авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Министерство транспорта Российской Федерации

Морской государственный университет им. адм. Г. И. Невельского

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ

ХРЕСТОМАТИЯ

Рекомендовано методическим советом

Морского государственного университета

в качестве учебного пособия для студентов

Гуманитарного института и Института Восточной Азии

Владивосток

2005

УДК 94 (47+57) (07) Отечественная история: Хрестоматия / Сост. Л. В. Шепотько. – Владивосток: Мор. гос. ун-т, 2005. – 279 с.

Представлены материалы, отражающие различные точки зрения на одну из важнейших проблем отечественной истории – проблему взаимоот ношений России с Европой и Азией, проблему определения места России в мировом историческом процессе.

Соответствует требованиям государственного образовательного стандарта. Предназначена для студентов Гуманитарного института и Ин ститута Восточной Азии.

Рецензенты:

Н. А. Беляева, канд. ист. наук, профессор ВФ РТА С. В. Каменев, канд. филос. наук, доцент ПИППКРО © Шепотько Л. В., сост.

© Морской государственный университет им. адм. Г. И. Невельского, Содержание От составителя............................................................................................................ Н. М. Карамзин О ЛЮБВИ К ОТЕЧЕСТВУ И НАРОДНОЙ ГОРДОСТИ (1802)............................ Н. М. Карамзин ЗАПИСКА О НОВОЙ И ДРЕВНЕЙ РОССИИ В ЕЕ ПОЛИТИЧЕСКОМ И ГРАЖДАНСКОМ ОТНОШЕНИЯХ (1811)............................................................. А. С. Пушкин ЗАМЕТКИ ПО РУССКОЙ ИСТОРИИ XVIII ВЕКА (1822).................................... Н. И. Надеждин ЕВРОПЕИЗМ И НАРОДНОСТЬ В ОТНОШЕНИИ К РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ (1836)........................................................................................... П. Я. Чаадаев ФИЛОСОФИЧЕСКИЕ ПИСЬМА (1828–1831)........................................................ В. Г. Белинский РОССИЯ ДО ПЕТРА ВЕЛИКОГО (1841)............................................................... А. С. Хомяков О СТАРОМ И НОВОМ (1839)................................................................................. А. С. Хомяков МНЕНИЕ ИНОСТРАНЦЕВ О РОССИИ (1845)...................................................... А. С. Хомяков МНЕНИЕ РУССКИХ ОБ ИНОСТРАНЦАХ (1845)................................................ М. П. Погодин ЗА РУССКУЮ СТАРИНУ (1845).

........................................................................... И. В. Киреевский О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ И О ЕГО ОТНОШЕНИИ К ПРОСВЕЩЕНИЮ РОССИИ (1825)........................................... К. С. Аксаков ОБ ОСНОВНЫХ НАЧАЛАХ РУССКОЙ ИСТОРИИ (1849).................................. К. С. Аксаков О ТОМ ЖЕ (предположительно 1850)..................................................................... К. С. Аксаков О РУССКОЙ ИСТОРИИ (1850)............................................................................... А. И. Герцен О РАЗВИТИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ИДЕЙ В РОССИИ (1850)........................... Д. И. Писарев БЕДНАЯ РУССКАЯ МЫСЛЬ (1862)..................................................................... С. М. Соловьев ПУБЛИЧНЫЕ ЧТЕНИЯ О ПЕТРЕ ВЕЛИКОМ (1872)......................................... Н. Я. Данилевский РОССИЯ И ЕВРОПА (1869).................................................................................. Ф. М. Достоевский ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ (1873).............................................................................. Ф. М. Достоевский ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ (1877).............................................................................. Исмаил бей Гаспринский (Гаспралы) РУССКОЕ МУСУЛЬМАНСТВО. МЫСЛИ, ЗАМЕТКИ И НАБЛЮДЕНИЯ МУСУЛЬМАНИНА (1881)..................................................................................... Исмаил бей Гаспринский (Гаспралы) РУССКО-ВОСТОЧНОЕ СОГЛАШЕНИЕ МЫСЛИ ЗАМЕТКИ И ПОЖЕЛАНИЯ ИСМАИЛА ГАСПРИНСКОГО (1896)..................................... Д. И. Менделеев К ПОЗНАНИЮ РОССИИ (1907)........................................................................... Д. И. Менделеев ДОПОЛНЕНИЯ К ПОЗНАНИЮ РОССИИ (1907)............................................... П. А. Столыпин РЕЧЬ ОБ УСТРОЙСТВЕ БЫТА КРЕСТЬЯН И О ПРАВЕ СОБСТВЕННОСТИ (1907)..................................................................................... П. А. Столыпин РЕЧЬ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ (1907)...................................................... П. А. Столыпин РЕЧЬ О СООРУЖЕНИИ АМУРСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ (1908)................ П. Н. Милюков "ИСКОННЫЕ НАЧАЛА" И "ТРЕБОВАНИЯ ЖИЗНИ" В РУССКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ СТРОЕ (1905).......................................... Л. Мартов ОБЩЕСТВЕННЫЕ И УМСТВЕННЫЕ ТЕЧЕНИЯ В РОССИИ 1870–1905 (конец 90-х гг. – 1910).......................................................................... В. И. Вернадский ЗАДАЧИ НАУКИ В СВЯЗИ С ГОСУДАРСТВЕННОЙ ПОЛИТИКОЙ В РОССИИ (1917).......................................................................... С. М. Соловьев ПУТЬ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ (1916)................................................................... В. И. Ленин ОЧЕРЕДНЫЕ ЗАДАЧИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ (1918)...................................... Н. С. Трубецкой ЕВРОПА И ЧЕЛОВЕЧЕСТВО (1920).................................................................... И. В. Сталин ПОЛИТИЧЕСКИЙ ОТЧЕТ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА XVI СЪЕЗДУ ВКП(б) (1930).................................................................................. Г. П. Федотов СУДЬБА ИМПЕРИЙ (1947)................................................................................... Г. В. Вернадский ОПЫТ ИСТОРИИ ЕВРАЗИИ (1934)..................................................................... А. Д. Сахаров ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПАМЯТНОЙ ЗАПИСКЕ (1972)........................................... А. И. Солженицын КАК НАМ ОБУСТРОИТЬ РОССИЮ.

ПОСИЛЬНЫЕ СООБРАЖЕНИЯ (1990)................................................................ Л. А. Андреева ХРИСТИАНСТВО И ВЛАСТЬ В РОССИИ И НА ЗАПАДЕ:

КОМПАРАТИВНЫЙ АНАЛИЗ (2001).................................................................. В. А. Мельянцев РОССИЯ ЗА ТРИ ВЕКА: ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ В МИРОВОМ КОНТЕКСТЕ (2003)....................................................................... Сведения об авторах и произведениях........................................................ ОТ СОСТАВИТЕЛЯ В центре собранных в хрестоматии материалов стоит проблема определения места России в мировом историческом процессе, пони мание характера и значения ее взаимосвязей с мировыми цивилиза циями Запада и Востока.

До настоящего времени не изжито ошибочное представление, будто данная проблема носит сугубо умозрительный характер и, ро дившись в славянофильских и западнических салонах, в тиши кабине тов профессоров истории и религиозных мыслителей, к реальной дей ствительности имеет весьма слабое отношение. В действительности это не так. Геополитическое положение России объективно выдвигает проблему взаимоотношений России с Западом и Востоком как неотъ емлемую часть становления российской государственности, вне связи с данной проблемой невозможно осмыслить русскую историю.

Поначалу проблема, определившая содержание хрестоматии, сводилась не к вопросу о месте России между Европой и Азией, а только к взаимоотношениям России и Европы. Речь идет прежде всего о направлениях, формах проведения и результатах реформ Петра I и продолжении их в политике его преемников.

У представителей царствующей династии и их окружения нико гда не возникало сомнения в том, что Россия является европейской державой. Главное отличие ее от Европы, как они считали, состоит в особом характере взаимоотношений самодержавной власти и народа, которое основывается на вере народа в божественное происхождение власти. Это позволяет сохранить единство власти и общества и проти востоять пагубным влияниям Запада.

«Философические письма» П. Я. Чаадаева отрицают официаль ную точку зрения на место России как части европейского мира. П. Я.

Чаадаев был прежде всего религиозным мыслителем. Он объяснял превосходство европейской цивилизации, вне которой оказалась Рос сия, ролью западного христианства (в первую очередь – католичест ва), сумевшего обеспечить единство духовной и культурной жизни Европы и обеспечить ее органическое развитие. Обособление России от истинного духа религии, отсутствие у православной церкви той власти и возможностей, которыми располагало католичество, и обу словило, по мнению П. Я. Чаадаева, печальную участь Российского государства. Этот тезис не был воспринят ни одним из последующих направлений западничества как либерального, так и радикального толка. И те, и другие исходили из твердого убеждения в том, что Рос сия принадлежит европейской цивилизации, однако сильно отстает в своем развитии.

