авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Украинская ассоциация Киевский национальный Московский государственный преподавателей русского языка университет университет и литературы им. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Климов Г. А. Методика лингвогенетических исследований (Введение) // Общее языкознание : методы лингвистических исследований. – М., 1973. – С. 9. 2 Березин Ф. М. Русское языкознание конца ХІХ – начала ХХ в. – М., 1976. – С. 84–86, 94–105, 137–140, 144–148. 3 Глущенко В. А. Принципи порівняльно-історичного дослідження в українському і російському мовознавстві (70-і рр. ХІХ ст. – 20-і рр. ХХ ст. ) – Донецьк, 1998. – С. 136–144.

Шахматов А. А. [Рец.:] J. Gebauer. Historick mluvnice jazyka eskho. Dl. 1. V Praze a ve Vdnі, 1894. Dl. 3. V Ргazе a vе Vdnі, 1896 // Сб. Отд-ния рус. яз. и словесности. – 1900. – Т. 66. № 6. – С. 35;

Шахматов А. А. [Рец. :] Д. К. Зеленин.

Великорусские говоры с неорганическим и непереходным смягчением задненебных согласных в связи с течениями позднейшей великорусской колонизации. СПб., 1913 / Изв. Отд-ния рус. яз. и словесности. – 1915. – Т. 20. Кн. 3. – С. 148. 5 Глущенко В. А. Указ. соч. – С. 136. 6 Соболевский А. И. Смоленско-полоцкий говор в ХIII – ХV вв. // Рус. филол. вестн. – 1886. – Т. 15. – С. 22. 7 Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка. – 4-е изд. – М., 1907. – С. 76. 8 Там же. – С. 80. 9 Там же. – С. 122. 10 Виноградов В. В. Методы изучения рукописей, как материала для построения исторической фонетики русского языка, в исследованиях академика А. А. Шахматова // Изв. Отд-ния рус. яз.

и словесности. – 1922. – Т. 25 (1920 г. ). – С. 187. 11 Там же. – С. 187–188. 12 Зеленин Д. К. Великорусские говоры с неорганическим и непереходным смягчением задненебных согласных в связи с течениями позднейшей великорусской колонизации. – СПб., 1913. – С. 20–22, 376, 426. 13 Васильев Л. Л. К истории звука h в московском говоре ХIV – ХVII вв. // Изв. Отд-ния рус. яз. и словесности. – 1905. – Т. 10. Кн. 2. – С. 212. 14 Кримський А. Ю. Українська мова, звідкіля вона взялася і як розвивалася // Шахматов О. О., Кримський А. Ю. Нариси з історії української мови та хрестоматія з пам’ятників письменської староукраїнщини ХI – XVIII вв. – К., 1924. – С. 87–128. 15 Глущенко В. А. Указ. соч. – С. 137.

Шахматов А. А. [Рец.:] А. Е. Крымский. Украинская грамматика для учеников высших классов гимназий и семинарий Приднепровья. М., 1907 – 8 // Rocznik slawistyczny. – 1909. – Т. 2. – С. 144– 47. 17 Там же. – С. 144. 18 Шахматов А. А.

[Рец.:] Д. К. Зеленин. Великорусские говоры с неорганическим и непереходным смягчением задненебных согласных в связи с течениями позднейшей великорусской колонизации. СПб., 1913. – С. 337. 19 Там же. – С. 338. 20 Глущенко В. А.

Указ. соч. – С. 137. 21 Журавлев В. К. Наука о праславянском языке: эволюция идей, понятий и методов // Бирнбаум X.

Праславянский язык: достижения и проблемы в его реконструкции. – М., 1987. – С. 470. 22 Фортунатов Ф. Ф.

Сравнительная фонетика индоевропейских языков: краткий очерк // Фортунатов Ф. Ф. Избр. труды: в 2 т. – М., 1956. – Т. 1. – С. 398. 23 Журавлев В. К. Указ. соч. – С. 477. 24 Шахматов А. А. Очерк древнейшего периода истории русского языка. – М., 2002. – С. V. 25 Там же. – С. 288–296. 26 Глущенко В. А. Указ. соч. – С. 139. 27 Соболевский А. И. Указ. соч. – С. 59. 28 Ягич И. В. Критические заметки по истории русского языка // Сб. Отд-ния рус. яз. и словесности. – 1889. – Т. 46.

№ 4. – С. 37. 29 Фортунатов Ф. Ф. Указ. соч. – С. 311–312. 30 Кульбакин С. М. Украинский язык: краткий очерк исторической фонетики и морфологии. – Харьков, 1919. – С. 27. 31 Дурново Н. Н. Очерк истории русского языка. – М.;

Л., 1924. – С. 175. 32 Кульбакин С. М. История русского языка. Краткая фонетика: из лекций, читанных в 1909 – 10 уч. ак. г.

[– Литограф. изд.–] Харьков, [1909 – 10]. – С. 6. 33 Шахматов А. А. [Рец. :] Е. Ф. Будде. К истории великорусских говоров. Опыт историко-сравнительного исследования народного говора в Касимовском уезде Рязанской губернии.

Казань, 1896 // Сб. Отд-ния рус. яз. и словесности. – 1898. – Т. 46. – С. 25–73. 34 Будде Е. Ф. К истории великорусских говоров. Опыт историко-сравнительного исследования народного говора в Касимовском уезде Рязанской губернии. – Казань, 1896. – С. 263, 281, 287, 325. 35 Ляпунов Б. М. Памяти академика А. А. Шахматова: обзор его лингвистических трудов // Отд. отт. из Изв. Отд-ния рус. яз. и словесности, 1923, 1924, т. 28, 29. – Л., 1925. – С. 234.

Дурново Н. Н. [Рец.:] Лекции по истории русского языка ординарного профессора Императорского Казанского университета Е. Ф. Будде. 1906/7 ак. г. Казань, 1907 // Отд. отт. из Изв. Отд-ния рус. яз. и словесности, 1908, т. 13, кн. 3. – Спб., 1908. – С. 28. 37 Будде Е. Ф. Лекции по истории русского языка. 1906/7 ак. г. – Казань, 1907. – С. 87.

Шахматов А. А. Очерк древнейшего периода истории русского языка. – С. 60. 39 Там же. – С. 62. 40 Там же. – С. 312.

Там же. – С. 311. 42 Там же. – С. 306. 43 Там же. – С. 330–343. 44 Глущенко В. А. Указ. соч. – С. 142.

Русистика Вып. 9-10 Киев – М. М. Тягунова (Киев) БЕССОЮЗНАЯ СВЯЗЬ В ДИАХРОНИИ (процесс развития бессоюзия на временнй оси) Проблема бессоюзия издавна обращает на себя внимание языковедов. Однако, как правило, исследователи занимаются вопросами, связанными с бессоюзным сложным предложением, и оставляют без внимания моменты, касающиеся бессоюзной связи как таковой: её специфики, места в системе типов синтаксической связи, взаимоотношений с пара- и гипотаксисом и т. п., что определяет общую цель изучения бессоюзия, с одной стороны. С другой стороны, всесторонний анализ бессоюзной связи обусловливает не только научную новизну исследования, но и его актуальность, так как вопрос об этом типе связи до настоящего времени остаётся открытым.

Цель данной статьи – по возможности проследить путь бессоюзной связи от начала письменности до наших дней и определить общие тенденции к использованию бессоюзия в процессе эволюции.

На необходимость соблюдения хронологического принципа при грамматическом рассмотрении языка обращали внимание многие языковеды. Известно, что А. А. Потебня 1 создал учение о грамматической изменчивости синтаксических категорий. И. А. Бодуэн де Куртенэ выдвигал принцип объективности по отношению к совершающемуся во времени генетическому развитию языка, отмечая, что “данный язык не родился внезапно, а происходил постепенно в течение многих веков: он представляет результат своеобразного развития в разные периоды… Механизм языка и вообще его строй и состав в данное время представляют результаты всей предшествовавшей ему истории, всего предшествовавшего ему развития… Задача исследователя состоит в том, чтобы подробным рассмотрением языка в отдельные периоды определить его состояние, сообразное с этими периодами, и только впоследствии показать, каким образом из такого-то и такого-то строя и состава предшествующего времени мог развиться такой-то и такой-то строй и состав времени последующего” 2.

“…Мы должны обращаться к древнему языку, – писал Ф. И. Буслаев, – не с тем, чтобы из сравнения с ним современной образованной речи определять её успехи, а преимущественно с тем, чтобы яснее понять ныне употребительные грамматические формы, сблизить их с соответствующими им древними” 3. Н. В. Крушевский сделал вывод о том, что “язык имеет собственную археологию” 4.

Особенно важно рассмотрение в диахронии переходных явлений, к которым относится и бессоюзие. “Понятие переходности, – отмечает В. В. Бабайцева, – включает как процессы диахронных преобразований, так и связи (переходы) между единицами в синхронной системе языка. …Динамика диахронных процессов переходности намечается в синхронии и нередко присутствует в ней в виде явлений, отражающих и результаты исторических процессов развития языка” 5.

Исследование бессоюзной связи в развитии достаточно затруднено, поскольку подходы языковедов к вопросам, связанным с происхождением бессоюзия, с констатацией его первичности или вторичности по отношению к союзной связи, полярно противоположны. Поэтому не вполне можно согласиться с В. Л. Георгиевой по поводу того, что “в лингвистической литературе уже давно считается общепринятым положение, что бессоюзная связь предложений древнее союзной” 6. Действительно, например, М. Н. Петерсон в “Лекциях по современному русскому литературному языку” отмечал, что бессоюзное соединение предикативных составляющих – наиболее древний способ (по сравнению с сочинением и подчинением), функции которого со временем сузились 7. Такое же предположение высказывают М. А. Жовтобрюх, А. Т. Волох, С. П. Самийленко и И. И. Слынько: “…Наиболее вероятно, что первичным типом сложных предложений были бессоюзные” 8.

Т. П. Ломтев пишет: «…Сложноподчинённые, как и сложносочинённые предложения, возникли из нерасчленённой структуры сложного предложения, которая представляла собой “нанизывание” неоднородных предложений» 9, что в некоторых моментах созвучно точке зрения М. Н. Петерсона.

Подобный подход наблюдается и у Б. В. Лаврова, который считал, что гипотаксис возник одновременно с паратаксисом из двух логически связанных предложений 10.

