авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 14 |

«КЛАССИКИ ПСИХОЛОГИИ XX ВЕКА FOUNDATIONS OF PSYCHOHISTORY LLOYD DEMAUSE CREATIVE ROOTS, INC. P.O. BOX 401 Planetarium Station ...»

-- [ Страница 4 ] --

Из сказанного, конечно, не следует, что психоистория просто использует факты прошлого, добытые историками, для выведения ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА закономерностей исторической мотивации. Подобно астрономии или физике, психоистория считает необходимым проводить соб­ ственные исследования и искать материал, соответствующий ее специфическим интересам, черпая его не только в прошлом, но и в настоящем. Целые разделы повествовательной истории не представляют для психоисторика большой ценности, в то время как обширные области, забытые историками - история детства, содержательный анализ исторического воображения и т. д., неожиданно распространяются от периферии к центру концепту­ ального мира психоисторика просто потому, что встающие перед ним вопросы часто требуют материала, который не найдешь в книгах по истории, Я прекрасно понимаю, что, передавая область исторической мотивации исключительно в ведение психоисториков, я вступаю в противоречие с часто повторяемым утверждением историков, которые заявляют, что всегда работали с исторической мотива­ цией, так что ничего нового в этом нет. Я очень часто слышу подобные заявления в последние два десятка лет, прошедшие с тех пор, как я впервые принялся за изучение философии истории, так что наконец решил подсчитать, насколько часто историки на самом деле анализируют мотивацию в своих работах. Читая исторических книг разного характера, я отмечал в специальной тетради, сколько предложений посвящено мотивационному ана:

лизу - не только психоанализу, а вообще любым попыткам объяснить мотивы, любым проявлениям внимания к этой теме.

В итоге предложения с мотивационным содержанием ни разу не составили даже 1 % от всего текста книги, так что тема истори­ ческой мотивации остается бесхозной, следовательно, нашей. Если простое изложение последовательности событий уступало мес­ то рассуждениям, то, как правило, это оказывалось перечисление экономических обстоятельств в надежде, что их можно просто сопоставить с историческим повествованием и результат выдать за объяснение.

Всякий, прочитавших какую-то часть из более чем 1300 книг, включенных в «Библиографию психоистории», скоро заметит, что психоистория изменила соотношение I к 99 на обратное, и психоисторические труды сосредоточены на мотивационном анализе, в то время как физические события истории упомина­ ются лишь в качестве фона.

Например, если взять трехтомную «Историю крестовых походов» Рансимэна, то там мотивации 114..": ЛЛОЙД ДЕМОЗ посвящена одна лишь страница в начале книги, где рассказыва­ ется, как было решено начать четырехсотлетние войны, а ос­ тальные несколько тысяч страниц посвящены маршрутам войск, битвам и другим событиям, которые и составляют «историю» кре­ стовых походов. Если бы за изучение крестовых походов взял­ ся психоисторик, он потратил бы десятилетия и. написал бы тысячи страниц ради выяснения одного из самых захватывающих вопросов психоистории: что побудило такое количество людей отправиться в путь ради спасения мощей. Историк, пожалуй, об­ винит такого психоисторика в том, что тот «игнорирует» целую историю крестовых походов, но это заденет психоисторика не больше, чем Галилея - обвинение со стороны астролога в «пре­ небрежении» целым звездным небом ради описания траектории одной-единственной планеты. Это не его задача, а повествователь­ ная история - не наша область.

Почему психоистория «игнорирует» другие области, специали­ зируясь исключительно на своем предмете, - вопрос достаточно важный, поскольку историки часто ставят это в упрек, критикуя психоисторические работы. Например, на мою долю выпало обви­ нение, что в своих работах я игнорирую экономику (несмотря на то, что я являюсь основателем и председателем совета компании, издающей несколько профессиональных экономических еже­ недельников);

меня обвиняют в незнании социологии (хотя я по образованию социолог и был ассистентом Ч. Райта Миллза в Колумбийском университете), в том, что я не умею использовать статистику в анализе данных (хотя я пять лет зарабатывал себе на жизнь, работая профессиональным статистиком);

наконец, я слышу упреки, что пренебрегаю политическими факторами, (хотя моя аспирантура была по политологии). Критикам психоистории не приходит в голову, что мы, возможно, именно потому выбира­ ем своим предметом историческую эволюцию психе, что рассчи­ тываем тем самым приблизиться к решению проблем тех же самых политологии, экономики и социологии, которые не сумели стать достоверными науками из-за нерешенности своих психоис­ торических проблем. Специалисты в перечисленных областях прекрасно это понимают и даже признают это друг перед другом в своих журналах. И только историки не догадываются о шаткой психологической основе тех областей, из которых без всякой кри­ тики заимствуют положения, воображая, что «экономические, по­ литические и социальные факторы» в истории почему-то суще ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА ствуют совершенно отдельно от «психологических» факторов.

Один пример: возможно, верно, что моя работа по эволюции дет­ ства была, по крайней мере, отчасти, ответом на проблемы, с кото­ рыми столкнулась теория экономического развития, поставленная в таких книгах, как «К теории социальных изменений: как начи­ нается экономический рост» Эверетта Э. Хэйгена, где решающим звеном, необходимым для запуска экономического развития, как было показано, является тип личности, который позднее я сумел вывести из истории детства как результат «навязывающего сти­ ля» воспитания. Точно так же, как и категории, интимно сопряжен­ ные с эволюционирующими психоисторическими паттернами до­ минирования и подчинения, и изучение власти, зависящее от по­ нимания мотивов и защитных механизмов групповой фантазии.

Так что едва ли в чем так мало повинна психоистория, как в том, что она «игнорирует» экономическую, социологическую и полити­ ческую науки.

Когда «Литературное приложение к «Тайме» нападает на «Жур­ нал» за то, что он «за каждым действием видит скрытые мотивы», то все, что можно ответить, это: «Конечно! Действия — это просто поведение, а поведение невозможно без мотивов, явных или скры­ тых. И поскольку только психическое может иметь мотивы, моти­ вация - скрытая или нет - должна быть изучена изнутри и в своем собственном праве давать значение всякому действию».

Историки обычно не считают нужным проводить такое исследо­ вание. Вот, например, как А. Дж. П. Тейлор объясняет причины, по которым Гитлер не был намерен довести дело до войны в 1939 году:

«Многие считают, что Гитлер был современным Атти лой, любил разрушение как таковое и потому просто хотел войны, не думая о политике. Такая догма ни на чем не основана. Действительно, Гитлер был необы­ чайным человеком. Однако его политика поддается рациональному объяснению, ведь на этом и строится история... Если мы посмотрим на состояние вооружен­ ных сил Германии в то время, нам удастся избежать об­ суждения мистических слоев психологии Гитлера, по­ скольку ответ мы найдем среди реальных обстоя­ тельств. Ответ очевиден. Состояние немецкого вооружения в 1939 г. ясно показывает причины, по ко­ торым Гитлер не рассматривал всерьез возможность 116 ЛЛОЙД ДЕМОЗ начать всеобщую войну и, вероятно, не собирался всту­ пать вообще в какую-либо войну».

Ловкость рук, которую демонстрирует такой способ сочине­ ния истории, на самом деле не имеет отношения к изучению под­ линных мотивов деятеля, а только к обстоятельствам материаль­ ной действительности, в данном случае вооружения. При этом исключается возможность, что Гитлер мог намереваться начать войну, несмотря на состояние вооружения, однако автор предпо­ читает смотреть на это сквозь пальцы. Для историков предоп­ ределена невозможность «психологизирования», которое, по мень­ шей мере,, «мистично», поэтому они вынуждены принимать наи­ более «рациональные» объяснения, ведь на этом и строится история.

Эти и многие другие причины, логически вытекающие из сущности психоистории, приводят меня к мысли, что психоисто­ рия рано или поздно должна будет отделиться от истории и оформить свое академическое ведомство, подобно тому, как со­ циология отделилась от экономики, а психология от философии в конце девятнадцатого века. В этом есть практический смысл, ведь психоистория никогда не была исключительно или главным образом в ведении исторических факультетов: большая часть книг и статей, включенных в «Библиографию психоистории» на­ писана учеными из других областей, а не профессиональными историками;

в «Журнале» сотрудничает не меньшее количество психиатров, политологов, педагогов, психологов, психотерапевтов и антропологов, чем историков. Среди подписчиков «Журнала»

историки в меньшинстве. Курсы психоистории в настоящее время читаются на самых разных факультетах, но даже на ис­ торическом факультете их нередко ведут совместно историк и психоаналитик. Поэтому мое предложение об отдельных фа­ культетах психоистории продиктовано не столько сепаратист­ скими стремлениями, сколько желанием объединить разоб­ щенные части науки, чтобы все, кто работает на самом деле в одной области, могли контактировать друг с другом, а не состав­ лять меньшинство на разных факультетах, называя себя «поли­ тическими психологами», «психоаналитическими социологами», «прикладными психоаналитиками» и т.д. Нашу дисциплину оп­ ределяет выбор проблемы, а не изучаемый материал, а все на­ званные исследователи занимаются одними и теми же про­ блемами.

ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА Мне кажется, что, объединяя эти многие области, психоисто­ рия впервые придает некоторый смысл чересполосице отдельных дисциплин, в настоящее время изучающих «психологию обще­ ства», Можно счесть, конечно, что «психоистория» не более уз­ кое понятие, чем «психосоциальное» и что, на деле, термин «пси­ хосоциальное» просто излишен, так. как «социальное» не «вне чего-то», а только «в чем-то», в голове. Обычное обвинение, что психоистория «сводит все к психологии», философски бессмыс­ ленно: конечно, с этой точки зрения психоистория действитель­ но склонна к редукционизму, потому что изучает исключитель­ но историческую мотивацию. Только когда «социальное» принято частью «психологического», вырисовывается следующая парадигма психоисторического исследования:

Эта парадигма определяет три раздела психоистории и об­ ладает двумя чертами, несвойственными другим общественным наукам, особенно социологии. Во-первых, она изменяет соотно­ шение физической и психологической реальности на противо­ положное, так что, вместо материального прогресса, диктующе­ го поступь истории, и кое-как ковыляющей позади психики, че­ ловеческая психология стала первичной - Маркс перевернут на голову, а Гегель опять на ноги - и материальная действи­ тельность рассмотрена, прежде всего, как результат человечес­ ких решений, осознанных или не осознанных, в прошлом или в настоящем. Во-вторых, за основу исторических изменений 118 • ллойд ДЕМОЗ принимаются взаимоотношения личностей, не забывая отно шения между поколениями, а человек в первый раз рассматри­ вается не как homo faber* а как homo relatens.* * У психоистории есть и другие особенности, которые только сейчас начинают обнаруживаться. Прежде всего, психоистория развивается не путем упорного накопления груды фактов. Сна­ чала определяются проблемы, интересные с точки зрения внут­ реннего развития психоистории;

затек на основе имеющегося материала формулируются смелые гипотезы, призванные решить эти проблемы;

наконец, попытка проверить и отклонить (не подтвердить - подтверждение есть удел студентов-химиков) ги­ потезы, исходя из нового свидетельства, усердно разрабатываемо­ го. Поистине психоистория несет двойной груз, ведь она должна не только соответствовать обычным стандартам исторического исследования, но и быть психологически озвученной - в отли­ чие от привычной никчемной психологии, гнездящейся сейчас в каждом историческом журнале и трубящей на каждой страни­ це: «Еще никто не работал в этом направлении!» Такое бремя двойных требований создает необходимость особой подготовки, досконального изучения всего арсенала методов исторического исследования и психологии развития;

чтобы разгрызть твердый орешек исторической мотивации, необходимо и то, и другое.

Как совершенно верно указывают историки, у психоистории нет специального метода доказательства, которым для этой цели не могла бы воспользоваться история или другая дисциплина. Но, если на то пошло, их нет ни у истории, ни у других дисциплин... Как и в любой науке, в психоистории концепция может быть признана ясной и заслуживающей доверия или наоборот, теория - узкоспе­ циальной или универсальной, эмпирический материал - широким или нет, и т.д. Если говорить об особых методах психоистории, то это своя методология открытия, которая пытается решить про­ блемы исторической мотивации при помощи уникального сочета ния исторических документов, опыта клинической практики и собственного эмоционального опыта исследователя. Это и есть главный инструмент открытия в психоистории. В качестве иллю­ страции приведу пример из своей личной практики..

В последние десять лет меня сильно интересовала литерату­ ра о причинах войн. Ее было мало, но количество нарастало, и * человек умелый (лат.) ** человек общительный ( лат.) ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА Ц писали ее специалисты по самым разным общественным наукам.

Я уже давно обнаружил, что историки, погрузившись в изучение специфических черт отдельных войн или периодов, не пытаются делать обобщения. Похоже, что после слов «жажда власти» ис­ торики уже не считают нужным пускаться в дальнейшие рас­ суждения, как будто поступок миллионов людей, которые года­ ми организуются и убивают миллионы своих враждебных сосе­ дей, жертвуя при этом собой, - нечто настолько понятное и очевидное, что не требует никаких пояснений и поисков моти­ вации. Те немногие историки, которые идут дальше простого повествования, тут же пускаются в экономические «объяснения», которые давать несложно, ведь пока что во всех войнах удава­ лось найти экономический спор, подвешенный где-то поблизос­ ти. Но они никогда не доходят до того, чтобы спросить, почему именно война становилась средством разрешения того или иного экономического разногласия. Не замечают они и того, что вой­ ны на самом деле никогда не были экономически выгодны, что лидеры, решив начать войну, никогда не составляли список эко­ номических выгод, выраженных в долларах за вычетом стоимо­ сти войны, и не.выступали с «Отчетом о военных доходах» (сама рациональность такого акта делает его смехотворным). Однако историки продолжают наполнять целые библиотеки описаниями экономических условий перед войной, не затрудняя себя анали­ зом слов и поступков лидеров, развязавших войну, который помог бы понять, действительно ли экономические факторы ока­ зали какое-то влияние на их мотивацию.

Трудно найти здравый смысл и в других типах объяснений, которые историки дают войнам. Эти объяснения не только пси­ хологически наивны, но и нередко грешат против логики. Возьмем, к примеру, «дипломатическое» толкование. Разные предпосылки приводят здесь к одним и тем же результатам. Причиной первой мировой войны была «негибкость» системы союзов, так что одна маленькая драка втянула в себя всю Европу, в то время как вто­ рая мировая война разразилась из-за «сверхгибкости» системы союзов, позволившей Гитлеру захватывать страну за страной, не боясь, что вмешаются другие. «Социальные» объяснения страдают точно такими же противоречиями: революционная смута во Фран­ ции стали причиной франко-австрийской войны в 1772 г.*, а война * ошибка автора: Франция вступила в войну с Австрией в 1792 г.

120 ллойд ДЕМОЗ Франции с Англией в 1803 г. была вызвана окончанием револю­ ционной смуты, что позволило направить энергию наружу.

Мои собственные исследования причин войны держат в цен­ тре внимания мотивы поступков тех, кто принимает решение, а также тех, кто создает атмосферу ожидания и способствует тем самым решению о войне. В. течение последнего года я собрал большое количество фотокопий и записей того, что говорили лидеры и люди вообще в период, когда выносилось решение о войне, - задача не столь простая, как может показаться, поскольку историки обычно убирают из своих повествований большую часть материала, который необходим психоисторику для опреде­ ления мотивов: персональные образы, метафоры, оговорки, заме­ чания со стороны, шутки, пометки на полях документов и т.д., а все это не так просто раскопать в оригинальных источниках в ограниченное время. Все же к концу года я накопил обширный материал и узнал кое-что новое о войне.

Во-первых, я понял, что лидер - это скорее не отцовская фи­ гура в эдиповом смысле, а что-то вроде главного мусорщика, который уполномочен теми, кто возле него, справляться с огром­ ными количествами эмоциональных проекций, сдерживать кото­ рые средствами обычных интрапсихических защитных механиз­ мов люди не могут. Большие группы представляют для психи­ ки другой уровень проблемы по сравнению с межличностными отношениями: поэтому эффективность интрапсихической защи­ ты снижается, а психика отбрасывается на более низкую ступень отношений, преобладающую в доречевом детстве, когда пробле­ мы регулируются проецированием на материнское тело и обрат­ ной реинтроекцией в собственное «я». Так же и отдельный че­ ловек устанавливает связь с большой группой посредством мощ­ ных проекций, а лидеру поручает помогать в этой задаче. Это относится ко всем большим группам, когда-либо существовавшим в истории;

чтобы проделать все это и в итоге защититься от примитивных тревог, большой группе требуются специфические групповые фантазии. Чего от лидеров групповых фантазий ожидают, так это чтобы они нашли место для сброса огромного количества эмоциональных проекций - я назваю это внутрен­ ней или внешней «уборной». То, что сбрасываемые эмоции по происхождению принадлежат младенческому периоду, не подле­ жит сомнению, но, к своему удивлению, я обнаружил, что они от­ носятся ко всем уровням психической организации, так что в ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА 1914 г. правители Германии могли называть сербов не только «цареубийцами» (эдипова стадия), что еще можно понять, но и «от­ вратительными» (оральная стадия), «грязными» (анальная стадия) и «распущенными» (фаллическая стадия). Как только лидеры намечали те или иные страны в качестве уборной для эмоцио­ нальных проекций - эмоциональный сброс начинал функциони­ ровать как регулярная часть политической системы, и задачей дипломатии было держать под контролем эти внезапно ставшие опасными объекты, точно так же, как детей, излюбленную убор­ ную взрослых, держат под контролем, то наказывая, то ставя на колени, то заставляя учить урок. Пока нет угрозы того, что вне­ шняя уборная выйдет из-под контроля, войны избегают и дают действовать «дипломатии».

И все же обязательно происходит нечто, нарушающее тонкий процесс сброса эмоций, и групповая динамика начинает неизбежно вести к войне, даже если будущие противники стараются ее не допустить. Такой «беспомощный дрейф» к войне преобладал в эмоциональном настрое людей перед всеми изученными мной войнами. Создавалось впечатление, что воплощается некая чрез­ вычайно мощная групповая фантазия, и процесс уже не в состо­ янии остановить даже самый сильный лидер. Приведу еще один.

