авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Украинская ассоциация Киевский национальный Московский государственный преподавателей русского языка университет университет и литературы им. ...»

-- [ Страница 5 ] --

Современная проза последовательно отстаивает мысль о том, что неадекватное, но не вредящее остальным восприятие мира и поведение тех, кто не смог по каким-то причинам избавиться от психотравм, нанесенных в периоды созревания, как и тех, кто свою психотравму уже получил в состоянии взрослом теперь неспособен себя проявлять в соответствии с матрицей возраста, должно быть и понятым, и воспринятым в обществе толерантно. К примеру, в одной из основывающихся на конфликте неадекватности сюжетных линий романа В. Маканина “Испуг” вырисовывается герой – “неустроенный, с поехавшей крышей пацан” 13, который, пройдя войну в Чечне, уже не способен ни спать спокойно, ни проявлять себя как мужчина активного возраста в отношениях с женщинами. В воспоминаниях Олега – один эпизод: норная собака, которая появляется между воюющими, с бешеной скоростью роет между окопами себе нору. И чеченцы, и русские в нее стреляют по очереди, но на вопрос, убили ее или нет, герой никогда не отвечает. Гостя в дачном поселке у своего родственника, Олег, сам того не замечая, среди ночи встает, “идет в сад, и там, возле яблонь, быстро-быстро, по собачьи, зарывается в землю” (С. 110). “Зарылся. Лежит... Славно зарылся! Настолько славно запрятался, что чужая пуля не найдет его тела, а чужой нож глотки” (С. 111), – думает, наблюдая своего внучатого племянника Петр Петрович. Понимая, что происходит с Олегом и что это отнюдь не ребячья игра, не упрекая его ни в чем, он только сам для себя произносит: “Может, он этим лечится?” И, прождав сорок – сорок пять минут, помогает ему выбираться из ямы, ведет его, спящего, в дом.

“Как инопланетянин” ведет себя Олег и на свиданиях с девушками. Женское тело приводит Олега в экстаз только, если слышится рядом лязг гусениц БТРа и танка. Петру Петровичу он признается: “Эх, дед! Ты и представить себе не можешь, как тебя возбуждает, когда ты на броне! … Возбуждает!... Больше, чем любой бабец! Когда тебя трясет, когда на броне подбрасывает, колотит, – а кто-то из зеленки в это время целит тебе во лбешник! … Все пацаны это знают” (С. 98–99). И Петр Петрович не может отделаться от мысли: “Если парень раскрепощается и набирается крутой злости через секс, это норма (как ни жутко это звучит), это нормально, и он по жизни еще все свое успеет... Но перестановка „секса” и „насилия” все меняет. И если раскрепощение парня началось с насилия и убийств, продолжения не видно – и никаких других раскрепощающих дорог уже нет” (С. 100). Конфликт неадекватности в данном случае для героя неразрешим.

Выше уже отмечалось, что конфликт стадиально-возрастной неадекватности в русской литературе до последнего времени чаще всего актуализировался в произведениях, раскрывающих детские переживания как основу рассогласованных форм поведения взрослого человека и лишь изредка в текстах, представляющих несоответствия поведения / восприятия принятым в обществе правилам уже стариками. Причины подобного – и в игнорировании обществом внутренних проблем тех, кто болезненно переживал переход в эту возрастную группу, и в традиционных трактовках якобы неизменных ролевых функций и поведенческих матриц представителей разных возрастных групп в микро- и макросреде, и в ориентации на изображение прежде всего героев, психологический возраст которых с метрическим (биологическим) и социальным (уровень самореализации) в принципе совпадал.

В ситуации новейшего времени, когда все активнее о себе начинает заявлять неклассический тип приоритетов – психологического, а не механического времени, нелинейных темпоральных структур над линейными, когда в противовес старым предпочтениям, отдаваемым развитию человеческих качеств, связанных, прежде всего, с обеспечением внешней безопасности, поддержкой жизнедеятельности, стремлением сделать карьеру и т. п., выдвигаются человечность, сила воображения, эмоциональность и нежность 14, когда продолжительность жизни человека растет, общество по своим возрастным показателям с каждым десятилетием все стареет, а СМИ и реклама его ориентируют на молодежную субкультуру, – актуализация в литературе конфликтов неадекватности психологического, метрического и социального возрастов при художественном представлении зрелых, “поживших” героев отнюдь не случайна. Поиски современных прозаиков здесь по направленности совпадают с социально психологическими аспектами изучения старости в рамках геронтологии в трудах М. Д. Александровой, Л. И. Анциферовой, Н. К. Корсаковой и Е. Ю. Балашевой, А. Лидерс, Я. Стюарта-Гамильтона, Э. Эриксона, Дж. Вандера, Г. Крайг, а также с ее осмыслением в параметрах социальной философии в работах И. Днепровой, В. Костецкого, К. Пигрова, Г. Феоктистова, др. Грани же проявления неадекватности и представляемых в произведениях состояний героев преклонного возраста связаны у современных прозаиков с изображением переживания тела (как осознания ими утраты доступных им раньше возможностей), “несостыковки” их биологических и духовных интенций с предполагаемым в обществе в соответствии с матрицей характерных для них возрастных проявлений, с показом переживания социального положения и изменения социального статуса (наличия / отсутствия поддержки и интереса со стороны окружающих, ощущения нарастающего одиночества), с акцентацией усиления саморефлексии и уточнения “Я”-концепции персонажей.

К примеру, Петр Петрович Алабин, главный герой уже упоминаемого романа В. Маканина “Испуг”, главы которого в свое время были опубликованы в “Новом мире” под неслучайным названием “Неадекватен. За кого проголосует маленький человек”, – одинокий мужчина преклонного возраста.

Женщины добродушно его называют “прикольный” и “милый старик”, а внучатый племянник Олег отзывается о нем с юмором “старый козел”. Есть у него “где-то взрослые … дети. Есть и дети детей.

Есть ведь и жены – вспомнил! Однако жены уже прошли. Жены как сезонный жизненный период.

Жены как облака. Были – и нет” 15. Живя в пристройке чужого дачного дома, присматривая за ним, Алабин, от лица которого и ведется повествование, осмысляет себя как уже “отмирающий интеллигент” (С. 95). Его время, как ему представляется, – время искренних чувств и порывов – прошло. Он понимает, что уже не в состоянии «биться с огромной прослойкой отупевшего молодняка – с их человеческим фактором, с тысячами и тысячами молодых придурков и “пропащих” девиц. Потому что они далеко не придурки – они уже культура, а против культуры не попрет никакой упрямый взыгравший старик …» (С. 96–97). Духовно и человечностью чувств Петр Петрович значительно выше “молодняка”, но себя проявляет несвойственно возрасту, неадекватно по причине того, что душою и телом (психологически и биологически) он еще не одряхлел, хоть по паспорту, исполняемой в обществе роли – давно уже дед. Встретив своего бывшего однокурсника Гошу Гвоздева, – в прошлом активного диссидента, отбывшего шесть лет ссылки, но в перестройку ставшего пессимистом и теперь проводящего дни за просмотром канала “Культура”, просидев с ним перед телевизором почти целый день, Алабин думает: “А ведь сколько нас таких?! Да оглянись же! Зажившееся поколение!.. Сколько таких стариковских наших душ, не соглашающихся ни с чем и ни с кем, готовых спорить до хрипа… до драки… рычать на тех и плеваться на этих… Однако же тотчас готовых смириться и пустить слезу, если вдруг коснется пейзажей Тригорского и Михайловского или жизни маленького нищего Чарли. Сидят и смотрят… Молча… Отдыхая несостарившимися чувствами…” (С. 179–180).

Генетически заложенный в человеке природой инстинкт смерти, влечение к смерти, обозначаемое З. Фрейдом и его учеником В. Штекелем как Танатос (выводимый из гипотезы о происхождении живого из неживой материи) 16, проявляющийся в преклонном возрасте в тяге к покою, в инертности, успокоении, – чужд Алабину. Вспоминая стул, на котором сидел он перед телеэкраном у Гоши Гвоздева и на котором умер слушая “Патетическую” симфонию Л. Бетховена их сокурсник Дробышев, Алабин с удовлетворением отмечает, что он пока пуст: “Пустой мой стул… Ждущий меня… Когда-нибудь он меня дождется. Я тоже скоро. Мне приятно об этом думать... Стул крепок. Он не старится. Он может ждать мою задницу год за годом” (С. 199–200). Лишь канала “Культура” Алабину пока мало. Петром Петровичем движет отнюдь не Танатос, а Эрос – инстинкт жизни. Причем его актуализация у Алабина осуществляется в субстанциальном конфликте рассогласованности его биологического и социального возрастов, несовместимости его интенций с реальностью, его неадекватности его поведения общепринятой возрастной матрице.

Сила жизни, любовь к красоте и негаснущий в его теле Эрос заставляют героя вставать по ночам и, когда светит луна, пробираться в дома отдыхающих дачников. Зачарованный красотой спящих женщин, он ласкает их, с ними вступает в интимные отношения, а когда они просыпаются – говорит, что ошибся домом. Шура, Жанна, Лидуся, какая-то безымянная женщина, Анна, Даша и Нина, “Агата Кристи” и Глебовна… Называя Алабина часто “придурком” и “чокнутым”, женщины-дачницы сами по своему “привечают” его. Иногда они, вдвое и втрое моложе Алабина, сами ждут его;

иногда его бьют их мужья, – раз на раз не приходится, но всегда всю “вину” он берет на себя, а волнение, искренность, чувство любви, любование красотой своих пассий его делают “человечным” (С. 21). Он не может с собой совладать. Даже в клинике, куда его отправляет “проверить … и тем самым ненавязчиво ему помочь” (С. 14) муж тридцатилетней красавицы-дачницы, Петр Петрович себя ощущает “блистательным (и лишь чуть пошловатым) малаховским Казановой” (С. 24) и соблазняет медперсонал. Там ставят диагноз:

здоров. “Психика в норме (записано!). Никакой патологии нет (записано!). Однако временами неадекватен по отношению к реалиям жизни. … Неадекватность воображения пациентом, впрочем, контролируется... (С. 53). И только случайно найденный по интернету врач Недоплесов, занимающийся проблемами старости и экспериментирующий в отделении психологии и психиатрии с пациентами-стариками, оказывается способным объяснить пришедшему к нему уже “из несколько запоздалого стариковского любопытства” (С. 114) Алабину его поведение.

