авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«Министерство транспорта Российской Федерации Морской государственный университет им. адм. Г. И. Невельского ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ХРЕСТОМАТИЯ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Сравните эти тяжелые яденья, это невероятное питье, эти грубые це лования, эти частые стуканья лбом о пол, эти валяния по земле, эти китайские церемонии, сравните их с турнирами средних веков, с ев ропейскими пиршествами XVII столетия... Хороши были наши брада тые рыцари и кавалеры! Да не дурны были и наши бойкие дамы, потя гивавшие "горькое"! Славное было житье: женились, не зная на ком, ошибившись в выборе, били и мучили жен, чтобы насильно возвысить их до ангельского чину, а не брало это – так отравляли зельями;

ели гомерически, пили чуть не ушатами, жен прятали и, только разгорев шись от полусотни перечных кушаний и нескольких ведер вина и ме ду, вызывали их на поцелуи... Все это столько же нравственно, сколь ко и эстетично... Но все это опять-таки нисколько не относится к уни жению народа ни в нравственном, ни в философском отношении, ибо все это было следствием изолированного от Европы исторического развития и следствия влияния татарщины. И, как скоро отворил Петр двери своему народу на свет божий, мало-помалу тьма невежества рассеялась – народ не выродился, не уступил своей родной почвы другому племени, но уже стал не тот и не такой, как был прежде... И потому, господа защитники варварской старины нашей, воля ваша, а Петру Великому мало конной статуи на Исакиевской площади: алтари должно воздвигнуть ему на всех площадях и улицах великого царства русского!..

Только азиатские души могут ставить Петру в упрек то, что он придал вельможеству характер бюрократии, сделав его доступным людям низкого происхождения, но высокого духа, людям даровитым и способным. Если бы наше вельможество и могло когда-нибудь пре вратиться в чистую бюрократию, то в этом Петр нисколько не вино ват: значит, так должно, так нужно быть;

значит, иначе быть не мо жет;

значит, нет в вельможестве субстанциональной силы, которая да ла бы ему возможность, не изменяясь, пройти сквозь все изменения гражданского устройства и быта России. Что такое аристократия? – Привилегированное сословие, исторически развившееся, которое, стоя на вершине государства, посредствует между народом и высшею вла стью и развивает своим бытом и деятельностью идеальные понятия о личной чести, благородстве, неприкосновенности их прав, из рода в род передает высшую образованность, идеальное изящество в формах жизни. Такова была аристократия в Европе до конца прошлого века, такова и теперь аристократия в Англии. Если в средние века короли могли употреблять во зло свою власть над могучими вассалами, все таки они могли лишить их только жизни, но не чести, – отрубить го лову, а не бить батогами, плетьми или кнутом. И лишить жизни своего вассала король мог не иначе, как по форме судопроизводства и приго вору (хотя бы и не всегда справедливому) суда. Понятие о чести, со ставляющее душу и кровь истинной аристократии, вышло в Европе из того, что все аристократы были сперва сами владетельными особами, а рыцарство еще более придало благородный и человечественный ха рактер их понятиям о чести. Наши бояре тоже были сперва владетель ными особами;

но, перестав быть государями, тотчас же сделались только почетными слугами: татарское иго, сокрушившее феодальную систему, было для наших воображаемых феодалов тем же, чем было рыцарство для феодалов Запада. Невыгодное тождество!.. И потому наш боярин не считал себе за бесчестье не знать грамоты, не иметь ни познаний, ни образования: все это, по старинным понятиям, было приличнее последнему холопу, чем боярину. По этому же самому он считал для себя бесчестием не розги, не батоги, не плети, не кнут, не застеночную пытку, не тюрьму, а "место" за царским столом ниже боярина, равного с ним по породе, но не равного по чести своих пред ков, или высшего заслугами, но низшего родом. По этому же самому наши бояре, по выражению Кошихина, лаяли друг на друга, а не пере ведывались оружием по-рыцарски.

Защитники патриархальных нравов против цивилизованных с особенным торжеством ссылаются на непоколебимую верность и бес прекословное повиновение народа высшей власти во времена старой России. Но исторические факты слишком резко противоречат этому убеждению и слишком ясно доказывают старинную истину, что "крайности сходятся"...