С 40-х годов ХIХ века в дискуссии об отношениях России и Ев ропы появляется проблема внутреннего раскола русского общества как следствие реформ Петра I. Раскол носил не только социальный, но и культурный и мировоззренческий характер. Проблема раскола при сутствует уже в воззрениях славянофилов. Заимствование из Европы чуждых русскому народу ценностей и обычаев, считали славянофилы, разрушило существовавшее до реформ единство русского общества, создало угрозу «исконным» началам народной жизни, уходящим в глубину истории. Отличия России от Европы состояли для славяно филов в особенностях формирования власти в России и в той роли, которую играла православная церковь. Воспитание ею в народе глу бокой религиозности, духа любви и сострадания (вместо царящих на западе культа собственности и наживы), освящение союза самодер жавного монарха со своими подданными создавало гарантию славно го будущего Отечества.

Для западников как радикального (А. И. Герцен, В. Г. Белин ский), так и либерального (К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин) направления тема раскола русского общества вообще не существует. Русское госу дарство шло теми же путями, что и остальные страны Европы, но от стало от них благодаря роковому стечению обстоятельств. Особенно подчеркивалось пагубное влияние догматического, склонного к аскезе и нетерпимости византийского христианства и последствия монголо татарского ига. Задача, следовательно, состоит в том, чтобы по мере возможностей стремиться к преодолению воздействия этих негатив ных факторов, мешающих двигаться по пути прогресса.

Новый взгляд на проблему места России в мировом историче ском процессе связан с появлением работы Н. Я. Данилевского «Рос сия и Европа», идеи которого оказали влияние на оформление такого своеобразного явления русской жизни, как евразийство. Данилевский одним из первых выступил против отождествления европейской ци вилизации с общечеловеческой. Он утверждал, что она представляет собой лишь цивилизацию германо-романского образа жизни и органи зации общества. Данилевскому принадлежит и попытка переосмысле ния последствий монголо-татарского ига в жизни нашей страны.

Положение Данилевского о России как правопреемницы монго ло-татарской империи получило развитие во взглядах интереснейшего мыслителя российского мусульманства И. Гаспринского. Он вслед за Данилевским обратил внимание на то, что монгольские власти не стремились поработить духовный мир русского народа и объективно препятствовали осуществлению религиозной экспансии Запада. Сов падение границ Российской империи с контурами бывшей империи Чингис-хана он рассматривал как проявление закономерного процесса объединения русско-мусульманского мира, ставшего объектом давле ния как с Запада, так и с Дальнего Востока (со стороны Китая и Япо нии).

Вариант восточного аспекта проблемы получил отражение в работах Д. И. Менделеева. Признавая принципиальные различия в мировоззрении Европы и Азии, он считал, что историческая роль Рос сии состоит в примирении интересов двух великих континентов. Мен делеев обосновывал свою точку зрения не ссылками на некие особые качества русского народа, или на превосходство православия над дру гими религиями, а геополитической спецификой российского госу дарства. Ее определяло наличие в России огромных ресурсов и при годных для колонизации земель, расположенных главным образом на востоке страны.

Первые десятилетия ХХ века определили новый поворот в от ношении к обсуждаемой проблеме. Вновь получают звучание, но уже под другим углом зрения, идеи, уже звучавшие ранее. В попытках осмыслить трагических опыт трех русских революций возникает тре вожная тема раскола русского общества. Она стала возникать уже в 1909 г. в полемике вокруг появления сборника «Вехи», авторы кото рого составили целый обвинительный акт против российской интел лигенции, выводя ее «отщепенство» из зависимости от чуждых народу европейских влияний, помноженных на чисто русскую действитель ность.

В 20-30 гг. оформляется классическое евразийство, исходившее больше из религиозного, чем из геополитического момента. Евразий цы утверждали, что на территории Евразии сложился религиозно культурный мир, тяготеющий к русскому православию, в то время как славяно-русский мир не представляет собой единого культурного це лого. Отдельные представители евразийцев находили в политике большевиков объективно евразийские тенденции. Надежды на пре одоление большевизма они связывали с возрождением здоровых сил в самой России, а не с упованием на помощь Запада. В более позднее время эта мысль получила отражение в работах А. И. Солженицына.

Современное преломление западнических концепций нашло от ражение в идеях А. Д. Сахарова, выступавшего за конвергенцию ка питализма и социализма, в ходе которой каждой из систем предстоит избавиться от негативных сторон своего общественного и политиче ского устройства.

В настоящей хрестоматии составитель не ставил целью предста вить всех авторов, высказывавшихся по проблеме взаимоотношений России с Европой и Азией. Целью было отразить лишь наиболее важ ные аспекты дискуссии, динамику ее развития. Хронологически хре стоматия ограничена рамками ХIХ, ХХ и началом ХХI века, т. е. вре менем, когда проблема, составившая ее содержание, оказалась в цен тре наиболее острых и оживленных споров. Материал в хрестоматии располагается по хронологическому принципу.

Сохраняется орфография и пунктуация издания, по которому печатается работа.

Н. М. Карамзин О ЛЮБВИ К ОТЕЧЕСТВУ И НАРОДНОЙ ГОРДОСТИ (1802) Я не смею думать, чтобы у нас в России было не много патрио тов;

но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут.

Не говорю, чтобы любовь к отечеству долженствовала ослеп лять нас и уверять, что мы всех и во всем лучше;

но русский должен по крайней мере знать цену свою. Согласимся, что некоторые народы вообще нас просвещеннее, ибо обстоятельства были для них счастли вее;

но почувствуем же и все благодеяния судьбы в рассуждении на рода российского, станем смело наряду с другими, скажем ясно имя свое и повторим его с благородною гордостию.

Мы не имеем нужды прибегать к басням и выдумкам, подобно грекам и римлянам, чтобы возвысить наше происхождение: слава бы ла колыбелию народа русского, а победа вестницею бытия его. Рим ская империя узнала, что есть славяне, ибо они пришли и разбили ее легионы. Историки византийские говорят о наших предках как о чу десных людях, которым ничто не могло противиться и которые отли чались от других северных народов не только своею храбростию, но и каким-то рыцарским добродушием. Героя наши в девятом и десятом веке играли и забавлялись ужасом тогдашней новой столицы мира: им надлежало только явиться под стенами Константинополя, чтобы взять дань с царей греческих. В первом-надесять веке русские, всегда пре восходные храбростию, не уступали другим европейским народам и в просвещении, имея по религии тесную связь с Царем-градом, который делился с нами плодами учености;

и во время Ярослава были переве дены на славянский язык многие греческие книги. К чести твердого русского характера служит то, что Константинополь никогда не мог присвоить себе политического влияния на отечество наше. Князья любили разум и знание греков, но всегда готовы были оружием нака зать их за малейшие знаки дерзости.

Разделение России на многие владения и несогласие князей приготовили торжество Чингисхановых потомков и наши долговре менные бедствия. Великие люди и великие народы подвержены уда рам рока, но и в самом несчастии являют свое величие. Так Россия, терзаемая лютым врагом, гибла со славою;

целые города предпочита ли верное истребление стыду рабства. Жители Владимира, Чернигова, Киева принесли себя в жертву народной гордости и тем спасли имя русских от поношения. Историк, утомленный сими несчастными вре менами, как ужасною бесплодною пустынею, отдыхает на могилах и находит отраду в том, чтобы оплакивать смерть многих достойных сынов отечества.

Но какой народ в Европе может похвалиться лучшею судьбою?

Который из них не был в узах несколько раз? По крайней мере завое ватели наши устрашали восток и запад. Тамерлан, сидя на троне са маркандском, воображал себя царем мира.

И какой народ так славно разорвал свои цепи? Так славно от мстил врагам свирепым? Надлежало только быть на престоле реши тельному, смелому государю: народная сила и храбрость, после неко торого усыпления, громом и молниею возвестили свое пробуждение...

Петр Великий, соединив нас с Европою и показав нам выгоды просвещения, ненадолго унизил народную гордость русских. Мы взглянули, так сказать, на Европу и одним взором присвоили себе плоды долговременных трудов ее. Едва великий государь сказал на шим воинам, как надобно владеть новым оружием, они, взяв его, ле тели сражаться с первою европейскою армиею. Явились генералы, ныне ученики, завтра примеры для учителей. Скоро другие могли и должны были перенимать у нас;

мы показали, как бьют шведов, тур ков – и наконец французов. Сии славные республиканцы, которые еще лучше говорят, нежели сражаются, и так часто твердят о своих ужас ных штыках, бежали в Италии от первого взмаха штыков русских.

Зная, что мы храбрее многих, не знаем, еще кто нас храбрее. Мужест во есть великое свойство души;

народ, им отличенный, должен гор диться собою.

В военном искусстве мы успели более, нежели в других, оттого, что им более занимались как нужнейшим для утверждения государст венного бытия нашего;

однако ж не одними лаврами можем хвалить ся. Наши гражданские учреждения мудростию своею равняются с уч реждениями других государств, которые несколько веков просвеща ются. Наша людскость, тон общества, вкус в жизни удивляют ино странцев, приезжающих в Россию с ложным понятием о народе, кото рый в начале осьмого-надесять века считался варварским.