пример из истории Германии. Когда кайзер Вильгельм II, подстре­ кавший Австро-Венгрию вести дело к войне с Сербией, узнал, что Сербия согласилась фактически на все чрезмерные требования Австрии, он так удивился, что объявил: «Тогда все причины для войны отпадают», и приказал Вене вести примирительную поли­ тику. Но позывы групповой фантазии были слишком сильны. Его подчиненные сделали вид, что просто не слышали, что он ска­ зал, и война все равно началась. Как замечает Бетман-Гольвег, «все правительства... и подавляющее большинство населения всех стран были настроены миролюбиво, но управление было потеряно и камень покатился».11 Судя по всему, война - это эпизод группового психоза. При этом способы мышления, уро­ вень воображения, степени распада и проекции, которые обнару­ живаются в индивидуальных случаях ограниченных психотичес­ ких эпизодов, со временем, более или менее скоро, у этих людей совершенно исчезают. Маниакальный оптимизм и неизбежная недооценка длительности и жестокости войны, усиление паранойи при оценке мотивации противника (придуман даже «индекс па­ ранойи» и построен график12), полное отсутствие сознания того, 122 ЛЛОЙД ДЕМОЗ что идущие на войну реальные люди будут по-настоящему уми­ рать- эти и другие явные иррациональности служат примета­ ми того, что начала воплощаться могущественная групповая фан­ тазия. Но что же из себя представляет эта неумолимая группо­ вая фантазия? Этот.-вопрос совершенно поставил меня в тупик.

Меня не раз сбивал с толку материал. Какой-то контролирующий процесс связывал вместе все образы и представления, которые я извлекал из наличного материала. Я не имел ни малейшего понятия о непреодолимой силе, побуждающей к действию всех участников процесса.

Как и в предыдущих случаях, когда я запутывался в мате­ риале, я решил, что за моей неспособностью найти- ответ стоят мои личные защитные побуждения, и разными способами пробо­ вал сломать защиту. Я попытался отождествить себя с лидера­ ми, о которых располагал наиболее полным материалом, читая все биографии лидеров от Наполеона до Гитлера, какие только мог достать, прислушиваясь к их «свободным ассоциациям» с окружающими событиями. Я на целые недели погружался в ма­ териал и каждое утро анализировал сны на предмет своих соб­ ственных «ассоциаций» и защитных механизмов. Ничто не помо­ гало. За несколько месяцев я ничуть не продвинулся.

В январе 1976 года я читал «Бизнес Уик» и обратил внима­ ние на интервью с Генри Киссинджером. Он говорил, что понял, «насколько легче ввязаться в войну, чем выйти из нее», и США будут отныне вступать в войну только «под угрозой настояще­ го удушения». Эта символика показалась мне поразительно зна­ комой. Слова Киссинджера особенно напомнили мне императо­ ра Вильгельма, который вместе со своим окружением непре­ станно повторял: «Монархию взяли за горло. Нам приходится выбирать: или мы дадим, чтобы нас задушили, или будем бить­ ся до последнего, чтобы защититься от нападения», и: «На нас неожиданно накинули сеть. Мы корчимся, пытаясь из нее выпу­ таться».13 Я вспомнил, как впервые прочитал эти слова. Меня потрясла тогда их неуместность. Германия уж никак не была по­ хожа на страну, которую душат, а Англия, обвинявшаяся в на­ брасывании сети, была в то время очень дружественно настрое­ на к Германии. Для меня уже не были в новинку теории типа «мы окружены врагами», которыми нации пытаются оправдать начало войны, и я снова поддался искушению выдать образы за разумный довод, как вдруг сказал себе: «Стоп! Ведь и Генри, и ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА Вильгельм, кажется, вполне искренни. Они говорят, что чувству­ ют, как страну удушают, и поэтому надо начинать войну. У меня же нет основании не верить их ощущениям». Я снова достал кипу своих записей и вскоре убедился, что действительно за этим всем стояла фантазия, а я ее проглядел - каждая страница ле­ жавшего передо мной материала буквально пестрела образами «удушения», кричала об этом. Более того, эти образы, похоже, вызывались фантазией прохождения через родовой канал, в ко­ тором «мы не можем вздохнуть с облегчением», «нам не уви­ деть свет в конце туннеля», но в то же время «против нашей воли» начинается «неотвратимое скатывание к войне» - снача­ ла «разрыв дипломатических отношений», а в итоге «война, це­ ной которой мы обретем свободу».

Стоит ли говорить, что мне крайне не хотелось принять су­ ществование такой маловероятной, неправдоподобной, даже при­ чудливой групповой фантазии, как эта, отождествляющая войну с родами. Но даже предварительное принятие этого основного тезиса о родах совершенно меняло дело и выводило исследование из тупика. Например, теперь я мог пустить в ход свое знание пси­ хоаналитической литературы об образах, связанных с родами, ко­ торые часто появляются в снах. Клаустрофобия и ощущение удушья в снах всегда обозначают попадание в родовой канал, но этот факт ускользал от внимания в течение всего предыдущего года, пока я пытался понять исторический материал. Разумеется, я замечал, что во время скатывания к войне лидеры, по их сло­ вам, чувствуют себя «маленькими и беспомощными», но не при­ давал большого значения этим образам. Было очевидно, что борь­ ба не на жизнь, а на смерть идет за «некоторую передышку». Так, Бетман-Гольвег говорит рейхстагу об объявлении войны 4 авгус­ та 1914 г.: «Тот, кто подобно нам под угрозой вступил в борь­ бу за высочайшее достояние, может рассуждать лишь о том, как пробить себе дорогу».14 Но здесь налицо была и образность ви­ дений рождения, так хорошо известная психоаналитикам, - уду­ шение, утопление, повешение, раздавливание в комнатах или тун­ нелях. В психоанализе эти образы символизируют попытку па­ циента путем повторения ситуации справиться со страхами, идущими от огромного давления родовых схваток и первых су­ дорожных попыток вдохнуть воздух после рождения. Пережи­ вание этой ситуации вновь говорит о том, что родовая травма очень актуальна для большинства взрослых, а особенно для тех, 124 ллойд ДЕМОЗ чье регрессивное желание вновь пережить слияние с матерью не удовлетворялось из-за неправильного воспитания и потому ос­ тавалось актуальным. Не только психоаналитики традиционно находят эти образы в снах. Совсем недавно Артур Янов об­ наружил, что в примальной терапии у пациентов постоянно бывают «родовые первины», в которых заново переживается в общих чертах собственное рождение, после чего происходят огромные психологические и физические изменения. Пытаясь во всем этом разобраться, я заметил, что дей­ ствительность - физическая действительность - судя по все­ му, не является тем фактором, который заставляет лидера чув­ ствовать себя ребенком, задыхающимся в родовом канале. Ког­ да Генри Киссинджер или кайзер начинали делиться подобными ощущениями, их страны на самом деле находились под угрозой войны не в большей степени, чем за год до этого. Если уж на то пошло, в «удушении» экономики США гораздо большую роль сыграли военные расходы - 1,5 триллионов долларов, чем си­ туация с нефтью до войны, а страх, что маленькая Сербия «заду­ шит» Центральную Европу, был просто смешным. Просматривая материал, я обнаружил, что нации» которые действительно нахо­ дились в загоне, как та же Сербия или Польша в 1939 г., не изъяснялись подобными образами. Аналогично и те страны, ко­ торые в начале войны кричали, что окружены врагами, как Гер­ мания в 1939 г., переставали делать такие утверждения, когда вой­ на оборачивалась не в их пользу и они впрямь оказывались в окружении (например, в гитлеровских «Тайных беседах», охва­ тывающих период с июля 1941 г. по ноябрь 1944 г., нет ни од­ ного родового образа). Групповая фантазия - это не матери­ альная, а психическая реальность, и именно она заставляет нацию выплескивать на лидера ощущение сдавленности в удушливом родовом канале, а лидеру внушает чувство, что облегчение может принести лишь крайнее решение - война, что лишь она поможет пробить дорогу.

Вскоре я понял, что война и роды протекают в одной и той же последовательности. Война развивается из состояния, похожего на беременность. При этом сам воздух насыщен великими надеждами и ожиданиями. Вильям Янси, глава алабамской делегации на се цессионистской Демократической Конвенции в 1860 г,, перед принятием умиротворяющего заявления говорит о «спящем вул­ кане», грозящем «прорваться грандиозным извержением». Через ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА некоторое время он описывает свои ощущения так: «Каждый день чреват новыми событиями».19 Лидеры стран находятся в состоя­ нии, которое император Вильгельм определяет так: «Европа испы­ тывает нервозное напряжение, последние несколько лет она как будто сжата в тисках»,20 а адмирал Ямада на заседании перед на­ падением на Перл-Харбор. описал ситуацию следующим образом:

«Трудная, напряженная обстановка. Ощущение западни». Вскоре нация чувствует необходимость «освободиться из-под неумолимо­ го гнета... выпутаться из отчаянного положения... хоть на корот­ кое время свободно вздохнуть».21 Создается впечатление, что нация находится, как сказал в 1917 г. конгрессмен Брайнтон, под гнетом «невидимого энергетического поля». «В воздухе, джентль­ мены,- говорил он своим коллегам,- витает нечто настолько сильное, что мы даже не можем себе представить. Оно сильнее любого из нас, физически действует на каждого и буквально за­ ставляет голосовать за объявление войны».22 Очень скоро дип­ ломатические отношения «порваны», «прошлое протягивает лапы к настоящему и толкает его в безрадостное будущее».23 Нация начинает свой «последний бросок в пропасть».

Когда решение о войне принято, неизбежно наступает чувство громадного облегчения. Когда Германия в 1914 г. объявила вой­ ну Франции, отмечает кронпринц, это было воспринято как желан­ ный конец нарастающему напряжению, кошмару вражеского коль­ ца. «Это счастье - вступить в бой, почувствовать, что ты жи­ вешь»,- радовалась в тот же день немецкая газета;

Германия «ликовала от счастья».24 Когда в Америке полувеком ранее пал Форт-Самтер, и Север, и Юг испытали огромное облегчение, почув­ ствовав «конец чего-то невыносимого». Толпы народа хохотали как безумные, размахивали флагами, в возбуждении носились взад и вперед. «Горит вереск. Раньше я не знал, что такое взбудора­ женный народ»,- пишет бостонский лавочник, глядя на ликующие толпы, а корреспондент «Лондон Тайме» описывает то же самое на Юге: «Разрумяненные лица, горящие глаза, орущие рты», заглу­ шавшие оркестры, игравшие «Дикси». Если объявление войны эквивалентно моменту рождения, спрашивал я себя, то насколько конкретны будут детали?

