русского (российского, советского) государства и ее основным ресурсом с X в. и до наших дней остается внутренняя колонизация". Появление на мировой сцене централизованного российского государства, с его принципами государственного устройства и пространственного расширения было, по мнению Лапкина, "ошеломительно основательным". "Лишь кризис Смуты, выявивший катастрофическую отсталость военной, административной и идеологической составляющих 'русской власти', бессильной перед немногочисленными отрядами польских и шведских авантюристов и ватагами 'лихих людей' с Дикого поля, поставил в повестку дня новой династии, воцарившейся с 1613 г., задачу вестернизации. Иными словами - контролируемого властью освоения наиболее эффективных военно-политических и организационно бюрократических инноваций, появившихся у западных соседей Московского государства в ходе начавшихся в Европе бурных процессов Реформации и Контрреформации. Именно Смута стала первым опытом столкновения России с Современностью" (с. 85). По мнению ученого, кризис "дал параллельное развитие двум антагонистическим и вместе с тем симбиотическим процессам. Во-первых, предельно актуализировалась перспектива краха культурной и государственной традиции Руси вплоть до утраты ею собственной государственности (казус призвания королевича Владислава на московский трон15). И вместе с тем, во вторых, по мере преодоления кризиса и ценою крайнего напряжения национальных сил стала формироваться практика аграрной колонизации вовне Руси, земель Запада и Востока" (с. 90).

"Самобытная вестернизация" с ее "неправовой и непубличной сутью", по мысли автора, была асимметричным ответом на внутренние и внешние вызовы на основе единодержавия, соединения власти и собственности (власти-собственности), хозяйственной автономии деревни, крайних форм социального размежевания и отделения большинства населения от "политического состояния"16. "Сложившийся уклад стал основой интенсивной и эффективной Заметим, в скобках, что призвание на царство Владислава можно считать казусом, если не знать условий: Владислав обязался блюсти русские законы и обычаи, принять православие, а польская армия должна была покинуть пределы России [Пушкарев 1953 (1991)].

Высказанные положения не являются чем-то новым, но всегда интересны акценты. В. В. Лапкин подчеркивает: "Порою до 90% населения такого государства оказывается существующим во внеполитическом, более того, 'внегосударственном' состоянии, будучи исторгнутым из господствующей в государстве культурной и политико-институциональной сред и служащим лишь в качестве 'ресурсного резервуара', поставляющего государству необходимый ему натуральный продукт и животную силу (в том числе и в виде 'пушечного мяса')" (с. 84).

экспансии русского общества на малозаселенные пространства лесостепи и высокопродуктивных речных долин. И до тех пор, пока таковой территориальный ресурс оставался в наличии, и экспансия могла продолжаться, российское государство сохраняло способность эффективно противостоять цивилизующему натиску извне, 'по-отечески' контролировать общество, своевременно обновляя, модернизируя свой 'городской интерфейс' и консервируя (на системном, государственном уровне) лишенные возможностей и ресурсов развития сельские уклады" (с. 87).


В истории России исследователь увидел ритмы автохтонного развития, определенные двумя состояниями: "рывка" и "релаксации", и двумя стратегическими императивами: преодоления пространственного отчуждения страны от ведущих центров мировой политики и торговли и необходимостью хозяйственно-политического освоения "внутренних пространств" варварской, не приобщенной к цивилизации северной Евразии (с. 88 - 89). "В совокупности все это и оформилось в итоге в хорошо знакомый нам российский государственно политический механизм ('вторичную империю'), построенный на мобилизационном и деспотически-самовластном принципах" (с. 89).

Автор монографии полагает, что незавершенность процесса экстенсивной внешней аграрной колонизации стала фундаментальным препятствием на пути формирования частноправовых отношений, торговых городов, буржуазии, к тому, чтобы местные рынки смогли стать устойчивыми и динамичными компонентами общественного развития. В этих условиях петровская модернизация внесла "в прежнюю архаичную стратегию Московского государства в качестве ключевых инноваций элементы инструментальной вестернизации, рационализации государственного управления, организации армии и флота" (с. 90), создания мощнейшей казенной промышленности. Преобразования позволили вовлечь в хозяйственный оборот бескрайнюю евразийскую Степь. Но нарастание противоречия "между усвоенными в XVIII столетии уроками Запада" и его новым капиталистическим обликом середины XIX в. вызывали необходимость нового этапа преобразований, российского "ответа" индустриализирующемуся Западу.