Завистники русских говорят, что мы имеем только в вышней степени переимчивость, но разве она не есть знак превосходного об разования души? Сказывают, что учителя Лейбница находили в нем также одну переимчивость.

В науках мы стоим еще позади других, для того – и для того единственно, что менее других занимаемся ими и что ученое состоя ние не имеет у нас такой обширной сферы, как, например, в Германии, Англии и прочее. Если бы наши молодые дворяне, учась, могли до учиваться и посвящать себя наукам, то мы имели бы уже своих Лин неев, Галлеров, Боннетов. Успехи литературы нашей (которая требует менее учености, но, смею сказать, еще более разума, нежели собст венно так называемые науки) доказывают великую способность рус ских. Давно ли знаем, что такое слог в стихах и прозе? И можем в не которых частях уже равняться с иностранцами. У французов еще в шестнадцатом веке философствовал и писал Монтань: чудно ли, что они вообще пишут лучше нас? Не чудно ли, напротив того, что неко торые наши произведения могут стоять наряду с их лучшими, как в живописи мыслей, так и в оттенках слога? Будем только справедливы, любезные сограждане, и почувствуем цену собственного. Мы никогда не будем умны чужим умом и славны чужою славою: французские, английские авторы могут обойтись без нашей похвалы;

но русским нужно по крайней мере внимание русских.

Язык наш выразителен не только для высокого красноречия, для громкой живописной поэзии, но и для нежной простоты, для звуков сердца и чувствительности. Он богатее гармониею, нежели француз ский;

способнее для излияния души в тонах;

представляет более ана логических слов, то есть сообразных с выражаемым действием: выго да, которую имеют одни коренные языки! Беда наша, что мы все хо тим говорить по-французски и не думаем трудиться над обрабатыва нием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им не которых тонкостей в разговоре? Один иностранный министр сказал при мне, что "язык наш должен быть весьма темен, ибо русские, гово ря им, по его замечанию, не разумеют друг друга и тотчас должны прибегать к французскому". Не мы ли сами подаем повод к таким не лепым заключениям? Язык важен для патриота;

и я люблю англичан за то, что они лучше хотят свистать и шипеть по-английски с самыми нежными любовницами своими, нежели говорить чужим языком, из вестным почти всякому из них.

Есть всему предел и мера: как человек, так и народ начинает всегда подражанием;

но должен со временем быть сам собою, чтобы сказать: "Я существую морально!" Теперь мы уже имеем столько зна ний и вкуса в жизни, что могли бы жить, не спрашивая: как живут в Париже и в Лондоне? Что там носят, в чем ездят и как убирают домы?

Патриот спешит присвоить отечеству благодетельное и нужное, но отвергает рабские подражания в безделках, оскорбительные для на родной гордости. Хорошо и должно учиться;

но горе и человеку и на роду, который будет всегдашним учеником!

До сего времени Россия беспрестанно возвышалась как в поли тическом, так и в моральном смысле. Можно сказать, что Европа год от году нас более уважает — и мы еще в средине нашего славного те чения! Наблюдатель везде видит новые отрасли и развития;

видит много плодов, но еще более цвета. Символ наш есть пылкий юноша:

сердце его, полное жизни, любит деятельность;

девиз его есть: труды и надежда. Победы очистили нам путь ко благоденствию;

слава есть право на счастие.

Н. М. Карамзин ЗАПИСКА О НОВОЙ И ДРЕВНЕЙ РОССИИ В ЕЕ ПОЛИТИЧЕСКОМ И ГРАЖДАНСКОМ ОТНОШЕНИЯХ (1811) Рим, некогда сильный доблестью, ослабел в неге и пал, сокру шенный мышцею варваров северных. Началось новое творение: яви лись новые народы, новые нравы, и Европа восприняла новый образ, доныне ею сохраненный в главных чертах ее бытия политического.

Одним словом, на развалинах владычества римского основалось в Ев ропе владычество народов германских.

В сию новую, общую систему вошла и Россия. Скандинавия, гнездо витязей беспокойных – оfficina gentium, vagina nationum, дала нашему отечеству первых государей, добровольно принятых славян скими и чудскими племенами, обитавшими на берегах Ильменя, Бела озера и реки Великой. "Идите, – сказали им чудь и славяне, наскучив своими внутренними междоусобиями, – идите княжить и властвовать над нами. Земля наша обильна и велика, но порядка в ней не видим".

Сие случилось в 862 г., а в конце X века Европейская Россия была уже не менее нынешней, то есть, во сто лет, она достигла от колыбели до величия редкого...

Великое творение князей московских было произведено не лич ным их геройством, ибо, кроме Донского, никто из них не славился оным, но единственно умной политической системой, согласно с об стоятельствами времени. Россия основалась победами и единоначали ем, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием.

Во глубине Севера, возвысив главу свою между азиатскими и европейскими царствами, она представляла в своем гражданском об разе черты сих обеих частей мира: смесь древних восточных нравов, принесенных славянами в Европу и подновленных, так сказать, на шею долговременною связью с монголами, – византийских, заимст вованных россиянами вместе с христианскою верою, и некоторых гер манских, сообщенных им варягами. Сии последние черты, свойствен ные народу мужественному, вольному, еще были заметны в обыкно вении судебных поединков, в утехах рыцарства и в духе местничества, основанного на родовом славолюбии. Заключение женского пола и строгое холопство оставались признаком древних азиатских обычаев.

Двор царский уподоблялся византийскому. Иоанн III, зять одного из Палеологов, хотел как бы восстановить у нас Грецию соблюдением всех обрядов ее церковных и придворных: окружил себя Римскими Орлами и принимал иноземных послов в ЗОЛОТОЙ ПАЛАТЕ, кото рая напоминала Юстинианову. Такая смесь в нравах, произведенная случаями, обстоятельствами, казалась нам природною, и россияне любили оную, как свою народную собственность.

Хотя двувековое иго ханское не благоприятствовало успехам гражданским искусств и разума в нашем отечестве, однако ж Москва и Новгород пользовались важными открытиями тогдашних времен:

бумага, порох, книгопечатание сделались у нас известны весьма скоро по их изобретении. Библиотеки царская и митрополитская, наполнен ные рукописями греческими, могли быть предметом зависти для иных европейцев. В Италии возродилось зодчество: Москва в XV в[еке] уже имела знаменитых архитекторов, призванных из Рима, великолепные церкви и Грановитую палату;

иконописцы, резчики, золотари обога щались в нашей столице. Законодательство молчало во время рабст ва, Иоанн III издал новые гражданские уставы, Иоанн IV – полное Уложение, коего главная отмена от Ярославовых законов состоит в введении торговой казни, неизвестной древним, независимым рос сиянам. Сей же Иоанн IV устроил земское войско, какого у нас дото ле не бывало: многочисленное, всегда готовое и разделенное на пол ки областные.

Европа устремила глаза на Россию: государи, папы, республики вступали с нею в дружелюбные сношения, одни для выгод купечества, иные – в надежде обратить ее силы к обузданию ужасной Турецкой империи, Польши, Швеции. Даже из самой глубины Индостана, с бе регов Гангеса в XVI веке приезжали послы в Москву, и мысль сде лать Россию путем индийской торговли была тогда общею. Политиче ская система государей московских заслуживала удивление своей мудростью: имея целью одно благоденствие народа, они воевали только по необходимости, всегда готовые к миру, уклоняясь от всяко го участия в делах Европы, более приятного для суетности монархов, нежели полезного для государства, и, восстановив Россию в умерен ном, так сказать, величии, не алкали завоеваний неверных, или опас ных, желая сохранять, а не приобретать...

Царствование Романовых, Михаила, Алексея, Феодора способ ствовало сближению россиян с Европою, как в гражданских учрежде ниях, так и в нравах от частых государственных сношений с ее двора ми, от принятия в нашу службу многих иноземцев и поселения других в Москве. Еще предки наши усердно следовали своим обычаям, но пример начинал действовать, и явная польза, явное превосходство одерживали верх над старым навыком в воинских Уставах, в системе дипломатической, в образе воспитания или учения, в самом светском обхождении: ибо нет сомнения, что Европа от XIII до XIV века далеко опередила нас в гражданском просвещении. Сие изменение делалось постепенно, тихо, едва заметно, как естественное возрастание без по рывов и насилия. Мы заимствовали, но как бы нехотя, применяя все к нашему и новое соединяя со старым.

Явился Петр... Он сквозь бурю и волны устремился к своей це ли: достиг – и все переменилось!

