авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 17 |

«РОССИЙСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ЛИНГВИСТОВ-КОГНИТОЛОГОВ СТАВРОПОЛЬСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ СТАВРОПОЛЬСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ РАСПРЕДЕЛЕННОЙ ЛАБОРАТОРИИ КОГНИТИВНОЙ ЛИНГВИСТИКИ И ...»

-- [ Страница 4 ] --

3. Кочерга Г.В. Мотивація відіменникових дієслів у сучасній українській мові (когнітивно-ономасіологічний аспект): дис. на здобуття вчен. ступ. канд.

філол. н.: спец. 10.02.01 «Українська мова». – Черкаси, 2003.

4. Лакофф Дж. Мышление в зеркале классификаторов // Новое в зару бежной лингвистике. Когнитивные аспекты языка. – М.: Прогресс, 1988.

Вып.23. С. 12 – 51.

5. Левицкий В.В. Семасиология. – Винница: НОВА КНИГА, 2006.

6. Левицкий В.В.. Смысловая структура слова и методы ее изучения // Ме тодологические проблемы языкознания. – К.: Наукова думка, 1988. С. 75 – 87.

7. Лещева Л.М. Лексическая полисемия в когнитивном аспекте. – Минск:

Изд-во МГЛУ, 1996.

8. Никитин М.В. Курс лингвистической семантики. – СПб.: Научный центр проблем диалога, 1997.

9. Ольшанский И.Г. Модели представления знаний и когнитивные аспек ты полисемии // С любовью к языку. – М., 2002. С. 270 – 289.

10. Ольшанский И.Г., Скиба В.П. Лексическая полисемия в системе язы ка и тексте / И.Г. Ольшанский, В.П. Скиба. – Кишинев: Штиинца, 1987.

11. Савченко І.С. Проблема генетичної типології іменникових омонімів // Вісник Черкаського університету. Серія Філологічні науки. – Черкаси, 2000.

Вип. 15. С. 12 – 19.

12. Селиванова Е.А. Когнитивная ономасиология. – К.: Фитосоциоцентр, 2000.

13. Селіванова О.О. Когнітивні механізми полісемії українських фразем // На терені юридичної і філологічної наук: Збірник наукових праць. – Сімферополь:

Ельіньо, 2006. С. 268 – 271.

14. Селіванова О.О. Лінгвістична енциклопедія. – Полтава: Довкілля-К, 2011.

15. Телия В.Н. Метафора как модель смыслопроизводства и ее экспрессивно оценочная функция // Метафора в языке и тексте. – М.: Наука, 1988. С. 26 – 52.

16. Ченки А. Семантика в когнитивной лингвистике // Фундаментальные направления в современной американской лингвистике. – М.: Изд-во Мос ковского ун-та, 1997. С. 340 – 369.

17. Cognitive Linguistics: Foundations, Scope, and Methodology / Ed. by T. Janssen, G. Redeker. – Berlin, N.Y.: Mouton de Gruyter, 1999.

18. Lakoff G. The Invariance Hypothesis: Is

Abstract

Reason Based on Imageschemas? // Cognitive Linguistics. 1990. V. 1. Р. 39 – 74.

19. Leisi E. Der Wortinhalt. Seine Struktur im Deutschen und Englischen. – Heidelberg: Omele & Meyer, 1952.

Примечание Толкование значений слов взято из «Словаря русского языка» в 4-х т. – М., 1981–1984;

«Словника української мови» в 11-ти т. – К., 1970–1980;

«Фразео логічного словника української мови»: У 2-х кн. – 2-е вид. – К., 1999.

М.Ю. Олешков ВЫСКАЗЫВАНИЕ КАК ОБЪЕКТ КОМПЛЕКСНОГО ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ (теоретический аспект) Коммуникативная парадигма, сформировавшаяся в отечественной лингви стике в 80-е годы, рассматривает язык как средство коммуникативно-речево го взаимодействия в социальном контексте. При таком подходе грамматичес кая теория должна учитывать категории прагматики, что позволяет описать языковую форму в единстве ее значения и функциональности. Именно праг матика выявляет системные свойства высказываний как актуализированных предложений-схем и позволяет интерпретировать их в контексте когнитивных и социальных факторов. Вопрос о соотношении предложения-схемы и выска зывания-процесса (как компонента дискурса) должен решаться на «стыке» те оретического и эмпирического уровней лингвистической гносеологии.

При изучении устной спонтанной речи одним из значимых объектов исследо вания являются особенности (структура, свойства и др.) тех речевых единиц, кото рые, собственно, и составляют текст/дискурс, реализуемый продуцентом речи в процессе коммуникации. Специфика минимальной единицы речевого потока во многом отлична от основных постулатов теории предложения в традиционной грамматике, что отражается в подходах исследователей к определению и интер претации «кванта» речевого потока, а также к способам его изучения.

Ряд исследователей активно используют термин «предложение» при ана лизе синтаксиса устной речи в любом ее варианте [10;

19], другие, не отка зываясь, в принципе, от самого термина, используют его в дихотомическом варианте предложение-высказывание [6;

11]. В целом, сегодня имеет место тенденция применения к устным конструкциям (фрагментам дискурса) тер минов «высказывание» [2;

3;

5;

8;

17], «реплика» [4] «репликовый шаг» [14] и «реплика-высказывание» [9;

12], «речевой шаг» и «речевой ход» [1;

7].

Так, в «Грамматике-80» приводится определение, согласно которому выс казывание (в узком смысле слова) – это сообщающая единица, не являюща яся грамматическим предложением [18: 8]. Предложение понимается как ос новная структурная синтаксическая единица, а высказывание – как его ре чевое воплощение, то есть подлинно коммуникативная единица.

Предложение принадлежит грамматике и является важнейшим компонен том ее «синтаксического» уровня, что обусловливает «абстрактную» при роду языка. Фактически предложе­ние как единица структурного и семанти ческого синтаксиса – это схе­ма, реализующаяся в высказываниях. Синтак сическая и семантическая струк­тура предложения делает его потенциаль ной (но не реальной) комму­никативной единицей.

Высказывание порождается коммуникативной ситуацией, компонентами которой являются:

· говорящий и его адресат (во всей полноте социальных и психологичес ких ролей, фоновых и текущих знаний и национальной специфики);

· мотивы и цели общения;

· интенции адресата, его оценки, эмоции, отношение к действительности, к содержанию сообщения, к адресату;

· способ сообщения, предполагающий выбор оптимальных средств;

· место и время общения и т. п.

Можно считать, что предложение – это формальная «упаковка» выска зывания, «существующая» в конситуации, в широком контексте фоновых зна ний и на­ционально-ментальных стереотипов. Поэтому ему присущи пре суппозиции и импликации, а коммуниканты в процессе взаимодействия про являют «надграмматические» способности: осознают подтекст, «чувствуют»

прецедентные феномены и т. п.

А.Р. Лурия начальным моментом формирования высказывания считает мо тив – «потребность в говорении». Так как в речевом сообщении всегда фор мулируется известная мысль или известный смысл, который говорящий хочет передать слушающему, то вторым этапом должна являться мысль, которая, яв ляясь отправным пунктом высказывания, в дальнейшем воплощается в речь.

Внутренне мысль представлена в виде общего замысла, общей схемы, впослед ствии разворачивающейся в вербально оформленное содержание. Процесс пе рехода мысли в речь происходит при непосредственном участии внутренней речи. Третьим этапом является этап кодирования мыслей в высказывании, или этап перешифровки внутренней речи во внешнюю. Значимость этого процесса обусловлена необходимостью перешифровки внутренних, понятных только ад ресанту смыслов во внешние, понятные для любого адресата значения.

Таким образом, перед нами трехчленная схема механизма создания выс казывания: мотив – мысль и ее опосредование во внутренней речи – вне шняя речь. Если этот механизм представить по операциям, схема будет сле дующей: возникновение мотива – со­здание общего замысла (схемы), выра женного во внутренней речи – перешифровка внутренней речи во внешнюю.

«Исследования развития речи, проведенные психологами, показали, что переход от мысли к развернутой речи неизбеж­но опосредствуется внутрен ней речью. Будучи свернутой и за­чаточной по структуре и чисто предика тивной по функции, она таит в себе, однако, зачатки дальнейшей динамичес кой схемы фразы. Переход от внутренней речи к внешней заключается в развертывании этой предварительной схемы, в превращении ее во внешнюю распространенную структуру предложения» [13: 85-86].

Существенными признаками высказывания можно считать предикацию, референцию, актуализацию.

Предикация (предицирование) – это приписывание говорящим предикат ного признака предмету речи в координатной сетке модальности, времени, лица в данной коммуникативной ситуации с точки зрения адресанта, кото рый осуществляет вы­бор информирования адресата о каком-либо событии как о реальном, происходящем сейчас (или постоянно), в прошлом или бу дущем, либо как о нереальном, возможном, желаемом и т. п.

Референция в высказывании – это отнесение имен (именных групп) в кон кретном речевом произведении к денотатам-референтам. Референция к объектам действи­тельности предполагает их вычленение в общем денота тивном про­странстве общающихся. Референция может осуществляться с помощью дейктических компонентов, с помощью конкретизации и уточне ния обозначения, с помо­щью собственных имен и т.д.

Актуализация в высказывании связана с выделением новой для адресата информации, которая помещается в позицию ремы. Иначе говоря, тема-ре матическое членение высказывания осуществляется именно в данной рече вой ситуации (например, реплике), то есть каждое предложение как синтак­ сическая единица языка потенциально многозначно в плане возможного ак туального членения, высказывание же всегда однозначно.