Защитники нашей патриархальной старины обыкновенно гово рят, что и в Европе во времена варварства было не лучше, чем у нас.

Но во времена ее варварства, а у нас в XVIII веке (до царствования Екатерины Великой) было то, что в Европе было в IV и V веках – бы ли пытки, изуверство, суеверие, но не было кнута, подаренного нам татарами. Но, что всего важнее, в Европе было развитие жизни, дви жение идеи;

подле яду там росло и противоядие – за ложным или не достаточным определением общества тотчас же следовало и отрица ние этого определения другим, более соответствующим требованию времени определением. И потому-то невольно миришься со всеми ужасами, бывшими в Европе тех времен, миришься с ними за их бла городный источник, за их благие результаты. Но Россия была скована цепями неподвижности, дух ее был сперт под толстою ледяною корою и не находил себе исхода.

Некоторые думают, что Россия могла бы сблизиться с Европою без насильственной реформы, без отторжения, хотя бы и временного, от своей народности, но собственным развитием, собственным гени ем. Это мнение имеет всю внешность истины и потому блестяще и обольстительно;

но внутри пусто, как большой, красивый, но гнилой орех: его опровергает самый опыт, факты истории. Никогда Россия не сталкивалась с Европою так близко, так лицом к лицу, как в эпоху междуцарствия. Димитрий Самозванец, с своею обольстительною Мариною Мнишек, с своими поляками, был не чем иным, как нашест вием немецких обычаев на русские, но главнейшая причина его гибе ли, кроме дерзости, была та, что он после обеда не спал на лавке, а осматривал публичные работы, ел телятину и по субботам не ходил в баню... Есть факт, еще более поразительный: это – Новгород. Пре красно русское выражение "новгородская вольница", и странно мне ние многих ученых, которые от чистого сердца, то есть не шутя, виде ли в Новгороде республику и живой член ганзеатического союза.

Правда, новгородцы были друзья "немцам", беспрестанно обращались с ними, но немецкие идеи и не коснулись их. Это была не республика, а "вольница", в ней не было свободы гражданской, а была дерзкая вольность холопей, как-то отделавшихся от своих господ, – и порабо щение Новгорода Иоанном III и Иоанном Грозным было делом, кото рое оправдывается не только политикою, но и нравственностию. От создания мира не было более бестолковой и карикатурной республи ки. Они возникла, как возникает дерзость раба, который видит, что его господин болен изнурительной лихорадкою и уже не в силах спра виться с ним, как должно: она исчезла, как исчезает дерзость этого ра ба, когда его господин выздоравливает. Оба Иоанны понимали это:

они не завоевывали, но усмиряли Новгород, как свою взбунтовав шуюся отчину. Усмирение это не стоило им никаких особенных уси лий: завоевание Казани было в тысячу раз труднее для Грозного. Нет!

была стена, отделявшая Россию от Европы: стену эту мог разрушить только какой-нибудь Сампсон, который и явился Руси в лице ее Пет ра. Наша история шла иначе, чем история Европы, и наше очеловече ние должно было совершиться совсем иначе. Нецивилизованные на роды образуются безусловным подражанием цивилизованным. Сама Европа доказывает это: Италия называла остальную Европу варвара ми, и эти варвары безусловно подражали ей во всем – даже в пороках.

Могла ли Россия начинать с начала, когда перед ее глазами был уже конец? Неужели ей нужно было начать, например, военное искусство с той точки, с которой оно началось в Европе во времена феодализма, когда в нее стреляли из пушек и мортир, а нестройные толпы ее могли поражать стройные ряды, вооруженные штыками, повертывавшиеся по команде одного человека? Смешная мысль! Если же Россия должна была учиться военному искусству, в каком было оно состоянии в Ев ропе XVII века, то должна была учиться и математике, и фортифика ции, и артиллерийскому и инженерному искусству, и навигации, а ес ли так, – могла ли она приниматься за геометрию не прежде, как арифметика и алгебра уже укоренятся в ней и их изучение окажет полные и равные успехи во всех сословиях народа. Однообразие в одежде для солдат есть не прихоть, а необходимость. Русская одежда не годилась для солдатской униформы, следовательно, необходимо должно было принять европейскую;