Сею целью было не только величие России, но и совершенное присвоение обычаев европейских... Потомство воздало усердную хва лу сему бессмертному государю и личным его достоинствам и слав ным подвигам... Но мы, россияне, имея перед глазами свою историю, подтвердим ли мнение несведущих иноземцев и скажем ли, что Петр есть творец нашего величия государственного?... Забудем ли князей московских: Иоанна I, Иоанна III, которые, можно сказать, из ничего воздвигли державу сильную и, что не менее важно, учредили твердое в ней правление единовластное?...Петр нашел средства делать великое – князья московские приготовляли оное. И, славя славное в сем мо нархе, оставим ли без замечания вредную сторону его блестящего царствования?

Умолчим о пороках личных;

но сия страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия. Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могу щество государства, подобно физическому, нужное для их твердости.

Сей дух и вера спасли Россию во времена самозванцев;

он есть не что иное, как привязанность к нашему особенному, не что иное, как ува жение к своему народному достоинству. Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь Рос сии унижал россиян в собственном их сердце. Презрение к самому се бе располагает ли человека и гражданина к великим делам? Любовь к Отечеству питается сими народными особенностями, безгрешными в глазах космополита, благотворными в глазах политика глубокомыс ленного. Просвещение достохвально, но в чем состоит оно? В знании нужного для благоденствия: художества, искусства, науки не имеют иной цены. Русская одежда, пища, борода не мешали заведению школ.

Два государства могут стоять на одной степени гражданского про свещения, имея нравы различные. Государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях. Пусть сии обы чаи изменяются, но предписывать им Уставы есть насилие, беззакон ное и для монарха самодержавного. Народ в первоначальном завете с венценосцами сказал им: "Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частью для спасения целого", – но не сказал: "Противоборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни". В сем отношении государь, по справедливости, может действовать только примером, а не указом.

Жизнь человеческая кратка, а для утверждения новых обычаев требуется долговременность. Петр ограничил свое преобразование дворянством. Дотоле, от сохи до престола, россияне сходствовали между собою некоторыми признаками наружности и в обыкновени ях – со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дво рянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний...

Все мудрые законодатели, принуждаемые изменять уставы по литические, старались как можно менее отходить от старых. "Если число и власть сановников необходимо должны быть переменены, – говорит умный Маккиавелли, – то удержите хотя имя их для народа".

Мы поступаем совсем иначе: оставляем вещь, гоним имена, для про изведения того же действия вымышляем другие способы! Зло, к кото рому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового, а новому до бру как-то не верится. Перемены сделанные не ручаются за пользу будущих: ожидают их более со страхом, нежели с надеждой, ибо к древним государственным зданиям прикасаться опасно. Россия же существует около 1000 лет, и не в образе дикой Орды, но в виде госу дарства великого, а нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из темных лесов американ ских! Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой. Ес ли История справедливо осуждает Петра I за излишнюю страсть его к подражанию иноземным державам, то оно в наше время не будет ли еще страшнее?

А. С. Пушкин ЗАМЕТКИ ПО РУССКОЙ ИСТОРИИ XVIII ВЕКА (1822) По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось в огромных составах государства преобразо ванного. Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки;

вос поминания старины мало-помалу исчезали. Народ, упорным постоян ством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения. Гражданские и во енные чиновники более и более умножались;

иностранцы, в то время столь нужные, пользовались прежними правами;

схоластический пе дантизм по-прежнему приносил свою неприметную пользу. Отечест венные таланты стали изредка появляться и щедро были награж даемы. Ничтожные наследники северного исполина, изумленные бле ском его величия, с суеверной точностию подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом, действия правительства были выше собственной его образованности, и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество оби тало при дворе. Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон.

Аристократия после его неоднократно замышляла ограничить самодержавие;

к счастию, хитрость государей торжествовала над чес толюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным.

Это спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гор дые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили бы или даже во все уничтожили способы освобождения людей крепостного состоя ния, ограничили число дворян и заградили для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое раб ство;

ныне же политическая наша свобода неразлучна с освобождени ем крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу об щего зла, и твердое, мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с просвещенными народами Европы. Памятниками неудачно го борения аристократии с деспотизмом остались только два указа Петра III о вольности дворян, указы, коими предки наши столько гор дились и коих справедливее должны были бы стыдиться.

Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на пре стол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет на рода и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать зна чит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем от ношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великоле пие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Са мое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество.

Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состоя ниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достиже ния второго места в государстве. Много было званных и много из бранных;

но в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства, имя странного Потемкина будет отмечено рукою истории.

Он разделит с Екатериною часть воинской ее славы, ибо ему обязаны мы Черным морем и блестящими, хоть и бесплодными, победами в северной Турции.

Униженная Швеция и уничтоженная Польша, вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем исто рия оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую дея тельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, пока жет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в за конодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с филосо фами ее столетия – и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России.

Н. И. Надеждин ЕВРОПЕИЗМ И НАРОДНОСТЬ В ОТНОШЕНИИ К РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ (1836) Я обращаюсь ко всем безпристрастным любителям отечествен наго просвещения и отечественной литературы, обращаюсь к их со вести, и спрашиваю откровенно: ужели тот ренегат и отступник – кто с прискорбием видит, что у нас нет своеземнаго, роднаго образования, что наш мощный, роскошный, великолепный язык ноет и чахнет под игом чуждаго рабства, что наша словесность жалко пресмыкается во прахе низкаго убийственного подражания, что наши знания суть жал кие побеги разнородных семян, навеваемых на нашу девственную почву чужим ветром, побеги без корня – кто с негодованием видит, что у нас нет ничего своего, нет даже русской грамматики, не только русской философии – кто с ожесточением вопиет против тех, кои, из слепой ли гордости, или может, быть по другим, не подлежащим на шему суду побуждениям, усиливаются задержать наше просвещение, нашу литературу, в том состоянии чужеядства и пустоцвета, которое доныне возбуждает к нам одно жалкое презрение Европейских наших собратий?..

Известно, что все образование новых европейских народов и их литератур началось и развилось под сению христианства. Священное Писание, сие живое слово живаго Бога, было для них всем: и первой учебной книгой, и первым кодексом законов, и, наконец, первым ис точником творческаго одушевления, первым образцем литературного совершенства. Точно так случилось и с нашей святой Русью: в струях Почайны восприяла она, с новой верой, новую жизнь во всех отноше ниях;

вместе с Евангелием получила письмена для своего языка, сде лалась книжною. Но заметьте: какое важное различие представляет сие первое пробуждение жизни в народе русском от всех других евро пейских народов! Везде, в прочих странах Европы, Слово Божие про поведывалось на чуждом языке – языке латинском. Я говорю: чуждом;

ибо, хотя западные языки новых европейских народов и сохраняют доныне много сходства с латинским, из обломков коего составились, это сходство есть более внешнее, материальное, оно состоит в сходст ве слов, а не в сходстве внутренняго духа языка, который везде остал ся тевтоническим. Чем более укреплялись и выработывались эти язы ки, тем ощутительней становилось в них тевтоническое начало, тем более отклонялись они от латинского. И вот почему Священное Писа ние не могло иметь на них прямаго непосредственного влияния. Дос тупное разумению только избранной касты духовенства, оно сдела лось исключительно ея достоянием;

и эта каста, в то же время исклю чительно владевшая писалом и тростию, видя невозможность поко рить ему живую народную речь, кончила тем, что совершенно исклю чила ее из книг, оставила только в устах для разговорнаго обихода и стала писать мертвой латинью... Таким образом письменность и речь разделились с первого шага в обновленной христианством Европе;

и это имело самыя благодетельныя следствия для последней: благодаря презрительному небрежению пишущей касты, она спаслась от всякого насильственного искажения;

педантизм книжников ворочался с своей варварской латинью и спокойно оставлял живые народные языки из ливаться звонкой, чистой, свободной струей из уст менестрелей и тру веров. Такое независимое развитие народных языков продолжалось до тех пор, пока они укрепились, возросли и осамились так, что латинь книжников невольно начала отступать пред ними, постепенно сдала им трибуну и кафедру, впустила их в книги, и, наконец, сама, дрях лым, увечным инвалидом, скончалась в архивной пыли, под грудою фолиантов. Таким образом, влияние христианства не убило, не могло убить народности в литературах новой Европы;

оно сообщило им но вый дух, не сокрушая тела;

вино новое принесено было издалека, но мех остался свой, тот же! Совсем противное должно было случиться у нас, с нашими предками. Священное Писание перешло к ним на языке сродном, близком, общепонятном... Что могло, что должно бы ло произойти отсюда, как не отречение от своей грубой, необразован ной речи, в пользу слова столь великолепнаго, столь могущественна го?.. Таким образом, при первом введении письма на Русь, письмен ность сделалась церковно-славянскою;

и эта церковно-славянская письменность, по своей близости и вразумительности каждому, тотчас получила авторитет народности. Это не был отдельный, священный язык, достояние одной известной касты – но книжный язык всего на рода! Кто читал, тому нечего было читать, кроме книг церковно славянских;

кто писал, тот не смел иначе писать, как приближаясь елико возможно к церковно-славянскому! Что же сделалось с русской живой, народной речью? Ей оставлены были в удел только низкия житейския потребы;

она сделалась языком простолюдинов! Единст венное поприще, где она могла развиваться свободно, под сению творческаго одушевления, была народная песня;

но и здесь над ней тяготело отвержение, гремело проклятие... Так, в продолжение многих веков, последовавших за введением христианства, язык русский, ли шенный всех прав на литературную цивилизацию, оставался непод вижно, in status quo – без образования, без грамматики, даже без соб ственной азбуки, приноровленной к его свойствам и особенностям. И между тем предки наши, в ложном ослеплении, не сознавали своей безсловесности;

они считали себя грамотными: у них были книги, бы ли книжники;

у них была литература! Но эта литература не принадле жала им;

она была южнославянская по материи, греческая – по форме;

ибо кто не знает, что богослужебный язык наш отлит весь в формы греко-византийския, может быть даже с ущербом славянизма?...