К проявлению «авторства» адресанта в высказывании относится модус. Из вестное по Ш. Балли членение предложения на диктум и модус или, в иной тер минологии, вычленение пропозиции и субъективных компонентов, требует от несения модуса к высказыванию (хотя модус и типизируется), а не к предложе нию, так как модусная часть отражает точку зрения, оценку, отношение говоря щего. Модус – это комплекс субъективных смыслов, эксплицитно или им­пли цитно выражаемых в высказывании. Он коррелирует с метакоммуникативной частью речевого произведения. Являясь не логикосодержательными, а фатичес кими компонентами высказывания, метакоммуникативные единицы выполня ют важную контактоподдерживающую функцию в дискурсе. При этом следует учитывать, что модусная, субъективная часть высказывания имеет отношение к прагматике, в то время как диктумная, пропозитивная – к семантике.

Высказыванию свойствен дейксис – система указателей (местоименно-на речных и др.) на участников общения и коммуникативное пространство в плане места и времени. Это лексемы типа я, ты, он, здесь, сейчас, там, тогда, потом и др. Денотат дейктической единицы не может быть установлен без обращения к коммуника­тивной ситуации: «здесь» – это в точке встречи ком муникантов, незави­симо от объективного пространства (на улице, в аудито рии, в театре и т. д.), «сейчас» – это момент контакта, независимо от объек тивного времени (утром или днем, летом или зимой). Дейктичны глаголь ные времена как механизм предикации в высказывании, дейктичны собствен ные имена, отождествление которых с конкретными лицами возможно лишь в высказывании в рамках определенной коммуникативной ситуации.

С.А. Шульскис, рассматривая функционирование сложных структур в уст ной речи, отмечает, что «предложение поддается устно-речевой трансформа ции в меньшей степени в том случае, если существуют конструктивные ограни чения, требующие при построении предложения обязательного присутствия в нем определенных структурно-языковых показателей, без которых невозможно существование самого типа предложения» [21: 52]. Такими показателями, по мнению автора, обладают сопоставительные предложения, противительные кон струкции, конструкции взаимного соответствия, строящиеся по схеме «чем ком паратив + тем компаратив» и др. В то же время, в устной реализации проявля ются свои механизмы, обеспечивающие устойчивость предложения (например, избыточность), что, однако, не разрушает конструкцию в целом.

Итак, анализ высказываний (реплик, фраз, речевых шагов) как «квантов»

устной коммуникации, как реализуемых на практике «потенциальных» фор мально-структурных схем предложения возможен и на грамматическом уров не (подробнее см. [16]).

В целом, передачу информации в высказывании можно представить как активизацию в сознании реципиента неких ментальных образов, которые дол жны стать основой для возникновения новых. Выбор слова (в широком по нимании) должен быть строгим: «Чем больше совпадают сферы мыслитель ного содержания коммуникантов, тем выше (при прочих условиях) вероят ность адекватного понимания информации, совпадения передаваемого и вос принимаемого смысла» [15: 35]. Это явление можно трактовать как когни тивный резонанс, то есть процесс намеренного ограничения имплицитных значений посредством исключения непрямой коммуникации для «миними зации» уровня интерпретативной деятельности адресата. В этом смысле при выборе средств языкового выражения говорящему необходимо осознавать, активизирует ли данное понятие «актуальный» для адресата концепт. Если этого не происходит, можно говорить о «коммуникативной неудаче», кото рая во многом объясняется «разбалансировкой» участников речевого взаи модействия на когнитивном уровне – когнитивным диссонансом.

Теория когнитивного диссонанса была предложена Л. Фестингером (1957), а значимость этой теории для социальной психологии определяется тем, что она объясняет возникновение, укрепление, а главное – изменение мнений, позиций, а вслед за ними и представлений.

О возникновении диссонанса говорят тогда, когда один когнитивный эле мент, присутствующий в сознании индивидуума, подразумевает нечто со вершенно противоположное другому элементу. Когнитивный элемент – это все то, что человек считает истинным относительно себя, окружающего мира и собственного поведения. Другими словами, когнитивный диссонанс – это дисбаланс «взглядов и действий» (в том числе и вербальных).

При определенных условиях интраперсональный когнитивный диссонанс может стать интерперсональным, если когнитивная база или дискурсивная среда не совпадают или оказываются противоположными, что, в итоге, при водит к коммуникативной неудаче.

Следует учитывать, что продуцируя высказывание, говорящий рассчиты вает на предполагаемое информационное состояние адресата (пресуппози ционный фонд), которое позволяет ему, выстраивая линейную пропозицио нальную цепочку, устанавливать информационную когерентность текста в целом. Необходимо иметь в виду, что реализация любого речевого акта в прагматическом плане позволяет передавать и получать информацию, кото рая выходит за пределы эксплицитно представленного в сообщении. Таким образом, пропозициональная информация не исчерпывает все то содержа ние сообщения, которое может передать текст. В частности, контекстуализа ция информации предполагает, что адресант одновременно с передачей смысла учитывает свои собственные желания, интересы, цели и планы. Це лый комплекс решений и выборов относительно распределения и вербали зации информации в дискурсе в значительной степени зависит от мотива ции автора текста, от его стимульной установки.

Несмотря на то, что такая информация осознанно или неосознанно вклю чается в содержание текста автором и извлекается адресатом в процессе деко дирования, выделение ее в тексте наблюдателем (исследователем) вызывает зат руднения. Сложность заключается в том, что сообщение зачастую оказывает более сильное воздействие, чем буквальное содержание транслируемого тек ста. По данным современных исследований [20], значительную роль при пере даче и восприятии информации играют оптическая, тактильно-кинестези ческая и ольфакторная системы. Кроме того, в рамках акустического взаи модействия большое значение имеют экстралингвистические (паузы, кашель, смех и др.) и паралингвистические (ритмико-интонационная сторона речи) факторы, а также авербальные действия (стук, скрип, шуршание и др.).

Любая информация закодирована с помощью лингвистических (языковых) средств, часть которых выражена открыто, а другая скрыта от реципиента.

Скрытая информация характеризуется косвенностью кодирования, своего рода маскировкой, предназначенной для манипулирования сознанием человека.

Таким образом, при анализе «информационной» составляющей устного высказывания для выявления очевидного и «скрытого» содержания необхо димо учитывать следующее.

1. Имеющиеся в современной лингвистике концепции смыслового деко дирования информации в ее устной разновидности в целом адекватны по ставленной задаче – установлению идентификационных лингвистических при знаков текста (дискурса, рассматриваемого как ситуативно обусловленный, конкретно реа­лизованный и зафиксированный текст), содержащего внешне выраженную (эксплицитную) и/или подразумевающуюся (имплицитную) информацию.

2. Решение задачи должно включать три уровня смыслового декодирова ния текста / дискурса:

а) семантизированное декодирование, обусловленное общей семиотичес кой (знаковой) схемой анализа любого устного текста (дискурса) с учетом двух видов информации: об объекте дискурса и его авторе;

б) когнитивное декодирование, обусловленное спецификой познаватель ной информации, заключенной в высказывании;

в) интерпретирующее декодирование, относящееся к «переводу» смыс ла сообщения, заложенного в нем его автором, в систему знаний, оценок, предшествующего опыта и ассоциативных связей адресата.

3. Для смыслового декодирования анализируемого устного текста необ ходимо определить номенклатуру параметров, составляющих структуру ре чевой ситуации: набор лингвистических, пара- и экстралингвистических при знаков, позволяющих идентифицировать мотивационную и смысловую ус тановку создания фрагмента действительности, отраженного тексте. Этот этап позволяет «снять» возможную смысловую многозначность сообщения.

4. Исследователю необходимо использовать прием дифференциации ре зультатов полученных данных в двух плоскостях:

а) осуществить смысловое декодирование содержания с учетом приня тых в данной языковой (лингвокультурной) общности правил;

б) попытаться выявить интенции (речевые намерения) говорящего, кото рые, как правило, в высказывании эксплицитно не проявляются.

5. Таким образом, при решении поставленной задачи экспертное иссле дование высказывания должно включать:

а) функционально-семантический анализ;

б) коммуникативно-прагматический анализ;

в) социокультурный анализ (уровень владения языком, речевая компетен ция говорящего, его социальный статус и др.);

г) анализ фоновых знаний и пресуппозиции;

д) анализ степени конвенциональности речевого акта.

6. Смысловое декодирование содержания высказывания, включающего эксплицитную/имплицитную информацию, невозможно без обращения к используемым продуцентом речи метафорическим средствам. Оценить сте пень продуктивности используемых этих средств можно на осно­ве извест ных критериев метафоричности с учетом функций метафоры в анализируе мом высказывании как фрагменте определенного типа дискурса.

7. Особое место в таком анализе должно занять исследование проблемы суггестии как способа вербального / невербального воздействия на адреса та, основанного не на информированности и логической аргументации, а на внушении, на сознательном, косвенном воздействии. В частности, следу ет учитывать уровень воздействия на психологические установки реципиен та в плане использования говорящим синтеза различных семиотических ко дов (цвета, графики, звука и др.).

8. Для полного описания специфики смысловой «расшифровки» содер жания высказывания целесообразна ориентация на двухуровневый процесс лингвистического декодирования воспринимаемых язы­ковых кодов (воспри ятие, понимание, интерпретация), то есть на поверхностный анализ и про цесс глубинного декодирования смысловых структур.