Читателю в деталях рассказывается, как на занятиях с Недоплесовым Алабин вместе с тремя другими его пациентами рассматривают репродукцию относящейся к XVII веку картины Ф. Ваутерса “Сатир и нимфа”. Врач, комментируя ее, объясняет, что “сатирмэны по замыслу матушки природы оправдывают … и оттеняют существование нимфеток. … Они с нимфетками перекликаются. По диагонали возраста… Асимметричное равновесие” (С. 121). Красота, гармоничность картины Алабина завораживает: “красота, как всегда, что-то ценное в человеке спасает …” (С. 121). И как озарение возникает вдруг мысль, что сатиры – “живые люди. Не монстры, а люди! Врач Недоплесов настаивает, чтобы мы, четверо перестали стыдиться своего недуга. Ну, бывает, бывает такое… Милые старикашки!

На свете много чего бывает! Отбросьте свои полудетские комплексы. То, чего вы стыдитесь, давным давно миру известно. Вы не тянете на настоящих психов. Вы не тянете даже на хулиганье. Человечество прожило тысячи лет, и его ли удивить подглядыванием за справным толстым бабцом! Эка беда!” (С. 123).

Автором показывается, как “Недоплесов сравнивал известный недуг стариков с еще более известным поведением сатира в разных мифах. Того самого сатира… Старого и безобразного, который с картин великих живописцев уже век за веком подглядывает за спящей нимфой. У Недоплесова красота мифа оборачивалась добротой – и … отчасти даже прощением … неуемных житейских страстей.

Плохо ли? (Дохристианское грубоватое милосердие. Но не только)” (C. 116). И Алабин вдруг начинал понимать: “Врач Недоплесов хочет, чтобы мы слились с той заэкранной оливковой рощей. Чтобы чувственно и притом спокойно (без боязни окриков и брани со стороны) понаблюдали за спящей… Врач впрыскивает, впаривает нам в подсознание великую изначальную доброту – великую вседозволенность греческих мифов. … И нечего смущаться возрастной разницей старого сатира и молодухи нимфы. Так было и есть. Много раз было… И к чертям ханжей!” (С. 126). Старикам демонстрируют слайды: У. Этти “Спящая нимфа и сатиры”, 1828;

роспись на вазе “Афина и сатир Марсий”, V век д. н. э.;

Пуссен “Сатир и нимфа”, 1630;

Ж.-Ф.-Ж. Сали “Сатир с козленком”, 1751;

и др. Одновременно на материале мифа о фригийском сатире Марсие и о его наказании Аполлоном Недоплесов доходчиво объясняет: “В самом по себе подглядывании нет ничего преступного, ни даже безнравственного… … Вы можете сколько угодно мечтать о нимфах и пускать слюну… Вы можете облизывать экран в полуночных эротических фильмах. На картинках… На пляжах… Вы можете ловить полный кайф… Но… – голос психиатра твердеет, – но – не настаивать… Но – не бросать вызов… Но – не лезть со своей флейтой в чужую пригретую постельку” (С. 127). И это Алабину, как и другим старикам, надо просто понять и принять.

Окружающим же – не винить стариков, не смеяться над ними, а быть толерантными в отношении к ним, понимать и прощать, если те не настаивают и не приносят вреда.

Субстанциальный конфликт стадиально-возрастной неадекватности в романе В. Маканина “Испуг” актуализируется в нескольких сюжетных линиях в разных модификациях, каждая из которых в структуре произведения выполняет свою функцию и представляется в характерном для нее модусе завершенности. Драматическое в них связано с сатирическим и ироническим;

аналитика, психоанализ – с игрой и подчас с откровенной пародией и провокацией. Балансируя в этом произведении на грани массовой и элитарной литературы, В. Маканин создает сплав выламывающегося из канонов общепринятого, непривычного – с традиционным в литературе серьезной и, поднимая целый комплекс проблем, как и авторы выше упоминаемых произведений, разрушает определенные стереотипы, расшатывает семантику базовых оппозиций хороший / плохой, утверждает примат толерантного отношения к не вредящему окружающим восприятию мира и поведению тех, кто Другой.

Аналогичное “послание” направляют читателям и те авторы, в чьих романах и повестях сюжетообразующую функцию выполняют субстанциальные конфликты неадекватности гендерно половой и гендерно-ролевой. Подобных произведений в русской прозе пока единицы, однако их знаковость для современной литературы и важность для утверждения необходимости толерантного отношения к тем, кто Другой, даже в случае, если подобный конфликт в них используется функционально, в его игровом варианте или как основание для метафорических построений иного порядка, – сомнению не подлежат.

К примеру, изображенный во внешнем пласте повести А. Слаповского “Оно” герой, Валько Милашенко, – рожденный в советское, ориентированное на “бесполость” своих представителей время, гермафродит. Работающий в тюрьме армейский служака-отец с этим не может смириться и после его появления на свет бросает “мать чудища”. Та, оберегая ребенка, растит его взаперти и воспитывает как мальчика: “она решила, что пусть будет мальчик (она и хотела родить мальчика), а назвала его по хохлацки Валько, и получилось близко к правде: в среднем роде” 17. Но в двенадцать лет он все же спрашивает, кто он, девочка или мальчик? И становится ясным, “что все было напрасно, что все эти годы она каким-то образом умудрялась прятать не только от других, но и от самой себя смысл несчастья, которое теперь, после заданных Валько вопросов, стало окончательно непоправимым. До этого она будто надеялась, что вследствие ее заботы и усилий с Валько что-то произойдет, он выправится, он станет таким, как все – мальчиком или девочкой, неважно. Надежда исчезла, прожитые годы показались сплошным сумасшествием” (С. 18). Вечером, уложив Валько спать, она до отказа включает газ. Женщину не удается спасти, а Валько со словами “Убью, урод! Из-за тебя!” забирает к себе на какое-то время дед.

Автор подробно описывает муки послушного и талантливого ребенка, который испытывает ненависть к себе как своих сверстников, так и взрослых, переживает принимаемые к нему обществом “меры” – перевод из обычной школы в специнтернат для калек, а затем уже в вузе – разбирательство на партбюро факультета и исключение из института только из-за того, что он – не как все, а Другой, ну а это – губительно для “репутации вуза”: в нем “иностранцы учатся! Следовательно, может узнать весь мир вообще! В том числе враждебный нам мир!” (С. 60). В советское время то, что “многие культуры не только признают существование людей “третьего пола”, но и создают для них специальные социальные ниши – роли, статусы и идентичности” 18, – замалчивалось. Зная о том, что еще в мифологическом сознании идея андрогинии, двуполости, совмещения мужского и женского начал в одном лице представлялась достаточно широко, что двуполыми были многие божества, герой А. Слаповского поначалу думает, почему бы и в его время другим людям, “нормальным и сильным, не разрешить существовать рядом ему, ненормальному и слабому, оно ведь не причинит им вреда!” (С. 61), но вскоре убеждается в том, что свою “другость” ему лучше скрывать.

Выстраивая сюжетные линии на конфликтах гендерно-половой и гендерно-ролевой неадекватности, А. Слаповский погружает читателя в поток экзистенциальных переживаний героя, помогает понять тех, кто во многом такой, как они, но Другой, “принять” их и, возможно, уменьшить их боль и рассогласованность с общепринятым и с собой. Отказавшись еще в подростковом возрасте от предложенной операции, Валько поначалу себе выбирает мужскую стратегию поведения в обществе, и А. Слаповский подробно описывает, как герой, проходя в своем становлении стадию “зеркала” в выбранной гендерной роли, пытается подражать своим сверстникам-юношам, “пробует” себя как мужчина, в том числе и как гей, но со временем убеждается, что “объятия и поцелуи мужчины для него так же омерзительны (вернее, ничего не значат), как и объятия женщины” (С. 57). Автор заставляет читателя задуматься над тем, что половая и гендерная идентичности формируются не синхронно, зависят от множества факторов и обстоятельств. В современных исследованиях отмечается, что генетический (хромосомный) пол создается в момент оплодотворения и закладывает организму “программу”, в частности дифференцировку его половых желез (гонад) – гонадный пол, а уже потом начинается формирование гормонального пола зародыша, соответствующих мужских и женских внутренних репродуктивных органов (внутренний морфологический пол), и в конечном итоге так называемой генитальной внешности (внешний морфологический пол). Как известно, “на основании генитальной внешности новорожденного определяется его гражданский пол (иначе он называется паспортным, акушерским или аскриптивным, то есть приписанным полом), в соответствии с которым ребенка воспитывают (пол воспитания)” 19. В период полового созревания, как отмечает И. Кон, начинают вырабатываться «соответствующие мужские или женские половые гормоны (пубертатный гормональный пол), под влиянием которых у подростка появляются вторичные половые признаки (пубертатнная морфология) и эротические переживания (пубертатный эротизм). Эти новые обстоятельства накладываются на прошлый жизненый опыт ребенка и его образ „Я”, в результате чего формируется окончательная половая и сексуальная идентичность взрослого человека. Таким образом, первоначально бипотенциальный зародыш становится самцом или самкой не автоматически, а в результате последовательного ряда дифференцировок. Каждому этапу половой дифференцировки, – как подчеркивает исследователь, – соответствует определенный критический период, когда организм наиболее чувствителен, сензитивен к данным воздействиям. Если критический период почему-либо „пропущен”, последствия этого большей частью необратимы» 20. Подобный критический период, в который можно было осуществить хирургическую коррекцию и начать соответствующее уже полученному полу гендерно-ориентированное воспитание, у Валько был пропущен, проигнорирован окружающими, и конфликт гендерно-половой и гендерно-ролевой неадекватности, определяющий все его переживания и поведение, носит субстанциальный характер, неразрешим.