Настали времена бурныя;

Иоаннова Русь потряслась в своих ос нованиях;

Запад хлынул на Восток и грозил поглотить его... Но вот началась кровавая борьба – месть за месть, око за око! Москва двину лась сама на Запад... Киев сделался снова русским... Жадно устреми лась Русь к горнилу роднаго просвещения, открывшемуся для ней в святом граде Владимира;

и вскоре Киевская Академия сделалась роз садником всего русскаго образования. Это был университет во всей обширности слова. Она приготовляла шляхетное юношество для го сударственной службы;

на ея лавках сидели первые русские поэты:

Кантемир и великий Ломоносов;

но в особенности, по теологическому своему устройству, она наполняла все высшия духовныя степени своими питомцами. И сии-то последние, срастаясь теснее с ея духом и привычками, вынесли из ней язык, запечатленный клеймом польского рабства, отворили ему широкий путь на русскую землю... В конце XVII и в начале XVIII века, духовныя кафедры наши зазвучали поль ско-латинским наречием, поэзия начала низаться в силлабическия вирши. Впрочем, по естественному порядку вещей, этот враждебный натиск не мог совершенно одолеть русское слово и завладеть им ис ключительно. Православная Русь хранила нерушимое благоговение к славяно-греческой богослужебной письменности: она не могла отка заться от ней, пожертвовать ею латини. И вот почему первое высшее училище в Москве, учрежденное по уставу тогдашних европейских университетов, знаменитая Заиконоспасская Академия наименована была Славяно-Греко-Латинскою. Название весьма верное и глубоко знаменательное! В самом деле, по направлению, формам и духу, вся тогдашняя русская образованность, и след, литература – была в соб ственном смысле славяно-греко-латинская. Ей не доставало только безделицы: быть русскою!

В таком положении застал русскую грамотность и русский язык Петр Великий!.. Это был не язык, а смешение языков – настоящее ва вилонское столпотворение!.. Трудно вообразить хаос спутаннее и без образнее! Но Петру было не до того, как говорил народ: он начал с дела, оставя в покое слово. Одна мысль наполняла, теснила его вели кую душу: он видел, что народ его, народ юный и бодрый, полон сил, кипит жизнию: но этим силам не было простора, этой жизни не доста вало воздуха. Ему тяжело было ждать, пока медленным действием природы дитя укрепится, и само раздвинет свою тесную сферу, само добудет себе питания. И вот, одним взмахом могучей руки, бросил он это дитя на шумное раздолье Европы, прорубив мечем глухую стену, за которой оно скрывалось. Велики были следствия этой крупной ме ры! Дитя-народ не легко оторвался от домашнего очага, где ему было так привольно: он дичился и упрямился. Надо было приневолить его и физически и нравственно: надо было выгнать из него лень и родить недовольство собою, возбудить потребность соревнования. Воля Пет ра сделала то и другое: она действовала грозой и насмешкой. Скоро цель была достигнута: азиятская лень спала с плечь вместе с широким охабнем;

азиятское самодовольство облетело вместе с бородою. Рос сия двинулась с Востока – и примкнула к европейскому Западу!... Но такой переворот был слишком поспешен. Потеряв центр своей тя жести, Русь не имела сил остановиться в данном ей направлении;

она предалась безусловно эксцентрическому движению!.. Самодержец, требовавший единства во всех наружных формах своего народа по об разцу европейскому, ведал, что слово, одно, не покорно ничьим веле ниям, что его нельзя сбрить как бороду, обрезать и перекроить как платье. Он сделал с ним все, что было в его власти: согласно с своей идеей, изменил буквенный костюм его по-европейски, и остальное предоставил самому себе! Вот почему литературный характер царст вования Петрова представляет такое удивительное разнообразие. С одной стороны, церковно-славянский язык достиг высшей степени развития... с другой – школьно-латинское направление звучало устами Феофана, мужа совета и разума, обратившего свою европейскую об разованность на политическое служение вере с современными нужда ми. Между тем, под непосредственным влиянием Правительства, при Дворе и в Приказах, возник новый язык, приобретший вскоре закон ную, официальную важность. В силу новаго заграничнаго направле ния, все гражданские должности и отношения были переименованы по немецкому, иностранному маниру;

новыя понятия и вещи ворва лись оттуда с собственными именами;

и язык дьяков, бывший дотоле единственным хранилищем русскаго самоцветнаго красноречия, вдруг наводнился потоком чуждых, заморских слов, запестрел самой чудо вищной смесью. Эта макароническая тарабарщина возрасла наконец до такой силы, что грозила оглушить совсем Россию!...

Под народностью я разумею совокупность всех свойств, наруж ных и внутренних, физических и духовных, умственных и нравствен ных, из которых слагается физиономия русскаго человека, отличаю щая его от всех прочих людей – европейцев столько ж, как и азият цев. Как ни резки оттенки, положенные на нас столь различными влияниями столь разных цивилизаций, русской человек, во всех со словиях, на всех ступенях просвещения и гражданственности, имеет свой отличительный характер, если только не прикидывается умыш ленно обезьяною. Русской ум имеет свой особый сгиб;

русская воля отличается особенной, ей только свойственной упругостью и гибко стью;

точно так же как русское лицо имеет свой особый склад, отли чается особенным, ему только свойственным выражением. У нас стремление к европеизму подавляет всякое уважение, всякое даже внимание к тому, что именно русское, народное. Я совсем не вандал, который бы желал отшатнуться опять в век, задвинутый от нас Пет ром Великим... Но позволю себе сделать замечание, что в Европе, ко торую мы принимаем за образец, которую так усердно копируем все ми нашими действиями – народность, как я ее понимаю, положена во главу угла цивилизации, столь быстро, столь широко, столь свободно распространяющейся. Если мы хотим в самом деле быть европейцами, походить на них не одним только платьем и наружными приемами, то нам должно начать тем, чтобы выучиться у них уважать себя, доро жить своей народной личностью сколько-нибудь, хотя не с таким смешным хвастовством, как француз, не с такой чванной спесью, как англичанин, не с таким глупым самодовольством, как немец. Оболь стительныя идеи космополитизма не существуют в нынешней Европе:

там всякой народ хочет быть собою, живет своей, самобытной жиз нью. Ни в одной из них цивилизация не изгладила родной физионо мии;

она только просветляет ее, очищает, совершенствует... И никто из них не стыдится себя, не гнушается собой;

напротив, все убеждены твердо и непоколебимо, что лучше их, выше их, умней и просвещен ней нет в свете!... Отчего ж мы, русские, боимся быть русскими?... Да и что такое Европа – Европа? Кто-то раз шутя говорил, что он хочет переделать географию и разделить землю не на пять, а на шесть час тей: Европу, Азию, Африку, Америку, Океанию и Россию. Эта шутка для меня имеет в себе много истины. В самом деле, наше отечество, по своей безпредельной обширности, простирающейся чрез целыя три части света, по своему физическому разнообразию...по разнообразию своих жителей... имеет полное право быть особенною, самобытною, самостоятельною частью вселенной. Ему ли считать для себя честью быть примкнутым к Европе, к этой частичке земли, которой не доста нет на иную из губерний? Знаю, что теперь нам надо еще учиться да учиться у Европы;

но не с тем, чтобы потерять свою личность, а чтоб укрепить ее, возвысить!... У русского человека довольно ума, чтобы не жить всегда чужим умом, довольно силы, чтоб работать из себя и для себя, а не на европейской барщине!... Пусть он питается европей скою жизнью, чтоб быть истинно русским;

пусть литература его, осве жаясь воздухом европейского просвещения, остается тем, чем должна быть всякая живая, самобытная литература – самовыражением на родным!

П. Я. Чаадаев ФИЛОСОФИЧЕСКИЕ ПИСЬМА (1828–1831) Мы... явившись на свет, как незаконнорожденные дети, лишен ные наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из наставлений, вынесенных до нашего существования. Каждому из нас приходится самому искать путей для возобновления связи с нитью, оборванной в родной семье.