Анализ высказывания по предложенной схеме представляет собой достаточ но трудоемкий процесс, хотя для получения более объективной информации, наряду с перечисленными видами анализа, «в идеале» необходимо обращение к таким методам, как метод свободных ассоциаций;

метод дефиниций;

метод определения субъективных ожиданий;

метод определения субъективных пред почтений;

метод зрительных образов;

метод фоносемантического анализа и др.

Итак, если считать, что дискурс с лингвистической точки зрения представ ляет собой последовательность высказываний, то в рамках системного под хода следует признать возможность анализа сентенциональных («предложен ческих») единиц языка как статичных единиц языка-системы, так и (в рамках функциональной парадигмы) – как динамичных единиц дискурса.

Библиографический список 1. Баранов А. Н. Иллокутивное вынуждение в структуре диалога / А. Н.

Баранов, Г. Е. Крейдлин // Вопросы языкознания. – 1992. – № 2. – С. 84-99.

2. Бахтин М. М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гу манитарных науках. Опыт философского анализа / М. М. Бахтин // Эстетика словесного творчества. – М. : Искусство, 1979. – С. 281-307.

3. Бойкова Н. Г. Устная речь / Н. Г. Бойкова, В. И. Коньков, Т. Н. Попова.

Л. : Изд-во ЛГУ, 1988.

4. Борисова И. Н. Русский разговорный диалог: структура и динамика / И. Н. Борисова – М. : КомКнига, 2005. – 320 с.

5. Винокур Т. Г. Говорящий и слушающий: Варианты речевого поведе ния / Т. Г. Винокур. – М. : КомКнига, 2005. – 176 с.

6. Ганиева И. Ф. Синтаксическое описание устного спонтанного текста – воз можности, анализ, результаты : автореф. дис… канд. фил. наук. – Уфа, 1998. – 19 с.

7. Дейк Т.А. ван. Язык. Познание. Коммуникация / Т. А. ван Дейк. – М. :

Прогресс, 1989. – 310 с.

8. Йокояма О. Б. Когнитивная модель дискурса и русский порядок слов / О. Б. Йокояма. – М. : Языки славянской культуры, 2005. – 424 с.

9. Клюканов И. Э. Единицы речевой деятельности и единицы языкового общения / И. Э. Клюканов // Языковое общение: Процессы и единицы. – Ка линин : Изд-во Калинин. ун-та, 1988. – С. 41-47.

10. Константинова А. Ю. К вопросу о выделении и интерпретации пред ложения и высказывания в устной научной речи / А. Ю. Константинова // Лингвостилистические особенности научного текста. – М. : Наука, 1981.

11. Крылова О. А. Сложное предложение в языке и речи / О. А. Крылова / / Сложное предложение. Традиционные вопросы теории и описания и но вые аспекты его изучения. Вып. 1. – М. : Рус. учеб. центр, 2000.

12. Леонтьев А. А. Высказывание как предмет лингвистики, психолинг вистики и теории коммуникации / А. А. Леонтьев // Синтаксис текста : Сб.

статей / АН СССР, Ин-т русского языка. – М., 1979. – С. 18-36.

13. Лурия А. Р. Травматическая афазия / А. Р. Лурия. – М., 1947.

14. Макаров М. Л. Основы теории дискурса / М. Л. Макаров – М. : ИТДГК «Гнозис», 2003. – 280 с.

15. Мурашов А. А. Педагогическая риторика / А. А. Мурашов. – М. : Пед.

о-во России, 2001. – 479 с.

16. Олешков М. Ю. Структура речевых актов в институциональном дис курсе // Актуальные проблемы филологии и педагогической лингвистики:

Сборник научных трудов. Вып. IX / Под ред. докт. филол. наук Т. Ю. Тамерь ян;

Сев.- Осет. гос. ун-т. – Владикавказ: Изд-во СОГУ, 2007. – С. 84-89.

17. Потапова Р. К. Речь: коммуникация, информация, кибернетика / Р.

К. Потапова. – М. : Едиториал УРСС, 2003. – 568 с.

18. Русская грамматика. Т. 2. – М. : Наука, 1982. – 710 с.

19. Федосюк М. Ю. Функционирование в УНР структурных схем сложносо чиненного предложения / М. Ю. Федосюк // Современная русская устная науч ная речь / Под. ред. О.А. Лаптевой. Синтаксические особенности. – М., 1994.

20. Филиппов М. Н. Невербальная коммуникация в конфликтных личнос тных взаимоотношениях / М. Н. Филиппов // Мир образования – образова ние в мире. – 2004. – № 1. – С. 12-17.

21. Шульскис С. А. Сохраняется ли сложное предложение при устной форме его порождения? / С. А. Шульскис // Филологические науки, 2005, № 4. – С. 50-59.

К.Я. Сигал ТЕОРИЯ СИНТАКСИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ В РУСИСТИКЕ И ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ В своей общеизвестной статье «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» Л.В. Щерба, пожалуй, впервые явным обра зом обозначил привычный для синтаксического анализа метод «челночно го» движения от наблюдения над речевыми фактами к формулированию про межуточного (рабочего) правила и затем к проверке этого правила (гипоте зы) на новых речевых фактах, в чем, согласно Л.В. Щербе, и заключается сущ ность лингвистического эксперимента [23]. Надо признать, что различные трансформационные приемы, в частности опущение, замена, перестановка, постановка в другой контекст и т.д., издавна использовались в практике син таксического анализа и рассматривались как средство выявления структур ных (в меньшей степени – семантических и – шире – функциональных) свойств той или иной формы синтаксического построения речи.

Правда, не везде в синтаксисе применение эксперимента является обще признанным: так, например, в синтаксисе словосочетания даже традицион ные приемы лингвистического эксперимента до сих пор используются с край ней осторожностью. Однако описательно-констатирующий (доэксперимен тальный) подход, необходимый и, пожалуй, единственно возможный на на чальных этапах синтаксического исследования тех же словосочетаний, не спо собен сам по себе обеспечить лингвиста средствами, позволяющими объяс нить природу словосочетания, специфику его синтаксической формы, ре пертуар его структурных возможностей и др. На современном этапе разви тия синтаксиса словосочетания специальное обращение к лингвистическо му эксперименту с целью «снять» целый ряд спорных и нерешенных теоре тических вопросов нельзя не признать своевременным и необходимым.

Изложенное в настоящей статье исследование по способу верификации выдвигаемой в нем гипотезы является экспериментальным (в традиционном понимании лингвистического эксперимента, идущем от Л.В. Щербы), а по характеру его осуществления – интроспективным. Вполне убедительные до воды в пользу применения интроспекции в структурно-синтаксическом ис следовании, как известно, приводил еще Л. Теньер.

В частности, Л. Теньер отмечал: «Сами условия, в которых выступают син таксические факты, заставляют нас использовать… метод интроспекции. Де ятельность говорящего невозможно анализировать в структурном плане ина че, чем с помощью интроспективного обращения к самой этой деятельнос ти. … Интроспективный метод можно обвинять в субъективизме, потому что он апеллирует к интуиции. … Метод интроспекции действительно апел лирует к интуиции. Однако, кроме того, он апеллирует к внутреннему опы ту. Тем самым этот метод становится экспериментальным и, следовательно, объективным. Интроспективный метод объективен еще и благодаря тому, что он опирается на факты. Конечно же, эти факты абстрактны. Но существуют же не только конкретные факты, воспринимаемые органами чувств. Можно даже утверждать, что в синтаксисе все факты абстрактны, поскольку в ко нечном счете конкретны только маркеры. Для постижения чисто абстракт ных синтаксических фактов не существует другого метода, кроме метода внутреннего анализа. … Само собой разумеется, что интроспективный метод применим только к родному языку исследователя. Этот метод пред полагает, что языковед одновременно является субъектом речи» [18: 48–49].

Как известно, одной из главных задач теории синтаксиса в рамках любого ча стного языкознания, в том числе и в рамках русистики, является выделение син таксических единиц в пределах грамматико-смысловой структурированности речи от уров­ня словоформ до уровня текста и обоснование их универсальных, типологических и национально-языковых свойств. В русистике последнего вре мени проблема синтаксических единиц, казалось бы, успешно решена, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что в любом современном вузовском учеб нике этот вопрос излагается в духе «нормальной науки» (по Т. Куну), т.е. как некое вполне очевидное и общепринятое знание. Однако непредвзятый анализ отдельных речевых фактов позволяет поставить под сомнение некоторые при вычные и некритически усваиваемые теоретические положения.

В частности, оппозиция таких базовых синтаксических единиц, как слово сочетание и простое предложение, в целом ряде вузовских учебников опи рается либо на признаки непредикативность vs. предикативность, либо на признаки номинативность vs. коммуникативность, тогда как, адекватно от ражая лишь какой-то определенный фрагмент языковой действительности и языкового сознания – так называемые прототипические явления, они не дают возможности непротиворечиво разбить некоторое множество синтаксичес ких последовательностей (цепочек) на словосочетания и простые предложе ния соответственно (в особенности при учете реальных условий их создания в актах речевой деятельности).

В первом случае отнесение к разряду словосочетаний подчинительных конструкций с финитным глаголом в функции детерминирующего компо нента, обычно не оспариваемое синтаксистами, явно противоречиво, по скольку именно в финитной глагольной словоформе выражаются предика тивные субкатегории модальности, времени и лица (см. об этом также [20:

13]). Кроме того, в круг словосочетаний, как непредикативных синтаксичес ких единиц, в данном случае попадают различные сочинительные конструк ции, в которых нет и не может быть отношений детерминации, конституиру ющих традиционные словосочетания.