Выстраивая целый каскад фантастических допущений, А. Слаповский не без горького юмора повествует о том, как уже в перестройку, когда многое было “разрешено”, Валько все же делает операцию и превращается в “натурального” мужчину. Затем, неудовлетворенный своей гендерной ролью, решается на второе “вмешательство” докторов и “становится” женщиной, но, разочаровавшись и в этом своем амплуа, после очередной операции возвращается снова “к себе – прежнему”, не стремящемуся ни к кому. Однако со временем в его душе все же “вспыхивает тоска по любви»: он желает быть сразу “и тем, и другим”. Операция производится не вполне удачно, и герой после нее не просыпается. В вариантах других он “по-прежнему не хочет быть ни мужчиной, ни женщиной” и затевает игру, постоянно переодеваясь то в женское, то в мужское. Или: “целиком посвящает себя общественной деятельности. В партии пол не важен” (С. 288), и его готовят уже к президентским выборам. Или: Валько предлагает о себе, как об уникальном явлении, материал желтой прессе и становится персонажем тусовок: «он завсегдатай VIP-клубов, VIP-фестивалей, VIP-курортов. По слухам, его представили к ордену „За заслуги перед Отечеством” II степени, и велика вероятность, что он получит эту высокую и заслуженную награду» (С. 293). Однако “встретившись” со своим персонажем в той плоскости повествования, где как бы пересекаются вымысел и “реальность”, автор видит, что с Валько Милашенко все-таки ничего не произошло: тот конфликт, что им двигал, им загнан на уровень подсознания, вглубь, и герой теперь “просто живет”.

Следует отметить, что А. Слаповский в своем произведении, как и В. Маканин в романе “Испуг”, как бы балансируя на грани массовой и элитарной литературы, создает сплав забавного, любопытного и понятного для рядового читателя – с постановкой серьезных проблем, с аналитикой и с художественным исследованием коллективного бессознательного, в репрезентации которого также основывается на субстанциальном конфликте гендерно-половой и гендерно-ролевой неадекватности как таковой. Как отмечается в аннотации к повести, в ней “за образом и судьбой человека с неопределенным именем Валько – метафора времени, которым мы все в какой-то степени гермафродитированы. Понятно, что не в физиологическим смысле, а в более глубоком” 21. Отталкиваясь от идей аналитической психологии, выделяющей в истории мировой культуры периоды с ориентацией на мужское начало, сменяющиеся периодами, ориентированными на начало женское 22, автор, представляя читателю жизнь в России с 1953 по 1997 год, строит свое повествование так, что становится очевидным: после сталинского террора, отмеченного в подсознании общества доминированием насилия и мужского начала, наиболее ощутимой становится тяга к свободе. Чаще всего она проявляется в выходе за пределы истории, в возвращении в первоначальное состояние, в приобщении к женскому. Как отмечает Н. А. Хренов, ход мировой истории вообще напоминает раскачивание “маятника то в сторону архетипа отца, то в сторону архетипа матери. … Потребность разрушить патриархальные принципы жизни становится питательной почвой для утопии и возвращает к первичной утопии, то есть к мифу об определяющем значении Матери-Земли, сотворительницы гармонии и порядка. Возможно, что именно этот психологический комплекс способствует распаду государств военного типа и процессам демократизации общества. В такие эпохи “надлома” происходит кризис исключительно мужских принципов организации общества. … Таким образом, смену циклов в культуре можно представить как смену архетипов” 23.

Кратковременной сменой архетипических ориентиров и возвращением к изначальной для СССР утопии можно считать период хрущевской “оттепели”, с еще бытующими иллюзиями о возможности построения коммунистического общества и с “бесполостью” коллективного бессознательного при остаточной ориентации на мужское начало в его эклектических связях с женским. Для героя А. Слаповского он совпадает с периодом раннего детства, которое он проводил взаперти рядом с матерью. Советская же власть как таковая им осмысляется как “первобытно-общинная”: “Вождь – руководитель. Жрец – парторг. Старейшина, мудрый и часто бессильный, поющий под чужую дудку (чтобы не лишили похлебки и не выгнали из племени) – профсоюзный лидер. Молодой вождь – комсомольский главарь. Система рухнула потому, что произошла подмена, подобная той, которая принесла несчастья Древнему Египту (по исследованиям некоторых историков): жрецы стали главней власти, взяли власть, но распорядиться не сумели, так как для них теория всегда важней практики” (С. 65). Воплощением этой власти в действии в тексте является то собрание, на котором Валько “разбирают” и исключают из института за его “инаковость”: “собрание было по сути актом группового изнасилования …” (С. 64). В сущности, вся система власти в СССР была ориентирована на мужское начало и на насилие, и Валько, хоть и родившийся в “оттепель” (поэтому и гермафродит), этой системой воспитанный, утвердившийся в ней на какое-то время в мужской ипостаси, ориентирующийся на общественно признанные карьерные “образцы” и скрывающий свой “третий пол”, не случайно проходит путь от секретаря комсомольской группы – до первого секретаря райкома комсомола и затем до курирующего культуру в обкоме комсомола.

Когда началась перестройка, Валько “поняло, что не знает, как жить дальше. Поняло, что ему жаль рухнувшей мечты о будущем бесклассовом (и, возможно, бесполом – представлялось ему) обществе.

Жаль гораздо больше, чем всем прочим. В той деятельности, которой оно занималось, был максимум бесполости, недаром же Валько так нравилось советское слово “товарищ”, которое уравнивало мужчин и женщин. А теперь начинается борьба за большие куски мяса, начинается торжество маскулинности, гонка доминантов, Валько не справится, потеряется... Как быть?” (С. 213). Постепенно герой переориентируется, однако неоднократная смена им пола и гендерных матриц, как и происходящее в обществе изменение архетипов ориентации коллективного бессознательного, к выбору окончательного “направления” не приводят: тяга к давней и с детства привычной утопии не покидают ни общество, ни героя. Не случайно в конце произведения герой представляется через перечисление окружающего его мира вещей: в его обставленной дешевой мебелью квартире на полках книг – “подбор случайный и ленивый”, среди кассет – “три-четыре фильма Феллини, несколько советских комедий, несколько американских боевиков”;

из дисков с музыкой – Шарль Азнавур, “Битлз”, Митяев..., причем на верхнем диске в этой стопке тоже была давнишняя пыль, да и все прочие вещи казались вышедшими на пенсию, доживающими свой век» (С. 297).

С Валько, как и с коллективным бессознательным общества, ничего кардинального и не произошло:

“маятник”, лишь качнувшись, остановился на “выходе за пределы истории”. И акцентируя данное состояние, автор, в той плоскости повествования, где как бы пересекаются вымысел и “реальность”, читателю предлагает еще один вариант окончания произведения. “Очень простой и эффектный: я, – пишет он, – попадаю в квартиру Валько и вижу там то, что видел, с одним отличием: книги, фильмы и музыка – только советского времени. Мебель советского времени. Все – советского времени. И это получится повесть о человеке, для которого прошлое стало настоящим, а настоящее – ничем. Хоть что-то тогда прояснится, станет понятнее, потому что я устал уже не понимать свое время и людей этого времени, а кто мне объяснит, если не я сам? Нет, правда, как вам такой финал? Мне нравится” (С. 299), – заявляет он и этим ставит точку над “i”.

Как видим, обращение современных прозаиков к трем выделенным нами типам конфликтов неадекватности и неслучайно, и продуктивно. Модификации же этих конфликтов в конкретных произведениях в плане поэтики еще ожидают своих исследователей.

Хализев В. Е. Теория литературы. 4-е изд. – М., 2004. – С. 235. 2 Там же. – С. 235. 3 Там же. – С. 239. 4 Палей М. Long Distance, или Славянский акцент // Палей М. Long Distance, или Славянский акцент. Повести. Трилогия. Сценарные имитации. – М., 2000. – С. 218–219. 5 Хазанов Б. Глэд Дж. Допрос с пристрастием. Литература изгнания. – М., 2001. – С. 57. 6 Подробнее см.:

Шевченко Л. И. Креативный герой в системе “зеркал” (К проблеме самоидентификации героя в эмигрантской прозе “третьей волны” // Studia Rusycystyczne Akademii witokrzyskiej. – Tom 13. – Kielce, 2004. – S. 48–61. 7 Зиновьев А. Запад. – М., 2000. – С. 7– 451. 8 Кривцун О. А. Художник в русской культуре ХХ века: трансформация самосознания и творческих стратегий // Современные трансформации российской культуры / Отв. ред. И. В. Кондаков. – М., 2005. – С. 437. 9 Там же. – С. 437. 10 Там же. – С. 438.