В. В. Иванов в памятниках древнерусского языка обнаруживает “целый ряд фактов бессоюзного подчинения предложений” 11 и высказывает предположение о том, что бессоюзие возникло при передаче разговорной речи, то есть, практически, из того же “нанизывания” отдельных, самостоятельных структур. Учитывая тот факт, что разговорная речь априори возникла раньше письменной, можно предположить, что В. В. Иванов также разделяет взгляды М. Н. Петерсона, хотя и не формулирует какого-то определённого вывода.

Как более раннее, чем союзное явление, рассматривает бессоюзие Э. И. Каратаева, тем не менее отмечая при этом, что такое положение было характерно только для устной речи, тогда как “бессоюзное сложное предложение находит своё распространение в письменном языке лишь на известной стадии его культурного развития” 12.

Как к отражению особенностей разговорного языка и более позднему, чем союзное, явлению относится к бессоюзной связи Л. А. Булаховский 13.

У В. И. Борковского и П. С. Кузнецова находим: “В памятниках древнерусской письменности бессоюзные конструкции не были так распространены, как в современном русском языке” 14, – и далее:

“Более чёткая организация предложения… привела к устранению многосоюзия, когда союз ставился при каждом однородном члене, в начале предложения, а также перед второй частью сложноподчинённого предложения” 15. Как видно из приведённых цитат, В. И. Борковский и П. С. Кузнецов высказывают противоположную выше заявленной точку зрения об условной вторичности бессоюзного соединения частей сложных структур по сравнению с союзным.

С. П. Обнорский обращает внимание на то, что сочинение в “Слове о полку Игореве” нередко соединяется с бессоюзием 16. Профессор П. Я. Черных указывает: “…В памятниках древнерусского языка можно наблюдать употребление самых разных приёмов подчинения… Нередко придаточные предложения присоединяются к главным без помощи каких-либо союзов” 17, – т. е. языковед выражает, фактически, третью точку зрения: бессоюзное и союзное объединения предикативных составляющих в сложную структуру возникли одновременно и изначально реализовали переходные явления, на что обратила внимание В. В. Бабайцева: “Факты языка и речи убедительно свидетельствуют о том, что многие синкретичные явления возникли в речи и существуют в системе языка как стабильные звенья, синкретизм которых расширяет выразительные возможности языка, обогащает арсенал языковых средств для выражения семантически ёмкой информации” 18.

Некоторые языковеды избирательно относятся к нулевой связи, рассматривая бессоюзие в памятниках письменности, исходя из конкретных смысловых отношений между соединяемыми частями. Так, В. И. Борковский пишет: бессоюзные дополнительные предложения “встречаются в древнерусских памятниках, использованы они и в старорусских памятниках различных жанров” 19, 20;

“бессоюзные сложные предложения без относительных местоимений, но с выраженным значением определения в зависимой (с точки зрения смысловой, а не формальной) части – одна из наиболее характерных черт памятников письменности, как ранних, так и поздних – XV – XVII вв.” 21.

Ф. Е. Корш, рассматривая такие же “так называемые относительные предложения”, указывает, что они “составляют явление довольно позднее, так сказать, не предусмотренное языком во время его образования. Поэтому, – продолжает историк языка, – когда явилась потребность в таких предложениях, ни в одном первобытном языке не было налицо средств для их выражения. Тем не менее… средства были найдены… Само собой разумеется, что такой важный шаг в словосочинении, как образование относительной конструкции, совершился не разом;

мало того, что должно было пройти много времени прежде, чем данный народ привык смотреть на известное присоединение одного независимого предложения к другому как на подчинение известного рода;

но нередко один и тот же язык колебался в выборе средств для выражения этой, до тех пор неведомой, но настоятельно напрашивающейся связи двух суждений” 22. В качестве примера учёный приводит сложную синтаксическую конструкцию из межевой грамоты «(запись XVII в., на землю Тетюшскому монастырю): “…на Покровского монастыря земле, что дана в Тетюшский монастырь под убогим домом и под слободу Тетюшского города, з животным выпуском от водороиного врага поставлен столб, а на нем грань, а под столбом пять камнеи, а напротив того столба яма, а в ней каменье, а от того столба и от ямы на столб же, на нем две грани;

а столб стоит у дорошки, что ездят ис той монастырской слободки взвоз в город Тетюши”» 23. В заданной сложной структуре на месте современного подчинения, визуально маркирующегося союзным словом который, используются параллельно три типа связи: союзная подчинительная (союзное слово что: на земле, что / которая дана…), союзная сочинительная (союз а + местоимение он / нём с предлогом на:

столб, а на нём / на котором…) и бессоюзная подчинительная (столб же, на нём / на котором…).

“Итак, – заключает Ф. Е. Корш, – сколько способов перебрал язык, пока остановился на том образе выражения, который в наши дни вытеснил все остальные!” 24. То есть, отмечая, что в древних языках изначально отсутствовали средства для союзного выражения связи между независимыми предложениями, вступающими между собой в подчинительные отношения, исследователь сравнительного синтаксиса таким образом, по нашему мнению, опосредованно выводит в качестве исходного типа связи бессоюзную.

Такая обширная расчленённость подходов к вопросу о происхождении связи вообще и бессоюзия, в частности, позволяет нам представить собственные предположения по поводу зарождения и развития нулевой связи. Здесь необходимо отметить, что мы не намерены вступать в спор с языковедами, высказывающими точки зрения либо о самобытности русского литературного языка, либо о его церковнославянском, старославянском происхождении, поскольку это не входит в список наших задач. Мы воспользуемся лишь единичными примерами, чтобы проследить своеобразный путь бессоюзной связи от истоков письменности до наших дней, учитывая современное состояние русского и украинского языков. “Лингвография, – отмечают авторы вступительного слова к Евсевиевому Евангелию 1283 года, – не только показывает территориальные границы распространения инноваций или сохранения древнего, архаичного, но и помогает выявить эпицентры, откуда вышли новые элементы” 25. В то же время “факты современного языка помогают установить относительную хронологию возникновения определённого явления, даже делать реконструкцию прадавнего состояния языка” 26.

По словам А. В. Арциховского, древнейшей из грамот, которая “отличается наилучшей сохранностью и наибольшей чёткостью” 27, является грамота № 9, датированная XI веком 28. Названная грамота, на первый взгляд, опровергает выдвигаемую нами гипотезу о первичности бессоюзия по отношению к союзной связи, поскольку её текст буквально перенасыщен сочинительными союзами.

Однако одновременно она опровергает и тезис В. И. Борковского и П. С. Кузнецова о том, что “союзы а и да встречаются в древнерусских памятниках редко” 29, ср.: От Гостяты къ Васильви. Еже ми отьць даялъ и роди съдаяли, а то за нимь. А ныне, водя новую женоу а мънh не въдасть ничьтоже. Избивъ роукы поустилъ же мя. А иноую поялъ. Доеди, добрh сътворя30. Текст грамоты № 17, найденной в слое XV века 31, представлен чейном (цепочкой) простых предложений плюс бессоюзное соединение предикативных частей, а текст грамоты № 53 (слой XIII – XIV веков) включает все три вида связи: бессоюзную и союзную (сочинительную и подчинительную), ср.: Поклонъ от Михаили к осподину своему Тимофию. /Земля готова, /надобъ семяна. /Пришли, осподине, цлвкъ спроста. /А мы не смиемъ имать ржи без твоего слова (XV век);

Поклон от Потра к Марье. /Покосиле есмь пожню,/ и Озерцы у мене сено отяли. Спиши списокъ с купнои грамоте, да пришли семо. /Куды грамота поведе, /дать ми разумно (XIII – XIV вв.).

Но дело в том, что, исходя из современного состояния языка, в первой из трёх приведённых выше грамот служебный компонент а используется не в функции союза (как это констатировали В. И. Борковский и П. С. Кузнецов, ср. их утверждение: “Союз а в начале бессоюзного предложения является… союзом начинательным, отграничивающим бессоюзное предложение от предыдущего предложения” 33, – а в функции разговорной восклицательной частицы, вводящей каждое новое простое предложение в текст, поэтому говорить о сугубо союзной сочинительной связи (повторим, именно при современном состоянии языка) здесь вряд ли возможно. Скорее всего, в данном случае речь идёт о так называемом явлении “цепного нанизывания” неоднородных предложений, о котором говорил Т. П. Ломтев. Ту же функцию частицы выполняет компонент а и в последнем тексте, вводя простую структуру в сверхсинтаксическую единицу. Рудиментарные начинательные служебные слова сохраняются и в современной живой разговорной речи, ср.: А ты уже была на рынке? А когда ты туда собираешься? А что тебе надо купить?

и т. д., – и их наличие свидетельствует не в пользу соединительной, а именно в пользу восклицательной функции. В роли же собственно союзов компоненты а, и в древних текстах употребляются, по нашему мнению, только в том случае, когда они соединяют однородные члены предложения, что в свою очередь не противоречит гипотезе о первичности бессоюзного соединения предикативных частей в сложную синтаксическую единицу по отношению к союзному.

И. А. Бодуэн де Куртенэ справедливо отмечал: “Крайне неуместно измерять строй языка в известное время категориями какого-нибудь предшествующего или последующего времени…;

…наука… должна отыскивать в нём только то, что в нём живёт, обусловливая его строй и состав” 34.

Поэтому мы рассматриваем лишь возможность определения первичности бессоюзия по отношению к союзной связи согласно с современным состоянием русского и украинского языков. Речь идёт прежде всего о том, чт вкладывалось в понятие союз классиками языка и чт вкладывается в это понятие в настоящее время. Сейчас союз – это “класс служебных слов, оформляющих синтаксические связи предложений и синтаксические связи слов” 35. То есть, иначе, союз выполняет исключительно связующую функцию. Ранее союзы, вместе с предлогами, включались в разряд так называемых “частиц речи” 36, 37. “В отличие от служебных слов, – писал В. В. Виноградов, – частицы выражают несинтаксические формальные значения, присоединяя к реальному значению самостоятельных слов различного рода дополнительные смысловые оттенки”, но при этом „частицы (как ни расплывчат этот термин) приходится рассматривать как особый тип слов, но в том же грамматико-семантическом кругу, к которому относятся предлоги, союзы и связки” 38. “Союзы, – продолжает В. В. Виноградов, – это частицы речи, которые обозначают логико-грамматические отношения и связи не только между однородными словами и словосочетаниями в составе синтагмы или предложения, но и между группами слов, между синтагмами, предложениями, фразами в структуре сложных синтаксических единств” [выделено нами – М. Т.]. Союзы “служат, – читаем у Д. Н. Овсянико-Куликовского, – для создания чисто формальной (синтаксической) перспективы внутри предложений и в сочетании их, но не перспективы в самом содержании фразы, т. е. не внутрифразовой перспективы, в пространстве, во времени и в других отношениях…” 40.