Во втором случае словосочетание трактуется как «строительный материал»

для распространенного простого предложения, хотя в реальной речевой деятель ности словосочетания могут как воспроизводиться, подобно основной номина тивной единице – слову, так и заново создаваться по продуктивным структурным схемам в процессе порождения высказывания, подобно предложению как ком муникативной единице, т.е. их номинативный характер и их лексичность далеко не так абсолютны (см. развернутую аргументацию этой точки зрения в [6]), а про стые предложения (и шире – предикативные конструкции) нередко используются в номинативной функции (ср. в разговорной речи: Дай на чем писать!).

Возможно, некоторым лингвистам кажется более убедительным использо ванный в ряде вузовских учебниках многопризнаковый подход к об­основанию оппозиции словосочетания и простого предложения как синтаксических единиц (ведь, как известно, естественный язык представляет собой коммуникативную систему с высокой степенью избыточности), хотя, на самом деле, и его приме нение связано с не меньшими по остроте теоретическими вопросами.

Например, правомерно ли противопоставлять парадигму словосочетания и парадигму простого предложения, если очевидно, что первая есть не что иное, как парадигма детерминирующего компонента словосочетания как представителя той или иной части речи?

Правомерно ли учитывать признак одно- или двухкомпонентности соста ва, вероятностный по характеру своего проявления: хотя простое предложе ние и имеет однокомпонентные структурные схемы типа N1 (Осень.) или Vf3pl (Стучат.), а словосочетание характеризуется двухкомпонентным составом всех структурных схем, нельзя не замечать того, что доминирующий струк турный тип простого предложения представляют двухкомпонентные схемы и что в условиях неполного предложения-высказывания словосочетания (на пример, субстантивно-адъективные) могут реализоваться одним своим ком понентом – преимущественно детерминируемым, отражающим синтакси ческую форму словосочетания в целом?

Подобного рода вопросы можно было бы ставить еще и еще. Но даже сказанного вполне достаточно, чтобы понять: в современной русистике (да и в науке о языке вообще) пока нет непротиворечивого ответа на вопрос о том, каковы собственно синтаксические основания для выделения словосо четания как коммуникативно несамостоятельной минимальной комбинатор ной единицы связной речи в противоположность простому предложению как минимальной единице коммуникативного плана (о словосочетании как микроединице связной речи см. [17: 24 и сл.]). Между тем словосочетание – это фундаментальная категория синтаксиса, недаром вся русская синтакси ческая традиция «вышла» из синтаксиса словосочетания [3], и это, безусловно, понятие, не чуждое не только научной, но и наивной метаязыковой рефлек сии над синтаксисом языка / речи.

Ср. лишь некоторые случаи употребления металексемы словосочетание, обнаруженные в «Национальном корпусе русского языка» (www.ruscorpora.ru):

Возможно, интуиции серьезно помогают два «дополнительных» фактора – постоянное участие президента в работе Госсовета и магическое слово сочетание «ДАТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВУ СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ ПОРУЧЕНИЕ»

(Известия, 09.07.2001);

И не удивительно, что флакон этот хрустальный, но ДУТЫЙ «ВРУЧНУЮ» (простите за неловкое словосочетание!) (Домовой, 04.03.2002);

– Боюсь показаться необъективным, но с точки зрения ТЕЛЕВИ ЗИОННОГО ТВОРЧЕСТВА (я не люблю это словосочетание, но другого по добрать не могу) абсолютным лидером считаю Леонида Парфенова (Изве стия, 19.12.2002);

У региональных властей словосочетание «КОМИССИЯ КОЗАКА» не один год вызывает чувство тревоги (Еженедельный журнал, 03.03.2003);

Значит, это должны сделать те, кому это ЭКОНОМИЧЕСКИ ВЫГОДНО, хотя подобное словосочетание пока не ассоциируется с жи лищно-коммунальным хозяйством (Богатей, 02.10.2003).

Иначе говоря, словосочетание – это не только и даже не столько лингвис тический конструкт, сколько реальный факт языковой действительности и язы кового сознания (см. обоснование этого тезиса в психолингвистическом эк сперименте в [16: 40–55]), и, значит, изучение природы, свойств и функций словосочетания является приоритетной задачей синтаксиса как науки.

Поэтому, не считая правильным отказываться вслед за Ю.В. Фоменко ни от самого термина-понятия «словосочетание», ни от определения его статуса как языковой единицы [19] и в то же время не считая целесообразным абсолюти зировать все чаще признаваемый в современной лингвистике вообще и в со временной русистике в частности тезис о том, что языковые единицы и кате гории якобы принципиально не могут иметь четких дифференциальных при знаков и, соответственно, о том, что их различия всегда в той или иной степе ни относительны, мы полагаем, что прямолинейный оппозиционный анализ вряд ли будет способствовать пониманию сути внутриязыковой дифференци ации словосочетания и простого предложения как синтаксических единиц и, соответственно, выяснению природы словосочетания (ведь сущность слово сочетания определяют обычно путем отрицания тех или иных признаков про стого предложения, что, безусловно, не может исчерпать всех его эмпиричес ких качеств, в том числе имеющих дифференцирующий характер).

Здесь мы хотели бы наметить другой возможный путь исследования, позво ляющий по-новому взглянуть на обсуждаемые проблемы теории синтаксиса.

Исходя из теоретического положения (гипотезы) о том, что если словосоче тание и простое предложение дифференцированы в языковой системе как син таксические единицы, то в их построении и в их структурно-семантической орга низации одни и те же синтаксические (конструктивные) элементы должны об ладать формальными, семантическими и функциональными различиями, рас смотрим такое синтаксическое явление, как обязательность атрибутивных ком понентов. Общая специфика структурной обязательности в синтаксисе заклю чается в том, что «данный элемент синтаксической конструкции обладает по тенциальной синтаксической валентностью и требует для реализации этой ва лентности (т.е. для завершенности данной конструкции) обязательного присут ствия определенной формы слова, словосочетания или предложения. При этом возникает необходимость распространения части данной конструкции, вызван ная синтаксическими или семантико-синтаксическими, но не контекстными ус ловиями» [9: 85], а следовательно, и в том, что восполняющий синтаксическую конструкцию элемент, вне зависимости от его структурного типа, не может быть подвергнут трансформации опущения, или элиминации (другими словами, лин гвистический эксперимент по опущению таких элементов приводит к «отрица тельному» языковому материалу, в терминологии Л.В. Щербы).

Атрибутивные компоненты, выражающие признак предмета (это их обоб щенно-грам­матическое значение), становясь структурно обязательными, формируют новые типы словосочетаний – синтаксически неразложимые, новые типы членов предложения – дуплексивы, новые семантические типы простых предложений – полипропозитивные с атрибутивным компликато ром и, главное, новые типы синтаксических отношений – атрибутивно-об стоятельственные в их семантических разновидностях (в частности, условно выделительные и др.), и все эти эффекты, хотя и в неодинаковой степени, по падали в поле зрения синтаксистов (см. в связи с этим [2;

5;

8;

10;

21]). Одна ко дело в том, что названные эффекты проявляются не в любом обязатель ном атрибутивном компоненте, а в отдельных типах таких компонентов.

Наблюдения показывают, что в русском языке имеется, по меньшей мере, два типа обязательных атрибутивных компонентов, причем в один тип попа дают те из них, которые способствуют семантическому распространению одного слова (формы слова) другим словом (формой слова), т.е. созданию словосочетания, а в другой тип – те из них, которые определены синтакси ческой и/или семантической организацией простого предложения либо его коммуникативно-речевыми вариациями.

Перейдем далее к анализу конкретного речевого материала, представлен ного синтаксическими конструкциями, в которых обязательный атрибутив ный компонент выражен именем прилагательным.

Обязательные атрибутивные компоненты первого типа выполняют конст руктивную функцию в процессе семантического распространения детерми нируемого субстантивного компонента в словосочетании первого порядка и, осуществляя его информативную конкретизацию, способствуют выраже нию целого ряда синтаксических отношений на уровне словосочетания, но преимущественно атрибутивных: Отворила дверь женщина с простым миловидным лицом (М. Алданов) – и обстоятельственных образа действия:

Молодая же родственница Аркадия Аполлоновича вдруг расхохоталась низким и страшным смехом (М. Булгаков).

При опущении атрибутивного компонента, одиночного или представлен ного в форме однородного / неоднородного ряда, как в приведенных при мерах, предложение-высказывание теряет структурно-семантическую завер шенность и становится аномальным по смыслу (ср.: *Отворила дверь жен щина... с лицом;

*Молодая же родственница Аркадия Аполлоновича вдруг расхохоталась… смехом), что подтверждает обязательный характер атри бутивного компонента. Тем не менее если трансформацию опущения про извести иначе и удалить не только атрибутивный компонент, но и имеющий на него синтаксическую валентность субстантивный компонент, то предло жение-выска­зывание, теряя в своем информационно-семантическом потен циале, остается приемлемым (ср.: Отворила дверь женщина;

Молодая же родственница Аркадия Аполлоновича вдруг расхохоталась).