Славникова О. Стрекоза, увеличенная до размеров собаки. – М., 1999. – С. 23. 12 Бортников Д. Синдром Фрица. – СПБ., 2002. – С. 16, 20. (Далее цитируем по этому изданию с указанием страниц в скобках). 13 Маканин В. Испуг. М. : Гелеос, 2006. С. 112. (Далее цитируем по этому изданию с указанием страниц в скобках.) 14 Bauman Z. Wiewpoint: Sociology and Postmodernity // The Sociological Review, 1988. – Vol. 36. 15 Маканин В. Испуг. – С. 11. (Далее цитируем по этому изданию с указанием страниц в скобках.) 16 Фрейд З.

Мы и смерть // Рязанцев С. Танатология (наука о смерти);

Фрейд З. Мы и смерть. По ту сторону принципа наслаждения. – СПб., 1994.

Слаповский А. Оно. – М., 2006. – С. 10. (Далее цитируем по этому изданию с указанием страниц в скобках.) 18 Кон И. Мужчина в меняющемся мире. – М., 2009. – С. 42. 19 Там же. – С. 37. 20 Там же. – С. 37. 21 Слаповский А. Оно. – С. 4. 22 Юнг К., Нойман Э.

Психоанализ и искусство. – М., 1996. 23 Хренов Н. А. Воля к сакральному. – СПб., 2006. – С. 114–115.

Русистика Вып. 9-10 Киев – У. Ю. Верина (Минск) РУССКОЯЗЫЧНЫЙ ВЕРЛИБР УКРАИНСКИХ ПОЭТОВ Поэзия Украины достигла сегодня той стадии расцвета, что её современный период наравне с российским периодом последних десятилетий может быть назван Бронзовым веком.

Все необходимые условия, чтобы сделать такое определение справедливым, есть. Это “десятки ярких имен, широкое разнообразие поиска, ежедневно возникающие новые журналы и альманахи, издательский бум, фестивали, конкурсы и премии, чрезвычайно насыщенный литературный быт” 1. Определение Ю. Б. Орлицкого, описывающее процессы в русской поэзии, с полным основанием применимо к украинской ситуации. Кроме того, поэты Украины, пишущие по-русски, непосредственно участвуют в российских поэтических антологиях, конкурсах, фестивалях, содействуя и количественному, и качественному подъему русской поэзии. Также необходимо отметить внутреннее территориальное деление украинской поэзии. Например, русскоязычные поэты Крыма представляют собой особую общность, возглавляемую А. Поляковым. М. Бородин, инициатор учреждения альманаха современной литературы “СТЫХ”, создал устойчивое представление о поэзии Днепропетровска. Р. Мельников и Ю. Цаплин в статье “Северо-восток юго-запада” убедительно продемонстрировали наличие на литературной карте Украины харьковской поэзии, причем как украино-, так и русскоязычной, с исторической основой и перспективой, обусловленной появлением новых поэтических талантов 2.

Исследователями поэзии отмечалась и общность формирования поколений в современной русской и украинской поэзии. На это, в частности, указывал Д. Кузьмин в предисловии к публикации переводов на русский язык стихов О. Романенко, В. Богуненко, О. Коцарева 3.

Действительно, российское поколение “Дебюта” и украинские “двухтысячники” 4 – уже оформившиеся, самостоятельные явления, которые отделились в двух национальных поэзиях от поколения “тридцатилетних”. Свидетельством взаимной близости и взаимного читательского интереса является и увеличение числа переводов произведений (особенно молодых украинских поэтов) на русский язык.

Избранный нами предмет исследования – свободный стих – во многом знаковая для поэзии 1980–1990-х гг. форма. Ее распространение в постсоветских литературах имело характер создания звучания, оппозиционного официальной поэзии. Тогда верлибр входил в авангардную парадигму и граничил с визуальными экспериментами, перформансами и другими способами поиска новых выразительных средств в искусстве. Сейчас, в 2000-е гг., свободный стих во многом утратил свой “бунтарский” дух, однако не утратил популярности. Поэты по-прежнему пишут верлибры, распространяя сферу своих поисков за пределы “чистой” формы и создавая переходные – именно здесь находится сейчас центр эволюции стиха. Пока рано говорить о возникновении принципиально новой системы, но вместе с тем отыскать “чистую” форму верлибра становится все сложнее.

Авторитетным в этом смысле является отбор верлибра для участия в Российском и Московском фестивалях. Их организатором является Ю. Б. Орлицкий, создатель теории гетероморфного стиха, который выбирает для представления на фестивалях преимущественно “чистые” формы. Среди постоянных участников мероприятия – украинские поэты разных поколений: старшего (З. Быкова, Н. Акуленко), “тридцатилетних” (М. Бородин, О. Юров), “двухтысячников” (Л. Тышковская, Д. Лазуткин). Верлибры также пишут В. Летцев, А. Афанасьева, С. Шаталов, И. Винов, В. Нугатов, И. Померанцев, А. Поляков, Ю. Цаплин, И. Дежева, М. Хаткина и др. Многие из названных поэтов – участники проекта “Освобожденный Улисс: Современная русская поэзия за пределами России”. Надо отметить, что в сборнике, составленном Д. Кузьминым, украинская “делегация” стала самой представительной: 65 поэтов (для сравнения: поэтов США в “Освобожденном Улиссе” – 44, Израиля – 35, соответственно, второе и третье места по численности). Кроме того, многие украинские поэты, в том числе и представители самого молодого поколения “двухтысячников”, издали в России свои поэтические сборники.

Зинаида Быкова (Черновцы) – представитель старшего поколения поэтов, автор публикаций в журналах “Дружба народов”, “Арион”, “Знамя”, антологиях “Освобожденный Улисс”, “Братина”, постоянный участник фестивалей верлибра. З. Быкова пишет преимущественно свободным стихом. Переходные формы в ее поэзии – короткострочные миниатюры, в которых легко устанавливается силлабо-тонический размер, а в сочетании с использованием созвучий (спорадической рифмы) миниатюры поэтессы выходят за пределы верлибра. “Чистые”, повествовательные формы З. Быковой отличает отсутствие вынужденной прозаизации, что отмечается в использовании аналогичной формы верлибра молодыми поэтами. Ее повествование в верлибре очень естественно и непринужденно и происходит часто с включением украинских реалий и слов:

так возникает совершенно особое звучание стиха, когда закрепленная за этим типом верлибра “философичность” не исключает национального колорита, а наоборот, порождается им:

…там пляшут в красных шароварах парубки, девчата пляшут в вышитых сорочках.

Там Галя белолицая и чернобровая глядит на своего единственного Грица, а он не чает в ней души, но силы злобные коханню их мешают.

О детство! О театр!

Походы школьные с портфелями в руках.

О храм искусства!

О чаривная Украина!.. В публикации 1998 г. в “Арионе” представлено наибольшее число национально маркированных стихотворений. В 1997 г. в “Дружбе народов” предпочтение было отдано миниатюрам, в 1998 г. в публикацию под общим названием “А жизнь такая быстрая, неповторимая…” вошли также и “длинные” повествовательные верлибры, в том числе со ставшими традиционными для поэзии З. Быковой диалогами:

– Мой пять лет воевал, а ее спрятался за спины других, отсиделся в тылу.

Такие разговоры слышала я в детстве часто.

– Ишь, силы сохранил, здоровье не надорвал, ряшку наел, а мой воевал, а теперь на глазах хиреет – шутка ли – три ранения... В публикации 2007 г. очевидным образом преобладают обобщенно-философские образы, правда, сочетание их с деталями повседневности сохранилось, о чем свидетельствуют, в частности, такие первые строки стихотворений: “Мой сменщик по компрессорной…”, “Я спрыгнула с автобуса…”, “Иду мимо госбанка…” 7, но национальное в них нивелировано.

Виктор Летцев (Киев) использует украинские слова в русскоязычных стихах как один из возможных объектов рефлексии: поэт открыто экспериментирует с грамматикой, длиной стихотворной строки, повторами с последовательным наращением одного-двух слов, другими приемами, названными им «выходом за пределы самого слова в поисках “сверхсмысла”» 8.

Ты имя имя им'я ты им я им я ты остров остров текучий материк текучий текучий текучий майдан занимай займай на займи возьми.

Этот фрагмент стихотворения В. Летцева “Имена” цитирует (орфография и пунктуация авторская) в предисловии к сборнику С. Завьялов и задается вопросом: “На каком языке написано это стихотворение? Украинских слов, если считать вместе с общими для двух языков, едва ли не половина.

Кто его адресат? В только что обретшей независимость Украине попросят выбрать: или – или. Каков осознанный и не осознанный генезис его автора?” 9. В итоге С. Завьялов приходит к выводу, что включение украинских слов для поэта – поиск “сакрального праязыка”. (Это, безусловно, субъективное и метафорическое объяснение очень точно разграничивает позиции В. Летцева и З. Быковой: в использовании украинских слов поэтессой, как мы показали, нет и тени языкового эксперимента, нет ничего “сакрального”, только философски житейское.) Повторы слов;

созвучия, в том числе украинских и русских слов, действительно имеющих общие славянские корни;

разрушение синтаксической связанности высказывания, в том числе согласования или порядка слов (предлоги могут быть вынесены в конец строфы), – все эти и другие средства делают слово главной структурно-семантической единицей стиха В. Летцева, одновременно целью и средством его поэзии. Прием сплетение родственных корней (кровь, крило, криница;

скрозь, сквозь;

повитря, ветер;

матися, мати, мается и др.) наиболее часто используется автором. Это дало основание С. Завьялову назвать В. Летцева “последним поэтом праславянского единства” (так озаглавлено предисловие к сборнику).

Поиски В. Летцева не остались незамеченными: за книгу стихов “Становление” автору присуждена премия Андрея Белого. Однако путь поэта к признанию был не скорым. Сборник написан в 1987 г., а премия поэту присуждена в 1997 г., издание же книги осуществлено лишь в 2003 г. То есть, от написания до публикации прошло 16 лет. Для современного поэта срок огромный.