“Система древнерусских союзов, – отмечал Л. А. Булаховский в 1953 году в 4-ом, исправленном и дополненном, издании “Курса русского языка”, – представляет очень значительные отличия от нынешней”41. “А, как и и, – писал учёный, – свободно могло начинать фразу в текстах с параллельным содержанием и допускало, чтобы другие предложения, вводящие дополнительные моменты, начинались с него же…” 42. Обратим внимание: Л. А. Булаховский, констатируя абсолютную препозицию служебных слов а, и в древних текстах, не пользуется в данном случае термином “союз”;

возможно, языковед сомневался в том, что начинательные служебные слова можно трактовать как союзы, и поэтому вообще отказался от их терминологической квалификации;

тогда как В. И. Борковский и П. С. Кузнецов, как уже указывалось выше, называют заданные служебные слова в абсолютной препозиции “начинательными союзами” 43.

И. А. Попова, рассматривая значение и функции союза и в “начинательной” позиции, отмечала: “Союз “и”, присоединяющий предложение, не являющееся по своему значению и функциям равноправным с предыдущим и не находящееся, следовательно, с ним в отношениях сочинения, а выступающее в роли определительного, не является тем самым соединительным союзом, но союзом присоединительным особого рода, одним из универсальных средств в древнерусском языке, связывающим предложения в цепкую конструкцию незамкнутого вида, полусочинительного, полуподчинительного характера по значению” 44 [выделено нами – М. Т.].

Таким образом, находясь в нехарактерной (неинтерпозитивной) позиции, компонент и, соответственно современному состоянию языка, не может определяться как союз;

а положение о том, что это служебное слово обусловливало не то сочинительную, не то подчинительную связь, свидетельствует о том, что препозитивный служебный элемент использовался не в собственной функции союза, а в функции восклицательной частицы, и не детерминировал тип связи и характер семантических отношений между предикативными составляющими. Синкретизм сочинения и подчинения, фактическое отсутствие определённого типа связи, вследствие невозможности её визуальной констатации, с нашей точки зрения, подтверждает тезис о первичности бессоюзной связи, которая в древнем языке так же, как и в настоящее время, являлась тем ядром, где локализовались все возможные в сложных структурах семантические отношения.

По всей видимости, нечёткость в определении служебных слов, которая, к сожалению, наблюдается до настоящего времени, привела к неверной, с современной точки зрения, трактовке конструкций, включающих препозитивные служебные компоненты а, и. Именно поэтому в разных работах по-разному определялся вес данных служебных слов и степень их употребления в древних памятниках. М. А. Жовтобрюх, О. Т. Волох, С. П. Самийленко и И. И. Слынько отмечают, что союз а, который сейчас используется в противительном значении, в староукраинском языке часто использовался в функции соединения 45. В. И. Борковский и П. С. Кузнецов пишут о том, что начинательные а, и отличались по своему значению: союз а “не только присоединял предложение к предыдущему, но и в известной мере отграничивал от него, противопоставлял ему. Союз и… указывал на последовательность событий во времени, одно из которых могло быть результатом, следствием другого” 46. “Когда то или иное простое предложение нечему противопоставлять, не к чему присоединять, союз отсутствует” 47, – констатируют учёные. То есть, иначе, исходя из последнего утверждения, служебные слова не могли стоять в абсолютном начале какого-либо текста, так как первое предложение, фактически, не к чему было присоединять. Тем не менее древние источники дают парадоксальные примеры текстов, в абсолютной препозиции которых находятся рассматриваемые служебные слова, ср.: И пригатъ же Аврамъ дрова алкаватоснага. И задh Исааку сноу своєму (Паремийный текст отрывка библейской книги Бытия, гл.

XXII, стихи 7–8: вторая паремия в субботу 5 Великого Поста, по рукописи ГИМ, Музейск. 2885, XIV в., л. 56 г.) 48;

А сє м| па гнhвъшь староста галицкиі (Грамота А 29. Свидетельство старосты Гневоша о выкупе Клюсом села Розворяны у своей тёщи) 49.

Таким образом, существенная разница в квалификации союзов в начале и середине XX века, с одной стороны, и в настоящее время, с другой, вполне позволяет, учитывая современное состояние русского и украинского языков, предполагать, что бессоюзная связь (пара-гипотаксис), которая, несомненно, берёт своё начало в разговорном языке и реализует все возможные в сложных структурах семантические отношения, была более древним типом связи, чем материально выраженные узуальные сочинение (паратаксис) и подчинение (гипотаксис). Последние, по нашему мнению, вышли из бессоюзия и впоследствии отделились от него, вступив в процесс постепенного накопления союзных средств, формально маркирующих структуру.

*** Возникновение бессоюзия, как, собственно, возникновение любой связи, непосредственно связано с возникновением и развитием языка как такового. Повторим: можно только высказать предположение, подтверждающее мысль М. Н. Петерсона, о первичности бессоюзной связи по отношению к союзной, учитывая исследования современной психолингвистики, связанные с анализом процессов порождения и формирования речи 50, 51, 52, 53 и прежде всего с изучением детской речи как репрезентанта наследственной, родовой памяти, “первого проявления языковой способности” человека 54;

хотя, к слову, Ж. Вандриес доказывает абсолютную невозможность на основе речи детей реконструировать начальные этапы развития языка 55. Более того, Ж. Вандриес настаивает на том, что детский язык является результатом имитации или искажения языка взрослых. Язык ребёнка “укажет только, – пишет исследователь, – как усваивается уже организованный язык, но он нам не сможет дать никакого представления о том, чем мог бы быть язык в начале своего развития” 56. В отличие от Ж. Вандриеса, специалисты по детской речи считают, что детский язык развивается самостоятельно и не является имитацией “организованного языка”. “Язык, – писал Ф. И. Буслаев, – есть не случайное изобретение, совершённое одним или несколькими лицами, а необходимое выражение дара слова, которым Творец отличил человека от прочих животных” 57.

Согласно данным психолингвистики, развитие речи ребёнка осуществляется по пяти этапам: 1) эмоции-команды;

2) слова-предложения;

3) двусловные предложения;

4) многословные несинтаксированные предложения;

5) грамматически оформленные высказывания 58. “У ребёнка, – писал А. Н. Гвоздев, – первичным ядром, которое служит основой для дальнейшего формирования грамматических категорий, является значение. Усвоенное значение первоначально ещё не имеет грамматического выражения” 59. Поскольку мы стараемся аргументированно доказать мысль о том, что бессоюзная связь – это ассоциативно-семантическая, условно грамматическая имплицитная связь, точка зрения А. Н. Гвоздева фактически подтверждает предлагаемую нами теорию. “…В эволюционном аспекте, – читаем у Ю. Н. Караулова, – план содержания не присоединяется как нечто самостоятельное и стороннее к плану выражения, а проясняется в нём, выкристаллизовывается из плана выражения” 60, при этом выражение запаздывает по отношению к содержанию 61. “Первые слова ребёнка, – продолжает А. Р. Лурия, – …не выражают его состояния, а обращены к предмету и обозначают предмет. Однако эти слова… тесно вплетены в практику” 62. Соглашаясь с А. Н. Гвоздевым, Б. В. Якушин отмечает: исходной формой высказывания как в филогенезе, так и в онтогенезе “были не отдельные слова или предложения, а внешне, в знаке нерасчленённое слово предложение” 63. Читаем у Ф. И. Буслаева: “…из истории всякого языка убеждаемся, что первоначальная форма, в которой выразился дар слова, есть уже целое предложение, что совершенно согласно с существенным назначением дара слова – передавать мысли членораздельными звуками, ибо только в целом предложении мысль может быть выражена… Таким образом, и членораздельные звуки, сложившиеся в слова, и каждое отдельное слово суть не что иное, как живые члены целого живого состава, именуемого предложением” 64.

Первые слова ребёнка, – пишет Б. Ф. Якушин, – «…бинарны по своему значению. С их помощью обозначаются либо “деятель-объект”, либо “деятель-действие”, либо “действие-объект”, констатация существования, принадлежность и т. д.» 65. Именно поэтому эти первые слова принято считать в психолингвистике словами-предложениями. Позже происходит постепенное накопление знаков, детерминирующее «увеличение “объёма” общения» 66. Учитывая поступательность накопления информативных знаков, можно предположить, что именно бессоюзное соединение таких слов-предложений конституирует четвёртый этап, когда выстраиваются многословные несинтаксированные конструкции, представляющие цепное нанизывание слов-предложений, а затем простых предложений (что напоминает первые письменные памятники), объединяющихся в сложную структуру ассоциативно, в соответствии с общей семантикой построения. Поскольку союзы, обслуживающие сложносочинённые и сложноподчинённые предложения (то есть репрезентанты пятого, заключительного этапа формирования грамматически оформленных сложных структур) являются слабо информативными, а нередко и псевдо- или деинформативными служебными знаками, сигнализирующими только об объединении предикативных составляющих в конкретную союзную сложную структуру, можно предположить, что бессоюзное соединение исходных микроситуаций, реализовавших, согласно вышеизложенной точке зрения А. Н. Гвоздева, дограмматическое значение, предвосхитило последующее обрастание сложной предложенческой структуры коннекторными элементами с сохранением или сужением общей семантики сложной, макроситуативной конструкции.

Рассмотрение бессоюзной связи в диахронии – только фрагмент в комплексном исследовании пара-гипотактической связи. Поэтому в перспективы работы входит изучение бессоюзной связи в стилистическом аспекте;

анализ особенностей её функционирования в соответствующих сложных структурах;

определение места бессоюзия в системе синтаксических связей;

общая характеристика бессоюзной связи (пара-гипотаксиса) с различными её реализациями и асиндетона как способа оформления синтактико-стилистических фигур;

исследование специфики пунктуации при бессоюзном соединении предикативных составляющих.

Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. 1-2. – М., 1958. 2 Бодуэн де Куртенэ. Некоторые общие замечания о языковедении и языке // Хрестоматия по истории русского языкознания. – М., 1973. – С. 367–368. 3 Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского языка (1858) // Хрестоматия по истории русского языкознания.

– М., 1973. – С. 151. 4 Крушевский Н. В. Очерк науки о языке // Хрестоматия по истории русского языкознания. – М., 1973. – С. 432. 5 Бабайцева В. В. Явления переходности в грамматическом строе русского языка и методика их изучения // Явления переходности в грамматическом строе современного русского языка. Межвузовский сборник научных трудов. – М., 1988. – С. 3–4. 6 Георгиева В. Л. История синтаксических явлений русского языка. – М., 1968. – С. 154. 7 Петерсон М. Н. Лекции по современному русскому литературному языку. Пособие для студентов педагогических институтов. – М., 1941. – С. 159. 8 Жовтобрюх М. А., Волох О. Т., Самійленко С. П., Слинько І. І. Історична грамматика української мови. – К., 1980. – С. 295. 9 Ломтев Т. П. Очерки по историческому синтаксису русского языка. – М., 1956. – С. 390. 10 Лавров Б. В. Условные и уступительные предложения в древнерусском языке. – М. – Л., 1941. – С. 38. 11 Иванов В. В.

Историческая грамматика русского языка. – М., 1983. – С. 391. 12 Каратаева Э. И. К вопросу о развитии бессоюзного предложения в русском языке // Тезисы докладов по секции филологической научной сессии 1945 г. – Ленинградский ун-тет. – С. 53.

Булаховский Л. А. Курс русского языка. Т.II (Исторический комментарий). 4-е испр. и доп. изд. – К., 1953. – С. 391. 14 Борковский В. И., Кузнецов П. С. Историческая грамматика русского языка. – М., 1963. – С. 452–453. 15 Борковский В. И., Кузнецов П. С. Указ. соч. – С. 504. 16 Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка старшего поколения // Цитируется по: Борковский, Кузнецов. Указ. соч. 17 Черных П. Я. Историческая грамматика русского языка. – М., 1952. – С. 273–274. 18 Бабайцева В. В. Указ. соч. – С. 13. 19 Борковский В. И. Синтаксис сказок пушкинских мест // Современные проблемы литературоведения и языкознания. – М., 1974.

– С. 385. 20 Борковский В. И. Сравнительно-исторический синтаксис восточнославянских языков. Бессоюзные сложные предложения, сопоставляемые со сложноподчинёнными. – М., 1972. – С. 107–112. 21 Борковский В. И. Синтаксис сказок… Указ. соч. – С. 386.

Корш Ф. Е. Способы относительного подчинения. Глава из сравнительного синтаксиса (1877) // Хрестоматия по истории русского языкознания. – М., 1973. – С. 257–258. 23 Корш Ф. Е. Указ соч. – С. 258. 24 Корш Ф. Е. Указ соч. – С. 258 25 Євсевієве Євангеліє 1283 р. як памятка української мови. – К., 2001. – С. 4. 26 Євсевієве Євангеліє. Указ. соч. – С. 4. 27 Арциховский А. В. // Цит. по: Ефимов А. И. Указ.

соч. – С. 77–87. 28 Ефимов А. И. Указ. соч. – С. 60. 29 Борковский В. И., Кузнецов П. С. Указ. соч. – С. 461. 30 Ефимов А. И. Указ. соч. – С. 60. 31 Ефимов А. И. Указ. соч. – С. 61. 32 Ефимов А. И. Указ. соч. – С. 61. 33 Борковский В. И., Кузнецов П. С. Указ. соч. – С. 461.

Бодуэн де Куртенэ // Цит. по: Виноградов В. В. Русский язык. Грамматическое учение о слове. – М., 1947. – С. 39.

Лингвистический энциклопедический словарь. – М., 1990. – С. 484. 36 Виноградов В. В. Русский язык. Грамматическое учение о слове.

– М., 1947 – С. 663. 37 Греч Н. И. Практическая русская грамматика. Изд. 2. – СПб., 1834. – С. 22–23. 38 Виноградов В. В. Указ. соч. – С. 665. 39 Виноградов В. В. Указ. соч. – С. 705. 40 Овсянико-Куликовский Д. Н. Синтаксис русского языка. Изд. 2, испр., доп. – СПб., 1912.

– С. 274. 41 Булаховский Л. А. Указ. соч. – С. 323. 42 Булаховский Л. А. Указ. соч. – С. 324–325. 43 Борковский В. И., Кузнецов П. С. Указ.

соч. – С. 461. 44 Попова И. А. Значение и функции союза «и» в древнерусском языке // Тезисы докладов по секции филологических наук.

Материалы научной сессии 1945 г. – Ленинград. – С. 47. 45 Жовтобрюх М. А., Волох О. Т., Самійленко С. П., Слинько І. І. Указ. соч. – С. 249–250. 46 Борковский В. И., Кузнецов П. С. Указ. соч. – С. 467. 47 Борковский В. И., Кузнецов П. С. Указ. соч. – С. 468. 48 Цит. по:

Турилов А. А. Заметки о киевских граффити // Лингвистическое источниковедение и история русского языка 2000. Древлехранилище 2000. – С. 39. 49 Цит. по: Молдован А. М. Пять новонайденных украинских грамот конца XIV – начала XV в.// Лингвистическое источниковедение… Указ. соч. – С. 270. 50 Леонтьев А. А. Психолингвистика. – Л., 1967. 51 Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990 – С. 404–405. 52 Жинкин Н. И. Речь как проводник информации. – М., 1982. 53 Психолингвистические проблемы семантики. – М., 1983. 54 Якушин Б. В. Гипотезы о происхождении языка. – М., 1985. – С. 66. 55 Вандриес Ж. Язык: Лингвистическое введение в историю. – М., 1937. – С. 19. 56 Вандриес Ж. Указ. соч. – С. 20. 57 Буслаев Ф. И. Указ. соч. – С. 147. 58 Якушин Б. В. Указ. соч.

– С. 90. 59 Гвоздев А. Н. Вопросы изучения детской речи. – М., 1961. – С. 155. 60 Караулов Ю. Н. Асимметрия языкового знака во времени // Современные проблемы литературоведения и языкознания. – М., 1974. – С. 417. 61 Караулов Ю. Н. Указ. соч. – С. 418.

Лурия А. Р. Язык и сознание. – М., 1979. – С. 35. 63 Якушин Б. В. Указ. соч. – С. 84. 64 Буслаев Ф. И. Указ. соч. – С. 148. 65 Якушин Б. В.

Указ. соч. – С. 91. 66 Якушин Б. В. Указ. соч. – С. 85.

Русистика Вып. 9-10 Киев – ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ С. И. Кормилов (Москва) СООТНОШЕНИЕ СТИХА И ПРОЗЫ И ЖАНРОВО-РОДОВЫХ ТЯГОТЕНИЙ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XX ВЕКА Основная мировая тенденция в соотношении как стиха и прозы, так и литературных родов очевидна: когда-то вся или почти вся художественная литература в большинстве стран была стихотворной, эпос ценился выше драмы (хотя в Англии, Испании, Франции ей случалось выходить на первый план) и лирики, но не вытеснял ее, лирических стихов всегда было много (только не в литературе Древней Руси с ее исключительной серьезностью и строгостью). Однако в Европе XVIII века литература из преимущественно стихотворной стала преимущественно прозаической. В России это произошло в 1830-е годы. Пушкин был этому не рад, но смирился со свершившимся фактом, а Гоголь принял его как должное и стал первым классиком-прозаиком в русской литературе.

В развитых литературах XX века явно преобладают прозаические, в широком смысле романные (по М. М. Бахтину) жанры, поэзия играет второстепенную, скорее даже третьестепенную роль;

причем и на Западе и на Востоке – во Франции или Португалии так же, как в Ираке или Японии – в ней безоговорочно господствует свободный стих, то есть внешне предельно прозаизированный.

Французский переводчик М. Окутюрье в начале 1993 года прислал М. Л. Гаспарову ответ на “запрос о его метрических экспериментах. Пишет, что все остались к ним абсолютно равнодушны, даже не возмущались: верлибр у всех отбил ощущение стихотворной формы, и даже традиционные стихи столетней (всего лишь) давности ощущаются как глубокая архаика. Он боится, что из-за этого и Пастернак в его метрическом переводе может показаться французам архаистом, чего не хотелось бы” 1.

В России Пастернак и сейчас выглядит одним из самых смелых новаторов в поэзии.

В большинстве современных западных литератур поэзия вообще занимает скромное место, и увлекаются ею немногие любители.

У русских все по-своему. Серебряный век после нескольких десятилетий безусловного господства прозы дал невиданный всплеск поэзии, породив большее число поэтов-классиков, чем было в столетии Пушкина. В XIX веке к классикам с полной уверенностью можно отнести лишь пятерых, жизнь которых почти все столетие и охватывает: Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Некрасова, Фета (Крылов и Грибоедов – классики одного жанра, Жуковский – “предклассик”). А практически за десятилетие, в 1900-е – первой половине 1910-х годов, в поэзию вошли Блок, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Цветаева, Маяковский, Есенин – семь классиков;

многие к ним прибавили бы или поставили вместо кого-то из них И. Ф. Анненского (так, Д. П. Святополк-Мирский в статье 1926 года “Есенин” писал: «Есенин не великий поэт, не Блок, не Анненский, не Пастернак. В любви к нему есть всегда сознание равенства, соизмеримости с ним, полной допонятости. Он “один из нас”» 2);

у Гумилева как минимум почти вся последняя книга “Огненный столп” – на классическом уровне, и вообще в Серебряном веке такой многочисленный и такой высокоталантливый второй ряд поэтов, что он часто трудноотличим от первого (в XIX столетии поэтов второго ряда, уровня Батюшкова или Полонского, довольно мало, после первого, высшего ряда как бы сразу следует третий).