Отсюда следует, что, во-первых, данные атрибутивные компоненты явля ются обязательными не в структуре простого предложения, а в структуре словосочетания, так как их обязательность возникает в результате семанти ческого распространения одного слова другим при порождении высказыва ния (распространенного простого предложения), а во-вторых, подобные обя зательные атрибутивные компоненты на уровне реализации подчинительных связей создают синтаксически неразложимые словосочетания, а на уровне синтаксического членения простого предложения – единый второстепенный член предложения со структурой субстантивно-адъективного слово­сочета ния. Согласно Л.Д. Чесноковой, в таких структурах, квалифицируемых ею как сложные словосочетания, мы имеем дело с сильным согласованием [21: 56].

В сложных словосочетаниях, как известно, каждый акт подчинительной свя зи самостоятельно, т.е. без использования восполняющих валентностных ре зервов, выражает определенное синтаксическое отношение и каждый его компонент является отдельным членом предложения. Однако рассматривае мые синтаксически неразложимые словосочетания, состоящие всегда более чем из двух компонентов (по этому признаку они, действительно, сближа ются со сложными словосочетаниями), базируются на восполняющем ис пользовании атрибутивной валентности детерминируемого в первом акте подчинительной связи субстантивного компонента (отсюда и обязательность атрибутивного распространителя) и соотносятся с меньшим на единицу ко личеством членов предложения (так, в примере из М. Алданова: женщина – подлежащее, с простым миловидным лицом – несогласованное определе ние;

в примере из М. Булгакова: расхохоталась – сказуемое, низким и страш ным смехом – обстоятельство образа действия), что обусловливает их отне сение к простым словосочетаниям особой структуры.

В русистике высказано, кроме того, мнение о переходном статусе подобных словосочетаний [12: 253–254], представляющееся также вполне приемлемым.

Обязательные атрибутивные компоненты первого типа используются, как правило, лишь в нескольких структурных схемах словосочетаний с детерми нируемым субстантивным компонентом, в силу своей частеречной принад лежности имеющим активную синтаксическую валентность на атрибут: N+N (человек щедрой души, мебель черного дерева), N+c (prep.)+N5 (женщина с веснушчатым личиком, передняя с бруснично-красноватыми стенами), V+N (идти несмелой походкой, писать крупным почерком), Adj.кр.+N5 с одноко ренными компонентами (бледен меловой бледностью, красив киношной кра сотой), реже – V+N4 (говорить полезные вещи).

Обязательные атрибутивные компоненты реализуют преимущественно син таксические валентности синсемантичных имен существительных, причем се мантическая недостаточность последних в наиболее явном виде представлена в предикативной позиции, где имена существительные типа человек, вещь, штука, дело и т.п. оказываются неспособными создать законченную по смыслу предикацию. Ср.: –…Да, я держусь за работу, потому что родители мои – простые люди (Н. Андреева) и *Родители мои – люди;

...я подумала, что жизнь – штука удивительная (Т. Полякова) и *Жизнь – штука. Обязатель ность подобных атрибутивных компонентов зависит, однако, в большей степе ни не от характера синтаксической позиции детерминирующего субстантив ного компонента (предикативная/непредикативная) и не от структурной схе мы словосочетания, а от семантики имени существительного, требующего в тех или иных синтаксических условиях атрибутивного распространителя.

Так, например, в предложении-высказывании Это был человек лет пяти десяти с очень приятным, умным лицом, с окладистой... бородой (М. Ал данов) в одних и тех же синтаксических условиях, – а именно в условиях пре дикативного использования словосочетания со структурной схемой N+с (prep.)+N5, – атрибутивный компонент в первом случае является обязательным (однородный ряд опустить нельзя, ср.: *человек с... лицом), во втором же слу чае – факультативным (ср. человек с бородой), что обусловливается семанти кой отторжимой/не­отторжимой принадлежности и семантической предрас положенностью зависимой предложно-падежной словоформы с бородой (в отличие от предложно-падежной словоформы с лицом) к выполнению харак теризующей функции. В этой ориентации на семантико-синтагматический по тенциал слова (формы слова) также проявляется словосочетательная природа обязательности атрибутивных компонентов рассматриваемого типа. Необхо димо отметить, что если обязательный атрибутивный компонент представлен в предложении-высказывании однородным рядом, то опущение однородного ряда в целом приводит к аномальной по смыслу конструкции. Опущение же лишь некоторых (в частности, одного из двух) членов однородного ряда в этом случае вполне допустимо. Ср.: Это был человек с приятным, умным лицом и *Это был человек с лицом;

но: Это был человек с приятным лицом;

Это был человек с умным лицом. Если же однородный ряд выступает в функции факультативного атрибутивного компонента, то беспрепятственно может быть элиминирован как однородный ряд в целом, так и любой из его членов по отдельности. Ср.: Кто-то покупает красивые и дорогие безделушки и Кто то покупает безделушки;

Кто-то покупает красивые безделушки;

Кто-то покупает дорогие безделушки.

Те же самые наблюдения можно сделать и для конструкций с обязатель ным/факультативным атрибутивным компонентом, представленным неодно родным рядом. Ср., с одной стороны: Вошла девушка с красивыми василь ковыми глазами и *Вошла девушка с глазами;

но: Вошла девушка с кра сивыми глазами;

Вошла девушка с васильковыми глазами;

с другой же стороны: Дети с удовольствием ели душистый липовый мед и Дети с удо вольствием ели мед;

Дети с удовольствием ели душистый мед;

Дети с удо вольствием ели липовый мед.

Все это подтверждает правоту П.А. Леканта, который относит как одно родные, так и неоднородные ряды определений к одному и тому же приему усложнения членов предложения – расширению [11: 196–197]. Примечатель но, однако, то, что на уровне словосочетаний эти конструкции различаются как по формально-структурным, так и по семантическим свойствам [15].

Словосочетательную природу обязательных атрибутивных компонентов рас сматриваемого типа подчеркивают и факты обязательности атрибутивного рас пространителя в устойчивых глагольно-имен­ных словосочетаниях, ср.: Мамонтов спросил дорогу у полицейского, который в этом городке не имел внушитель ного грозного вида (М. Алданов) – *не имел... вида, но: иметь совесть, иметь терпение;

Игорь, который данную реплику, безусловно, слышал, улыбнулся, на мереваясь придать словесной перепалке шутливый характер (Т. Полякова) – *придать... характер, но: придать уверенность. Как видим, и здесь обязатель ность атрибутивного распространителя определяется не чем иным, как степенью семантической обобщенности имени существительного, по своей частеречной природе обладающего синтаксической валентностью на атрибут. Нельзя не ска зать и о том, что в определенных контекстных условиях, в принципе иррелевант ных для установления структурной обязательности в синтаксисе, обязательный ат рибутивный компонент может элиминироваться. Здесь мы сталкиваемся с язы ковым экспериментом художников слова или обычных говорящих.

Например, в рассказе А.П. Чехова «Счастливчик» один из персонажей про износит: –...Этакая блондиночка с носиком... с пальчиками... Душечка моя! В норме в словосочетаниях со структурной схемой N+с (prep.)+N5 при обозначе нии детерминируемым компонентом неотторжимой части целого он требует атрибутивного распространителя (ср.: девушка с голубыми глазами), так как за висимая предложно-падежная словоформа не обладает достаточным характе ризующим семантическим потенциалом. Однако в чеховском рассказе новобрач ный, по авторскому определению – счастливчик, с восторгом и вполне понят ным возбуждением говорит о своей молодой жене, и в его речи даже без атри бутивных конкретизаторов зависимые предложно-падежные словоформы-дими нутивы передают индивидуальность, неповторимость и свежесть данных пред метных характеристик в восприятии мужа-счастливчика (по-видимому, этому способствует и особая выделительная интонационная «разметка» соответству ющих синтагм, на пунктуационном уровне обозначенная с помощью повторя ющихся многоточий). Вместе с тем, думается, что устранение диминутивных суффиксов лишит приведенное предложение-высказывание любых прав на узу ально допустимое – вне специального стилистического целеполагания – упот ребление (ср.: *–…Этакая блондинка с носом… с пальцами…).

При наделении качественно-оценочными коннотациями даже обобщенно прономинальные имена существительные в предикативной позиции могут упот ребляться без атрибутивного распространителя, ср.: –...Человеком Галина Пак была творческим, но она была человеком! Отдадим ей должное (А. Гудков).

Приведенные примеры показывают, что «блокировка» обязательной реа лизации атрибутивной валентности связана с контекстно-семантическим пре образованием компонента-носителя активной синтаксической валентности на атрибут (ср. также свободные словосочетания девушка с неуживчивым ха рактером или девушка с покладистым характером и прецедентное слово сочетание девушка с характером, которое по своей семантике соотносится скорее с первым из свободных словосочетаний, чем со вторым). По принци пу «от противного» здесь мы также находим подтверждение словосочетатель ной природы обязательности атрибутивных компонентов первого типа.

Обязательные атрибутивные компоненты второго типа являются конструк тивно значимыми при речевой реализации отдельных структурных схем про стого предложения, а также в особых коммуникативно-речевых вариациях простых предложений, с одной стороны, и в результате компрессии двух на ходящихся между собой в отношениях логической обусловленности пропо зиций с общим субъектом (и реже – объектом), формирующей полипропо зитивное простое предложение с атрибутивным компликатором, – с другой.

Рассмотрим более подробно каждое из этих синтаксических явлений.