Представитель поколения “тридцатилетних” Максим Бородин (Днепропетровск) – участник фестивалей верлибра, автор многочисленных публикаций в днепропетровских журналах “Артикль”, “Наш”, московских “Футурум-арт”, “Арион”, вестнике молодой литературы “Вавилон”, петербургском журнале “Ингерманландия”, альманахах “Илья” (М., 2002, 2003), “Журнал поэтов” (М., 2003) и др.

Произведения М. Бородина вошли также в книгу С. Бирюкова “Року укор: поэтические начала” (М., 2003). Разнообразие экспериментальных форм в творчестве М. Бородина отвечает поисковому духу поэзии 1990-х гг., когда, как отмечалось, свободный стих наряду с визуальными, ономатопеистическими, алогичными – радикальными авангардистскими формами – был средством обновления языка поэзии. В московских журналах произведения М. Бородина стали появляться на рубеже 2000-х гг. (в печати Днепропетровска со второй половины 1990-х гг.;

альманах “СТЫХ” основан в январе 1999 г.). Они имеют металитературный характер. Так, произведение “Стихосложение.

Стихи в декартовых координатах и математических формулах” (1998) содержит прозаическое вступление “Поэзия”, в котором автор разъясняет, что следующие далее визуальные опыты призваны раскрыть механизм возникновения поэтического образа. Внутрилитературная рефлексия приобретает иронический характер в “Поэме о поэте Семене Барабанщике, его девушке Марусе и постмодернизме, соединившем их крепкими узами духовной близости” (2000), которая состоит из 11 прозаических и поэтических цитат, снабженных указанием источника. В том же ряду прочитываются названия циклов “Верлибр, или Улица зеленого дельфина” и “Свободный стих как ошибочная доктрина западной демократии”. Первый состоит из 10 произведений, написанных в форме диалогов, вопросов и ответов.

Не все из них являются собственно верлибрами. Так, в цикле есть трехстрочная миниатюра “Одиночество” (всего 10 слов), есть и диалоги с включенными прозаическими строками, когда лишь графика (оформление реплик диалога) позволяет говорить о монтажном стихопрозаическом характере произведения:

– Официант.

– Слушаю вас.

– Откуда можно позвонить?

– Пожалуйста, сюда...

– Алло. Милая, здравствуй, это я... Нет, все хорошо... Я хотел попросить – возьми томик Бодлера... открой стихотворение двадцать шестое... я забыл второе четверостишие, начало помню:

“Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой не смеют, демон мой;

ты край обетованный”. А вот дальше?...Да... “Где горестных моих желаний караваны к колодцам глаз твоих идут на водопой”.

Спасибо... Нет... Это все, что я хотел тебе сказать.

– Вы еще будете звонить?

– Нет 10.

Цикл “Свободный стих как ошибочная доктрина западной демократии” составляют 36 миниатюр, каждая в той или иной степени близка японской миниатюре, и уже в этом можно усмотреть обозначение “ошибочности” указанной в заголовке “доктрины западной демократии”. И далее политизированный заголовок поддерживается включением в лирический контекст позиций “обществоведческого” семантического поля: государство, таможня, социальное положение, налоговое законодательство и др. Позиции семантического поля “культура”, таким образом, составляют отношения иронического противопоставления, как, например, традиционное “культура – цивилизация”:

Как хорошо, что Хлебников не ходил в Диснейленд “Таможенник Руссо” Абсурдное имя для художника с точки зрения вице-президента торгово-промышленной палаты.

Или оппозиция “культура – псевдокультура” и др.:

Мне нравится Мила Йовович, ее улыбка и глаза, а в особенности голос за кадром (“Искусство”) 11.

Другие циклы М. Бородина, не имеющие металитературного характера, составляют индуктивные верлибры, организующим началом в которых выступает синтаксический параллелизм, повторы, перечисление. Среди них цикл “Правила ближнего боя” (отдельные произведения этого цикла были изданы в сборнике “Перелом ангела. По следам ХII Российского фестиваля верлибра”), “Оккупация Тибета” (12 верлибров, составляющих цикл, размещены в электронной версии журнала “Футурум-арт”). Безусловно, свободный стих занимает в творчестве поэта значительное место, и его полное исследование во всем многообразии форм, а также в связи с визуальными, монтажными, цитатными произведениями заслуживает отдельного внимания.

И последний поэт, к творчеству которого хотелось бы обратиться в коротком обзоре, – это Дмитрий Лазуткин (Киев), представитель самого младшего поколения украинских поэтов “двухтысячников”. Этот поэт, также постоянный участник российских фестивалей верлибра, пишет на двух языках – украинском и русском. О том, что интерес к его творчеству в России высок, свидетельствует и выход сборника “Паприка грез” в серии “Поэзия русской диаспоры” в 2006 г. с предисловием С. Жадана, а также появление, что примечательно, в том же 2006 г. переводов на русский язык, выполненных И. Марковским, в альманахе “TextOnly”. Интерес к его поэзии среди украинских читателей подтверждается выходом трех сборников, получением ряда национальных литературных премий. Десять стихотворений Д. Лазуткина вошли в антологию поэзии “двухтысячников”. Сравнение произведений, написанных на двух языках одним автором, всегда дает интересные результаты. Так, из 10 стихотворений антологии 6 – рифмованные силлабо-тонические, преимущественно катрены с перекрестной рифмовкой, т. е. формы более чем традиционные. На протяжении 120 страниц русскоязычного сборника “Паприка грез” такие формы единичны, и примерное равенство наблюдается между верлибром и различными переходными формами. У исследователя сразу возникает желание сравнить количественную представленность свободного стиха в украиноязычном творчестве Д. Лазуткина на более репрезентативном материале – в трех его поэтических сборниках “Дахи” (2003), “Солодощі для плазунів” (2004), “Набиті травою священні корови” (2006).

Тем не менее и русско-, и украиноязычный свободный стих Д. Лазуткина разнообразен и обладает ярким авторским звучанием, которое возникает в сочетании миниатюр и длинных форм, разных вариантов строфики и графики, в содержательном плане – иронии и медитативности;

оригинальных, неожиданных, но совершенно не эпатажных и внутренне обусловленных образов.

Кратко рассмотрев бытование свободного стиха в творчестве представителей трех поколений украинских поэтов, пишущих по-русски, мы получили возможность убедиться в следующем:

1) русскоязычный верлибр развивается в соответствии с общими объективно историческими законами изменения этой формы стиха;

2) с появлением многих ярких творческих индивидуальностей интерес к верлибру как стиху, обладающему бесконечным изобразительным потенциалом, не утрачен, что является залогом его дальнейшей эволюции.

Орлицкий Ю. Б. Динамика стиха и прозы в русской словесности. – М., 2008. – С. 639. 2 См.: Мельников Р., Цаплин Ю.

Северо-восток юго-запада (о современной харьковской литературе) // НЛО. – 2007. – № 85. 3 См.: Первые соблазны весны (Украинская поэзия 2000-х) // Там же. 4 См.: Дві тонни: Антологія поезії двотисячників. Упоряд. Б. О. Горобчук, О. Романенко.

– Київ, 2007. – С. 3. 5 Быкова З. Театр. Балкон... // [Электронный ресурс] Арион. – 1998. – № 4. 6 Быкова З. Мой пять лет воевал... // [Электронный ресурс] Дружба народов. – 1998. – № 7. 7 Быкова З. [Стихи] // То самое электричество. По следам ХII российского фестиваля верлибра. – М., 2007. – С. 20–21. 8 Летцев В. Поиск в поэзии // Становление. – М., 2003. – Серия “Поэзия русской диаспоры”. – С. 11. 9 Завьялов С. Последний поэт праславянского единства // Там же. – С. 5. 10 Бородин М.

Верлибр, или Улица зеленого дельфина // [Электронный ресурс] Сетевая словесность. 11 Бородин М. Свободный стих как ошибочная доктрина западной демократии // Там же.

РЕЦЕНЗИИ. ХРОНИКА. ИНФОРМАЦИЯ В. А. Пищальникова. История и теория психолингвистики: Курс лекций. Ч.2.

Этнопсихолингвистика. – М.: Московский государственный лингвистический университет, 2007. – 228 с.

Учебное пособие В. А. Пищальниковой посвящено представлению идеологии сравнительно нового направления отечественной психолингвистики – этнопсихолингвистике. В нём предлагается список специфических задач, анализируются ключевые проблемы, уточняются объект и методы исследования.

Автор выделяет центральное понятие этнопсихолингвистики – речевую деятельность, которая рассматривается через фильтр этнической картины мира, что позволяет В. А. Пищальниковой развивать аргументы, подтверждающие главное теоретическое положение о том, что культура как разновидность деятельности характеризуется этническим компонентом, а язык как транслятор культуры интегрирует в себе её различные этнопсихические маркеры, которые проявляются, в первую очередь, в речевой деятельности.

Основную задачу этнопсихолингвистики В. А. Пищальникова видит в моделировании структуры языкового сознания и в описании её эволюции с учётом этнокультурной специфики, что требует постановки особых задач, отличающих данный раздел от общих задач психолингвистики и когнитивной лингвистики, и выработки этнопсихолингвистических методик исследования. Новизна и научная значимость данной работы очевидны и состоят в том, что в ней анализируются, в том числе, и современные работы по данной проблеме, впервые представлены результаты экспериментального исследования этнической напряжённости и рассмотрено явление корпореальной семантики как этнопсихолингвистическая проблема.

Учебное пособие состоит из 7 лекций, заключения и обширного списка литературы на страницах. Оно предназначено для студентов и аспирантов, делающих первые шаги в науке, но будет интересно и для широкого круга лингвистов.