В годы гражданской войны литература поневоле была поэтической: прозу не на чем было писать, не только печатать. Впоследствии поэзия фактически выходила на первый план во время Великой Отечественной войны, когда не было более популярных произведений, чем “Василий Теркин” Твардовского и стихотворение К. М. Симонова “Жди меня”, и после разоблачения “культа личности”, когда не только шумела эстрадная поэзия Евтушенко и прочих (вероятно, ее имел в виду “новомирец” Игорь Виноградов, когда заявлял в 1961 году, что с подлинно современным героем в лирике “дело обстоит … много лучше”, чем в прозе 3), но и начинала быстро развиваться авторская песня, когда создавались первые стихотворения И. Бродского и Н. Рубцова. Ахматова в интервью “Мир поэзии” (1962), пусть выдавая желаемое за действительное, говорила: “По-моему, сейчас в нашей поэзии очень большой подъем. В течение полувека в России было три-четыре стихотворных подъема – в десятые двадцатые годы, например, или во время Отечественной войны, но такого высокого уровня поэзии, как сейчас, думаю, не было никогда” 4. Она уповала в основном на молодых ленинградских поэтов, которые классиками все-таки не стали. Но И. Бродский в одном из интервью начала 90-х годов подобно Ахматовой 60-х говорил о современной поэзии: “Совершенно замечательный уровень! Произошел фантастический качественный скачок, так же, впрочем, как и количественный... И качество стихосложения на сегодняшний день чрезвычайно высокое. Если бы мне было сейчас не 52, а, скажем, 30 лет, я бы подумал: может, мне переменить профессию? Потому что есть действительно замечательные поэты” 5. В своих суждениях поэты склонны преувеличивать, но если не качественный уровень, то количество стихотворной продукции весьма значительно и сейчас. По данным А. И. Рейтблата, «число поэтов и прозаиков примерно одинаковое, но … на стихи сейчас прожить трудно, поэтому среди прозаиков преобладают профессионалы, а среди поэтов – “любители”» 6. В частности, многие филологи не только изучают поэзию, но и сами пишут стихи и довольно часто книжку стихов (правда, одну) издают. О филологической прозе уже есть исследования, о филологической поэзии – пока, кажется, нет (в заметке А. Л. Зорина, сопровождающей публикацию подборки стихов М. Л. Гаспарова 7, они не анализируются), а это тема, которая могла бы дать небезынтересные результаты. Как бы то ни было, хотя поэтическая книжка обычно гораздо меньше прозаической, показателен уже сам факт примерного равенства прозаических и стихотворных изданий, даром что спросом большинство поэтических сборников не пользуется.

Не совсем оправдался прогноз критика-эмигранта Г. В. Адамовича, который еще в 1958 году написал статью “Невозможность поэзии”. Он не находил перспективной современную ему западную поэзию, а о лучшем тогдашнем поэте русского зарубежья Г. В. Иванове, своем давнем друге (который в том же 1958 году умер), сказал: “Сейчас наши лучшие стихи не пишутся, а скорей дописываются. Георгий Иванов, в сущности, не пишет, а дописывает, искусно смешивая последние обрывки чувств, надежд и мыслей, и притом, слава Богу, без уступок какому-либо модернизму. Но насчет возможности развития своих приемов он, надо думать, не обольщается сам” 8. И от живущего в советской России Пастернака (кстати, в этом же году подвергнутого всесоюзной травле за удостоенного Нобелевской премии “Доктора Живаго”) Адамович не был в полном восторге: “… читаешь Пастернака – и с первой же строки знаешь, чувствуешь, что тебе предлагают нечто художественное, поэтическое, да еще новое. А мало что расхолаживает сильнее, чем художественность назойливая или, правильнее сказать, – наглядность художественных намерений” 9. И далее: “А когда голодному дают пирожное, он склонен сказать: дайте кусок хлеба. Поэтического голода кремом не утолить” 10. Это был все-таки пессимизм старого эмигранта.

Несомненно мощное влияние поэзии на прозу в Серебряном веке и в 20-е годы, и не только формальное: в эти десятилетия, а также начиная с 60-х годов распространился жанр прозаических лирических миниатюр, “стихотворений в прозе”, который во времена классики XIX века был полноценно представлен только Тургеневым. В XX веке “стихотворений в прозе” самых разных авторов наверняка тысячи. На формальном уровне максимальное влияние стиха на прозу проявилось в резком увеличении числа произведений в метрической и метризованной прозе. Ее не Андрей Белый изобрел, она была и в XIX веке, немного было даже в XVIII, но с 1900 года она почему-то пошла потоком, по преимуществу в тех же лирических миниатюрах, причем независимо от А. Белого – по-видимому, первым в XX веке был А. М. Ремизов, почти одновременно свои повествовательные произведения обильно метризовали А. А. Кондратьев и И. А. Новиков, были и другие авторы, а Белый очень широко начал ее использовать начиная с “Петербурга” (1916) и запомнился в качестве экспериментатора с прозой потому, что назвал ее “тончайшей, полнозвучнейшей из поэзий” 11 и после революции стал сплошь метризовать все подряд, как художественные произведения, так и статьи и мемуары. С его же легкой руки распространилась орнаментальная проза, воспринявшая другие свойства стиха 12, не стопы, как в прозе метризованной.

Проза В. В. Набокова уже не орнаментальная, но современный исследователь убедительно доказывает, что и она «поэзия, “притворяющаяся” прозой», «искусство “перевода” высших поэтических свершений начала XX века – через опыты поэтической драматургии – в иное жанрово-родовые пространство – в “неоклассическую” прозу В. Сирина-Набокова» 13.

Влияние поэзии современники видели и в прозе авторов, которые не могли испытать влияние А. Белого, которым он был чужд и которые начинали писать раньше него. Д. П. Святополк-Мирский констатировал в англоязычной статье “Русская литература после 1917 года” (1922): “Великие писатели середины и конца 19 века выражали себя почти исключительно в художественной прозе;

писатели сегодняшнего дня — большей частью поэты, а если прозаики, то они так или иначе вторгаются в область поэзии, как, например, Ремизов или Андрей Белый, или во всяком случае имеют в своем творчестве вполне уловимый оттенок поэзии, как у Розанова” 14. В статье “О современном состоянии русской поэзии” (тоже 1922 года, опубликована в 1978-м) Святополк-Мирский повторял: “Вся проза нашего времени (кроме вещей совсем непритязательных и явно эпигонских) – проза поэтического происхождения. Такова самым явным образом проза Белого и Ремизова”. И затем критик добавлял: “но такова ведь и проза Бунина” 15. Ремизов и Белый – представители орнаментальной прозы, но у Бунина ее внешних признаков нет. Значит, критик имел в виду не столько влияние на Бунина стихотворной формы, сколько лиризацию его прозы. А далее, видимо, он говорит нерасчлененно о том и другом: “Известнейший из молодых прозаиков, Пильняк, только доводит до абсурда поэтическую тенденцию своей прозы. Не только старая Толстовская традиция вымерла, но и Чеховская погибла бесславно, и Розанов не оставил наследников”. И в сноске: «Традиция чистой прозы сохранилась только до известной степени у Замятина. Нужно приветствовать намечающуюся возможность ее возрождения в бодром и сильном творчестве его учеников, Серапионовых братьев – особенно Зощенко и Слонимского. Наоборот, огромный талант сибиряка Всеволода Иванова остается всецело в плену у “поэтических” форм» 16.

Сближение стихов и прозы проявилось также в том, что самые разные авторы, те же Бунин и Белый или Елена Гуро, печатали то и другое в своих сборниках вместе, под одной обложкой.

Но одновременно или почти одновременно с уподоблением прозы поэзии шло их расподобление, прежде всего смысловое. Уже не князь Д. П. Святополк-Мирский, эмигрант, а репатриант, советский критик Д. Мирский в 1935 году в работе “Вопросы поэзии. Статья третья” писал о “прозаическом (рационально логическом) костяке”, который, по его мнению, был присущ поэзии Пушкина: «Поэзия XX века сознательно и последовательно освобождалась от этого костяка. В той мере, в какой она его сохраняла, она заменяла его логические суставы скачками, разрывами и эллипсами, лишавшими поэтическое произведение какого-либо непосредственного прозаического субстрата. … Несомненно, что таких стихов, как “Родина” (Некрасова. – С. К.) и “Полководец” (Пушкина. – С. К.), современный поэт не хочет и не может писать, как не мог бы приблизиться к “прозаической” простоте Пушкина в “Я вас любил...”.

“С другой стороны, – продолжал Мирский, – границы поэтической “понятности” раздвинулись очень широко. Не подлежит сомнению, что такие стихи, кажущиеся нам предельно простыми и понятными, как, скажем,“Смерть пионерки” Багрицкого или “Пирушка” Светлова, были бы непонятны человеку, воспитанному на одном Пушкине или Некрасове, непонятны не вследствие нового содержания, а вследствие новой степени отдаления от прозаической композиции” 17. Д. Мирский видел в этом “коренной переворот”: “От Бальмонта до Маяковского русская поэзия подверглась коренному перевороту, который явился совершившимся фактом для советской поэзии, в основном воспринявшей и утвердившей этот переворот. Переворот этот можно определить как огромное усиление специфичности поэтического выражения, огромное удаление поэтической композиции от прозаической” 18.

Усилились не только содержательные и “композиционные” различия прозы и стиха. А. А. Блок еще 30 сентября 1908 года писал: «Заметили ли вы, что в нашей быстрой разговорной речи трудно процитировать стихи? В тургеневские времена можно было еще процитировать, даже Михалевич (“Дворянское гнездо”) …, а теперь стихи стали отдельно от прозы;

все от перемены ритма в жизни» 19.