Наблюдения показывают, что структурная обязательность атрибутивного компонента возникает при речевой реализации структурной схемы просто го предложения N1–N1 с лексическим повтором компонентов предикативно го ядра и с нулевой связкой, ср.: –...хороший свидетель – мертвый свиде тель (Т. Полякова). Применение трансфор­мации опущения свидетельству ет о том, что лексически различные атрибутивные компоненты в обеих час тях предикативной конструкции являются обязательными (ср.: *Свидетель – свидетель), а значит, при синтаксическом членении этого предложения высказывания в состав подлежащего и сказуемого должны войти субстан тивно-адъ­ективные словосочетания в целом.

Любопытно, что при материально выраженной связке (есть, это) атри бутивное распространение компонентов предикативного ядра либо невоз можно (ср.: Свидетель – это (есть) свидетель), либо оно также должно соответствовать принципу лексической итерации, например: Мертвый сви детель – это (есть) мертвый свидетель. Наоборот, при нулевой связке ком поненты структурной схемы простого предложения N1–N1 не могут распро страняться лексически повторяющимися атрибутивными компонентами, ср.:

*Мертвый свидетель – мертвый свидетель.

Отсюда следует, кстати, что здесь мы имеем дело не с одной структурной схемой простого предложения и ее речевыми вариациями с нулевой и мате риально выраженной связкой, а с различными структурными схемами, по скольку они дифференцированы как в структурно-трансформационном, так и в семантическом отношениях. Предложения-высказывания, построенные по структурной схеме N1–N1 с нулевой связкой, выражают семантику харак теризации по признаку, а с материально выраженной связкой – семантику тавтологического тождества с широким кругом контекстно-ситуативных им пликаций (так, например, смысл высказывания Свидетель есть свидетель может быть следующим: ‘свидетеля нужно охранять’, ‘свидетелям свойствен но менять показания’, ‘свидетели падки на деньги’ или др.).


Атрибутивный распространитель является обязательным, в частности, при одном из компонентов субстантивной сочинительной конструкции, в которой синтаксически равноправными отношениями связаны лексически повторяю щиеся однофункциональные компоненты, ср.: И не только с сотрудниками, но и с бывшими сотрудниками он (Леонидов. – К.С.) разговаривал (Н. Анд реева). При опущении такого атрибутивного компонента предложение-выска зывание становится бессмысленным, информативно опустошенным: *И не только с сотрудниками, но и с... сотрудниками он разговаривал. В данном случае структурная обязательность атрибутивного распространителя второго сочиненного компонента обусловлена таким семантическим ограничением на компоненты сочинительной конструкции, согласно которому между ними дол жны быть как сходства, так и различия [14: 172–198].

В неполном распространенном предложении-высказывании нередко на блюдается эллипсис субстантивного распространителя при сохранении де терминируемого им атрибутивного компонента. В таких случаях атрибутив ный компонент остается единственным представителем той или иной семан тической роли и, соответственно, не может быть элиминирован без разру шения структурно-семантической целостности не­полного предложения-выс казывания и его относительной автосемантичности в микротексте. Напри мер: Выбор был невелик, но парочка платьев заслуживала внимания. Я уда лилась в примерочную кабину и вскоре позвала Ковалева.// – Ну? – спросила с вызовом.// –...Ты для него (для Строева. – К.С.) слишком хороша, даже если будешь в телогрейке. // – Мерси, но я надеюсь, мне никогда в жизни не при дется ее надевать. Берем черное (Т. Полякова). В последнем, контекстуально неполном определенно-личном предложении опущено прямое дополнение платье, а его семантическую, да и конструктивную, роль берет на себя атри бутивный распространитель, согласованный с ним в роде, числе и падеже.

«Русская грамматика» 1980 г. трактует подобные сегменты в неполных пред ложениях-высказываниях как «неполные словосочетания» или, точнее, как «не полные реализации словосочетаний» [13: 142] (см. также [4: 64]). Нельзя не от метить, однако, парадоксальности термина-понятия «не­полное словосочета ние» в свете номинативной концепции словосочетания (а ведь именно ее и отстаивает так или иначе «Русская грамматика» 1980 г.!), перенесения благо даря этому термину-понятию в сфе­ру словосочетания тех коммуникативно речевых вариаций, которые характеризуют уровень простого предложения. В свое время В.Г. Адмони (опять-таки с точки зрения номинативной концепции словосочетания!) указывал на то, что «введение понятия нулевых форм (час тичного аналога неполноты. – К.С.) в словосочетание в общем виде... нецеле сообразно. Ведь вся сущность словосочетания заключается в расширении но минации, т.е. в прибавлении к одному наличному «номинирующему» ком поненту другого наличного «номинирующего» компонента» [1: 11].

Выдвижение термина-понятия «неполное словосочетание» в рамках номина тивной (!) концепции словосочетания, где словосочетание трактуется как «строи тельный материал» для распространенного простого предложения, в функцио нальном и операциональном плане аналогичный слову, свидетельствует о том, что в русистике пока нет сложившихся непротиворечивых (!) представлений о вза имодействии структурных схем простых предложений и словосочетаний при по рождении речевого высказывания (распространенного простого предложения).

Наиболее сложен синтаксический механизм обязательности атрибутивных компонентов в так называемых полипропозитивных простых предложениях, которые в формально-структурном плане являются простыми, созданными одной синтаксической формой предикативности, а в семантическом плане – сложными, имплицитно устанавливающими определенное логическое отно шение между двумя пропозициями: «развернутой» и «свернутой». Так, в предложении-высказывании –...Богатые люди порядочными не бывают (Н.

Андреева), монопредикативном по своей синтаксической структуре, на ос нове семантики ком­понентов (членов предложения) устанавливаются услов но-след­ственные отношения между двумя пропозициями: Если люди бога тые, то они порядочными не бывают. В результате трансформации опуще ния атрибутивного компонента предложение-высказывание структурно ос тается приемлемым, но его семантика существенным образом меняется:

Люди порядочными не бывают.

Отсюда следует, что обязательность атрибутивного компонента возникает в данном случае не в структурной схеме простого предложения и тем более не в процессе семантического распространения его субстантивного компо нента-подлежащего, а в ходе семантической компрессии двух предикаций, связанных отношениями ло­гической обусловленности, в «мысленном чер новике» (тер­мин Л.С. Выготского) говорящего. (В описательной «Русской грамматике» 1980 г., базирующейся на принципах интерпретации речи слу шающим, подобные синтаксические конструкции рассматриваются как со зданные в результате конситуативно обусловленной неразложимости атри бутивного словосочетания [13: 137–138], хотя поверхностное атрибутивное словосочетание «результирует» здесь явно не семантическое распростране ние одного слова другим, а действие сложного механизма компрессии.) С точки зрения синтаксического членения приведенного простого пред ложения обязательный атрибутивный компонент является дуплексивом, а именно атрибутивно-обстоятельствен­ным второстепенным членом предло жения с двойными связями: одной – формальной, эксплицитно выраженной согласованием с подлежащим в числе и падеже, другой – семантической, имплицитно выраженной в смысловой кор­реляции атрибутивного компо нента и присвязочного члена составного именного сказуемого.

Наблюдения показывают, что в подобных полипропозитивных простых предложениях обязательный атрибутивный компонент согласуется чаще всего с подлежащим, как в рассмотренном выше примере, и реже – с дополнени ем (как правило, косвенным): –...из любовных свадеб ничего путного ни когда не выходит (И. Тургенев);

Сейчас опасно проявлять доверие к ма лоизвестным людям (А. Гудков).

Среди типов обстоятельственной семантики в полипропозитивных простых предложениях с атрибутивным компликатором преобладает условный (и мини мально представлены уступительный и причинный, в том числе при синкрети зации с условной семантикой), ср.: –…Только фальшивая любовь так себя рек ламирует (Н. Андреева);

С плохими вестями никто не торопится (Она же);

– …У скромной девушки в журналистике нет будущего (Т. Полякова).

Атрибутивная связь в подобных структурах так­же специфична: посколь ку детерминирующий субстантивный компонент не может быть полноправ ным представителем всего атрибутивного словосочетания в предложении высказывании (т.е. он информативно иррелевантен без атрибутивного рас пространителя), на собственно определительные отношения здесь наклады ваются выделительные, на что впервые было обращено внимание в [22: 67].

Ср. афоризм М. Вольпина: Советская колыбельная песня должна будить ребенка (М. Ардов), где выделительные отношения явно преобладают над возможными обстоятельственными коннотациями.

Показательно, что семантический синкретизм обязательного атрибутивного компонента отражается и в просодической организации предложения-высказы вания: при произнесении собственно атрибутивного ком­понента тон повыша ется, а после детерминирующего субстантивного компонента (обычно постпо зитивного) делается небольшая пауза (эти наблюдения, на наш взгляд, вполне мо гут быть верифицированы в специальном акустическом эксперименте).

Характерной чертой полипропозитивных простых предложений с атрибутив ным компликатором является их тяготение к финально-резюмирующей пози ции в структуре сложного синтаксического целого или даже целого текста (в сфере монолога) или к позиции ответно-замыкающей реплики (в сфере диало га) и меньшая их встречаемость в инициальных/медиальных позициях в моно логе и в позициях инициативных реплик диалога. Это связано с тем, что по сво ей общей семантике данные предложения-выска­зывания близки к сентенциям и разного рода эмпирическим, житейским обобщениям и умозаключениям. Ср.