Одним из доминантных понятий, на котором базируется представленная в данном учебном пособии концепция этнопсихолингвистики, является “культура” – многогранный, полистатусный и почти голограммный феномен. Проанализировав известные дефиниции культуры, автор выделяет одно, которое сфокусировано на функциональном (деятельностном) аспекте: “культура – это совокупность социально предпочтительных норм человеческого поведения” (с. 4). Нормы рассматриваются как адаптивный механизм, облегчающий человеку жизнь в окружающем его мире. Как отмечал в 1997 году С. В. Лурье, этот защитный механизм не может не касаться этнической природы культуры и, прежде всего, системы этнических констант, являющихся той призмой, сквозь которую человек смотрит на мир (с. 5). По определению В. А. Пищальниковой, культуру следует рассматривать как условие и результат социальной активности человека, а этнические константы “являются механизмами, которые снимают психологическую угрозу со стороны окружающего мира и обеспечивают члену этноса возможность действовать” (с. 5). Автор допускает, что культура есть механизм коллективной памяти, предполагающий наличие коллективного сознания, и не все его конституенты могут быть адекватно перекодированы в знаки языка.

Культура имеет предметный и ментальный облики. Корреспонденция языка и культуры всегда национально специфична, даже в ядерном компоненте. В этом плане язык – транслятор культуры, и он, так же, как и сама культура, этнически маркирован. Представление об этих маркерах определяет культурную компетенцию, которая может не совпадать не только в разных этносах, но и внутри одного этноса у разных его представителей, приводя и к межэтническим коммуникативным сбоям, и к культурным провалам и межличностным конфликтам. Упоминает В. А. Пищальникова и о соматологических картах человека в разных этносах, которые помогают ориентироваться в визуальном и межкультурном общении. На интерес к соматикону в этническом аспекте указывает и фундаментальный труд Ю. А. Сорокина и А. А. Романова “Соматикон: Аспекты невербальной семиотики” 1.


Интересной для лингвистов, этнологов и социологов представляется первая лекция “Этнопсихолингвистика как раздел психолингвистики. Теоретическая основа и исследовательские проблемы”, в которой В. А. Пищальникова рассматривает объект, предмет и задачи этнопсихолингвистики и приступает к анализу методологии нового направления. Вслед за А. А. Леонтьевым, автор определяет этнопсихолингвистику как область психолингвистики, и все вопросы рассматриваются в пособии в соответствии с этим положением и с поправкой на культурные доминанты.

Объектом этнопсихолигвистики объявляются национально-культурные варианты речевой деятельности (как одного из видов психической деятельности человека). Этот объект этнопсихолингвистики привязан к культурным постулатам о том, что национальная культура существует в ментальной, предметной и деятельностной формах, о том, что ментальные составляющие национальной культуры не могут быть “перекодированы” адекватно (по причине их лакунарности – В. И. Шаховский), о том, что национально-культурная специфика сознания вербализуется по-разному различными этносами.

Самое существенное речевое сходство в компонентах ядра языкового сознания наблюдается лишь в эмоциональной и цветовой лексике разных лингвокультур 2, что, по-видимому, объясняется тем, что люди разных этносов переживают один и тот же набор эмоций (хотя и по-разному) и воспринимают мир в одних и тех же красках (хотя членят и называют цвета и их оттенки не одинаково).

Многие из приведённых постулатов получили экспериментальные подтверждения, но пока их признание не привело к созданию какой-либо удовлетворительной теории, объясняющей сущность детерминации языкового сознания национальным компонентом (то, что А. А. Леонтьев связывал с исследованием “национально-культурной детерминации образа мира”). В. А. Пищальникова объясняет это двумя причинами: во-первых, наблюдаются отход от теории речевой деятельности А. А. Леонтьева и подмена объекта исследования – вместо речевых действий, исследуются речевые знаки, во-вторых, современные исследования до сих пор опираются на системоцентрическую парадигму, заменяя термин “языковое сознание” термином “ядро языкового сознания”. Однако даже последние многочисленные работы, по мнению В. А. Пищальниковой, ошибочно причисляемые к психолингвистике, подтверждают, что языковое ядро в разных языках не совпадает, а содержание лексем, получаемых в качестве реакций в свободном эксперименте, было бы некорректным приписывать компонентам ядра образа мира (с. 15), т. е. слова (лексемы) языкового ядра не следует интерпретировать как компоненты ядра языкового сознания. Налицо и методологическая, и методическая подмена за счет смешения научных парадигм, на что неоднократно и раньше указывал автор данного пособия, напоминая, что слово не опредмечивает образ сознания, а только указывает на него с помощью тела знака (“овнешняет”). А. Н. Леонтьев в 1977 году также отмечал: “и в продукции запечатлевается не образ, а именно деятельность, благодаря чувственному содержанию сознания мир выступает для субъекта как существующий не в сознании, а вне его, как объект его деятельности” (с. 18). Возвращаясь к проблеме ядра сознания, автор учебного пособия замечает, что ядро сознания – это совокупность стабилизированных (но не статичных) образов сознания в единстве их перцептивных, концептуальных и процедурных характеристик. Далее отмечается, что процедурные и перцептивные характеристики образов сознания пока не исследуются вообще, а изучение концептуальных свойств осуществляется на основе выявления значений лексических единиц, что не дает объективной картины речепроизводства.

Для подтверждения этих положений В. А. Пищальникова приводит критический анализ содержания ряда работ по современной психолингвистике (напр., работы Б. Н. Псеуновой, С. Г. Незговоровой и др.) (с. 20). Автор приходит к следующему выводу: образ сознания рассматривается в современных работах лишь частично, т. е. в той его части, которая “овнешняется” словами, словосочетаниями, предложениями, тестами, “неовнешнённые” образы сознания практически не исследуются. Всё это объясняется отсутствием собственных методик анализа речевого поведения в этнопсихолингвистике.

Именно поэтому следующим важным вопросом, рассмотренным не только в первой лекции, становится вопрос о поиске собственных методик анализа речевого поведения в этнопсихолингвистике.

В. А. Пищальникова предлагает в рамках новой научной парадигмы различать такие понятия, как “сознание” (“образ мира”, “образ сознания”), “языковое сознание” (“образ языкового сознания”) и “культурологическая константа”, и не сводить всё к упрощённому видению ядра речевой деятельности как соотношению реакций-ассоциатов (см. ссылку на методологические подмены в трудах отдельных психолингвистов, напр., А. А. Залевской, А. В. Федченко, которые можно объяснить отсутствием методик исследования речевого действия вообще, а тем более, национально- специфического).

Определив этнопсихолингвистику как интегративное (сверхсуммативное) направление, прошедшее путь от системно-структурной лингвистики к страноведению, а от него – к лингвострановедению и лингвокультурологии через психолингвистику и когнитивную лингвистику, В. А. Пищальникова перечисляет девять задач, определяющих границы этнопсихолингвистики, и предлагает обратиться к социолингвистическим и психолингвистическим методам, сочетание которых позволит подойти к выработке специфических этнопсихолингвистических методик изучения речевого поведения. При этом, автор критикует чрезмерное увлечение ассоциативными методиками, выработанными в антропологии, социологии, психологии, полагая, что ассоциативное поле – лишь одна из многих и не самых аргументированных моделей репрезентации. Оно относится к моделям аналогической интерпретации, постулирует изоморфизм между репрезентируемыми мирами (ср.:

ассоциативное поле – это модель сознания, которая представляет собой совокупность правил оперирования знаниями) и не предполагает учёта национальной специфики модели сознания. Однако, и автор неоднократно подчёркивает это в работе, этнопсихолингвистические методики должны быть нацелены на установление механизма национально-культурного смыслообразования.

Во второй лекции “Основные направления отечественных этнопсихолингвистических исследований” В. А. Пищальникова отмечает отсутствие единой системы терминопонятий этнопсихолингвистики, проводит аналитический обзор этнолингвистических теоретических построений и фокусирует внимание на необходимости разработки методик проведения этнопсихолингвистического анализа речевой деятельности как проявления её межкультурной вариативности, т. е. выделяет лингво деятельностный аспект этноса в межэтнической коммуникации.

Национальное сознание, национальный компонент сознания / менталитет и другие компоненты восприятия иной культуры начали рассматриваться в отечественном языкознании давно 3, однако только деятельностный подход к речевому общению может дать представление о национальной специфике сознания, ибо речевое действие всегда зависит от условий его протекания и целей. В указанной лекции даётся определение терминов национальный образ сознания и (культурное, лингвистическое) пространство, рассматриваются проблемы глобализации сознания, проблемы этнической картины мира, проблемы национального политического дискурса как компонента этнической картины мира и другие её компоненты.

Большая часть лекции посвящена критическому осмыслению различных проблем этнопсихолингвистики, представленных в завершённых диссертационных исследованиях (напр., М. В. Сергеевой, Е. М. Евсеевой) (с. 39), и анализу методологии исследования в них. Напомним, В. А. Пищальникова неоднократно подчёркивала, что этнопсихолингвистика до сих пор пользуется методами лингвистики и психологии, подменяя объект исследования, и поэтому считает результаты таких исследований не вполне объективными, т. к. они не учитывают этнопсихические особенности протекания речевой деятельности. Во многих работах, объявленных как психолингвистические, фактически системоцентрическими методами исследуются лингвистические или лингвокультурологические предметы и объекты, смешиваются понятия психологические и понятия лингвистические, не имеющие прямого отношения к психолингвистике, хотя и утверждается, что в них проводятся якобы психолингвистические эксперименты (напр., работы О. В. Степановой, Б. А. Ахатовой, С. В. Пинигиной, Т. А. Сироткина, С. Л. Дурандиной) (с. 41). В. А. Пищальникова фактически даёт отрицательную рецензию докторской диссертации Н. С. Братчиковой, в которой защищаются общеизвестные положения.