То, что у других народов просто привычка, инстинкт, то нам прихо дится вбивать в свои головы ударами молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня;

мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что по мере движения вперед пе режитое пропадает для нас безвозвратно. Это естественное последст вие культуры, всецело заимствованной и подражательной. Внутренне го развития, естественного прогресса у нас нет, прежние идеи выме таются новыми, потому что последние не вырастают из первых, а по являются у нас откуда-то извне. Мы воспринимаем идеи только в го товом виде;


поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную си лу, не бороздят наших сознаний. Мы растем, но не созреваем, мы под вигаемся вперед, но в косвенном направлении, т. е. по линии, не при водящей к цели. Мы подобны тем детям, которых не заставляли самих рассуждать, так что, когда они вырастают, своего в них нет ничего, все их знание на поверхности, вся их душа – вне их. Таковы же и мы.

Народы – существа нравственные, точно так, как и отдельные личности. Их воспитывают века, как людей – годы. Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной ча стью в человечество, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру. И, конечно, не пройдет без следа то наставление, которое суждено нам дать, но кто знает день, когда мы найдем себя среди человечества, и кто исчислит те бедствия, которые мы испыты ваем до свершения наших судеб?

Народы Европы имеют общее лицо, семейное сходство;

несмот ря на их разделение на отрасли латинскую и тевтонскую, на южан и северян, существует связывающая их в одно целое черта, явная для всякого, кто углубится в общие их судьбы. Вы знаете, еще не так дав но вся Европа носила название христианского мира, и слово это зна чилось в публичном праве. Помимо общего всем обличья, каждый из народов этих имеет свои особые черты, но все это коренится в исто рии и в традициях и составляет наследственное достояние этих наро дов. А в их недрах каждый отдельный человек обладает своей долей общего наследства, без труда, без напряжения подбирает в жизни рас сеянные в обществе знания и пользуется ими. Сравните то, что дела ется у нас, и судите сами, какие элементарные идеи можем почерп нуть в повседневном обиходе мы, чтобы ими так или иначе восполь зоваться для руководства в жизни. Заметьте при этом, что дело идет здесь не об учености, не о чтении, не о чем-то литературном или на учном, а просто о соприкосновении сознаний, о мыслях, охватываю щих ребенка в колыбели, нашептываемых ему в ласках матери, окру жающих его среди игр, о тех, которые в форме различных чувств про никают в мозг его вместе с воздухом и которые образуют его нравст венную природу ранее выхода в свет и появления в обществе. Вам на до назвать их? Это идеи долга, справедливости, права, порядка. Они имеют своим источником те самые события, которые создали там об щество, они образуют составные элементы социального мира тех стран. Вот она, атмосфера Запада, это нечто большее, чем история или психология, это физиология европейца. А что вы взамен этого поста вите у нас?

Не знаю, можно ли вывести из сказанного сейчас что-либо вполне бесспорное и построить на этом непреложное положение;

но ясно, что на душу каждой отдельной личности из народа должно сильно влиять столь странное положение, когда народ этот не в силах сосредоточить своей мысли ни на каком ряде идей, которые постепен но развертывались в обществе и понемногу вытекали одна из другой, когда все его участие в общем движении человеческого разума сво дится к слепому, поверхностному, очень часто бестолковому подра жанию другим народам. Вот почему, как вы можете заметить, всем нам не хватает какой-то устойчивости, какой-то последовательности в уме, какой-то логики. Силлогизм Запада нам чужд. В лучших умах наших есть что-то еще худшее, чем легковесность. Лучшие идеи, ли шенные связи и последовательности, как бесплодные вспышки, пара лизуются в нашем мозгу. В природе человека – теряться, когда он не в состоянии связаться с тем, что было до него и что будет после него;

он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность. Раз он не ру ководим ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах;

у нас – это общее свойство. Тут вовсе не то легкомыс лие, которое когда-то ставили в упрек французам и которое, в конце концов, было не чем иным, как легким способом воспринимать окру жающее, что не исключало ни глубины ума, ни широты кругозора и вносило столько прелести и обаяния в обращение;

тут – бессмыслен ность жизни без опыта и предвидения, не имеющей отношения ни к чему, кроме призрачного бытия особи, оторванной от своего видового целого, не считающейся ни с требованиями чести, ни с успехами ка кой-либо совокупности идей и интересов, ни даже с наследственными стремлениями данной семьи и со всем сводом предписаний и точек зрения, которые определяют и общественную, и частную жизнь в строе, основанном на памяти прошлого и на заботе о будущем. В на ших головах нет решительно ничего общего, все там обособленно, и все там шатко и неполно. Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напо минающее обличие народов, стоящих на самых низших ступенях со циальной лестницы. В чужих краях, особенно на юге, где лица так одушевлены и выразительны, я столько раз сравнивал лица моих зем ляков с лицами местных жителей и бывал поражен этой немотой на ших выражений.

Иностранцы ставили нам в заслугу своего рода беззаветную от вагу, особенно замечаемую в низших классах народа;

но имея воз можность наблюдать лишь отдельные черты народного характера, они не могли судить о нем в целом. Они не заметили, что та самая причи на, которая делает нас подчас столь смелыми, постоянно лишает нас глубины и настойчивости;

они не заметили, что свойство, делающее нас столь безразличными к случайностям жизни, вызывает в нас также равнодушие к добру и злу, ко всякой истине, ко всякой лжи и что именно это и лишает нас тех сильных побуждений, которые направ ляют людей на путях к совершенствованию;

они не заметили, что именно вследствие такой ленивой отваги даже и высшие классы – как ни тяжело, а приходится признать это – не свободны от пороков, ко торые у других свойственны только классам самым низшим;

они, на конец, не заметили, что если мы обладаем некоторыми достоинствами народов молодых и здоровых, то мы не имеем ни одного, отличающе го народы зрелые и высококультурные.

Я, конечно, не утверждаю, что среди нас одни только пороки, а среди народов Европы одни добродетели, отнюдь нет. Но я говорю, что, судя о народах, надо исследовать общий дух, составляющий их сущность, ибо только этот общий дух способен вознести их к более совершенному нравственному состоянию и направить к бесконечному развитию, а не та или другая черта их характера...

А между тем, раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим – на Германию, мы бы должны были сочетать в себе две великие ос новы духовной природы – воображение и разум и объединить в своем просвещении исторические судьбы всего земного шара. Не эту роль предоставило нам Провидение. Напротив, оно как будто совсем не за нималось нашей судьбой. Отказывая нам в своем обычном благоде тельном влиянии на человеческий разум, оно предоставило нас всеце ло самим себе, не захотело ни в чем вмешиваться в наши дела, не за хотело ничему нас научить. Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Наблюдая нас, можно бы сказать, что здесь сведен на нет всеобщий закон человечества. Одино кие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вы шло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна ве ликая истина не была выдвинута из нашей среды;

мы не дали себе труда ничего создать в области воображения, и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь.

Удивительное дело. Даже в области той науки, которая все ох ватывает, наша история ни с чем не связана, ничего не объясняет, ни чего не доказывает. Если бы полчища варваров, потрясших мир, не прошли по занятой нами стране прежде нашествия на Запад, мы бы едва ли дали главу для всемирной истории. Чтобы заставить себя за метить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера.

Когда-то великий человек вздумал нас цивилизовать и для того, чтобы приохотить к просвещению, кинул нам плащ цивилизации;

мы подня ли плащ, но к просвещению не прикоснулись. В другой раз другой ве ликий монарх, приобщая нас к своей славной судьбе, провел нас по бедителями от края до края Европы;

вернувшись домой из этого три умфального шествия по самым просвещенным странам мира, мы при несли с собой одни только дурные понятия и гибельные заблуждения, последствием которых была катастрофа, откинувшая нас назад на полвека. В крови у нас есть что-то такое, что отвергает всякий на стоящий прогресс. Одним словом, мы жили и сейчас еще живем лишь для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдаленным потом кам, которые поймут его;

пока, что бы там ни говорили, мы составля ем пробел в порядке разумного существования...

В то время, когда среди борьбы между исполненным силы вар варством народов севера и возвышенной мыслью религии воздвига лось здание современной цивилизации, что делали мы? По воле роко вой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов. Только что перед тем эту семью вырвал из вселенского братства один честолюбивый ум, вследствие этого мы и восприняли идею в искаженном людской страстью виде. В Европе все тогда было одушевлено животворным началом единства. Все там из него истекало, все там сосредоточивалось. Все умственное движение той поры только и стремилось установить единство человеческой мысли, и всякий импульс истекал из властной потребности найти ми ровую идею, эту вдохновительницу новых времен. Чуждые этому чу дотворному принципу, мы стали жертвой завоевания. И когда затем, освободившись от чужеземного ига, мы могли бы воспользоваться идеями, расцветшими за это время среди наших братьев на Западе, ес ли бы только не были отторгнуты от общей семьи, мы подпали рабст ву, еще более тяжелому, и притом освященному самым фактом избав ления нас от ига.