Например, чтобы новорожденный с криком втянул первый глоток воздуха, его шлепают по спине. Если я начну искать ана­ логии в историческом материале, не будет ли это притянуто за уши? Мне не надо было ходить далеко за подтверждением своих 126 ллойд ДЕМОЗ догадок. Вновь просмотрев записи в поисках упоминаний об Ощу­ щениях в первые минуты и часы после объявления войны, я на­ шел несколько недвусмысленных случаев слуховых галлюцина­ ций «крика*. Например: когда Линкольн выпустил воззвание, в котором призывал войска защитить Соединенные Штаты, - все признают, что этим поступком он положил начало гражданской войне, — он уединился в комнате «и почувствовал себя очень оди­ ноким и беспомощным... вдруг он услышал звук, похожий на гром орудийного залпа... Он спросил у коменданта Белого дома, но тот ничего не слышал... По дороге [на улице] он встретил несколько человек, и некоторых спрашивал, не слышали ли они чего-нибудь похожего на пушечный выстрел. Никто ничего не слышал, и он решил, что это, скорее всего, каприз воображения». В 1939 г. Чем берлен объявил перед кабинетом министров Великобритании:

«Правильно, джентльмены, это означает войну», а один из присут­ ствовавших впоследствии вспоминал об этом эпизоде: «Едва он успел это сказать, как раздался оглушительный удар грома, и весь зал осветился ослепительной вспышкой молнии. Никогда я еще не слышал таких раскатов грома. Здание буквально сотряслось». Судя по всему, «крик новорожденного» раздается лишь после эмо­ ционального осознания конца родового кризиса - ведь роль кри­ ка не сыграл первый настоящий выстрел при осаде Форт-Самте ра. Галлюцинации «крика новорожденного» могут появляться, даже если известие о начале войны ошибочно. Когда в 1938 г. Гитле­ ру вручили сообщение, что чешские вооруженные силы в состо­ янии боевой готовности, а война в Европе, которой так долго из­ бегали, похоже, вот-вот начнется, переводчику Паулю Шмидту показалось, что в наступившем на несколько минут гробовом мол­ чании послышался «громкий бой барабанов».28 «Крик новорожден­ ного» был настолько необходим, что лидеры, включая Вудро Виль­ сона и ФДР,* всегда под любыми предлогами старались отложить вступление нации в войну до тех пор, пока не чувствовали экзальтацию, соответствующую началу вдоха при первом крике.

Вот что ответил Вильсон в начале 1917 г., когда в кабинете ми­ нистров ему сказали, что Америка под его руководством соглас­ на хоть сейчас идти на войну:

«Все равно это еще не то, чего я жду, этого недостаточно.

Вот когда они будут готовы бежать с криками «ура», я воспользуюсь их готовностью». *Франклин Делано Рузвельт.

ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА Чем больше я анализирую слова лидеров, тем больше прихо­ жу к выводу, что все их понимание войны — это групповая фан­ тазия рождения, и бороться против нее почти бесполезно. Во вре­ мя Кубинского ракетного кризиса, например, война между США и СССР была предотвращена лишь после миротворческого письма Хрущева к Кеннеди, в котором содержался призыв не уподоб­ лять нации «двум слепым кротам», дерущимся до смерти в тун­ неле. Еще более показателен шифр, использованный японским послом Курусу, когда он позвонил в Токио, чтобы сообщить, что переговоры с Рузвельтом потерпели неудачу и что самое вре­ мя начинать бомбежку Перл-Харбора. Пытаясь иносказательно. передать информацию, из которой Токио сделает вывод о необ­ ходимости начала войны, Курусу объявил, что «ребенок вот-вот родится» и спросил, как обстоят дела в Японии. «Насколько ве­ роятно, что ребенок родится?» «Очень вероятно, — последовал ответ. - Ребенок вот-вот родится». Единственная проблема была в том, что американская разведка, подслушивавшая разговор, сразу поняла смысл такого шифра. Похоже, что образ войны как родов уходит далеко вглубь истории. Нума воздвиг бронзовый храм Януса, римского бога дверей и ворот, и когда римляне шли на войну, огромные двой­ ные двери храма были открыты - образ рождения, который час­ то появляется в снах. Другие нации впоследствии заимствова­ ли римскую символику, и, начиная войну, объявляли, как «Чика­ го Трибюн» в тот день, когда Линкольн написал воззвание к войскам: «Ворота Януса открыты. Надвигается буря». Ни одна американская война не обходилась без родовой символики, начи­ ная с Американской революции, полной родовых образов отде­ ления от материнской страны - Сэмюэль Адаме характеризует ее как борьбу «ребенка за независимость... он борется за право родиться»32 - и заканчивая Вьетнамской войной, которая внача­ ле представляет собой «засасывающую дыру в болоте», потом превращается в «бездонную яму», из которой надо как-то выз­ волить «перепачканного ребенка»,33 и заканчивается извлечени­ ем ребенка на свет божий.

. Некоторые образы военной символики совершенно ясны и недвусмысленны. Так, не надо быть психоаналитиком, чтобы проинтерпретировать сообщение, отправленное по телеграфу президенту Трумэну. В нем сообщалось, что сборка первой атом­ ной бомбы прошла успешно: «Ребенок родился». То же можно сказать и о названии бомбы, сброшенной на Хиросиму - «Ма­ лыш*, или о названии самолета, из брюха которого эта бомба полетела, - ему было присвоено имя матери пилота. Однако мно­ гие образы становятся понятны лишь после знакомства с клини­ ческими исследованиями психотерапевтов на тему снов о рож­ дении. Мне и до этого были известны многие книги на эту те­ му, от очерков Ранка о родовой травме до обширной работы Янова о переживании рождения заново во время примальной терапии. Однако, начав более близко знакомиться с такой лите­ ратурой, я научился находить символы там, где до этого их не за­ мечал, и открыл целый ряд новых образов. Я обнаружил мало­ известную книгу, написанную 25 лет назад психоаналитиком Нандором Фодором и озаглавленную «Поиски любимого: кли­ ническое исследование родовой травмы и пренатальная профи­ лактика». В свое время книгу проигнорировали только потому, что она далеко опережала эпоху. Там есть и полное описание насиль­ ственных моментов «нормальных» родов, в каждом пункте пред­ восхищающее работу Фредерика Лебойера,34 и план лечения ро­ довой травмы для психотерапевтов, опережающий многие рабо­ ты Артура Янова.

Один из родовых символов, на которые Фодор призывает об­ ратить внимание, - это образ огня, а еще чаще связанные с ним кошмары. Согласно Лебойеру и Фодору, кожа новорожденного крайне чувствительна, и в течение тех долгих часов, пока длятся роды, а также непосредственно после рождения ребенок чувст­ вует себя так, будто его кожу палят огнем, особенно если тем­ пература в комнате выше 98°F или ребенка закутывают в гру­ бую ткань.35 Осознав этот факт, становится легче понять исто­ рический образ «опустошительного огня» войны. Кроме того, как в снах распространенным родовым символом является попа­ дание в горящий дом, так и приемы ведения войны включают предание огню людей и домов, даже если затраты при этом не оправдывают себя, как в случае со «стратегической бомбарди­ ровкой» Европы во второй мировой войне. Между войной и со­ жжением существует тесная связь, заставлявшая войска сжи­ гать даже те деревни, которые предположительно принадлежа­ ли союзнику, - так было во Вьетнаме. Порыв, побуждающий предавать огню людей, деревни и города, не связан с военными целями, он стоит за их пределами. В книге Фодора говорится и о другим сновидческом образе, связанном с рождением, - па ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА дение или прыжок с башни. Конечно же, это повторение самого момента рождения: когда ребенок падает вниз головой, в нем включаются инстинктивный страх высоты, и он начинает рефлек торно хвататься руками за опору. Лишь тому, кто настроил свое «умственное ухо» на восприятие этих образов, становится ясно, что в решающий момент лидеры используют именно символи­ ку «прыжка с башни», когда сообщают о войне. Например, когда Япония уже решила начать войну с Америкой, ее правительству был представлен объемистый документированный доклад, из ко­ торого следовало, что военная мощь Америки по всем характе­ ристикам по меньшей мере в 10 раз превосходит японскую, и что поражение Японии предопределено. Но страна находилась уже на стадии неотвратимого «скатывания к войне», и Токио, имея бесчисленные доказательства грядущего поражения Японии, объя­ вил: «Сейчас такой момент, когда мы должны набраться муже­ ства и совершить нечто неслыханное — как прыжок с закрыты­ ми глазами с веранды храма Кийомицу!» Министр иностранных дел Франции при подписании Мюнхенского соглашения также сравнил войну с «прыжком с Эйфелевой башни».