В. А. Пищальникова, продолжая рассуждения о поиске специфичных для этнопсихолингвистики понятий и методах их описания, анализирует понятие стереотипа речевого поведения, предлагая добавить к нему этнический компонент и выделить ряд культурных доминант, в которых и будет представлена этноспецифика речевого поведения представителей отдельного социума. Под культурной доминантой автором рецензируемого пособия понимается совокупность смыслов, имеющих национальную специфику и связанных между собой интегративным признаком. Владение этим уровнем компетенции является непременным условием адекватного речевого поведения, а изучение культурных доминант позволяет выделить фрагменты языкового сознания и, в дальнейшем, провести их сравнение.

Однако и здесь В. А. Пищальникова, следуя задаче критичного отношения к работам, претендующим на статус этнопсихолингвистических, выражает несогласие с мнением ряда исследователей, утверждающих, что изучение лексической и фразеологической номинации или концепта позволяет напрямую исследовать психолингвистические аспекты этнических стереотипов. Рассмотрев, например, результаты работы Е. Н. Богомоловой, в соответствии с которыми такие ценностные доминанты культуры как ложь во спасение, талант, решительность трактуются в китайском языке как положительные, автор пособия выражает сомнение в том, что их можно назвать этническими (специфическими) ценностными характеристиками, отличающими китайцев от других этносов.


Большой интерес для всех лингвистов, как начинающих, так и опытных, представляет та часть лекции, в которой рассматривается вопрос о подходе к изучению межэтнических ценностей.

В. А. Пищальникова подчёркивает, что через изучение ценностей разных этносов можно установить их различные этнические характеристики и стереотипы, провести этническую (само)идентификацию. Это объясняется тем, что базовые ценности наиболее желательны, эмоционально привлекательны и способны соответствовать идеальному состоянию бытия людей. При этом автор критикует отсутствие единых принципов отбора базовых ценностей для исследований, и поэтому считает их результаты неадекватными, т. к. вычленение отдельных базовых ценностей умаляет значимость оставшихся, не охваченных научным экспериментом. Для преодоления этой проблемы В. А. Пищальникова предлагает, в качестве главной для развивающейся этнопсихолингвистики задачи, формирование списка базовых ценностей в каждом этносе.

Ещё одной важной проблемой, рассмотренной в лекциях, стала проблема значения языкового знака в парадигме этнопсихолингвистического исследования. Отмечается, что значение, как лингвистический объект и как психологически реальное состояние конкретного индивида – явления не однородные, не тождественные. С точки зрения психолингвистики, все значения эмоциональны. В связи с этим, неразборчивое применение методики семантического дифференциала Ч. Осгуда приводит исследователей к необъективным выводам в этнопсихолингвистике, если шкала Ч. Осгуда, предназначенная для измерения психологического значения коннотации, используется в семасиологии.

Анализ различных моделей значения приводит В. А. Пищальникову к выводу о том, что для познавательного процесса “существенно определение смыслового признака, который становится структурно-доминирующим компонентом в условиях данной речевой деятельности” (с. 69). Напомним, что еще А. А. Потебня в структуре лексического значения выделял значение и представление, причём, представление понималось как способ выражения содержания.

Ценным в книге В. А. Пищальниковой является новый взгляд на исторически знаменитую теорию Сепира-Уорфа. Отношения между знаками языка, которыми оперирует человек, неадекватно отражают отношения между их референтами. Многих отношений в природе вообще не существует, а существуют они только в воззрениях говорящего. В. А. Пищальникова полагает, что язык отчасти определяет наше восприятие мира, его категоризацию, картину мира в целом. Доказательством этому является тот факт, что во вьетнамском языке все оттенки серого и зелёного цветов называются одним словом, но в практической деятельности вьетнамцы отлично различают все оттенки цвета. Получается, что реальная жизнь и язык не изоморфны.

Для подтверждения своего мнения В. А. Пищальникова проводит экскурс в теорию языковой деятельности Г. А. Брутяна, в которой утверждается, что, с одной стороны, реальный мир богаче языковой картины мира, а с другой – в процессе общения говорящие оперируют не только понятиями, но и “протопонятиями” и авербальными знаками, не имеющими отражения в языковой картине мира, они участвуют в смыслообразовании при трансляции образов сознания.

В. А. Пищальникова убедительно доказывает, что логическая картина мира не совпадает со смысловой даже внутри одного языка, поэтому языковая картина мира лишь с разной степенью аппроксимации отражает мнение человека определенной культуры / этноса об окружающем его мире, степень и уровень кажимости мира в его сознании. Язык – лишь посредник в познании действительности, не строгий, не точный, субъективный. Автор рецензируемого пособия настаивает на пересмотре методики исследования ядра языкового сознания, поскольку давно известно, что лексические значения слов, соотносящиеся с одним и тем же понятием в разных языках, никогда не совпадают.

Именно поэтому В. А. Пищальникова утверждает, что в специфические задачи этнопсихолингвистики входит разработка особых процедур анализа языковых фактов, которые дают объективные данные. По её мнению, это могут быть ассоциативные эксперименты массового характера, при этом отмечается, что, к сожалению, в этнопсихолингвистике методика массового эксперимента, равно как и методика обработки его результатов, ещё не разработаны. В работе уточняется, что результаты, полученные ассоциативным экспериментом, должны быть верифицированы другими методиками.

Главная черта современных этнопсихолингвистических исследований – всего лишь поверхностная интерпретация полученных некорректным методом результатов. И в этом В. А. Пищальникова совершенно права, и лингвистам следует над этим задуматься как можно скорее. На недостатки ассоциативного эксперимента неоднократно указывала и Т. Н. Ушакова, предписывая этому эксперименту чёткие методологические принципы, которые до сих пор мало учитываются молодыми исследователями. Главная методологическая ошибка в этом эксперименте – сопоставление лексем, а не образов сознания и мышления. На с. 117 своего пособия В. А. Пищальникова приводит методологические принципы, и в этом отношении рецензируемая монография является бесценным методологическим учебником для современных психолингвистов и этнопсихолингвистов. Автор подробно описывает требования к экспериментатору (включая его внешность и характер), отмечая, что к параметрам успешности эксперимента относятся и условия его проведения (время, место, общая атмосфера и другие внешние и внутренние параметры: устная / письменная его форма, количество языкового материала), личность экспериментатора и его авторитет. Основной проблемой, по мнению В. А. Пищальниковой, по прежнему, остаётся отсутствие исследований по изучению корреляции между экспериментальными методами, условиями, проведения эксперимента и полученного экспериментального материала.

В четвертой лекции “Межкультурная коммуникация как проблема этнопсихолингвистики” рассуждения о роли этнофактора в речевой деятельности продолжаются в иной плоскости. Автор обращается к такому интересному и сложному феномену, как речевая деятельность переводчика. Здесь рассматриваются типы лакунарности и её роль в межэтнической коммуникации, уточняется положение о том, что перевод является одним из объективных средств межкультурной коммуникации, подчеркивается, что типология техник перевода существует, но нет и не может быть типологии переводческих решений 4.

По мнению В. А. Пищальниковой, речевой механизм можно представить как триединство языковой способности (когнитивной компетенции), языковой компетенции и коммуникации, и она рекомендует переводоведам вернуться к идеям А. Н. Леонтьева о разделении личностного смысла и психологического значения, являющихся актуальными для перевода. В пособии подчеркивается огромная роль личности самого переводчика в ретрансляции этнопсихолингвистических доминант с одного языка на другой, ибо перевод является психолингвистическим процессом речемыслительной деятельности переводчика.

В пятой лекции “Этнопсихолингвистическое исследование этнической напряженности” В. А. Пищальникова поднимает злободневный в настоящее время вопрос о расколе массового сознания на множество этнических идентичностей, о перестуктурировании межэтнических отношений согласно новым социальным условиям в мире (см.: Г. У. Солдатова 1998) (с. 154).

В предыдущих лекциях В. А. Пищальникова неоднократно подвергала критике ассоциативный эксперимент, но в этой лекции признается возможность его использования в качестве инструмента для диагностики межэтнической напряжённости. Я не вижу в этих утверждениях В. А. Пищальниковой никакого противоречия, т. к. установлено, что именно в ассоциациях, в их эмоционально-оценочном компоненте наиболее четко проявляется культурно-специфичное знание, представление, мнение 6.

Психологическая модель концепта должна включать эмоционально-оценочный компонент, что подтверждается рядом аргументов, приведённых в данной лекции.

Согласно концепции В. А. Пищальниковой, аксиологический (эмоционально-оценочный) компонент в структуре концепта может отражать этническую напряженность. Данная гипотеза была верифицирована и подтверждена в работе З. Г. Адамовой, результатам которой в данной лекции уделяется особое внимание. Анализируя её, автор рецензируемого пособия подчеркивает важность эмоционально-оценочного компонента в структуре стереотипов, поскольку в нём сконцентрированы чувства, отражающие мотивационные состояния этнической группы, во многом определяющие социальное поведение ее членов и всего этноса. Здесь же приводится сопоставительный анализ результатов ассоциативного эксперимента на слово “Россия” среди русских и якутов. Подводя итог, В. А. Пищальникова выделяет различные степени этнической напряженности.

По словам В. А. Пищальниковой, З. Г. Адамова представила вполне аргументированное исследование образов сознания, методика анализа которых позволяет выявить наличие или отсутствие межэтнической напряженности, а также комплексно исследовать причины её возникновения и прогнозировать её появление. Поэтому я предлагаю всем молодым исследователям этнопсихолингвистических проблем ознакомиться и с трудом З. Г. Адамовой.