Сколько ярких лучей тогда уже вспыхнуло среди кажущегося мрака, покрывавшего Европу. Большинство знаний, которыми ныне гордится человеческий ум, уже предугадывалось в умах;

характер но вого общества уже определился, и, обращаясь назад к языческой древности, мир христианский снова обрел формы прекрасного, кото рых ему еще недоставало. До нас же, замкнутых в нашей схизме, ни чего из происходившего в Европе не доходило. Нам не было дела до великой всемирной работы. Выдающиеся качества, которыми религия одарила современные народы и которые в глазах здравого смысла ста вят их настолько выше древних, насколько последние выше готтенто тов или лапландцев;

новые силы, которыми она обогатила человече ский ум;

нравы, которые под влиянием преклонения перед безоруж ной властью стали столь же мягкими, как ранее они были жестоки, – все это прошло мимо нас. Вопреки имени христиан, которое мы носи ли, в то самое время, когда христианство величественно шествовало по пути, указанному божественным его основателем, и увлекало за собой поколения людей, мы не двигались с места. Весь мир пере страивался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из бревешек и соломы. Словом, новые судь бы человеческого рода не для нас совершались. Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства.

Я вас спрашиваю: не нелепость ли господствующее у нас пред положение, будто этот прогресс народов Европы, столь медленно со вершившийся и притом под прямым и явным воздействием одной нравственной силы, мы можем себе сразу усвоить, да еще не дав себе ясного отчета в том, как он совершился?..

Но разве мы не христиане, скажете вы, и разве нельзя быть ци вилизованным не по европейскому образцу? Да, мы без всякого со мнения христиане, но не христиане ли и абиссинцы? И можно быть, конечно, цивилизованным иначе, чем в Европе, разве не цивилизован на Япония, да еще и в большей степени, чем Россия, если верить од ному из наших соотечественников. Но разве вы думаете, что христи анство абиссинцев и цивилизация японцев водворяет тот строй, о ко тором я только что говорил и который составляет конечное назначе ние человеческого рода? Неужели вы думаете, что эти нелепые отсту пления от Божеских и человеческих истин низведут небо на землю?..

Наша чужеядная цивилизация так двинула нас в Европу, что, хотя мы и не имеем ее идей, у нас нет другого языка, кроме языка той же Европы;

им и приходится пользоваться. Если ничтожное количест во установившихся у нас навыков ума, традиций, воспоминаний, если ничто вообще из нашего прошлого не объединяет нас ни с одним на родом на земле, если мы на самом деле не принадлежим ни к какой нравственной системе вселенной, то, во всяком случае, внешность нашего социального быта связывает нас с западным миром. Эта связь, надо признаться, очень слабая, не соединяющая нас с Европой так крепко, как это воображают, и не заставляющая нас ощущать всем своим существом великое движение, которое там совершается, все же ставит нашу будущую судьбу в зависимость от судьбы европейского общества. Потому чем более мы будем стараться с нею отождествить ся, тем лучше нам будет. До сих пор мы жили обособленно;

то, чему мы научились от других, осталось вне нас, как простое украшение, не проникая в глубину наших душ;

в наши дни силы ведущего общества так возросли, его действие на остальную часть человеческого рода так расширилось, что вскоре мы будем увлечены всемирным вихрем и те лом и духом, это несомненно: нам никак не удастся долго еще пре быть в нашем одиночестве. Сделаем же, что в наших силах, для рас чистки путей нашим внукам. Не в нашей власти оставлять им то, чего у нас не было, – верований, разума, созданного временем, определен но обрисованной личности, убеждений, развитых ходом продолжи тельной духовной жизни, оживленной, деятельной, богатой результа тами, – передадим им по крайней мере несколько идей, которые, хотя бы мы и не сами их нашли, переходя из одного поколения в другое, тогда получат нечто, свойственное традиции, и этим самым приобре тут некоторую силу, несколько большую способность приносить плод, чем это дано нашим мыслям. Этим мы бы оказали услугу по томству и не прошли бы без всякой пользы свой земной путь.

В. Г. Белинский РОССИЯ ДО ПЕТРА ВЕЛИКОГО (1841) Мы, русские, беспрестанно упрекаем самих себя в холодности ко всему родному, в равнодушии ко всему отечественному, русско му... Что такое любовь к своему без любви к общему? Что такое лю бовь к родному и отечественному без любви к общечеловеческому?

Разве русские сами по себе, а человечество само по себе? Сохрани бог!.. Только какие-нибудь китайцы особны и самостоятельны в отно шении к человечеству;

но потому-то они и представляют собою кари катуру, пародию на человечество, и человечество отвращается от братства с ними. Но и китайцы еще не пример в этом вопросе, потому что было время, когда и китайцы были связаны с человечеством, вы разив собою первый момент его сознания в форме гражданского об щества;

этому и обязаны они своим дивным государственным устрой ством, в котором все определено и ничего не оставлено без сознания и которое теперь потому только смешно, что, лишенное движения, представляет собою как бы окаменевшее прошедшее или египетскую мумию довременного общества. Нет, здесь в пример идут разве какие нибудь якуты, буряты, камчадалы, калмыки, черкесы, негры, которые действительно ничего общего с человечеством не имели, которых че ловечество не признает живою, кровною частию самого себя и для ко торых, может быть, есть только будущее... Итак, разве Петр Великий только потому велик, что он был русский, а не потому, что он был также человек и что он более, нежели кто-нибудь, имел право сказать о самом себе: я человек – и ничто человеческое не чуждо мне! Разве мы можем сказать о себе, что любим Петра и гордимся им, если мы не любим Александра Македонского, Юлия Цезаря, Наполеона, Густава Адольфа, Фридриха Великого и других представителей человечества?

Что он к нам ближе всех других, что мы связаны с ним более родст венными, более, так сказать, кровными узами – об этом нет и спора, это истина святая и несомненная;

но все-таки мы любим и боготворим в Петре не то, что должно или может принадлежать только собственно русскому, но то общее, что может и должно принадлежать всякому человеку, не по праву народному, а по праву природы человеческой.

Гений, в смысле превосходных способностей и сил духа, может явиться везде, даже у диких племен, живущих вне человечества;

но великий человек может явиться только или у народа, уже принадле жащего к семейству человечества, в историческом значении этого слова, или у такого народа, который миродержавными судьбами предназначено ему, как, например, Петру, ввести в родственную связь с человечеством. И потому-то есть разница между великими людьми человечества и гениями племен и, так сказать, заштатных народов;

есть великая разница между Александром Македонским, Юлием Це зарем, Карлом Великим, Петром Великим, Наполеоном – и между Аттилою, Чингисом, Тамерланом: первые должны называться вели кими людьми, вторые – les grands kalmuks... (монголами – Л. Ш.) Записные наши исторические критики заняты вопросом " откуда пошла русь" – от Балтийского или от Черного моря. Им как будто и нужды нет, что решение этого вопроса не делает ни яснее, ни занима тельнее баснословного периода нашей истории. Норманны ли забал тийские или татары запонтийские – все равно: ибо если первые не внесли в русскую жизнь европейского элемента, плодотворного зерна всемирно-исторического развития, не оставили по себе никаких сле дов ни в языке, ни в обычаях, ни в общественном устройстве, то стоит ли хлопотать о том, что норманны, а не калмыки пришли княжити над словены;

если же это были татары, то разве нам легче будет, если мы узнаем, что они пришли к нам из-за Урала, а не из-за Дона и вступили в словенскую землю правою, а не левою ногою?.. Ломать голову над подобными вопросами, лишенными всякой существенной важности, которая дается факту только мыслию, – все равно, что пускаться в ар хеологические изыскания и писать целые томы о том, какого цвета были доспехи Святослава и на которой щеке была родинка у Игоря...

Даже и собственно история московского царства есть только введе ние, разумеется, несравненно важнее первого, – введение в историю государства русского, которое началось с Петра. В этом введении встречаются интересные лица, сильные и могучие характеры, даже драматические положения целого народа;

но все это имеет чисто че ловеческий, а не исторический интерес;

все это так же интересно в русской истории, как и в истории всякого другого народа во всех пяти частях света. История есть фактическое жизненное развитие общей (абсолютной) идеи в форме политических обществ. Сущность истории составляет только одно разумно необходимое, которое связано с про шедшим, и в настоящем заключает свое будущее. Содержание исто рии есть общее: судьбы человечества. Как история народа не есть ис тория мильонов отдельных лиц, его составляющих, но только история некоторого числа лиц, в которых выразились дух и судьбы народа, – точно так же и человечество не есть собрание народов всего земного шара, но только нескольких народов, выражающих собою идею чело вечества...

Чтоб лучше показать, какая разница между интересным харак тером народа, не жившего жизнию человечества, и интересным харак тером всемирно-исторического народа, сравним Иоанна Грозного и Лудовика XI.