предложение-высказывание Богатая княжна Вяземская не смогла бы оста вить нам такого богатого наследства, завершающее рассказ православного журналиста Н. Сухининой «Колюпановские тайны», посвященный судьбе княж ны Евдокии Вяземской, оставившей светские увеселения и ставшей монахиней, впоследствии старицей Евфросинией. После смерти блаженной старицы Евф росинии многие верующие чудесно исцелились у ее могилки, посещают ее свя той источник и т.д. Атрибутивный компликатор позволяет журналисту компакт но и без нарочитого дидактизма выразить свою авторскую позицию.

Проведенный анализ не оставляет сомнений в том, что обязательные атри бутивные компоненты второго типа свою конструктивную функцию выполня ют на уровне простого предложения, а не на уровне словосочетания, хотя при поверхностном взгляде может показаться, что их роль ограничена ролью детер минируемого компонента в атрибутивном словосочетании. Как видим, обяза тельные атрибутивные компоненты первого и второго типа обладают различия ми формального, семантического и функционального плана. Формальное раз личие состоит в их неодинаковой реакции на трансформацию опущения (эли минации), семантическое – в их способности/неспособности совмещать атри бутивное и обстоятельственное значения, функциональное – в компенсирую щей, восполняющей роли обязательных атрибутивных компонентов первого типа в структуре словосочетания с детерминируемым субстантивным компонентом, с одной стороны, и в обеспечении обязательными атрибутивными компонен тами второго типа речевой реализации отдельных структурных схем простого предложения и коммуникативно-речевых вариаций простого предложения (со чинение, эллипсис), а также в «свертывании» пропозиций, – с другой.


Безусловно, структурная обязательность в синтаксисе вообще и структурная обязательность атрибутивных компонентов в частности возникает при порож дении речевого высказывания, так как именно в свободном речетворческом про цессе нарабатываются те или иные константные синтаксические структуры. Од нако же внутриязыковая дифференциация двух типов обязательных атрибутив ных компонентов и приуроченность их к сфере словосочетания и простого пред ложения соответственно косвенно указывает на то, что словосочетание и про стое предложение дифференцированы в системе языка на синтаксической ос нове, а значит, и являются отдельными синтаксическими единицами.

Таким образом, на материале обязательных атрибутивных компонентов выдвинутое исходное теоретическое положение (гипотеза) подтверждается.

Что касается природы словосочетания, то рассмотренные речевые факты позволяют высказать следующее соображение. Словосочетание представля ет собой синтаксическую форму (см. анализ понятия «синтаксическая фор ма словосочетания», в том числе и историографический, в [16: 56–70]), оп редмечивающую при порождении высказывания (распространенного про стого предложения) весьма различные речедеятельностные операции, а имен но семантическое распространение одного слова (формы слова) другим сло вом (формой слова) с целью конкретизации номинации или «достраивание»

предложения-высказывания определенной синтаксической структуры, с од ной стороны, и, с другой стороны, семантическую компрессию, в частно сти «свертывание» предложения характеризации по признаку (предикации) в именную группу, вводимую в состав другого предложения (предикации).

Поэтому нельзя не согласиться с Г.А. Золотовой в том, что словосочетание является, с одной стороны, средством распространенной номинации предмета, явления, а с другой стороны, способом номинализации предложения [7: 55]. Су щественно, однако, то, что с точки зрения синтаксических связей, без привлече ния лингвистического эксперимента в виде трансформации опущения (элими нации), различить эти две функциональные «ипостаси» словосочетания прак тически невозможно. И, следовательно, нельзя не констатировать большей адек ватности синтаксического взгляда на природу словосочетания (по сравнению с номинативным), т.е. взгляда, который всегда доминировал в русистике.

Представляется, что ни одного синтаксиста в начале XXI века не требуется убеждать в правомерности обращения к экспериментальным приемам анали за, почти каждый из нас подвергает экспериментальным тестам себя и других, а затем так или иначе учитывает сделанные наблюдения как частный случай «жиз ни» определенной синтаксической модели в речевом узусе. Однако, став важ нейшей категорией описательной грамматики, словосочетание в какой-то сте пени оказалось заложником ее методологического подхода: словосочетания имен но описывают, но, описывая их исключительно в режиме констатирующего на блюдения, т.е. не пытаясь создавать и варьировать экспериментальным путем условия их функционирования (за редчайшими исключениями!), не могут оце нить степень адекватности понимания природы словосочетаний и принципов их моделирования в различных синтаксических концепциях.

Между тем в русистике наших дней к синтаксису словосочетания накопи лось немало вопросов, связанных преимущественно с выяснением приро ды словосочетания, – вопросов, на которые не представляется возможным дать всесторонне аргументированный ответ в рамках описательного (в том числе и таксономического) подхода, доминирующего в этой синтаксической дисциплине. Именно поэтому в настоящей статье мы стремились продемон стрировать высокий эвристический потенциал лингвистического эксперимен та в обсуждении хотя бы одного дискуссионного вопроса, имеющего непос редственное отношение к синтаксису словосочетания.

Библиографический список 1. Адмони В.Г. Основы теории грамматики. 2-е изд. М., 2004.

2. Алиева А.В. Системный анализ синтаксически неделимых словосочетаний в современном русском языке. Автореферат дис.... докт. филол. наук. Баку, 1992.

3. Виноградов В.В. Из истории изучения русского синтаксиса. М., 1958.

4. Долгов Ю.С. Словосочетание как грамматическая категория – тип ва лентности. Могилев, 1993.

5. Дьячкова Н.А. Полипропозитивные структуры в сфере простого пред ложения. Екатеринбург, 2002.

6. Задорожный М.И. Являются ли словосочетания строительным мате риалом для предложения?// О преподавании русского языка и литературы в киргизской школе. Вып. 5. Фрунзе, 1980. С. 39–66.

7. Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 2004.

8. Иванова Ю.С. Атрибутивная валентность синсемантичных существи тельных. Автореферат дис.... канд. филол. наук. Иваново, 2006.

9. Иванчикова Е.А. О структурной факультативности и структурной обя зательности в синтаксисе// Вопросы языкознания, № 5, 1965. С. 84–94.

10. Кормилицына М.А. Семантически осложненное (полипро­позитивное) простое предложение в устной речи. 2-е изд. М., 2003.

11. Лекант П.А. Синтаксис простого предложения в современном рус ском языке. 3-е изд. М., 2004.

12. Перетрухин В.Н. Введение в языкознание. Курс лекций. 3-е изд. М., 2007.

13. Русская грамматика. Т. II. Синтаксис. М., 1980. (в тексте –РГ) 14. Сигал К.Я. Сочинительные конструкции в тексте: Опыт теоретико-экспе риментального исследования (на материале простого предложения). М., 2004.

15. Сигал К.Я. Речевая организация сложных словосочетаний Adj.+(Adj.+N) в свете экспериментальных данных// В кн.: Сигал К.Я., Юрье ва Н.М. Метод эксперимента и его применение в речевых исследованиях.

М., 2009. С. 78–126.

16. Сигал К.Я. Словосочетание как лингвистическая и психолингвистичес кая единица. М., 2010.

17. Смольянинова Е.Н. Связная речь (словосочетание) и грамматика.

СПб., 2003.

18. Теньер Л. Основы структурного синтаксиса. М., 1988.

19. Фоменко Ю.В. Является ли словосочетание единицей языка?// НДВШ.

Филологические науки, № 6, 1975. С. 60–65.

20. Фурашов В.И. Современный русский синтаксис: Избранные работы.

Владимир, 2010.

21. Чеснокова Л.Д. Связи слов в современном русском языке. М., 1980.

22. Шмелев Д.Н. Синтаксическая членимость высказывания в современ ном русском языке. 2-е изд. М., 2006.

23. Щерба Л.В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании// В кн.: Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность.

Л., 1974. С. 24–39.

Г.Н. Манаенко КОГНИТИВНЫЕ ОСНОВЫ КАТЕГОРИЗАЦИИ И КЛАССИФИКАЦИИ СИНТАКСИСА ПРЕДЛОЖЕНИЯ В современной лингвистике отражаются общекультурные и общенаучные тенденции переосмысления фундаментальных соотношений человека и мира, мира и знания, знания и деятельности. Прежде всего, начиная с изысканий В.

фон Гумбольдта и А.А. Потебни, языкознание стремится к выявлению и объяс нению глубинных закономерностей возникновения и функционирования сво его объекта – языка как целостного феномена человеческого бытия: «Уже само определение языка как средства коммуникации и, одновременно, уни кальной среды, в которой только и находит свое выражение «дух народа», его история и культура, предполагает выход (пока только потенциальный) за пре делы описания, систематизации и классификации естественных языков» [Ру денко, Прокопенко 1995: 119]. Подчеркнем выход за установленные ранее, тра диционные параметры описания. Идеи же М.М. Бахтина о принципиальной диалогичности языка и становлении языковой формы в непрерывном соци альном взаимодействии заметно изменили не только «масштабы» объекта лин гвистики, но и координаты его осмысления и описания [см.: Волошинов 2000].

Данные методологические посылки, на наш взгляд, и определяют пафос со временной отечественной версии когнитивной лингвистики.