Противоположные тенденции в соотношении стиха и прозы уже в Серебряном веке могли отличать поэтов, принадлежащих к одному направлению, одной группе. Так, после завораживающе напевных стихов Блока откровенно прозаизированными по смыслу и по форме, чуть ли не разговорными казались стихи Ахматовой. В 20-е годы Виктор Шкловский рассказывал Лидии Гинзбург, что Ахматова говорила про одного литературоведа: “Он приходил ко мне и объяснял, какая разница между моими стихами и стихами Блока. Блока нельзя рассказать, а вот ваши стихи я могу передать своими словами так, что выйдет почти не хуже” 20. Это, конечно, курьез, но все же не случайно критика вслед за Брюсовым, который в статье “Сегодняшний день русской поэзии” (1912) заявил о первом ахматовском сборнике “Вечер”: “В ряде стихотворений развивается как бы целый роман, героиня которого – характерно современная женщина …” 21, – и автором статьи 1916 года “Преодолевшие символизм” В. М. Жирмунским (сравнившим сборник “Четки” с романом в стихах) сравнивала стихотворения ранней Ахматовой с новеллами и романами;

так, Б. М. Эйхенбаум напечатал в 1921 году статью-рецензию “Роман-лирика” с мыслью о том, что лирика Ахматовой готовит приход прозы и, наверно, как-то окажет на нее воздействие. «Тут, – писал Эйхенбаум, впрочем, преувеличивая то, что реально было в рецензируемом сборнике “Подорожник”, – не просто собрание лирических новелл, а именно роман, с параллелизмом и переплетением линий, с перебоями и отступлениями, с постоянством и определенностью действующих лиц» 22. Между тем в отношении прозы как таковой у Ахматовой была аграфия, обычно она даже письмо не могла написать, ограничиваясь короткими открытками;

ее воспоминания фрагментарны и никогда не длинны. О. Э. Мандельштам тоже был акмеистом, но писал и безусловно поэтическую прозу (даже в статьях он, как и Блок, поэт), а о его стихах М. А. Волошин говорит в статье 1916 года “Голоса поэтов”: “Мандельштам не хочет разговаривать стихом, – это прирожденный певец, и признает он не чтение стихов, а только патетическую декламацию;


его идеал — театр Расина …” 23. Отметим, впрочем, что и в “сценках” с диалогами, которыми являются некоторые стихотворения молодой Ахматовой, просматривается драматургическое начало (то есть вообще сложный родовой синтез), а с 1914 года, когда она стала писать и гражданскую, патриотическую лирику, в “стихах Ахматовой произошел перелом к гиератической важности, религиозной простоте и торжественности” 24, что не преминул отметить в 1916 году мастер “театральной” декламации Мандельштам.

И все-таки даже в Серебряном веке поэзия не преобладала в литературе. Огромная масса написанных тогда стихов забыта. “Стихи модернистов количественно составляли ничтожно малую часть, экзотический уголок тогдашней нашей словесности, – утверждает фронтально обследовавший материал М. Л. Гаспаров. – Массовая печать заполнялась массовой поэзией, целиком производившейся по гражданским образцам 1870-х годов и лирическим образцам 1880-х годов. Модернисты намеренно поддерживали этот выигрышный для них контраст, они не только боролись за читателя, но и отгораживались от читателя (настолько, насколько позволяла необходимость все же окупать свои издания). Это и привлекало к ним всеобщее внимание – особенно наглядно в конце рассматриваемой эпохи, когда высокомерная надменность Игоря Северянина и вызывающий эпатаж Бурлюка с компанией одинаково гарантировали им шумный успех у публики” 25. Но лучшие поэты Серебряного века скандальной популярности не имели. Горький же, в поэзии мало отличившийся (его нашумевшие “Песни” о Соколе и Буревестнике формой записи имитировали прозу), благодаря рассказам и повестям завоевал настоящую, серьезную всероссийскую, а благодаря драматургии – международную известность. Славилась также проза и драматургия Л. Н. Андреева. Романы старших символистов – Мережковского, Федора Сологуба, Брюсова – не относятся к поэтической прозе, но по художественному уровню или по идеям не уступают их же стихам. Младший символист Андрей Белый создал самое значительное модернистское произведение – большой прозаический роман “Петербург”.

Вяч. Иванов как мэтр пользовался огромным авторитетом, однако его стихи пусть по-своему и совершенны, но неудобочитаемы. В 1933 году первым русским нобелевским лауреатом стал Бунин, который как прозаик значительно крупнее, чем как поэт. Впоследствии второго лауреата, безусловно, гораздо более крупного поэта, чем Бунин, в мире признали прежде всего в качестве автора романа “Доктор Живаго”, и сам он считал все предшествующее творчество лишь подготовкой к созданию его главного произведения (с чем, правда, позволительно не соглашаться).

Хотя в 1920-е годы был еще расцвет поэзии, новые крупнейшие поэты в литературу не пришли, а великие прозаики пришли во множестве: от Шолохова и Платонова до Булгакова и Набокова. Уже в статье 1924 года “Промежуток” Ю. Н. Тынянов засвидетельствовал: “Три года назад проза решительно приказала поэзии очистить помещение” 26. И почти сразу началась эпизация советской литературы 27, даже в жанровом смысле, а не только в родовом – сначала в поэзии (не очень удачный опыт Маяковского в “150 000 000”, все-таки Р. О. Якобсон небезосновательно трактовал талант главного новатора в поэзии XX века как прежде всего лирический 28), потом в прозе включая произведения и среднего объема (“Железный поток” А. С. Серафимовича), и малого (“Падение Даира” А. Г. Малышкина). Правда, и в Берлине в 1921 – 1922 годах печатается роман-эпопея генерала П. Н. Краснова “От Двуглавого Орла к красному знамени. 1894 – 1921”, а в 1922-м под редакцией Андрея Белого начинает выходить журнал “Эпопея”, открывая 1-й номер которого, редактор писал, что мы идем к “гомеровскому эпосу” близкого грядущего, “ждем от искусства огромнейших эпопей:

Махабхараты, Илиады, а не романы, не стихотворения, не поэмы теперь копошатся в клокочущем подсознании человечества. … Приветствуем героический, титанический эпос, слагающийся в подсознании всего живого и творческого. … Гомер будущего искусства уже зачат” 29. Однако Краснову было далеко до Гомера, и пространные сочинения оказались не характерны для эмиграции, в “Эпопее” никаких эпопей не появилось;

в последнем, 4-м номере (1923) А. Белый, не задержавшийся в эмиграции, заявил о прекращении своего редакторства. Московскую трилогию и грандиозные трехтомные мемуары он написал в Советском Союзе. И. С. Шмелев дал небольшому произведению “Солнце мертвых” (1923), пронизанному лиризмом трагического отчаяния, условный подзаголовок “Эпопея”, видимо, подчеркивая, что имеет в виду страшную участь всей России. А. Н. Толстой в Берлине выпустил роман “Хождение по мукам”, а вернувшись на родину, превратил его в первую часть (“Сестры”) задуманной трилогии. Эпичность, естественная или (позже) искусственная, стала отличительным качеством именно советской литературы.

В 1926 году Маяковский выступил с мрачным прогнозом: “И когда / это солнце / разжиревшим боровом // взойдет / над грядущим / без нищих и калек, — // я / уже / сгнию, / умерший под забором, // рядом / с десятком / моих коллег” (“Разговор с фининспектором о поэзии”). И действительно, в 20-е годы целое поколение поэтов тем или иным способом, по слову Якобсона, было “растрачено”. С конца десятилетия высказываются небеспочвенные суждения о кризисе поэзии. А. Лежнев в статье “Разговор в сердцах (диалог первый)” (1929) заявил: “Поэзию захватывает быстрое обесцвечивание”. По Лежневу, 90% советской поэзии – это последователи Безыменского и Есенина, но опошленного (Маяковского он считал исхалтурившимся, судил чрезмерно строго, но талант “поэта революции” и в самом деле убывал, растрачивался). “Если это крестьянствующий поэт, – писал А. Лежнев, – то непременно будет: жеваный ямб, черемуха и много лирической воды. Тут все заштамповалось на есенинских образцах, и автор все еще плачет об утраченной молодости и вспоминает родственников по восходящей линии. … Если это поэт безыменского толка, то тот же неизбежный ямб будет преподнесен как барабанная дробь, и вы с привычным изумлением услышите, что и барабан умеет сюсюкать. … Если раньше вас допекали родственники по восходящей линии, то теперь вас будут допекать родственники по нисходящей линии” 30, то есть потомки.

Правда, рапповский (в это время) критик Н. Я. Берковский в статье “О прозе Мандельштама” (1930) признавал высокое качество поэтической прозы: “В советскую прозу сейчас лучшие вклады несут поэты. Отличный Бабель временно выписался из литературы, и поэтический триумвират Мандельштам – Пастернак – Тихонов в мастерстве прозаической речи идут, быть может, первыми …” 31. Однако другой критик, А. П. Селивановский, как раз в этом и видел кризис поэзии: “Кризисное положение поэзии выражается также и в том, что большое количество и квалифицированных и начинающих поэтов проявляет тягу к прозе. И Мандельштам, и Тихонов, и Асеев, и Маяковский, и Саянов, и Светлов, и многие кружковцы переходят на прозу. Такая же тяга к прозе замечается в одной из наиболее сильных поэтических группировок – в группе конструктивистов. Тяготеют поэты и к драме. Показателен опыт театра Мейерхольда, который сейчас почти целиком ориентируется на кадры поэтов (Сельвинский, Маяковский, Безыменский и т. д.). Происходит поэтическая эмиграция в прозу и в драматургию” 32 (“Пролетарская поэзия на переломе”, 1930).

Н. И. Бухарин в докладе о поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР на Первом съезде советских писателей уверял себя и других, что сейчас “раскрыты все родники лирики”: “Лирика не находится в конфликте с социалистическим реализмом, ибо это не антиреалистическая лирика, ищущая потустороннего мира, а поэтическое оформление душевных движений рождающегося социалистического человека. Социалистический реализм не антилиричен”, – провозглашал Бухарин как бы в ответ на возможные сомнения и тут же добавлял, что этот новый метод “антииндивидуалистичен” 33. За индивидуализм в докладе досталось Пастернаку, но поскольку подчеркивалось также его высокое мастерство и среди здравствующих поэтов “очень крупного калибра”, он был назван первым (и действительно был первым среди печатавшихся), а характеризовался несколько подробнее других, безусловно, не столь значительных (Н. Тихонова, И. Сельвинского и Н. Асеева). Возникла легенда, будто опальный политик выдвинул Пастернака на первые роли в советской поэзии вообще;

на самом деле советским “классиком” 34 он назвал только Маяковского, но отметил устарелость его агиток. По-видимому, легенда исходила от Сталина, пожелавшего, чтобы канонизация Маяковского связывалась с его, а не бухаринским именем;

в тогдашней обстановке она служила дискредитации как Бухарина, так и Пастернака. Легенда эта разошлась по многим книгам и статьям, она никем не проверяется по первоисточнику и дорастает до безапелляционного утверждения не просто того, что докладчик объявил Пастернака “первым поэтом”: “… Бухарин обрушился на Д. Бедного, холодно отозвался о поэзии В. Маяковского и предложил Б. Пастернаку занять вакансию первого советского поэта, выразителя официальной идеологии” 35. Конечно, соратник Ленина не мог предложить такому поэту, как Пастернак, “вакансию” “выразителя официальной идеологии”. “Счастье Пастернака в том, что он далеко не последователен” 36, – “извиняюще” судил Бухарин. Демьяна же он буквально превознес за народность, но оговорил, что агитки его устарели, как и агитки Маяковского, и рассмотрел поэзию этого автора не в разделе “Современники”, чем чрезвычайно обидел, хотя вовсе не “обрушился” на него.