Оба они – характеры сильные и могучие, оба ужасны своими делами: но Иоанн Грозный – важное лицо только для частной истории России: он довершил уничтожение уделов, окончательно ре шил местный вопрос, многозначительный только для России, – между тем как тирания Лудовика XI имела великое значение для Франции и, следовательно, для Европы: Лудовик нанес ужасный удар феодализ му, сколько можно было сосредоточил государство, поднял среднее сословие, установил почты, хитрою и коварною своею политикою от стоял Францию от Карла Смелого и других опасных врагов, и пр. В характере и действиях Лудовика XI выразился дух эпохи, конец сред них веков и начало новейшей истории Европы. Иоанн интересен как человек в известном положении, даже как частно-историческое лицо;

Лудовик XI – как лицо всемирно-историческое. Иоанн пал жертвою условий жизни народа, на котором вымещал свою погибель;

Лудо вик, чувствуя на себе влияние времени, был в то же время не только рабом его, но и господином, ибо давал ему направление и управлял его ходом...

Что же до самой интереснейшей эпохи нашей истории – царст вования Петра Великого, ее как будто и не существует в глазах наших ученых, поглощенных общими местами о происхождении Руси. А между тем каждый, если случится ему написать имя Петра, почитает за долг выйти из себя, накричать множество громких фраз, зная, что бумага все терпит. Иные из писавших о Петре, впрочем люди благо намеренные, впадают в странные противоречия, как будто влекомые по двум разным, противоположным направлениям: благоговея перед его именем и делами, они на одной странице весьма основательно го ворят, что на что ни взглянем мы на себя и кругом себя – везде и во всем видим Петра;

а на следующей странице утверждают, что европе изм – вздор, гибель для души и тела, что железные дороги ведут пря мо в ад, что Европа чахнет, умирает и что мы должны бежать от Ев ропы чуть-чуть не в степи киргизские...

В чем заключается дело Петра Великого? В преобразовании России, в сближении ее с Европою. Но разве Россия и без того нахо дилась не в Европе, а в Азии? В географическом отношении, она все гда была державою европейскою;

но одного географического положе ния мало для европеизма страны.

Что же такое Европа и что такое Азия? – Вот вопрос, из реше ния которого только можно определить значение, важность и вели кость дела Петра.

Азия – страна так называемой естественной непосредственно сти, Европа – страна сознания;

Азия – страна созерцания, Европа – воли и рассудка. Вот главное и существенное различие Востока и За пада, причина и исходный пункт истории того и другого. Азия была колыбелью человеческого рода и до сих пор осталась его колыбелью:

дитя выросло, но все еще лежит в колыбели, окрепло – но все еще хо дит на помочах... Что общего между монахом средних веков, в тиши не кельи, при свете лампы, писавшим свои простодушные хроники, и профессором нашего времени, с кафедры критически рассматриваю щим наивную летопись монаха? Что общего между алхимиком сред них веков, таинственно, с опасностию подвергнуться пытке и сожже нию за колдовство, отыскивавшим философский камень, и Кювье, Жоффруа де Сент-Илером, Гумбольдтом, открыто, перед всем челове чеством совлекающими с природы таинственные ее покровы? Что общего между бродячим трубадуром средних веков, украшавшим своими песнями пиры царей, и между поэтом новейшей Европы, или гонимым от общества, или носившим ливрею знатных бар, и наконец – между Байронами, Гете, Шиллерами, Вальтер Скоттами – этими гордыми властелинами нашего времени? Что общего? – Ничего! Од нако ж все эти противоположности – не иное что как крайние звенья одной и той же великой цепи духовного развития и цивилизации. Са мое непостоянство мод в платье и мебели выходит в Европе из глубо кого начала движущейся и развивающейся жизни и имеет великое значение. Год для Европы – век для Азии;

век для Европы – вечность для Азии. Все великое, благородное, человеческое, духовное взошло, выросло, расцвело пышным цветом и принесло роскошные плоды на европейской почве. Разнообразие жизни, благородные отношения по лов, утонченность нравов, искусство, наука, порабощение бессозна тельных сил природы, победа над матернею, торжество духа, уваже ние к человеческой личности, святость человеческого права, – словом, все, во имя чего гордится человек своим человеческим достоинством, через что считает он себя владыкою всего мира, возлюбленным сыном и причастником благости божией, – все это есть результат развития европейской жизни. Все человеческое есть европейское, и все евро пейское – человеческое...

Россия не принадлежала, и не могла, по основным элементам своей жизни, принадлежать к Азии: она составляла какое-то уединен ное, отдельное явление;

татары, по-видимому, должны были сроднить ее с Азиею;

они и успели механическими внешними узами связать ее с нею на некоторое время, но духовно не могли, потому что Россия держава христианская. Итак, Петр действовал совершенно в духе на родном, сближая свое отечество с Европою и искореняя то, что внесли в него татары временно азиатского...

Национальные пороки бывают двух родов: одни выходят из субстанционального духа, как, например, политическое своекорыстие и эгоизм англичан;

религиозный фанатизм и изуверство испанцев;

мстительность и склонный к хитрости и коварству характер итальян цев;

другие бывают следствием несчастного исторического развития и разных внешних и случайных обстоятельств, как, например, полити ческое ничтожество итальянских народов. И потому одни националь ные пороки можно назвать субстанциальными, другие – прививными.

Мы далеки от того, чтобы думать, что наша национальность была верх совершенства: под солнцем нет ничего совершенного;

всякое достоинство условливает собою и какой-нибудь недостаток. Всякая индивидуальность уже по тому самому есть ограничение, что она ин дивидуальность;

всякий же народ – индивидуальность, подобная от дельному человеку. С нас довольно и того, что наши национальные недостатки не могут нас унизить перед благороднейшими нациями в человечестве. Что же до прививных – чем громче будем мы о них го ворить, тем больше покажем уважения к своему достоинству;

чем с большею энергиею будем их преследовать, тем больше будем способ ствовать всякому преуспеянию в благе и истине. Внутренний порок есть болезнь, с которою родится нация, отвержение которой иногда может стоить жизни;

прививной порок есть нарост, который, будучи срезан, хотя бы и не без боли, искусною рукою оператора, ничего не лишает тело, а только освобождает его от безобразия и страдания. Не достатки нашей народности вышли не из духа и крови нации, но из неблагоприятного исторического развития. Варварские тевтонские племена, нахлынув на Европу бурным потоком, имели счастие столк нуться лицом к лицу с классическим гением Греции и Рима – с этими благородными почвами, на которых выросло широколиственное, ве личественное древо европеизма. Дряхлый, изнеможенный Рим, пере дав им истинную веру, впоследствии времени передал им и свое гра жданское право;

познакомив их с Виргилием, Горацием и Тацитом, он познакомил их с Гомером, и с трагиками, и с Плутархом, и с Аристо телем. Разделяясь на множество племен, они как будто столпились на пространстве, недостаточном для их многолюдства, и беспрестанно, так сказать, ударялись друг о друга, как сталь о кремень, чтобы извле кать из себя искры высшей жизни. Жизнь России, напротив, началась изолированно, в пустыне, чуждой всякого человеческого и общест венного развития. Первоначальные племена, из которых впоследствии сложилась масса ее народонаселения, занимая одинаково долинные страны, похожие на однообразные степи, не заключали в себе никаких резких различий и не могли действовать друг на друга в пользу разви тия гражданственности. Богемия и Польша могли бы ввести Россию в соотношения с Европою и сами по себе быть полезны ей, как племена характерные;

но их навсегда разделила с Россиею враждебная раз ность вероисповеданий. Следовательно, от Запада она была отрезана в самом начале;

а Византия, в отношении к цивилизации, могла пода рить ее только обыкновением чернить зубы, белить лица и выкалы вать глаза врагам и преступникам. Княжества враждовали между со бою, но в этой вражде не было никакого разумного начала, и потому из нее не вышло никаких хороших результатов... Нахлынули татары и спаяли разрозненные члены России ее же кровью. В этом состояла ве ликая польза татарского двухвекового ига;

но сколько же сделало оно и зла России, сколько привило ей пороков! Затворничество женщин, рабство в понятиях и чувствах, кнут, привычка зарывать в землю деньги и ходить в лохмотьях, боясь обнаружиться богачом, лихоим ство в деле правосудия, азиатизм в образе жизни, лень ума, невеже ство, презрение к себе – словом, все то, что искоренял Петр Великий, что было в России прямо противоположно европеизму, все это было не наше родное, но привитое к нам татарами. Самая нетерпимость русских к иностранцам вообще была следствием татарского ига, а совсем не религиозного фанатизма: татарин огадил в понятии рус ского всякого, кто не был русским, и слово басурман от татар пере шло и на немцев...

В России до Петра Великого не было ни торговли, ни промыш ленности, ни полиции, ни гражданской безопасности, ни разнообразия нужд и потребностей, ни военного устройства, ибо все это было слабо и ничтожно, потому что было не законом, а обычаем. А нравы? – ка кая грустная картина! Сколько тут азиатского, варварского, татарско го! Сколько унизительных для человеческого достоинства обрядов, например, в бракосочетании, и не только простолюдинов, но и выс ших особ в государстве! Сколько простонародного и грубого в пирах!



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.