Следующая лекция В. А. Пищальниковой посвящена корпореальной семантике. В ней В. А. Пищальникова рассматривает работы А. А. Залевской, которая полагает, что “язык ничего не значит сам по себе, что он паразитирует на невербальных знаках…” (с. 179). Идеи А. А. Залевской успешно разрабатываются её учениками, и В. А. Пищальникова подробно реферирует некоторые из этих работ.

Из этой лекции читатель узнаёт о содержании термина корпореальный в его сочетании с термином семантика. Необходимость включения данного термина в список важных понятий этнопсихолингвистики объясняется тем, что изучение того, как воспринимается и прочитывается человеческое тело с позиции автохтонного эталона, является одной из проблем этнопсихологии.

Неправильное прочитывание знаков чужого тела может привести к семантическим сбоям в межэтнической коммуникации. В. А. Пищальникова замечает, что слово включено в некий познавательный процесс, который является одновременно и перцептивным, и когнитивным, и аффективным, как вербальным, так и невербальным. Его семантика в данном случае понимается как совокупность соответствующих психических образов, позволяющих личности рассматривать себя, свой витальный и ментальный мир как единое целое. Чувственная ткань, входящая в этот глобальный мир человека составляет образы его сознания. В связи с этим В. А. Пищальникова напоминает читателю о мнении А. Н. Леонтьева, который полагал, что сознание содержит три основные образующие:

личностный смысл, значение, и чувственную ткань. Ссылаясь на концепцию Ф. Е. Василюк о наличии двух типов чувственной ткани, отличающихся друг от друга, В. А. Пищальникова раскрывает содержание этих типов и уточняет их роль в формировании образов памяти, в том числе и графической.

Ф. Е. Василюк полагает, что теоретическое представление А. Н. Леонтьева является неполным, фиксирующим только часть “многомерной субстанции”, которая и называется чувственной тканью.

В. А. Пищальникова в рецензируемом пособии показывает, чем конкретно Ф. Е. Василюк дополняет эту концепцию: функцией чувственной ткани является синестезия, основанная на интерференции ощущений, идущих от разных полюсов чувственно воспринимаемого образа. Таким образом, чувственная ткань выступает как единица тела, как представитель мира в образе сознания.

Заключительная лекция “Национальная специфика грамматических структур как проявление специфики национального (языкового) сознания” состоит всего лишь из трёх страниц и представляет собой краткий анализ-реферат нескольких исследований, доказывающих, что национальную (этническую) специфику языков можно изучать и по грамматическим структурам языков, в том числе, и по моделям словообразования. В. А. Пищальникова делает акцент на работы Н. Ф. Голева, который ставит и решает вопрос об онтологии словообразования с психолингвистической позиции. Она признает справедливым мнение А. Г. Антипова о том, что “каждый из уровней структуры производного слова прототипичен для языкового сознания, избирающего средства овнешнения своих репрезентаций” (с. 194).

Таким образом, судя по обзору В. А. Пищальниковой, в психолингвистике уже имеются исследования, намечающие пути решения ряда этнопсихолингвистических проблем, в том числе, и через анализ национальной специфичности деривационных отношений лексем.

Завершение курса лекций, несомненно, очень интересных и полезных, представляется мне неожиданным, поскольку вместо заключения, в котором читатель ожидает обобщения по всем основным проблемам, выделенным в лекциях, автор рассматривает идеи Ю. Н. Караулова о человеческом факторе в языке, об ассоцитивном поле языка и сообщает целый ряд сведений, дополнительных к приведённым выше лекциям данного пособия. Однако, если учесть, что автор выстраивает теоретический базис этнопсихолингвистики на методологических посылах психологии, психолингвистики, лингвокультурологии и концептологии (см. ссылки на работы А. А. Потебни, С. В. Лурье, А. А. Ухтомского, Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, А. А. Леонтьева, Э. Сепира, Б. Л. Уорфа, а также А. А. Залевской, Ю. А. Сорокина, А. А. Романова и др.), то привлечение научных идей Ю. Н. Караулова и Ю. С. Степанова, в которых автор отмечает зачатки этнопсихолингвистических воззрений, позволяет уточнить этносемиотический аспект, высветив тесную связь этнопсихолингвистики с лингвокультурологией, концептологией и эмотиологией.

Модель языковой личности Ю. Н. Караулова, хотя и является когнитивной, может быть рассмотрена и с позиций психолингвистики, а с коррекцией на этническую языковую личность – стать объектом этнопсихолингвистики. В этом В. А. Пищальникова совершенно права.

Все рассмотренное выше свидетельствует о том, что перед нами новаторская работа, в которой выделены чёткие контуры новой лингвистической парадигмы – этнопсихолингвистики. В презентации этой новой парадигмы и заключается основная заслуга В. А. Пищальниковой, за что ей должны быть благодарны все лингвисты, исследования которых соприкасаются с многочисленными проблемами этой интегральной науки. Труд В. А. Пищальниковой убеждает нас в том, что все современные лингвистические парадигмы в их различных комбинациях обладают методологическим и методическим потенциалом для исследования актуальных в современном мире этнических проблем – мировоззренческих, ментальных, вербальных, соматических, акциональных и т. д.

Следует отметить интересные для рецензента рассуждения о проблемах, связанных с понятием национально-культурного дискурса, которое видится автору как совокупность специфических способов действия со словом, а также представление феномена национально-специфических образов сознания.

Согласен, что среда функционирования языка во многом определяется её культурным индексом. Ещё Л. С. Выготский отмечал, что “то отношение, в которое вступает личность в окружающей её действительности, может быть представлено такой корреляцией: субъект – не только противопоставлен действительности, он переживает эту действительность, он действует по отношению к ней и потому обнаруживает себя как существо сознательное” (с. 24). Э. Сепир называл эту корреляцию “средой обитания” этнического и социального человека и уточнял, что это есть отражение национальной специфики в речевой деятельности. Язык при этом рассматривается как средство фиксации и обнаружения культуры, как форма представления культуры, но не приравнивается к ней. Язык, формируясь под воздействием среды, сам формирует представление о ней. Поэтому в соотношении язык – сознание – этнос важно не то, что значит реалия и как она отражается в языке, а то, что думает индивид о ней и как он её концептуализирует, создавая этноспецифическое понятие и систему понятий, какими вербальными способами он передает этнокультурную информацию. С этим утверждением трудно не согласиться. И отрадно, что В. А. Пищальникова обращает внимание исследователей на этот чрезвычайно важный факт. Всячески поддерживаю и мнение В. А. Пищальниковой, включающей в модель концепта эмоциональный компонент, не всегда включаемый другими исследователями, что делает их модель концепта неполной, и потому несовершенной 6.

В учебном пособии В. А. Пищальниковой, конечно же, рассмотрены не все стороны и аспекты этнопсихолингвистики как нового научного направления. Но в нём представлен анализ результатов многих исследований, что позволило автору сформулировать новые задачи, выделить базовые терминопонятия, расшифровать их значение для начинающих исследователей, представить собственную точку зрения на адекватность методов проведения эксперимента и методик их интерпретации в рамках нового раздела психолингвистики. Тем самым, данное учебное пособие носит энциклопедический и интерпретационный характер, поскольку сама В. А. Пищальникова давно известна как талантливый исследователь психолингвист, её рассуждения и мнения представляются авторитетными и достоверными, а её критические замечания должны привести к переосмыслению некоторых уже устоявшихся в науке выводов и постулатов.

Особого интереса заслуживают многочисленные фрагменты лекций, посвященные поиску собственной методологии этнопсихолингвистики. В. А. Пищальникова неоднократно отмечает, что становление нового раздела науки требует определения собственного объекта и постановки особых задач исследования, кроме того, необходимость разработки цельной программы исследования, поскольку сопоставительные этнопсихолингвистические исследования нуждаются в более обширных статистических данных и в более глубокой культурной интерпретации, примером которой является новый словарь В. Н. Телия 7. Автор справедливо отмечает, что те молодые лингвисты, которые собираются проводить этнопсихолингвистические исследования, должны помнить, что они изучают речевую деятельность представителей отдельного этносоциума или ведут сравнение образцов речевого поведения разных этносоциумов, а, следовательно, этот объект не следует подменять и выдавать ассоциативный эксперимент или изучение семантики слов, фразеологизмов и т. п. за этнопсихолингвистический анализ, поскольку в них выявляется не структура речи в социоэтническом дискурсе, а, в лучшем случае, реализация лингвистического значения. Согласимся, что столь популярный в психолингвистике анализ лексических значений слов ассоциатов не может в полной мере описать “образ сознания”. И здесь нам следует довериться интуиции автора, который пытается перейти от психолингвистической парадигмы к парадигме этнопсихолингвистики.

В заключение рецензии отмечу некоторые, на мой взгляд, недочёты данного пособия. Так, считаю неудобным для читателя сильно расходящиеся размеры лекций (более 80 страниц вторая лекция, и всего три страницы – седьмая). Работа изобилует тяжелым синтаксисом: большое количество страниц состоит всего лишь из одного-двух абзацев (с. с. 19, 74, 85, 88, 107, 117, 152, 190, 196 и др.).

Мне представляется неуместными скопления жирного шрифта во многих местах книги, не всегда указаны источники примеров (с.72).

Непонятно, зачем В. А. Пищальникова приводит в заключении еще раз определение сознания как совокупности “фигур знаний”, так как этот термин неоднократно пояснялся выше и данное определение не добавляет ничего нового. Точки зрения Ю. Н. Караулова и А. А. Леонтьева на языковое сознание не противоречат друг другу и поэтому их противопоставление в заключении представляется излишним.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.