Вместо прежней фундаментальной стратегии внутренней аграрной колонизации формируется политика внутренней индустриальной колонизации, в которой аграрная сфера "превращается лишь в объект фискального интереса" (с. 94).

"С эпохи Петра в 'план преобразований' было заложено единство городской европеизированной цивилизации, ориентированной на право и рынок, и натуральных сельских укладов, сцементированных общинным землепользованием и крепостной зависимостью. Глубочайшая включенность этого государства (с конца XIX в.) в капиталистическое предпринимательство вела к тому, что экономические риски последнего легко конвертировались в политические риски самого государства" (с. 97), которые выразились со второй половины XIX в. в аграрном перенаселении, недородах и голодовках. Особую роль в стремительном обострении кризиса, утверждает автор, сыграла Крестьянская реформа 1861 г., характер и условия проведения которой во многом определялись внутриполитическими и финансово-экономическими интересами самодержавия. "Реализовать избранный вариант реформы можно было только сковав 'освобождаемое' крестьянство круговой порукой и общинным землевладением. Только при этих условиях, заперев крестьянина в общинной неволе, можно было, как полагали реформаторы, решить сразу все проблемы: и поправить финансовое состояние государства, и обеспечить помещиков, остающихся без крепостных, средствами к существованию, и найти, пусть формальное и весьма 'экзотическое', решение проблемы крестьянской собственности на землю... Избранный вариант решения аграрного вопроса стал роковым фактором торможения процессов социальной дифференциации и профессиональной диверсификации крестьянства, культурной и технологической эволюции и модернизации российской деревни;

и в результате осуществление модернизационного императива приняло противоестественные формы разрушительной для городской цивилизации общинной революции 1917 - 1918 гг."

(с. 92).

Основное противоречие формировавшегося механизма российской индустриальной модернизации, по мысли автора, финансовое. Поскольку ни российское предпринимательство, ни помещичье сословие, получавшее немалые выплаты в счет выкупных платежей, не готовы были финансировать стратегические проекты правительства, финансирование стало осуществляться за счет внешних займов. Так, со второй половины 1880-х годов в ходе "индустриальной революции" Александра III возник феномен "безбуржуазной модернизации". Между тем, упрочившееся в российской деревне малоземелье и принуждение к общинному землевладению не удалось преодолеть ни путем отмены круговой поруки (1903 г.) и выкупных платежей (1905 г.), ни в ходе реализации реформ П. А. Столыпина. Столыпинские преобразования, позволившие крестьянам выходить из общины, привели к политическому размежеванию передельной и подворно-хозяйствующей деревни и тем самым создали предпосылки будущей гражданской войны. "Конфликт общины и ее разрушителей стал силой, обрушившей всю Россию. При этом ни та, ни другие в конфликте не уцелели, поскольку, начавшись, этот конфликт не мог быть погашен до тех пор, пока обе стороны взаимно не истребили друг друга, в этой беспощадной борьбе породив и укрепив, 'вскормив' своей борьбою 'третью' силу, подчинившую страну новому социальному порядку" (с. 96). Эта третья сила осуществила переворот и затем довершила нерыночную модернизацию, радикально преобразовав социальный и государственный механизм самодержавия, полагает автор. "Основной новацией этой 'зрелой фазы' пореформенного развития России стало формирование системы капиталистического накопления без буржуазии, когда монопольным субъектом такого накопления выступило государство" (с. 97).

Здесь нужно выделить главную и оригинальную концепцию автора. Модернизация в России с 1890-х годов имела одну основу, диктовавшую логику единого по сути процесса развития вне зависимости от смены режимов. Все режимы решали одну и ту же задачу нерыночной индустриализации, т.е. индустриализации без опоры на собственные капиталы, порождаемые естественным развитием капиталистического общества, с опорой на докапиталистическую деревню, превращенную во внутреннюю колонию, "снабжающую индустрию 'дешевыми' деньгами (посредством форсированного хлебного экспорта) и дешевой рабочей силой (в силу сохранения и поощрения ее связи с натуральными укладами деревни)" (с. 110). "В России сформировалось невиданное более нигде в мире чудо 'индустриального капитализма 'без рынка и буржуазии" (с. 99). Царская Россия начала индустриализацию за счет иностранных займов и исторгаемой общиной "даровой" рабочей силы. Изнуряемая деревня взрывалась через каждые 12 лет после принятого в июне 1893 г. закона об общинном землевладении, устанавливающего норму передела полевых земель не чаще чем один раз в 12 лет, а именно в годы переделов в 1905,1917 и 1929 гг. "Когда наступал срок, терпению крестьянства приходил конец, все начинали требовать законной лучшей доли, т.е. нового земельного передела". Последний взрыв был погашен введением российской деревни в жестко контролируемое государством рабское состояние, обусловившее ее безальтернативную агонию.