а как же можно было сделать это с одними солдатами, не победивши отвращения к иностранной одежде в целом народе? И что бы за отдельную нацию в народе представляли собою солдаты, если бы все прочее ходило с бородами, в балахонах и безобразных сапожищах? Чтобы одеть солдат, нужны были фабрики (а их, благодаря патриархальности диких нравов, не было): неужели же для этого надо было ожидать свободного и естественного развития промышленности? При солдатах нужны офицеры (кажется, так, гос пода старообрядцы и антиевропейцы?), а офицеры должны быть из высшего сословия против того, из которого набирались солдаты, и на их мундиры нужно было сукно потоньше солдатского: так неужели же это сукно следовало покупать у иностранцев, платя за него русскими деньгами, или дожидаться, пока (лет в 50) фабрики солдатского сукна придут в совершенство и из них разовьются тонкосуконные фабрики?

Что за нелепости! Нет: в России надо было начинать все вдруг, и высшее предпочитать низшему: фабрики солдатского сукна фабрикам мужицко-сермяжного сукна, академию – уездным училищам, корабли – баркам...

Да, у нас все должно было начинать сверху вниз, а не снизу вверх, ибо в то время, как мы почувствовали необходимость сдви нуться с места, на котором дремали столько веков, мы уже увидели себя на высоте, которую другие взяли приступом. Разумеется, на этой высоте увидел себя не народ (в таком случае ему не для чего было бы и подыматься), а правительство, и то в лице только одного человека – царя своего. Петру некогда было медлить: ибо дело шло уже и не о будущем величии России, а о спасении ее в настоящем. Петр явился вовремя: опоздай он четвертью века, и тогда – спасай, или спасайся кто может... Провидение знает, когда послать на землю человека.

Вспомните, в каком тогда состоянии были европейские государства, в отношении к общественной, промышленной, административной и во енной силе, и в каком состоянии была тогда Россия во всех этих от ношениях! Мы так избалованы нашим могуществом, так оглушены громом наших побед, так привыкли видеть стройные громады наших войск, что забываем, что всему этому только 132 года (считая от по беды под Лесным – первой великой победы, одержанной русскими регулярными войсками над шведами). Мы как будто все думаем, что это было у нас искони веков, а не с Петра Великого... Нет, без Петра Великого для России не было никакой возможности естественного сближения с Европою, ибо в ней не было живого зерна развития...

Правда, и без реформы Петра Россия, может быть, сблизилась бы с Европою и приняла бы ее цивилизацию, но точно так же, как Индия с Англиею...

Некоторые приписывают реформе Петра Великого то вредное следствие, что она поставила народ в странное положение: не привив ему истинного европеизма, только отторгла его от родной сферы и сбила с здравого и крепкого природного смыслу. Несмотря на всю ложность этого мнения, оно имеет основание и, по крайней мере, дос тойно опровержения. В самом деле, если реформа развязала, так ска зать, душевные силы даровитых людей, подобных Шереметеву, Мен шикову и другим, зато из большинства сделала каких-то кривляк и шаркунов... Да, все это правда, но только за все это Петра так же не лепо обвинять, как и врача, который, чтобы вылечить человека от го рячки, сперва ослабляет и истощает его до последней крайности кро вопусканиями, а выздоравливающего мучает строгою диетою. Вопрос не в том, что Петр сделал нас полуевропейцами и полурусскими, а следовательно, и не европейцами и не русскими: вопрос в том, навсе гда ли должны мы остаться в этом бесхарактерном состоянии? Если не навсегда, если нам суждено сделаться европейскими русскими и русскими европейцами, то не упрекать Петра, а удивляться должно нам, как он мог совершить такое неслыханное, от начала мира, такое исполинское дело!..