Среди делегатов съезда было 19,2 % поэтов, 6,4 % одновременно прозаиков и поэтов, 19 % “смешанных“ 37. Видимо, “чистых” поэтов насчитывалось не более трети. Среди них не было тех, кто только и мог стать в один ряд с Пастернаком: Мандельштама и Ахматовой. Еще “в 1925 году – 34-х лет – Мандельштам совсем замолк на целых пять лет” 38. М. Л. Гаспаров насчитал в его творчестве стихотворных строки, у Ахматовой (по неполному, правда, изданию) — 9374, у Пастернака — 17161 39.

Прожившая 76 лет Ахматова, писавшая мало в длительные периоды непечатания, оставила стихов лишь в полтора раза больше 47-летнего Мандельштама, почти вдвое меньше гораздо более благополучного Пастернака (прожившего 70 лет), в четыре с лишним раза меньше 37-летнего Пушкина, в три с половиной раза меньше 26-летнего Лермонтова (соответственно 41 938 и 33 4632 строки 40).

Разумеется, в советское время стихов всегда хватало, но в годы тоталитаризма господствовала в них идеологическая риторика. Собственно советский великий поэт, целиком в свою эпоху уложившийся, всего один, и он автор лишь одного произведения, которое бесспорно является великим, – “Василия Теркина”.

Показательно и то, что в 30–50-е годы было подавлено стиховедение как “формалистическая” наука. Кстати, тогда же, с середины 30-х по 60-е – после смерти Андрея Белого и таинственного исчезновения Л. Добычина, – в советской литературе совершенно пропала метризованная проза (в эмиграции немного осталось), возродилась она практически одновременно со стиховедением в науке.

В эмиграции также лучшие уходили из поэзии. М. И. Цветаева все чаще обращалась к прозе.

“Резкий спад поэтического вдохновения сказался у Цветаевой в 1926 году, когда ей было 34 года”. У нее “был особенно длительный лирический кризис: с 1926 по 1941 год, целых пятнадцать лет (ср. у Пушкина три года, у Блока пять лет)” 41. Поэты В. Ф. Ходасевич и Г. В. Адамович стали в основном критиками, а признанный после смерти Ходасевича лучшим поэтом русского зарубежья Г. В. Иванов написал сравнительно немного стихов. Правда, эмигрантская молодежь бросалась в поэзию, но в значительной степени потому, что пробиться в печать со стихами было легче, чем с романами, бумага была не казенная, не даромовая, как в Советском Союзе, и даже сразу признанный прозаик В. Сирин (Набоков) должен был начинать с очень коротких романов, чтобы не подвергать издателей риску.

Если в Серебряном веке и в 1920-е годы проза уподоблялась стихам, то все же имело место и некоторое уподобление стиха прозе. В 1890 – 1935 годах неклассическими формами стиха пишется 19,5 % поэтической продукции, в 1935 – 1968 гг. – уже меньше, 13 % 42. «Подъем приходится на 1925 – 1935 гг. – в это время неклассическими размерами … пишется даже больше стихов, чем в предыдущем периоде: временами до четверти всей обследованной стихотворной продукции. Здесь, несомненно, играло роль мощное влияние Маяковского, для которого старый стих был знаком “старого мира” (ср. обращение к “Галопщику по писателям”, 1928, о поэтах-эмигрантах: “в Европе / у них / ни агиток, ни швабр – / чиста / ажурная строчка без шва. / Одни / хореи да ямбы, / туда бы, / к ним бы, / да вам бы”;

действительно, эмигрантская русская поэзия, в противоположность советской, в 1920-х гг.

вызывающе держалась строгих форм, а с 1930-х стала расшатывать стих под влиянием европейского авангарда). Но на рубеже около 1935 г. доля неклассических размеров в русском стихе стремительно падает вдвое и более уже не поднимается» 43. Менее всего был распространен внешне самый близкий к прозе стих – верлибр. В 1930 – 1950-е годы «даже в переводах верлибра, практически вытеснившего в мировой поэзии этого времени все остальные типы стиха, советские поэты умудряются “улучшить” стих оригинала, тщательно зарифмовав его и разбив на строфы положенного размера и структуры.

Свободный же стих связывается отныне напрямую с представлением о вненормативной (то есть авангардной) поэтике. … Принципиальными приверженцами русского верлибра в те годы выступают только К. Некрасова и Г. Оболдуев, при жизни не публиковавшийся.

Не получил распространения свободный стих и в поэзии русского зарубежья, демонстративно ориентированной на традиции XIX века. Едва ли не единственное исключение здесь – свободный стих Б. Поплавского.

Новый расцвет свободного стиха в русской поэзии начинается в 1960-е годы. В это время появляются верлибры Н. Ушакова, И. Сельвинского, Е. Винокурова, К. Симонова, Н. Рыленкова, позднее – П. Вегина, Д. Самойлова, О. Шестинского, А. Яшина, Вл. Солоухина, Ю. Левитанского» 44. Но этот “расцвет” весьма относителен. По результатам обследования русской советской поэзии 60 – 80-х годов Ю. Б. Орлицкий сделал вывод, что в ней “различные … виды тоники занимают достаточно скромное место. Еще меньше – всего чуть больше одного процента репертуара современной лирики – составляет свободный стих” 45.

Зато слегка “прозаизированная” форма – дольник, похожий на силлабо-тонику (и сформировавшийся-то в порядке “отступлений” от трехсложных размеров, значительно потеснивший их в репертуаре стиховых форм), но все-таки неклассический, – распространилась широко. “Дольник становится как бы шестым классическим метром …” 46. “Из 59 поэтов 1950–1960-х годов … только 9 поэтов не пользуются дольниками” 47. Главное же, силлабо-тоника стала не совсем классической, утратила строгость.

Неточная рифма в поэзии социалистического реализма ослабила свои позиции, но отнюдь не исчезла даже у таких признанных традиционалистов, как Твардовский. В “Василии Теркине” он может вдруг перейти от 4-стопного хорея к сочетанию 4-стопного с 3-стопным, добавить к четверостишию один или два стиха на те же рифмы – это все ситуативно и способствует впечатлению раскованной непринужденности, почти прозаической разговорности: “Вот стихи, а все понятно, // Все на русском языке”.

В последнее время увеличилось число разных экспериментальных форм. “Если двадцать лет назад силлаботонике и умеренной тонике … в массиве отечественного стиха противостоял только отечественный свободный стих (верлибр), то сегодня самое широкое распространение получили и рифменный стих (литературный раешник), и силлабика, и имитации античных метров, и палиндромный стих;

в свою очередь в прозе получили распространение, наряду с традиционными, самые разнообразные стихоподобные формы и приемы (метрическая и метризованная проза, версе, миниатюра, разного рода визуально активные формы)” 48. Позиции свободного стиха тоже усиливаются.

В 2009 году состоялся уже XVI фестиваль верлибра. Еще в 1980–1990-е годы выходили индивидуальные и коллективные сборники верлибристов. Правда, сами они не очень-то хорошо представляют себе, что это такое. Скажем, в “Антологию русского верлибра” (1991) ее составитель Карен Джангиров включил едва ли не все, что нетрадиционно и без рифм: и некоторые виды акцентного стиха, и элементы обычной прозы, и даже отчасти метризованную прозу, прямо противоположную верлибру (горизонтальный ритм, а не чисто вертикальный, как в нем), и моностихи, но по одной строчке нельзя судить, был ли бы такой стих свободным, если бы получил продолжение.

Так, два моностиха Сергея Тесло в антологии по структуре совпадают с дольником: “Заманил ладошки на чашечку кофе” и “Море – приют пересохших глаз” 49. Хотя большинство читателей из моностихов помнит лишь скандальное брюсовское “О закрой свои бледные ноги”, хронологически относящееся еще к XIX веку, “в печатных источниках, в Интернете, в архивах разных авторов” Д. В. Кузьминым было “собрано около 3500 текстов (точную цифру назвать невозможно, поскольку ряд случаев носят выраженный пограничный характер), принадлежащих 187 различным поэтам от Карамзина до наших дней” 50. Понятно, что большинство относится к “нашим дням”. Между тем В. П. Бурич, признававший как поэт только велибр, но печатавший среди велибров и моностихи, как теоретик именовал их “удетеронами” (“ни тот, ни этот”), то есть не принадлежащими ни стиху, ни прозе 51. Таким образом, стихотворные, прозаические и промежуточные формы опять активно взаимодействуют. Есть и случай, несколько подобный набоковскому. Как показала Е. В. Хворостьянова, А. Г. Битов – не просто прозаик, выпустивший два поэтических сборника: стихи ему в некотором роде заменяют записные книжки, являются предварительным способом обработки темы, которая впоследствии развивается в прозе 52.

Так что стих и проза в XX – начале XXI века в чем-то противостоят, а в чем-то достигли сближения и взаимодействия, невозможного во времена Пушкина и Фета. Прежде всего, они диффузны, как, собственно, и остальные элементы поэтики литературы XX века.

В каком соотношении все это находится с жанрово-родовыми тяготениями?

Что-то очевидно сразу. Стих уходит из эпоса и драматургии, становится главным образом формой лирики, отчего традиционная родовая триада эпос – лирика –драма вытесняется понятийно нелогичной триадой проза – поэзия – драматургия. В современной литературе пьесы в стихах почти не создаются, Шекспиров сейчас нет. В XIX веке стихотворные пьесы писали классики: Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, А. К. Толстой (хотя бы в трагедии “Царь Федор Иоаннович” он классик драматургии), Островский. Но с 1870-х годов драмы в стихах, в основном исторические, постепенно сходят на нет.