Когда я закончил заново анализировать свой исторический материал, мне уже было ясно, что убийство (впрочем, иногда и спасение) «невинных младенцев» во время войны было не про­ сто побочным следствием войны, случайностью. Напротив, дети составляли сердцевину фантазии войны. Посмотрите, как часто войны начинались «потрошением беременных женщин»

врага, турецкими ли штыками, деревянными ли кольями красных кхмеров.38 Посмотрите, как часто войны завершались миссия­ ми по «спасению детей», было ли это «детским мостом» в Аме­ рику из Вьетнама или нацистскими Лебенсборн-проектами в Европе, когда дети из оккупированных стран подвергались из­ мерению специальными инструментами типа акушерских и от­ бирались по признаку расовой чистоты - одних убивали, дру­ гих признавали истинными арийцами и отправляли в Германию на воспитание. Посмотрите, как часто убийство детей - как, на­ пример, в процессе Келли - становится в эмоциональном смыс­ ле поворотным пунктом войны. Обратите внимание, осознав, что американцы действительно убивали детей (что они, конечно, делали всегда), общественное мнение стало отрицательно отно­ ситься к войне. Как обнаружил Фодор в исследованиях снов о рождении39 и как вывела Мелания Кляйн из клинической 5.

130 ллойд ДЕМОЗ практики,40 выход из родового канала при рождении связан с одновременным внедрением в материнское тело. Слияние этих двух фантазий и составляет сущность фантазии, отождествляю­ щей войну с родами, в соответствии с которой страна должна подвергнуться оккупации, чтобы вырваться из «окружения», а страна-оккупант испытывает потребность в контроле и уничто­ жении плохих детей в материнском теле, ненавистных конкурен­ тов, ущербное содержимое чрева. Плохие дети - содержимое чужой страны, и их следует удалить, а может быть, спасти. Такой взгляд продиктован не только моей приверженностью теории Кляйн. Исторический материал полон подобной символики. На­ пример, Гитлер начал вторую мировую войну не только потому, что чувствовал потребность Германии в «лебенсраум», жиз­ ненном пространстве, но и потому, что считал необходимым спас­ ти хороших (немецких) детей в соседних государствах и убить плохих детей (еврейских, польских и т. д.). Образ матери, свя­ занной узами кровного родства с детьми, которых надо спасти, ясно виден в словах Гитлера из «Майн кампф»:

«Немецкая Австрия должна вернуться к великой мате­ ри Германии, и не только по экономическим соображе­ ниям разного рода... Общая кровь принадлежит обще­ му рейху. Пока германская нация не может даже собрать в единое государство своих собственных детей... она не вправе думать о колонизации...» Но помимо тех немногих хороших детей, которые заслуживают спасения, существует скверное большинство, ненавистные жиль­ цы материнского тела, которые должны быть ликвидированы. В самом.деле, те же газовые камеры, служившие целям геноцида, первоначально (в начале 1939 г.) использовались для уничтоже­ ния психически больных и увечных детей, и лишь два года спу­ стя в них стали загонять евреев и других,42 которые были все равно что плохие дети. Скверными детьми они стали вследствие сброса эмоций, "описанного выше, в разделе о внутренних и вне­ шних уборных. В конечном итоге ребенок должен умереть, и со­ временные войны удовлетворяют детоубийственные импульсы человечества не менее эффективно, чем детские жертвоприноше­ ния и убийство детей в прошлом. Продолжая экскурс в методологию психоистории, остановимся на одном обстоятельстве, которое вносит гораздо больший вклад в специфический момент психоисторического открытия, чем тех ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА, ническая подготовка психоисторика. Конечно, мне помогли позна­ ния и в истории, и в психоанализе - без них я не смог бы сориентироваться в литературе по этим двум областям. Одна­ ко настоящим прорывом в осознании родовой символики войны я обязан своему собственному эмоциональному развитию. Зада­ ча выходила за рамки моего интереса к причинам войн в послед­ ние два десятка лет и не имела ничего общего с теоретизирова­ нием на тему образов родовой травмы, ведь я не являюсь после­ дователем ни Ранка, ни Янова.

Гораздо важнее теоретических знаний оказались, к примеру, мои личные занятия психоанализом, особенно седьмой-восьмой год этих занятий, когда я проводил долгие часы в попытках за­ ново пережить и понять значение сновидений, в которых тонешь, либо тебя засасывает водоворот или зыбучие пески. Или же, когда сыну исполнилось два года, проводил с ним сотни часов, играя в «мамин живот». Мы ползали в темноте под одеялом, а потом притворялись, что падаем с кровати, с криками: «Помогите! Спа­ сите!» Эта бесконечная игра доставляла ему явное удовольствие, он чувствовал себя хозяином положения. Психоистория, как и психоанализ, - наука, в которой личные чувства исследователя не менее, а может, даже более важны, чем его глаза или руки. Как и глаза, чувства страдают погрешностями, они не всегда дают точную картину. Но ведь психоистория имеет дело с мотивами людей, поэтому оценка мотивов во всей их сложности только выиграет, если психоисторик начнет идентифицировать себя с действующими лицами истории вместо того, чтобы подавлять чувства, как проповедуется и практикуется в большинстве «наук».

Разучившись ставить себя на место объектов изучения, психо­ историк окажется в положении биолога, забывшего, как пользо­ ваться микроскопом. Поэтому эмоциональное развитие психо­ историка - не менее важная тема обсуждения, чём его (ее) ин­ теллектуальное развитие. Само собой, оно подразумевает в качестве важнейшей предпосылки занятия личным психоанали­ зом - для психоисторика они не менее значимы, чем для психо­ аналитика. И все же, я думаю, не стоит делать из этого формаль­ ное требование..

Раньше я думал, что историки обладают эмоциональными на­ выками использования собственных чувств как инструмента пси­ хоисторического исследования, может быть, даже обучаются это­ му. Но, честно говоря, пообщавшись за последние десять лет, L 132 ллойд ДЕМОЗ пожалуй, с тысячью историков со всего мира по поводу проек­ та по истории детства или основания «Журнала», я убедился, что о большинстве традиционных историков этого не скажешь, хотя целое новое поколение психоисториков уже владеет методом.

Ожидать от среднего историка успехов в психоистории - все равно, что пытаться сделать астронома из слепого, настолько сильное отвращение он питает к любому психологическому про­ никновению в него самого или в исторический материал, идет ли речь о школьной психологии или о современных психологи­ ческих представлениях. Это обусловлено сложными историчес­ кими причинами, связанными с самоотбором в университетах в последние десятилетия и с другими процессами, вследствие которых факультеты истории потеряли так много эмоционально открытых студентов, ушедших в психологию. Поэтому всякий раз, когда я рассказываю ученым об эмоциональном развитии, необходимом психоисторику, чтобы из него вышел хороший ис­ следователь, и ловлю бессмысленные, непонимающие взгляды, я пытаюсь перевести разговор с психоистории на что-нибудь дру­ гое. Мои слушатели, как правило, живут в другом мире, там счи­ тается, что эмоциональные реакции не играют никакой роли в результате.

В доказательство важности эмоционального момента иссле­ дования приведу еще один, последний, пример. Многие годы я не мог понять, почему меня, радикалами антинационалиста, почти до слез трогает зрелище марширующих отрядов, когда мы с сыном стоим на параде. Было искушение проигнорировать эти чувства или навесить успокоительный ярлык, но меня так заинтересова­ ло это ощущение - когда военная музыка возносит ввысь - что я приобрел привычку вставать из-за своего стола в Нью-Йоркс­ кой публичной библиотеке и бежать к окну каждый раз, когда вниз по Пятой авеню проходил военный оркестр: я пытался схва­ тить суть ощущений и установить, что же за сила на меня дей­ ствует. Не беда, что я казался малость чудаковатым в глазах работавших тут же коллег, - я должен был попытаться ответить на этот исторический по своей сути вопрос. Лишь после откры­ тия образа войны как рождения я вернулся к вопросу, почему меня так трогают военные оркестры, - теперь у меня было пред­ чувствие, что я знаю ответ. На следующий парад я взял секун­ домер и прохронометрировал ритм оркестра. Оказалось - око­ ло 110-130 ударов в минуту. Затем я прохронометрировал не ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА Д которые успокоительные мелодии из популярной музыки, кото­ рые передавались по радио. Их ритм был от 70 до 80 ударов в минуту. Справившись у акушерки моей жены, я узнал, что нор­ мальная частота сердцебиения - около 75 ударов в минуту, а во время родовых схваток сердцебиение у женщины учащенное 110-150 ударов в минуту. Ясно, что, глядя на парад, я становился рождающимся ребенком, которого подхватило и понесло биение сердца матери, а слезы в моих глазах были по поводу неминуе­ мого отделения от матери! При этом я мог даже и не чувство­ вать себя ребенком. Может быть, мое открытие не столь уж важ­ ное, зато чисто психоисторическое. Подтвердить его мог кто угодно, используя привычные для науки критерии истины, но его открытие было доступно только психоисторику со специфичес­ кой моделью личности и даже стилем жизни, необходимыми для использования собственных эмоций в качестве инструмента ис­ следования групповой фантазии.

Все это не означает, что я чувствовал себя удовлетворенным тем, что нашел основную «причину» войны, придя к парадигме войны как родов. Наука ведь нацелена в основном не на поиск причин - она пытается решить проблемы, интересные с точки зрения ее внутреннего развития, а открытие причин часто быва • ет побочным следствием решения проблем. Я думаю, что своим исследованием я совершил нечто гораздо более важное для пси­ хоистории, чем обнаружение причины: я изменил постановку вопроса, который сам же задал. Я очертил новую проблему, составившую важную часть новой теоретической структуры, которая, чувствовал я, будет плодотворна и поддается эмпиричес­ кой проверке. Теперь я мог задать целый ряд новых вопросов, на­ пример: почему национальные проекты в одни моменты исто­ рии вызывают в лидерах чувства, связанные с рождением, а в другие моменты не вызывают? Посредством чего передаются эти проекции? Являются ли образы, связанные с рождением, защитой от других психических состояний руководящих групп или наций?