По мнению В. В. Лапкина, неспособность царского самодержавия реализовать проект нерыночной индустриализации окончательно выявила первая мировая война. "Потребовалось новое радикальное преобразование всего социального и государственного механизма самодержавия, что удалось осуществить лишь по итогам большевистского переворота" (с. 97). "Именно потребность продолжения нерыночной индустриализации, - пишет исследователь, - обусловила появление большевистского режима, который был призван 'решить эту проблему'". И он ее решил, "безжалостно и необратимо уничтожив общинное крестьянство". Таким образом "российская (к тому времени уже советская) власть смогла избавиться от этого запущенного в 1893 г. передельного кошмара" (с. 111), но не смогла (и не пыталась) создать условия для естественного интенсивного развития. Даровая рабочая сила докапиталистического общества могла содействовать только экстенсивному развитию и блокировать естественное появление новых технологий.

Последние в таких условиях могли только внедряться извне и только насильственным внеэкономическим путем. "Не испытывавшая естественных, рыночных, конкурентных ограничений в своем развитии, российская индустрия не ведала иных целей, кроме полного всевластия над экономикой и обществом" (с.

ПО). Так происходило формирование системы капиталистического накопления в принципиально безбуржуазной среде советского общества (т.е, когда субъектом накопления капитала выступает непосредственно власть). Насилие подрывало основы общественной консолидации. Власть разрушила старые социальные уклады, но новые породить не смогла (хотя и пыталась17), а сами собой они также не возникли. Выход из этого ценностно-культурного, социально-политического и экономического тупика не найден нашей страной и по сей день" (с. 99).

Национальный проект модернизации в новой России не создан. "Упорное сопротивление фундаментальных основ самобытной российской цивилизации органичному восприятию "Образ обещанной пролетариату и его 'классовому союзнику' беднейшему крестьянству невиданной ранее пролетарской 'всемирной нации интернационала' стремительно тускнел при соприкосновении с теоретическими же представлениями о тактике ее построения, предполагающей банальное приношение в жертву будущей 'гармонии' ныне живущих пролетария и крестьянина. По мере того, как первоначально неочевидные практические последствия реализации этого альтернативного проекта мироустройства, продвигаемого революционной Россией, становились достоянием массового сознания и мировой культуры, энтузиазм по его поводу стремительно сокращался. Его привлекательность быстро источалась, и к концу 1980-х годов он был практически 'безболезненно' свернут под давлением Запада" (с. 109).

модернизирующих ее импульсов создает реальную угрозу перспективам российской государственности в высоко конкурентной среде современного глобального мира. Россия в очередной раз как бы 'зависла' в состоянии перехода, не решаясь окончательно 'приземлиться' в Современности, но и не имея возможности вернуться в утопию прошлого" (с. 107).

*** Если с общими положениями авторской концепции истории России в целом можно согласиться, то частные - не бесспорны. Чем ближе к современности рассматриваемый исследователем период, тем больше соответствия его трактовки процессов и событий с реальностью, но чем дальше вглубь, тем больше расхождений. Одно из принципиальных положений ученого звучит так:

"Российское государство, благодаря своей истории, географическому положению и социокультурному потенциалу выработавшее 'политический алгоритм', который позволил ему на протяжении столетий поддерживать процесс внешней аграрной колонизации, стало в этом отношении уникальным образованием, до самого последнего времени эффективно сдерживавшим становление рынка, частного права и публичной политики" (с. 91). Если посмотреть на политические географические карты, то, кажется, так оно и было. Но к сожалению, нам достались не плодородные земли Америки, Африки и Австралии, а лишь суровые просторы Сибири.