Серебряный век попытался возродить даже не вообще стихотворную драму, а конкретно античную трагедию (Инн. Анненский, В. Брюсов, Вяч. Иванов). Однако в условиях смешения и взаимодействия жанров, уже не только художественных, и «относительно четкой выявленностью на уровне жанровой идентификации обладала лишь трагедия, да и то в основном в творчестве символистов, ориентированных на греческую архаику и классику (прежде всего Вяч. Иванов в силу его “дионисических” интересов), а то и на общую сюжетную канву (обработка одного и того же мифа Ф. Сологубом в “Даре мудрых пчел”, И. Анненским в “Лаодамии” и В. Брюсовым в “Протесилае умершем”, импульсом которой стал к тому же общий критический источник — известная статья Ф. Ф. Зелинского “Античная Ленора”, 1906)» 53. При этом упомянутая трагедия Федора Сологуба – прозаическая, но местами и стихотворная.

«Значительно чаще мифопоэтизация заставляла самых разных художников, от Блока (“Король на площади”, “Песня судьбы”, “Роза и Крест”) до Гумилева (“Гондла”), не нацеленных непосредственно на археологизм и обработку традиционным театром мифов, двигаться в сторону “лирических драм” – форм с ущемленной сценичностью и выраженной лиричностью …. С точки зрения мифопоэтической обусловленности жанровой формы, лирические “неомифологические” драмы близки символистскому циклу стихов – и, добавим, программной “симфонической” поэме (“Воспоминание” В. Брюсова)» 54.

Рецензируя второй сборник стихов Блока “Нечаянная Радость” (1907), Брюсов писал: “А. Блок скорее эпик, чем лирик, и творчество его особенно полно выражается в двух формах: в драме и в песне.

Его маленькие диалоги и его песни, сложенные от чужого лица, вызывают к жизни вереницы душ, которые уже кажутся нам близкими, знакомыми и дорогими” 55. Пьесы Блока, в основном смешивающие прозу и стихи, все-таки, думается, уступают его лирике, а “маски” поэта, действительно немало писавшего как бы от других лиц, никогда не скрывают его собственного “лица”. Выделяя блоковские драмы, Брюсов, возможно, хотел поддержать литературный род, в котором символисты добились наименьших успехов;

формула же “скорее эпик, чем лирик” объясняется, безусловно, тем, что мэтр символизма понимал лирику не как род, а как жанр и даже, скорее, тематику, “относил к лирике только стихотворения о любовных переживаниях, а к поэзии – все остальное” 56.

Н. С. Гумилев, тоже писавший пьесы (в основном стихотворные) на разные экзотические, но не античные темы, в лондонском интервью К. Э. Бехгоферу (1917) заявлял, что современные события станут материалом эпоса (к которому он по традиции сохранял наивысшее уважение) для будущих поколений, а само это время считал выигрышным для поэтической драмы, которая обращена к чисто человеческой душе в отличие от мистической поэзии, обращенной к духу, судьбе человечества и загробной жизни 57. Но кончил Гумилев свою жизнь не драматургом, а глубоким лириком. Известный театровед А. Я. Левинсон после гибели поэта заключил: “Его опыты как драматурга – заблуждение о самом себе, превышение данной ему власти” 58. Сказано слишком сурово, но все-таки Гумилев главным образом автор стихотворений. В рецензии на еще раннюю его книгу “Жемчуга” (1910) Вяч. Иванов говорил о “решительном преобладании в его поэзии эпического элемента над лирическим” 59. Однако собственно эпические поэмы ему не давались, он и не пытался, как Блок в неоконченном “Возмездии”, охватить подлинно масштабную тему в большой форме. Гумилев силен либо в лиро-эпике, либо в повествовательной лирике. Да и Вяч. Иванов признавал, что у него “в лирической энергии недостатка нет”, только видел перспективу для Гумилева в дифференциации двух начал: “когда действительный, страданьем и любовью купленный опыт души разорвет завесы, еще обволакивающие перед взором поэта сущую реальность мира, тогда разделятся в нем “суша и вода”, тогда его лирический эпос станет объективным эпосом, и чистою лирикой – этот скрытый лиризм, – тогда впервые будет он принадлежать жизни...” 60. Для “классика”, по убеждениям Вяч. Иванова, эпос и лирика должны были быть сами по себе (хотя настоящая древнегреческая трагедия, развившаяся из лирики, как продемонстрировал М. Л. Гаспаров, совмещала в себе элементы драмы, эпоса и лирики 61), но поэтика XX века требовала другого – всестороннего, в том числе жанрово-родового, синтеза, и Гумилев к чести своей не подтвердил прогноз самоуверенного мэтра.

Если пьесы Н. С. Гумилева ценились невысоко, то основоположники символизма Д. С. Мережковский и В. Я. Брюсов сами не опубликовали большинство своих пьес 62. Однако критерий “трагедийности” еще довольно долго оставался весьма почтенным, в 20 – 30-е годы вокруг него велись споры 63. А. Лежнев в статье “Мастерство или творчество?” (1930) рассматривал “трагедийность” как признак высокой художественности: “… что такое трагедийное искусство? Это такое искусство, при котором невозможны Жаровы и Безыменские” 64. В эмиграции Илья Голенищев-Кутузов писал в 1932 году: “Нам кажется, что лишь на высях своих эпический строй становится искусством, сливаясь с драматическим действием, с трагедией” 65. Эмигранту трагедия уже видится выше эпоса. А в эпизированном искусстве Советского Союза вскоре остались лишь “оптимистические трагедии”.

Интересно, что, возрождая в эпоху “оттепели” трагический элемент, А. Н. Арбузов в “Иркутской истории” по образцу античности вывел на сцену и “хор”, к которому даже “новомирский” критик, прогрессист, но воспитанный в советских традициях, отнесся с предубеждением – якобы он выступает “иной раз прямо-таки в роли комментатора у замочной скважины” 66.

В 1918 году Маяковский написал первую большую советскую пьесу в стихах. «Но “Мистерия буфф” не выдержала испытания временем, – констатировал В. П. Полонский в “Очерках литературного движения революционной эпохи (1917–1927)”. – Ныне она читается без интереса, а о новой постановке на сцене не приходится даже думать» 67. “Луначарский всячески пытался объявить себя Гете: по декрету – не вышло;

Фауста своего написал (рабочего) – тоже ни черта;

теперь махнул рукой и просто живет – неразвенчанным Хлестаковым” 68, – ехидничала в 1924 году под псевдонимом Антон Крайний З. Н. Гиппиус. Вся последующая советская стихотворная драматургия – это в лучшем случае опусы Виктора Гусева;

что удачнее, но все равно удачи относительные, как “Рембрандт” (1939) Д. Б. Кедрина или героическая комедия А. К. Гладкова “Давным-давно” (1941), больше известная по успешной экранизации Э. А. Рязанова (“Гусарская баллада”, 1962).

Пьесы в стихах Хлебникова и Цветаевой – типичные драмы для чтения, то есть драматические поэмы. Цветаевой славу принесли в основном не они. Кстати, подзаголовок “Драматическая поэма” имеет не только “Гондла” Гумилева, для стихотворных пьес XX века все же явление незаурядное, но и преимущественно прозаическая “Песня Судьбы” Блока.

Однако в XX столетии прозаическая драма на фоне прозы и поэзии тоже в рядах “отстающих”.

Здесь достижения гораздо значительнее, чем в стихах, но они концентрируются в трех первых десятилетиях: это пьесы Чехова, Горького, Булгакова, Маяковского (две комедии), Эрдмана.

Впоследствии такого не было. Конечно, Е. Л. Шварц, А. В. Вампилов – прекрасные драматурги, но Шварц все-таки не Булгаков и Вампилов не Чехов. XX век – это век постановочной режиссуры, в театре главным лицом стал режиссер, а не драматург. Ю. П. Любимову для постановки интереснейшего спектакля необязательно был нужен “Гамлет”, он мог удовольствоваться и “Пугачевым” Есенина, и даже книгой журналиста Дж. Рида “Десять дней, которые потрясли мир”. То же и в кино, явно оттянувшем часть сил у театральной драматургии. Ни один великий фильм – Эйзенштейна ли, Тарковского ли – не был поставлен по сценарию великого писателя. Драма как литературный род была потеснена успехами и кинематографа, и собственной, театральной режиссуры. В XX веке нет ни одного великого драматурга и только драматурга, как в XIX веке Грибоедов и Островский. М. А. Булгаков все таки на самую большую вершину поднялся в романе “Мастер и Маргарита”, а не в пьесах, да и Горький в основном сильнее как повествователь, чем как драматург (лишь “На дне” вопреки заглавию – вершина несомненная). Маяковский во многих стихах сильнее, чем в “Клопе” и “Бане”, сколь ни велики их достоинства. А в творчестве А. Н. Толстого, А. П. Платонова, В. В. Набокова, А. И. Солженицына, И. А. Бродского пьесы вообще чуть ли не самое слабое. В эмиграции с драматургией дело обстояло особенно плохо, упиралось в проблему русских театров. Таков парадокс XX века: расцвет театров (в России;

даже при самом жестоком тоталитаризме были великие актеры) без расцвета драматургии, огромные достижения кинематографа без особых успехов киносценаристов. Интересная драматургия, конечно, есть, и она очень разнообразна, особенно сейчас, но в классике литературы XX столетия драм существенно меньше, чем в классике XIX-го, когда один А. Н. Островский написал полсотни пьес и стал отцом русского театра. В XX веке у театра “отцы” другие – не драматурги, а режиссеры.

В стихах и эпосу в XX столетии не везет. Поэма, изначально сугубо эпический жанр, пройдя романтическую стадию как лиро-эпическая, в XX веке превратилась в свою противоположность. Она стала большим лирическим стихотворением 69. Классики этого жанра – Маяковский и Цветаева, но и, скажем, последняя поэма А. Т. Твардовского “По праву памяти” – почти целиком лирическая. Из лиро-эпических поэм в XX веке на высшем классическом уровне стоят всего две: “Василий Теркин” того же Твардовского и “Поэма без героя” Ахматовой. При всем новаторстве обеих этих вещей, абсолютно разных, в них можно традиционно вычленить и расчленить эпический и лирический элементы. В начале XX века еще не думали о том, что лирика может не просто соединяться с эпосом, а сама вырастать в эпос;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.