А. С. Хомяков О СТАРОМ И НОВОМ (1839) Нам стыдно бы было не перегнать Запада. Англичане, францу зы, немцы не имеют ничего хорошего за собою. Чем дальше они ог лядываются, тем хуже и безнравственнее представляется им общест во. Наша древность представляет нам пример и начала всего доброго в жизни частной, в судопроизводстве, в отношении людей между со бою;

но все это было подавлено, уничтожено отсутствием госу дарственного начала, раздорами внутренними, игом внешних врагов.

Западным людям приходится все прежнее отстранять, как дурное, и все хорошее в себе создавать;

нам довольно воскресить, уяснить ста рое, привести его в сознание и жизнь. Надежда наша велика на бу дущее.

Все, что можно разобрать в первых началах истории русской, заключается в немногих словах. Правительство из Варягов представ ляет внешнюю сторону;

областные веча – внутреннюю сторону госу дарства. Во всей России исполнительная власть, защита границ, сно шения с державами соседними находятся в руках одной варяго русской семьи, начальствующей над наемной дружиной;

суд правды, сохранение обычаев, решение всех вопросов правления внутреннего предоставлены народному совещанию. Везде по всей России устрой ство почти одинаковое;

но совершенного единства обычаев не нахо дим не только между отдаленными городами, но ниже между Новго родом и Псковом, столь близкими и по месту, и по выгодам, и по эле ментам народонаселения. Где же могла находиться внутренняя связь?

Случайно соединено несколько племен славянских, мало известных друг другу, не живших никогда одною общею жизнью государства;

соединены они какой-то федерациею, основанною на родстве князей, вышедших не из народа, и, может быть, отчасти единством торговых выгод;

как мало стихий для будущей России!

Другое основание могло поддержать здание государственное, это единство веры и жизнь церковная;

но Греция посылала нам святи телей, имела с нами одну веру, одни догматы, одни обряды, а не оста лась ли она нам совершенно чуждою? Без влияния, без живительной силы Христианства не восстала бы земля русская;

но мы не имеем права сказать, что одно Христианство воздвигло ее. Конечно, все ис тины, всякое начало добра, жизни и любви находилось в Церкви, но в Церкви возможной, в Церкви просвещенной и торжествующей над земными началами. Она не была таковой ни в какое время и ни в ка кой земле. Связанная с бытом житейским и языческим на Западе, она долго была темною и бессознательною, но деятельною и сухо практическою;

потом, оторвавшись от Востока и стремясь пояснить себя, она обратилась к рационализму, утратила чистоту, заключила в себе ядовитое начало будущего падения, но овладела грубым челове чеством, развила его силы вещественные и умственные и создала мир прекрасный, соблазительный, но обреченный на гибель, мир католи цизма и реформаторства. Иная была судьба церкви восточной. Долго боролась она с заблуждениями индивидуального суждения, долго не могла она успокоить в правоте веры разум, взволнованный гордостью философии эллинской и мистицизмом Египта или Сирии. Прошли ве ка, яснилось понятие, смирилась гордость ума, истина явилась в свете ясном, в формах определенных;

но Промысл не дозволил Греции то гда же пожать плоды своих трудов и своей прекрасной борьбы. Обще ство существовало уже на основании прочном, выведенном историей, определенном законами положительными, логическими, освещенном великою славою прошедшего, чудесами искусства, роскошью поэзии;

и между тем все это – история, законы, слава, искусство, поэзия – разногласило с простотой духа христианского, с истинами его любви.

Народ не мог оторваться от своей истории, общество не могло пере создать свои законы: Христианство жило в Греции, но Греция не жила Христианством... Такова была Греция, таково было ее Христианство, когда угодно было Богу перенести в наш Север семена жизни и исти ны. Не могло духовенство византийское развить в России начала жиз ни гражданской, о которой не знало оно в своем отечестве. Полюбив монастыри сперва, как я сказал, поневоле, Греция явилась к нам со своими предубеждениями, с любовью к аскетизму, призывая людей к покаянию и к совершенствованию, терпя общество, но не благослов ляя его, повинуясь государству, где оно было, но не созидая там, где его не было. Впрочем, и тут она заслужила нашу благодарность! Чис тотой учения она улучшила нравы, привела к согласию обычаи раз ных племен, обняла всю Русь цепью духовного единства и приготови ла людей к другой, лучшей эпохе жизни народной... Грубость России, когда она приняла Христианство, не позволила ей проникнуть в со кровенную глубину этого святого учения, а ее наставники утратили уже чувство первоначальной красоты его. Оттого-то народ следовал»

за князьями, когда их междоусобицы губили землю Русскую;

а духо венство, стараясь удалить людей от преступлений частных, как будто бы и не ведало, что есть преступления общественные.