Присоединить к державе новые земли (не пустые, кто-то всегда на них жил, но в трудной борьбе с природой) и хозяйственно освоить, плотно заселить их - не одно и тоже. О какой внешней аграрной колонизации можно говорить? Чисто русские земли, объединенные первым Государем Всея Руси Иваном III, составляли одну двадцатую территории будущей империи, остальные 95% действительно были присоединены, но в целом до сих пор не освоены. Западные земли целины не имели, а сгон аборигенов, чтобы освободить территорию для внешней аграрной колонизации, блокировался моральными факторами (на западе аборигены в основном - те же русские). В восточных землях целинное земледелие было возможно только на узкой полоске лесостепи. В действительности хозяйственная колонизация земель, способных прокормить сколько-нибудь значительное население, был осуществлен в истории России лишь дважды: XVII в. Черноземного Центра и XVIII-XIX вв. - Кубани и Южно-русских степей после присоединения Крыма и изгнания оттуда большей части аборигенов. В совокупности эти действительно плодородные земли, т.е. пригодные для внешней аграрной колонизации, составляли около одной двадцатой территории тогдашней империи. Большая часть территории империи для этой цели не годилась.

Непонятливых Константин Петрович Победоносцев вразумлял: "Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек" [цит. по Гиппиус 1991:230 - 231]. В этой пустыне, если на протяжении столетий и сдерживалось становление рынка, частного права и публичной политики, как оно и было, это было связано с рядом причин, в которых внешняя аграрная цивилизация играла отнюдь не решающую роль.

Исторический анализ не был целью автора исследования, но некоторые его выводы вызывают сомнение и пожелание их более детальной аргументации. Например, что Смута была первым опытом столкновения России с Современностью, или, что "еще с эпохи Петра в 'план преобразований' было заложено единство городской европеизированной цивилизации, ориентированной на право и рынок, и натуральных сельских укладов, сцементированных общинным землепользованием и крепостной зависимостью" (с. 97), и т.п.

Тем не менее, в числе достоинств исследования отметим и то, что, помимо собственной концепции развития России, автором предложена модель циклической закономерности развития страны. Он пишет, что в истории России наблюдаются периоды "рывков" и "релаксаций" между "рывками". Во время "рывков" государство проводит реформы. Автор выделяет три периода "рывка" - московский (1353 - 1497 гг.), петровско-екатерининский (1653 - 1797) и завершающий (1881 2025). К модернизации относятся два последних "рывка". Все "рывки" состоят из однотипных по смыслу четырех фаз, каждая из которых длится одно и то же время - 36 лет, имеют начальные и завершающие фиксированные даты (бифуркационные точки) (с. 100).

Если не считать первого "рывка", в отношении которого у большей части историков наверняка возникнут серьезные сомнения, два других, именно тех, где речь идет о модернизациях, достаточно четко представляют рубежи бифуркационные точки развития. Таким образом, открытие фаз "рывка" является безусловно важным достижением современной науки.

*** Подведем итоги. Что можно сказать в целом о данной работе?

Прежде всего, то, что она не схоластична, а является попыткой ответа на самые животрепещущие вопросы современности. И попытка эта - не тривиальна.

Мы знаем, что отказ от всех прежних теорий или изменение их по своему произволу ведет к чистой бессмыслице. Автор не отказывается от существующих теорий, не случайно им в монографии уделено даже больше места, чем авторским.

Мы знаем, что цель создаваемой теории заключается, прежде всего, в том, чтобы понять все уже известные факты. Но сверх этого теория должна быть способна "вытягивать шею", т.е. делать определенные утверждения, допускающие проверку, путем эксперимента или наблюдения. Теории неправильны, если не способны на это. Мы знаем, что существенный элемент прогресса - доказательство неправильности той или иной теории. Теории, о которых говорит автор в начале книги, оказались неспособны "вытягивать шею". В такой ситуации В. В. Лапкин делает попытку создать новую теорию и подкрепляет ее конкретными результатами. Выявление циклических закономерностей - прямое свидетельство креативности теории автора.

Путь к теории лежит через гипотезу - умозрительную идею, которую надо подтвердить фактами. Мы знаем, что простое собрание фактов столь же мало является наукой, как куча камней - домом. Факты требуют обработки. Творить значит отличать, выбирать, находить общее правило. Выбор, фактически, есть то, что называется методом. Подход автора - творческий. Ученый пытается создать концепцию, т.е. найти связи между отдельными фактами, причем принадлежащими разным отраслям знаний и в силу это ранее не рассматривавшихся совместно.