Бывают ли войны, не подчиняющиеся парадигме рождения, и если да, то какая символика приходит на смену родовой? Имеем ли мы здесь дело с разными моделями эволюции военной символики?

Почему групповые фантазии разворачиваются с такой преувели­ ченной медлительностью: оригинальный процесс занимает часы;

те же образы в сновидениях уплотняются, в несколько минут;

групповая фантазия воплощается в течение месяцев и лет?

434 ллойд ДЕМОЗ Именно способность порождать новые вопросы является от­ личительным признаком науки. Наука физика стала так быстро развиваться в семнадцатом-восемнадцатом веках не потому, что ученые были по каким-то причинам смышленее, чем окружающие люди. Образование тех первых ученых было довольно ограни­ ченным, зато знание окружающего мира - обширным. Этот прин­ цип имеет силу и для психоисториков, которые надеются преус­ петь там, где историки потерпели неудачу в попытке дать науч­ ное объяснение исторической мотивации. Психоисторики имеют шансы на успех не потому, что более остроумны, чем историки, а потому, что совершенно иначе представляют себе задачу и владеют инструментами исследования и научными моделями, которых нет у историков. Даже самые эрудированные из астро­ логов не могли понять движение планет, пока а) считали своей задачей, в сущности, повествование, а не решение научных про­ блем и б) не признавали телескоп. Точно так же самые эруди рованные историки не смогут понять причины, определяющие историю, пока а) считают своей задачей повествование, а не ре­ шение научных проблем, и б) не признают научное эмоциональ­ ное отождествление в качестве одного из основных инструмен­ тов исследования, Я полагаю, что другие психоисторики нашли близкие к моим способы эмоционального самоотождествления и ломки защитных механизмов. Рудольф Бинион, исследуя психобиографии Лу Ан дреас-Саломе и Гитлера, несколько лет накапливал горы матери­ ала по их мотивационным моделям, а потом на несколько ме­ сяцев засел с этим материалом и стал читать и перечитывать каждый фрагмент до тех пор, пока «части не соединились в еди­ ное целое, все факты расположились по порядку: один-единствен­ ный факт принес окончательную уверенность».44 Генри Эбель на несколько часов погружается в исторический материал и окру­ жает себя «первинами», когда строит свободные ассоциации с материалом и сосредоточенно пытается добраться до более глу­ бокого уровня мотивации, чем тот, который обнаруживается при простом чтении. Как и мое толкование снов в целях устране­ ния защиты, мешающей открытию, все эти методы являются попытками психоисториков сформировать инструменты иссле­ дования, которые подобно микроскопу или телескопу откроют доступ к материалу, ранее отвергаемому. Психоисторикам свой­ ственно скорее делать «переоткрытия», чем открытия - они ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА открывают то, что мы все уже знаем и чему следуем в сво­ их поступках. Наши открытия касаются внешних обстоятельств, но целиком зависят от нашей способности сломать внутреннюю защиту, мешающую признать то, что мы делаем все время. Каж­ дый, кто идет на войну, говорит на языке родовой символики, от­ зывается на барабанный бой родовых схваток, общается с други­ ми идущими на войну посредством родовых символов;

у любо­ го историка в книге можно найти сколько угодно фраз типа: «Все громче и чаще становился пульс надвигающегося насилия, и на­ ция неотвратимо приближалась к родовым мукам войны». Все это знают - и никто этого не знает. Лишь психоисторик, научив­ шись использовать то, что у него «внутри», для понимания тво­ рящегося «снаружи», может рассчитывать на успех там, где тол­ пы его предшественников потерпели неудачу, пытаясь постичь и удержать под контролем те самые групповые фантазии, кото­ рые мы решили назвать нашей историей. • ПРИМЕЧАНИЯ 1. Geoffrey Barraciough, «Farewell to Hitler», New York Review of Books, April 3, 1975, pp. 11-16;

«Freud's Pop», Harpers, April, 1975, pp. 9-10;

Gertrude Himmelfarb, «The 'New History'», Commentary, January, 1975, pp. 72-78;

Lloyd deMause, «Our Forebears Made Childhood a Night­ mare», Psychology Today, April, 1975, pp. 85-90;

«The Baby Killers», Human Behavior, July, 1974, pp. 70-71;

Elie Kedourie, «New Histories for Old», London Times Literary Supplement, March 7, 1975, pp. 2-4;

Gertrude Himmelfarb, «Clio and Oedipus», London Times Literary Supplement May 23, 1975, p. 565.

2. Chicago: University of Chicago Press, 1975..

3. «History: The Muse and Her Doctors», American Historical Review (1972), 36-64.

4. Carl Hempel, «The Function of General Laws In History» in Herbert Feigel and Wilfred Sellars, eds., Readings in Philosophical Analysis. New York: Appleton-Century-Crofts, 1949.

5. Alan Donagan, «Explanations in History», in Patrick Gardiner, ed., Theories of History. New York: The Free Press, 1959.

6. Lloyd deMause, ed., Psychohistory: A Bibliographic Guide. New York:

Garland Publishing, 1975.

7. Steven Runciman, History of the Crusades. 3 Vols. Cambridge: Cam­ bridge University Press, 1950.

8. Kedourie, TLS, p. 3.

9. A. J. P. Taylor, The Origins of the Second World War. New York:

Atheneum, 1968, pp. 216, 217.

136 ллойд ДЕМОЗ 10. Max Montgelas and Walter Schucking, eds., Outbreak of the World War:

German Documents Collected By Karl Kautsky. Oxford: Oxford University Press, 1924, pp. 63, 307, 266, 161.

11. Montglas, Outbreak, pp. 250 ff. Неотвратимость скатывания к войне, как и вообще большинство иррациональных черт военного процес­ са, наилучшим образом суммированы и снабжены хорошо подобран­ ными ссылками в Geoffrey Blainey, The Causes of War. New York:

The Free Press, 1973.

12. Ole R. Holsti and Robert С North, «The history of human conflict» in Elton B. McNeil, ed., The Nature of Human Conflict. Engiewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1965, p. 166.

13. Luigi Albertinl, The Origins of the World War of 1914. Vol. 11. Oxford:

Oxford University Press, 1952, p. 132;

Imanuel Geiss, ed., July 1914: The Outbreak of the First World War: Selected Documents. New York:

Charles Scribner's Sons» 1967, p. 295.

14. Ralph H. Lutz, Fall of the German Empire 1914-1918: Documents of the German Revolution. Vol. I. Stanford: Stanford University Press, 1932, p. 13..

15. Что касается различных уровней родительской заботы о детях, см.

Lloyd deMause, ed., The History of Childhood. New York: The Psycho history Press and Harper & Row, 1974 and 1975.

16. Nandor Fodor, The Search for the Beloved: A Clinical Investigation of the Trauma of Birth and Pre-Natal Conditioning. New Hyde Park:

University Books, 1949, pp. 35-45.

17. Arthur Janov, The Feeling Child: Preventing Neurosis in Children. New York: Simon and Schuster, 1973, pp. 41-81.

18. Bruce Catton, The Coming Fury. Garden City. N.Y.: Doubleday & Co., 1961, p. 32.

19. William Eddis, Letters from America, Cambridge. Mass.: Harvard University Press, 1969, p. 151.

20. Max Montgeias and Walter Schucking, eds., Outbreak of the World War:

German Documents Collected By Karl Kautsky. New York: Oxford University Press, 1924, p. 56.

21. Herbert Feis, The Road to Pearl Harbor. Princeton: Princeton University Press, 1950, pp. 293, 265.

22. Richard W. Leopold and Arthur S. Link, eds. Problems in American History. New York: McKay, 1965, p. 762.

23. Feis, Pearl Harbor, p. 293.

24. Barbara Tuchman The Guns of August. New York: The Macmillan Co., 1962, p. 25. Catton, Fury, p. 325.

26. Carl Sandburg, Abraham Lincoln: The War Years. Vol. 1. New York:

Harcourt, Brace & Co., 1939, pp. 236-7. ' 27. Sidney Aster, 1939: The Making of the Second World War. New York:

Simon and Schuster, 1973, p. 387.

ПСИХОИСТОРИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУКА 28. Paul Schmidt, Statist auf diplomatischer Buhne 1923-45. Bonn, 1949, p. 413.

29. Joseph P. Tumulty, Woodrow Wilson As I Knew Him. New York;

Doubleday, 1921, p. 235.

30. Robert F. Kennedy, Thirteen Days: A Memoir of the Cuban Missile Crisis. New York: W. W. Norton. 1969. p. 89.

31. Toland, Rising Sun, pp. 174-5.

32. Henry Steele Commager and Richard B. Morris, eds., The Spirit of Seventy-Six Vol. I. New York: Bobbs-Merrill Co., 1970, p. 294.

33. David Halberstam, The Best and the Brightest. New York: Random House, 1969, pp. 249, 601, 617.

34. Frederick Leboyer, Birth Without Violence. NY: Alfred Knopf, 1975.

35. Личное сообщение д-ра Лебойера на Тэррнтаунской конференции по ненасильственным родам 19 апреля 1975 г.;

Fodor, Search, pp. 16, 93-103.

36. John Toland, The Rising Sun: The Decline and Fall of the Japanese Empire, 1936-1945. New York: Random House, 1970, p. 112.