Как отмечается в современной эпистемологии, в случае противоречия меж ду новой интересной теорией и совокупностью твердо установленных фактов лучший способ действий заключается не в устранении теории, а в использо вании ее для обнаружения скрытых принципов, ответственных за это проти воречие [Фейерабенд 1986: 212]. Такое решение предполагает не только при менение к области «твердо установленных фактов» плодотворных и перспек тивных общенаучных идей (в нашем случае – идей когнитивно-дискурсивной парадигмы [см.: Кубрякова 2004]), но и поиск нетрадиционных подходов к из вестным фактам с позиций новых теорий, что, конечно, влечет за собой необ ходимую коррекцию как самих опорных понятий, так и осмысления их соот ношений. Не менее существенным становится выдвижение в качестве исход ных теоретических посылок иных концептов, последовательное развитие кото рых, благодаря новизне подхода, позволяет на основе соотнесения с прежним теоретическим видением объекта исследования вскрывать принципы, порож дающие противоречия. Отметим вслед за Н.Н. Болдыревом, что категориаль ный формат является ведущим в организации языка [Болдырев 2009: 77], и рас смотрим специфику использования категорий как формата организации зна ний в теоретической области синтаксиса предложения.

Термин категория в современном русском языке имеет следующие зна чения: «1) фил. общее понятие, отражающее наиболее существенные свой ства и отношения предметов, явлений объективного мира (материя, время, пространство, движение, причинность, качество, количество и т.д.);

2) раз ряд, группа предметов, явлений, лиц, объединенных общностью каких-л. при знаков;

3) лингв. Совокупность ряда противопоставленных друг другу грам матических значений (напр., категория падежа образуется совокупностью всех падежей данного языка)» [Словарь 1993: 270]. Заметим сразу, что второе зна чение категории, которое можно условно назвать онтологическим, посколь ку оно приложимо к языковым объектам как части внешнего по отношению к человеку мира, совпадает с первым значением класса: «1) совокупность, группа предметов или явлений, обладающих общими признаками;

разряд, подразделение» [там же: 280];

а также определение категории дается в линг вистике только на основе грамматических значений, хотя, как известно, опи сание языка как системы осуществляется и с помощью лексико-граммати ческих и лексических категорий. При этом термин категория используется в современном языкознании как в философском значении (категория вре мени и ее отражение на разных уровнях языка), так и во втором, онтологи ческом, значении (категории членов предложения) и собственно лингвисти ческом (категория синтаксического времени).

Почти повсеместно в пределах одного контекста при осмыслении и описа нии языка термин категория используется в разных значениях. Напр.: «В ка честве объекта динамической категоризации в языке могут выступать и про позициональные единицы. Возможность приложения понятия категоризации к пропозициональным единицам обусловлена тем, что на уровне формиро вания высказывания пропозиция как прообраз предикатного выражения мо жет быть реализована по-разному. Это может быть (а) простое предложение, то есть автономная предикативная единица, (б) придаточное предложение (пре дикативная единица в составе сложного полипропозиционального целого – сложносочиненного (? – Г.М.) или сложноподчиненного предложения), а так же (в) вторично-предикативная структура (неличные формы и конструкции с ними. Различие в категоризации приводит к различиям в реализации предика тивной единицей актуализационных категорий – это прежде всего категории модальности и предикативности) [Клепикова 2009: 62]. Нетрудно заметить, что пропозициональные единицы как объекты языка здесь представлены как со ставляющие онтологической категории (при этом происходит подмена объекта – пропозициональные единицы не суть предикативные, – необходимая для даль нейшего представления актуализационных, языковых (грамматических), ка тегорий модальности и предикативности, действительно определяющих дан ные единицы языка в качестве предикативных, а также не разграничиваются предикативные единицы, организованные на основе категории сочинения и категории подчинения. Кроме того, уровень построения высказывания – это уровень речи, т.е. языка как деятельности человека, но не языка как виртуаль ной системы, традиционно представляемой вне человека.

Не избежала многочисленных противоречий, обусловленных использова нием различного содержания категории, и Л.А. Фурс в своих теоретичес ких построениях при обосновании многоаспектности категориальной осно вы предложения [Фурс 2009: 278 – 286].

Разграничивая лексико-семантические характеристики, представляющие со бой логико-денотативные признаки и относящиеся к сфере неязыковых зна ний, с одной стороны, и лексико-синтаксические характеристики, имеющие ста тус грамматического значения и составляющие чисто языковое знание, с дру гой стороны [там же: 279], исследователь выделяет грамматические катего рии, а) принадлежащие сфере одного слова, словосочетания и предложения и б) принадлежащие сфере взаимоотношений между предложениями в дискур се [там же: 281]. В итоге в категориальной основе предложения как активи зированной ментальной репрезентации можно выделить четыре уровня: «Он тологический уровень в этих ментальных репрезентациях представлен логи ко-денотативными аспектами. Семантический уровень маркирован лексико семантическими характеристиками (т.е. те же логико-денотативные призна ки – Г.М.) слов и их падежными ролями в структуре предложения. Синтак сический уровень маркирован лексико-синтаксическими характеристиками и категориями членов предложения по функциональным показателям (подле жащее, сказуемое, дополнение, обстоятельство). Сюда же относятся и катего рии субъекта и объекта, которые, будучи категориями языка, сопряжены с формированием грамматического ядра предложения. Интенциональный уро вень маркируется коммуникативно-оценочными категориями (тема, рема, фокус и др.). Эти категории передают знание о когнитивной выделенности / невыделенности элементов события с точки зрения говорящего. Важными при этом являются именно интенции говорящего» [там же: 285 – 286].

Категориальному формату знания и специфике языковых категорий посвя щена фундаментальная работа Н.Н. Болдырева «Концептуальная основа язы ка» [Болдырев 2009: 25 – 77], в которой феномен категоризации осмысляется в рамках когнитивно-дискурсивной парадигмы языка. Устанавливая отнесенность категории к интегративным форматам знания, т.к. любая категория включает знания а) общего концептуального основания объединения объектов, б) объе диняемых объектов и в) принципов и механизмов их объединения, исследова тель отмечает специфику языковых категорий – осмысление мира в языке – и выделяет три типа языковых знаний: 1) знание об объектах окружающего мира, представленное в системе лексической категоризации, 2) знание собственно языковых форм, представленное в системе грамматической категоризации, и 3) знание языковых единиц и категорий модусного характера, «имеющих внут риязыковую природу и служащих целям интерпретации и реинтерпретации любого концептуального содержания» [там же: 29 – 30]. Соответственно, лек сические категории отражают онтологию внешнего по отношению к челове ку мира и результаты его познания человеком;

грамматические (морфоло гические и синтаксические) категории отражают онтологию собственно язы ка как феномена, опять-таки внешнего по отношению к человеку, и поэтому являются категориями естественных объектов, но только по отношению к язы ку;

модусные же категории отражают онтологию человеческого сознания и выступают онтологическими по отношению к нему и гносеологическими по отношению к окружающему миру и миру языка [там же: 31 – 34].

Полностью разделяя положение Н.Н. Болдырева о различной направлен ности (мир – язык – человек) языковой категоризации, считаем необходи мым подчеркнуть единство ее онтологии – сознание человека: языковые ка тегории формируются на основе значений (представлений представления, по А.А. Потебне), т.е. концептов, в той или иной степени объективированных, явленных и «схваченных знаком». В когнитивной лингвистике язык рассмат ривается как общий когнитивный инструмент – система знаков, служащих репрезентации и трансформации информации. В отличие от других когни тивных механизмов и инструментов язык одновременно является объектом как внешним, так и внутренним по отношению к человеку: «В механизмах языка существенны не только мыслительные структуры сами по себе, но и материальное воплощение этих структур в виде знаков» [Кубрякова и др. 1996:

53]. Именно поэтому справедливо утверждение Р.И. Павилёниса о двух ас пектах интерпретации языкового выражения: сточки зрения представленных в них концептов и с точки зрения специфики самого языкового воплощения концептов [Павилёнис 1983: 109 – 110]. Сущность когнитивного подхода к язы ку, как отмечает Е.С. Кубрякова, и заключается в постоянном соотнесении разных форматов знания с объективирующими их языковыми формами, а любое языковое явление должно рассматриваться и в плане когниции, и в плане коммуникации [Кубрякова 2009: 5 – 6]. Разграничение трех типов язы ковых категорий, направленных на репрезентацию знаний человека о языко вом преломлении результатов познания мира, устройстве языка как когни тивного инструмента, когнитивно-коммуникативной деятельности субъекта коммуникации, обязательно при описании языка в когнитивно-дискурсивной парадигме, которая позволяет преодолеть свойственное традиционной линг вистике представление языка в качестве только внешней реальности и клас сифицировать объекты языковой системы на основе категориальных призна ков, характеризующих их в лингвокогнитивном плане.

При этом существенным становится выдвижение в качестве исходных тео ретических посылок иных концептов, составляющих основу языковых катего рий, последовательное развитие которых, благодаря новизне подхода, позво ляет на основе соотнесения с прежним теоретическим видением объекта ис следования вскрывать принципы, порождающие противоречия. Такими кате гориальными основаниями могут стать категории информации и речемысли тельных (когнитивно-коммуникативных) действий говорящего. Лингвокогни тивный подход к анализу класса предложения, определенный как информаци онно-дискурсивный [Манаенко 2003], не только содержит в своем названии клю чевые концепты, задающие ракурс теоретического осмысления, но и вектор анализа эмпирического материала: «познание не движется от наблюдения к теории, а всегда включает в себя оба элемента. Опыт возникает вместе с тео ретическими допущениями, а не до них, и опыт без теории столь же не мыс лим, как и (предполагаемая) теория без опыта» [Фейерабенд 1986: 310].

Концептуализация события в языке воплощается на основе пропозиции. Про позиция как явление семантического уровня не является слепком с действитель ности, названием зеркально отраженного онтологического «положения дел».



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.