Установлению связей препятствует дефицит фактов. Но характерной особенностью науки как раз и является то, что мы должны иметь возможность описывать явления так, чтобы можно было сказать нечто вразумительное, не имея исчерпывающих данных. В таком случае по отношению к будущему нельзя получить точный результат. Впрочем, нужен ли он? На рубеже новых знаний приближенная оценка может оказаться главным и единственным результатом эксперимента. В данной работе содержится такой результат.

Аузан А. А., Архангельский А. Н., Лунгин П. С, Найшуль В. А. 2011. Доклад "Культурные факторы модернизации". М.;

СПб. Доступ: http://www.sigma econ.ru/.files/5598/kfm.doc Архангельский А. Н, Аузан А. А. 2011. Ненасильственная модернизация как гуманитарный проект. Проект доклада "Культурные стимулы модернизации". Независимая газета. 22.02. Доступ: http://www.ng.ru/ng_politics/2011 - 02 22/11_рго-ject.html Гиппиус З. 1991. Дмитрий Мережковский. - Живые лица. Воспоминания. Т. 1.

Тбилиси.

Женьминь жибао. 2012. 16.04. Доступ: http://www.ng.ru/week/2012 - 04 - 23/8_eco nomics.html Кричевский Н. А. 2009. Модернизация для чайников. На чьи плечи следует возложить задачу экономического прорыва. - Независимая газета. 03.06. Доступ:

http://www.ng.ru/ideas/2009 - 06 - 03/7_modernisation.html Медоуз Д. 2012. Интервью журналу "Эксперт". - Эксперт, N 16 (799), 23.04.

Доступ: http://expert.ru/expert/2012/16/malo-ne-pokazhetsya/#comments Пантин В. И., Лапкин В. В. 2006. Философия исторического прогнозирования:

ритмы истории и перспективы развития в первой половине XXI века. Дубна:

Феникс+.

Пушкарев С. Г.1953 (1991). Обзор русской истории. Нью-Йорк: Издательство им.

Чехова;

(1991) М.: Наука.

Рубцов А. В. 2010. Приведение к современности. Что такое модернизация в России.

- Независимая газета. 14.04. Доступ: http://www.ng.ru/ideas/2010 - 04 14/5_modernize. html Страда В. 2000. Четвертая модернизация. Европа и русская идеология. Независимая газета. 27.07. Доступ: http://www.ng.ru/ideas/2000 - 07 27/8_modern.html Фурман Д. Е. 2010. Последняя модернизация. До сих пор преодолением конкретных и частных отставаний лишь закреплялось наше общее отставание. Независимая газета. 25.08. Доступ: http://www.ng.ru/ideas/2010 - 08 25/5_modernization.html Янов А. 2009. Язык, на котором мы спорим. Реформы в сегодняшней повестке дня:

экономические и политические. - Независимая газета. 30.03. Доступ:

http://www.ng.ru/ideas/2009 - 03 - 30/9_korea.html Wojciechowski М. 2012. Na wschodzie bez zmian. Ale pozornie. - Gazeta Wyborczu, 27.04.

Доступ:

http://wyborcza.pl/1,76842,11624490,Na_wschodzie_bez_zmianAle_pozornie.html ИДЕНТИЧНОСТЬ КАК НАУЧНАЯ ПОВЕСТКА МИРОВИДЕНИЯ Автор: Д. А. Андреев Источник ПОЛИС. Политические исследования, № 3, 2013, C. 181- Ключевые слова: Н. Н. Федотова, идентичность, политика идентичности, глобализация, модернизация, мультикультурализм.

Монография Надежды Николаевны Федотовой* посвящена теме, привлекающей к себе в последнее время пристальное внимание исследователей в области социогуманитарньгх дисциплин, а именно - тех, которые занимаются социальной идентичностью, ее природой, условиями и причинами формирования и изменения, контекстами наиболее очевидного проявления.

У книги разветвленная структура - материал сведен в две большие части. В первой из них представлена история изучения идентичности и формулирования теоретических оснований для анализа этого феномена. Во второй части - в отличие от первой, более прикладной, более ориентированной на актуальную повестку дня, причем не только научную, но и общественно-культурную и даже политическую, рассматриваются те контексты современности, в которых проблематика идентичности обрела в последнее время особую значимость. В свою очередь каждая из частей разделяется на главы, вычленяемые по тематическому принципу.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.