37. Laurence Thompson, The Greatest Treason: The Untold Story of Munich. New York: William Morrow & Co., 1968, p. 112.

38. Robert Sam Anson, «Withdrawal pains», New Times, March 21, 1975, p. 25.


39. Fodor. Search, p. 253ff.

40. Melanie Klein, Narrative of A Child Analysis. New York: Basic Books, 1960.

41. Adolf Hitler, Mein Kampf. New York: Reynal & Hitchcock, 1939, p. 3.

42. Lucy S. Dawidowicz, The War Against The Jews 1933-1945. New York Holt, Rinehart and Winston, 1975, p. 132.

43. Заканчивая эту статью, я обнаружил, что больше года назад встре­ тил указание на сущность детской образности в The First Part of the Revelation of Moses the Son of Jehoshar (Fort Lee, N.J.: Argonaut Books, 1973, pp. 58-9, 102, 106) в блестящем афоризме Генри Эбе ля, который описывал как «из Дрездена, Берлина и Хиросимы тоже сделали удушливую жаркую матку» и как «люди удивлялись без­ застенчивому зверству, с которым нацисты убивали младенцев и вообще детей. Но в этом и была вся соль. Беззащитные взрослые, которых убивали нацисты, тоже были для них «детьми». Чем более безжалостными детопожирателями они были, тем меньше станови­ лась вероятность, что их самих сожрут как младенцев. Чем боль­ ше малышей они втолкнули бы в удушливую жаркую матку, тем скорее Мама пощадила бы их самих».

44. Rudolph Binion, «Hitler's Concept of Lebensraum», History of Childhood Quarterly: The Journal of Psychohistory 1 (1973): 196;

«My life with Frau Lou» in Perry Curtised., The Historian's Workshop. New York:

Knopf, 1970, pp. 293-306.

45. Henry Ebel, «Primal therapy and psychohistory» History of Childhood Quarterly: Tlie Journal of Psychohistory 2 (1975): 563-70;

and The First Part of the Revelation of Moses the Son of Jehoshar.

Глава ФОРМИРОВАНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ ЛИЧНОСТИ ПУТЕМ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ВИДООБРАЗОВАНИЯ История - действительно театр.

Этот сценарий она отстаивала до конца.

• * Что породило Америку? Что превратило группу тоталитарных и фанатичных англичан, охотников за ведьмами и за головами, в нацию неистово независимых янки за срок меньший, чем столе­ тие? Какие же внезапные психические изменения в мире, приспо­ собленном к по-зимнему медленным переменам в историческом типе личности, сорвали с европейского человека его застывшую феодальную маску и высвободили неистовый индивидуализм, который в конце концов привел к созданию первой в мире современной демократии?1 Что-то новое произошло с личностью в Америке. Кондорсе думал, что американцы «вышли из истории», Тюрго называет их «надеждой человечества». Многие соглаша­ лись, что это произошло. Но что вызвало это? Последние 200 лет историки отвечали на этот вопрос одно­ сложно: Америку породили' деревья. Деревья и открытое про­ странство дали колонистам эту свободу начать с нуля, сменив ФОРМИРОВАНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ ЛИЧНОСТИ сложную европейскую иерархию на безначальственную амери­ канскую простоту. К сожалению, такое «природное» объяснение сталкивается с двумя проблемами. Во-первых, важнейшие обще­ ственные институты в нетронутом виде принесли в Америку сами колонисты в своих головах, и два поколения колонистов после высадки пуритан в Новой Англии были такими же тота­ литарными, кастовыми и нетерпимыми, как везде в Европе. Не­ смотря на эти деревья. Во-вторых, если деревья, открытое про­ странство и бодрое начало могли породить демократическую личность, то почему же этого не произошло в Бразилии, в Мек­ сике или в Сибири?

В поиске причин, породивших Америку, историкам больше все­ го мешает их обязательное допущение, что «исторические собы­ тия» вызываются предшествующими «историческими событиями».

Поэтому большинство исторических объяснений по сути и ныне повествовательны. Америку породило историческое событие столкновение колонистов с Природой. На самом деле ошибоч­ но изначальное методологическое допущение: в научном смыс­ ле историческое действие не обрекает группу людей на опреде­ ленное действие в будущем и не может, следовательно, быть его причиной. Наша война с Японией была вызвана не Перл-Харбо ром - будь мы другими, не стали бы давать сдачу. Научное объяснение причин исторического события в любом случае дол­ жно включать описание того, как формировался исторический тип личности, в том числе в детстве. Таким образом, по своей на­ учной сути вопрос «что породило Америку?» оказывается бли­ зок к вопросу «что породило жирафа?» И тот, и другой требуют эволюционного ответа. Жираф - продукт биологического видо образования, обособления от определенного предкового млеко­ питающего путем отбора в изолированной ответвившейся попу­ ляции на определенном этапе биологической эволюции в неко­ торых условиях естественной среды. Америка - это продукт психологического видообразования, обособления от определен­ ной предковой в психологическом отношении нации путем от­ бора в изолированной ответвившейся популяции на определен­ ном этапе эволюции детства в некоторых условиях групповой среды. Как биологическая структура передается через гены, так и психическая структура передается через «психогенные» вза­ имодействия ребенка и родителя. Как современные комплексные исследования по эволюционной биологии изучают процесс генетического мутирования как основной источник новых гено­ типов, так и современная научная психоистория изучает психо­ генное взаимодействие между матерью и ребенком как исходный источник психотипов - новых исторических типов личности.

Самое неожиданное - то, что психологическое видообразование, как и биологическое, оказывается строго закономерным процессом.

Психические изменения проходят через стадии, которые можно назвать «психогенными стилями». Они аналогичны стадиям эво­ люции биологических таксонов. Каждое новое поколение матерей воспитывает очередное поколение детей и пытается удовлетворить их потребности новыми, более передовыми способами, чем те, ко­ торые испытали в детстве сами.

Каждый шаг вперед в психогенном стиле уменьшает эмо­ циональную дистанцию между матерью и ребенком. Потребно­ сти ребенка вызывают у взрослого тревоги. Свойственный антич­ ности стиль детоубийства справлялся с этими страхами благо­ даря таким мерам, которые постоянно ставили под угрозу жизнь ребенка. Очень часто доходило до детоубийства, совершавшего ФОРМИРОВАНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ ЛИЧНОСТИ ся в равной степени богатыми и бедными. Средневековый стиль отказа не убивал, но постоянно отвергал ребенка, отправляя его к кормилице, на воспитание в чужую семью или в монастырь.

Стиль двойственности, распространившийся в эпоху Возрожде­ ния, рассматривал ребенка как безнадежного грешника, носите­ ля зла, и в. то же время сильно идеализировал его. В восемнад­ цатом веке благодаря распространению навязывающего стиля появились матери, которые могли уделить ребенку толику своей любви, но лишь при условии полного контроля его эмоций. В на­ стоящее время преобладает социализирующий стиль, при котором родители в неявном виде манипулируют ребенком, главным обра­ зом заставляя его почувствовать вину или проникнуться роди­ тельскими целями.

Каждый психогенный стиль, в свою очередь, дает историчес­ ки новый психотип взрослого: типичный для античности шизоид­ ный характер уступает место аутичному характеру средневековья, порожденному отказом от детей;

за маниакально-депрессивным характером позднего средневековья идет компульсивный харак­ тер начала нового времени - результат навязывающего воспи­ тания;

и, наконец, для современного общества обычны различные типы тревожного характера..

Каждый из этих стилей отношения родителей к детям явля­ ется историческим достижением. Дарвин первым обратил вни­ мание на то, что эволюционное древо вполне может служить и схемой классификации, поскольку эволюционные ступени не от­ мирают, а существуют в виде современных представителей. Это справедливо для любой эволюционной схемы, поэтому последо­ вательность психогенных стилей прошлого - это одновременно и перечень современных психоаналитических типов личности, представляющих собой результат нынешней неоднородности сти­ лей воспитания, в которой найдешь и битье, и сверхконтроль, свойственный навязывающему стилю. Почти все современные типы воспитания - это «психологические ископаемые», преобла­ давшие каждый в свою историческую эпоху аналогично тому, как современный класс рептилий в свое время был преобладающей группой позвоночных на Земле.

Параллелизм биологической и психологической эволюции не ограничивается тем, что и там, и здесь в соответствии с опре­ деленными закономерностями появляются новые формы. Неко­ торые из важнейших механизмов, определяющих различные 142 л л о й д ДЕМОЗ эволюционные пути, тоже оказываются одинаковыми. Так, два эво­ люционных механизма - отбор и изоляция - оказываются в центре не только современной теории биологической эволюции, но и психогенной теории истории, особенно в нашем случае с эволюцией американской личности. Что касается процесса появ­ ления новых вариантов путем мутирования или психогенного взаимодействия матери и ребенка, это лишь половина разговора.

Не менее важны закономерности, определяющие рост и сохра­ нение нового варианта. Теперь, когда мы уже сказали о механиз­ мах отбора и изоляции, оставим тему «происхождения психови­ дов» и вернемся к нашему вопросу: «Что породило Америку?»

Когда биологический вид колонизирует новую местность, то в географическую изоляцию попадает ограниченное число особей, и отклоняющиеся варианты не «разбавляются», как в большой популяции-родоначальнике. Так же и в Америку, в географичес­ кую изоляцию, первоначально попало небольшое число матерей из европейской популяции, поэтому отклоняющиеся психогенные варианты не «растворились» среди менее продвинутых стилей взаимоотношения родителей и детей. Таким образом, американ­ ские колонии были обогащены представителями новых психови­ дов - нечто вроде Галапагосских островов психоистории.

Давайте взглянем на этих необычных матерей. Это был сем­ надцатый век, его эволюционный момент мы определим как за­ кат амбивалентного стиля воспитания.

Из маленьких девочек все чаще и чаще вырастали матери нового типа, и этот процесс достиг такого размаха, что в исто­ рии детства наступил поворотный момент, когда детей женского пола практически перестали убивать как якобы недостойных жизни, второсортных. А ведь практика убийства девочек восхо­ дит даже не к античности, а к еще более глубокой древности — к нашим палеолитическим истокам. (Что касается ссылок на де­ мографию здесь и в дальнейшем, смотрите приложение.) К со жалению, те маленькие девочки, которые знают об убийстве ро­ дителями их братьев или сестер, очень часто вырастают плохи­ ми матерями. В античности детей убивали открыто, поэтому даже у богатых родителей «практически никогда не было больше од­ ной дочери». В средние века детоубийство встречало слабое про­ тивостояние церкви, но его уровень снижался очень медленно, при­ чем от девочек избавлялись гораздо чаще.5 Убивали либо откры­ то, либо отправляя к «нянькам-убийцам» с оплатой всего лишь ФОРМИРОВАНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ ЛИЧНОСТИ на несколько недель вперед, либо очень короткое время вскарм­ ливая девочек грудью (меньше, чем мальчиков), отчего они ста­ новились восприимчивыми к болезням и умирали. Эти и другие формы избавления от детей преимущественно женского пола широко практиковались в то время. Как правило, в современ­ ном обществе девочки биологически выносливее мальчиков и умирают реже, но на графике, составленном по данным перепи­ сей населения в разные исторические эпохи, мы видим, что маль­ чиков примерно в полтора раза больше, чем девочек, и только в семнадцатом веке их становится примерно поровну. Это мо­ жет служить доказательством убийства детей женского пола.

Даже в то время соотношение мальчиков и девочек сильно варьировало по областям и классам, что отражало разнообразие психогенных стилей в Европе семнадцатого века. Англия на сто­ летие опережала Францию и на два столетия - остальную Ев­ ропу по таким ключевым показателям, как снижение детоубий­ ства, отказ от тугого пеленания, от передачи ребенка кормилице.

Во Франции даже в восемнадцатом веке 80% парижских детей Илл. 3 - Соотношение мальчиков и девочек как показатель филицида...

144 ллойд ДЕМОЗ отдавались на несколько лет специально нанятым кормилицам в деревни, а по возвращении домой почти сразу отправлялись в школу или в ученики. Многие французы поэтому совершенно искренне говорили, как Талейран, что не провели под отцовским кровом и недели. В этот же период в Германии и в Италии родители еще кастрировали маленьких мальчиков, примерно каж­ дого сотого, надеясь потом заработать на их певческих способ­ ностях. В России в это же время новорожденных детей полага­ лось «закалять», надолго окуная в ледяную воду. В Италии мла­ денцев еще прибивали к телегам и выставляли на всеобщее обозрение в религиозной процессии: матери отдавали их на мучительную смерть в надежде, что их чадо, послужив религии, попадет на небо.

Да, в начале семнадцатого века Англия опережала всю Европу по части заботы о детях, но особенно это касалось английского среднего класса, из которого вышли очень многие американские матери, которым первым принадлежало историческое достиже­ ние - новое отношение к детям. Когда английская знать по-пре­ жнему отправляла детей к кормилицам, некоторая часть матерей среднего класса, особенно пуритан, стала брать на себя смелость лично присматривать за детьми и заниматься их воспитанием и вскармливанием. Эти матери впервые в истории не стали боять­ ся огромных тревог и страхов, неизбежных при попытках истин­ ной эмпатии к эмоциональным потребностям ребенка, которого кормишь грудью. Например, когда ребенок плакал оттого, что не хотел лежать спеленутым, такая мать не жаловалась, что «чело­ век рождается в кандалах» - фраза, которая до тошноты повто­ рялась всеми, начиная с Плиния,8 - а проявляла эмпатию и оставляла его распеленутым, невзирая на устрашающие преду­ преждения врачей. Французы говорили о неспеленутых англий­ ских младенцах, что это «весьма плачевное зрелище» и возмуща­ лись «вседозволенностью матерей... в Англии». Такие матери и стали фактором, сформировавшим американ­ скую личность. Американские матери первые в истории вплот­ ную испытали двойственные чувства к ребенку и начали форми­ ровать навязывающий стиль воспитания - черту нового време­ ни. Следуя этому стилю, мать относилась к ребенку с большими вниманием и последовательностью, больше времени уделяла его воспитанию и лучше сдерживала свои эмоции, чем при всех предыдущих стилях. Подтверждений этому масса.

ФОРМИРОВАНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ ЛИЧНОСТИ В колониальной Америке наблюдалась наилучшая пропорция числа девочек по отношению к мальчикам в мире, там меньше, чем во всех остальных странах того времени, от" детей отказы­ вались или избавлялись путем убийства. Америке не требовалось ни одного из тех громадных приютов для детей, которых так много было по всей Европе. В 1685 г. Сэмюэл Сьюолл расска­ зывает в дневнике, как увидел «первого из детей, которые были когда-либо... брошены в Бостоне*, а в это время в сточных канавах Лондона или Парижа каждое утро можно было найти сотни детей. Вдобавок Америка первой стала вводить всеобщее школьное обучение и первой начала кампанию против битья детей в школе и дома, первой прекратила отсылку детей к кор­ 13 милицам и тугое пеленание и первой стала выпускать лите­ ратуру по борьбе с мастурбацией у детей - верный знак, что навязывающий стиль начал распространяться всерьез. Нетрудно догадаться, что гости из Европы, глядя на такое воспитание, при нимались горько сетовать, что детей в Америке «балуют», что из за крайней «безнаказанности» они «становятся маленькими до­ машними тиранами» - отчасти из-за того, что американская мать не отдавала все свое внимание безраздельно отцу семейства и его гостям, а уделяла какую-то его часть детям. Дорогой ценой доставалась эмоциональная близость матери к ребенку при навязывающем стиле воспитания. Если парадиг­ ма предыдущего двойственного стиля звучала следующим обра­ зом: «Ты - то плохое, что внутри меня, я должен связать тебя и бить, ведь ты просто вместилище всего плохого, что во мне есть, спроецированного на тебя», то для матери нового навязывающе­ го стиля она уже поменялась: «Ты плохой, но если я признаю тебя и подчиню твою внутреннюю жизнь полному контролю, то тебе будет позволено быть ко мне ближе». Поэтому американс­ кие матери оказались первыми людьми, страдающими манией тотального контроля, доходившего до такой степени, которая в наше время наблюдается лишь в редких клинических случаях.

«Необходимо полностью подчинять их волю нашей, - заявил один американский родитель, - они обязаны в точности выполнять все, что мы потребуем». Ребенку еще не исполнялось года, а родите­ ли уже учиняли над ним «постоянный надзор», пытаясь «сломить его волю». Мать «боролась с волей» маленького ребенка до тех пор, пока тот не приучался подчиняться безоговорочно - немед­ ленно реагировать на команды и полностью подавлять крик;

146 ллойд ДЕМОЗ Джонатан Эдварде назвал это «замечательным образцом послу­ шания».18 При амбивалентном стиле воспитания мать устраива­ ла ребенку постоянные клизмы, чтобы вычистить из него «вся­ кую дрянь», в то время как мать навязывающего стиля впервые в истории начала приучать ребенка к туалету, причем довольно рано - с четырехнедельного возраста, тем самым устанавливая режим тотального контроля даже над его сфинктерами.

Поскольку матери старались ограничить применение битья как метода воспитания, чаще приходилось прибегать к крайним психологическим мерам. Так, детям постоянно грозили, что сер­ дитый Бог покарает их за непослушание смертью: «Он держит тебя над адской бездной, как держат над огнем паука или какое нибудь отвратительное насекомое». Даже на уроках чистописа­ ния порой надо было писать по многу раз одну и ту же фразу:

«Запомни, что ты родился, чтобы умереть».20 Естественным ре­ зультатом такого воспитания был ребенок, который, как Давид Феррис, чувствовал смерть «привычной подругой своих мыслей», или, как двухлетняя Элизабет Батчер, лежа в колыбели, размыш­ лял над своей «грешной развращенной природой»,21 Жизнь этих детей изобиловала психотическими эпизодами. Так, парижские дети иногда «начинали вести себя очень странно... залезали в отверстия, заползали под стулья или принимали разные причуд­ ливые позы, делали странные жесты...» Когда мать чувствует, что ребенок достаточно запуган и на­ ходится всецело под ее контролем, наступает счастливый момент:

ребенок наконец допущен к матери, и это сладостное слияние с ней в воображении ребенка часто превращается в слияние с Христом. Эдварде рассказывает о четырехлетней Феб Бартлет (1735 г.). После бесконечной молитвы в чулане вместе с мате­ рью она выслушала поучительный рассказ о наказании, ожида­ ющем ее в аду, а потом отправилась снова в чулан молиться в одиночестве:

«Господи, пошли мне спасение! Молю, прости мне мои грехи!» Закончив молитву, девочка вышла из чулана, по­ дошла к матери, села рядом и громко зарыдала... Мать спросила, боится ли она, что Бог не станет посылать ей спасение. Девочка ответила: «Да, я боюсь попасть в ад!»..

Мать попыталась ее утешить и сказала: «...Ты должна..

быть хорошей девочкой»...Девочка продолжала плакать и что-то говорить;

затем перестала и начала улыбаться;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 14 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.