При всем том, перед Западом мы имеем выгоды неисчислимые.

На нашей первоначальной истории не лежит пятно завоевания. Кровь и вражда не служили основанием государству русскому, и деды не за вещали внукам преданий ненависти и мщения. Церковь, ограничив круг своего действия, никогда не утрачивала чистоты своей жизни внутренней и не проповедывала детям своим уроков неправосудия и насилия. Простота до татарского устройства областного не чужда бы ла истины человеческой, и закон справедливости и любви взаимной служил основанием этого быта, почти патриархального. Теперь, когда эпоха создания государственного кончилась, когда связались колос сальные массы в одно целое, несокрушимое для внешней вражды, на стало для нас время понимать, что человек достигает своей нравст венной цели только в обществе, где силы каждого принадлежат всем и силы всех каждому. Таким образом, мы будем подвигаться вперед смело и безошибочно, занимая случайные открытия Запада, но прида вая им смысл более глубокий или открывая в них те человеческие на чала, которые для Запада остались тайными, спрашивая у истории Церкви и законов ее – светил путеводительных для будущего нашего развития и воскрешая древние формы жизни русской, потому что они были основаны на святости уз семейных и на неиспорченной индиви дуальности нашего племени. Тогда, в просвещенных и стройных раз мерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патри архальность быта областного с глубоким смыслом государства, пред ставляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и ор ганических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью.

А. С. Хомяков МНЕНИЕ ИНОСТРАНЦЕВ О РОССИИ (1845) В Европе стали много говорить и писать о России. Оно и неуди вительно: у нас так много говорят и пишут о Европе, что европейцам хоть из вежливости следовало заняться Россиею... И сколько во всем этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в понятиях и даже в словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, поневоле спрашиваешь: на чем основана такая злость, чем мы ее заслужили? Вспомнишь, как кого-то мы спасли от неиз бежной гибели;

как другого, порабощенного, мы подняли, укрепили;

как третьего, победив, мы спасли от мщения, и т. д. Досада нас позво лительна;

но досада скоро сменяется другим, лучшим чувством – гру стью истинной и сердечной. В нас живет желание человеческого со чувствия;

в нас беспрестанно говорит теплое участие к судьбе нашей иноземной братии, к ее страданиям, так же как к ее успехам;

к ее на деждам, так же как к ее славе. И на это сочувствие и на это дружеское стремление мы никогда не находим ответа: ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв – насмешка и ругательство;

всегда одно чувство – смешение страха с презрением. Не того желал бы человек от человека.

Трудно объяснить эти враждебные чувства в западных народах, которые развили у себя столько семян добра и подвинули так далеко человечество по путям разумного просвещения. Европа не раз пока зывала сочувствие даже с племенами дикими, совершенно чуждыми ей и не связанными с нею никакими связями кровного или духовного родства. Конечно, в этом сочувствии высказывалось все-таки какое-то презрение, какая-то аристократическая гордость крови или, лучше сказать, кожи;

конечно, европеец, вечно толкующий о человечестве, никогда не доходил вполне до идеи человека;

но все-таки хоть изредка высказывалось сочувствие и какая-то способность к любви. Странно, что Россия одна имеет как будто бы привилегию пробуждать худшие чувства европейского сердца. Кажется, у нас и кровь индо европейская, как и у наших западных соседей, и кожа индо европейская (а кожа, как известно, дело великой важности, совершен но изменяющее все нравственные отношения людей друг с другом), и язык индо-европейский, да еще какой! самый чистейший и чуть-чуть не индейский;

а все-таки мы своим соседям не братья.

Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основы вается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех на чалах духовного и общественного развития России и Западной Евро пы и на невольной досаде пред этою самостоятельною силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских на родов. Отказать нам в наших правах они не могут: мы для этого слишком сильны;

но и признать наши права заслуженными они также не могут, потому что всякое просвещение и всякое духовное начало, не вполне еще проникнутое человеческою любовью, имеют свою гор дость и свою исключительность. Поэтому полной любви и братства мы ожидать не можем, но мы могли бы и должны ожидать уважения...

Много веков прошло, и историческая жизнь России развилась не без славы, несмотря на тяжелые испытания и на страдания много вековые. Широко раскинулись пределы государства, уже и тогда об ширнейшего в целом мире. Жили в ней и просвещение и сила духа, которые одни могли так победоносно выдерживать такие сильные удары и такую долгую борьбу;

но в тревогах боевой и треволненной жизни, в невольном отчуждении от сообщества других народов Рос сия отстала от своей западной братии в развитии вещественного зна ния, в усовершенствованиях науки и искусства. Между тем жажда знания давно уже пробудилась, и наука явилась на призыв великого гения, изменившего судьбу государства. Отовсюду стали стекаться к нам множество ученых иностранцев со всеми разнообразными изобре тениями Запада. Множество было отдано русских на выучку к этим новым учителям, и, разумеется, по русской смышленности, они вы учились довольно легко;

но наука не пустила крепких корней. В уче ние к иностранцам отдавались люди, принадлежавшие к высшему и служилому сословию;

другие заботы, другие привычки, наследствен ные и родовые, отвлекали их от поприща, на которое они были при званы новыми государственными потребностями. В науке видели они только обязанность свою и много-много общественную пользу. С дальних берегов Северного Океана, из рядов простых крестьян– рыбаков, вышел новый преобразователь. Много натерпелся он в жиз ни своей для науки, много настрадался, но сила души его восторжест вовала. Он полюбил науку ради науки самой и завоевал ее для России.

Быстры были наши успехи;

жадно принимали мы всякое открытие, всякое знание, всякую мысль и, как бы ни был самолюбив Запад, он может не стыдиться своих учеников. Но мы еще не приобрели права на собственное мышление или если приобрели, то мало им воспользо вались. Наша ученическая доверчивость все перенимает, все повторя ет, всему подражает, не разбирая, что принадлежит к положительному знанию, что к догадке, что к общечеловеческой истине и что к мест ному, всегда полулживому направлению мысли;

но за эту ошибку нас строго судить не должно. Есть невольное, почти неотразимое обаяние в этом богатом и великом мире Западного просвещения. Строгого анализа нельзя требовать от народа в первые минуты его посвящения в тайну науки. Ошибки были неизбежны для первых преобразовате лей. Великий гений Ломоносова подчинился влиянию своих ничтож ных современников в поэзии германской. Понимая строгую последо вательность и, так сказать, рабство науки (которая познает только то, что уже есть), он не понял свободы художества, которое не воспри нимает, но творит, и оттого надолго пошло наше художество по сте зям рабского подражания. В народах, развивающихся самобытно, бо гатство содержания предшествует усовершенствованию формы. У нас пошло наоборот. Поэзия наша содержанием скудна, красотою же наружной формы равняется с самыми богатыми словесностями и не уступает ни одной. Разгадка этого исключительного явления доволь но проста. Свобода мысли у нас была закована страстью к подража нию, а внешняя форма поэзии (язык) была выработана веками само бытной русской жизни. Язык словесности, язык так называемого об щества (т. е. язык городской) во всех почти землях Европы мало при надлежал народу. Он был плодом городской образованности, и от это го происходит какая-то вялость и неповоротливость всех европейских наречий. Тому с небольшим полвека во Франции не было еще почти ни одной округи (за исключением окрестностей Парижа), где бы гово рили по-французски. Все государство представляло соединение диких и нестройных говоров, не имеющих ничего общего с языком словес ности. Зато французский язык, создание городов, быть может и не со всем скудный для выражения мысли, без сомнения богатый для выра жения мелких житейских и общественных потребностей, носит на се бе характер жалкого бессилия, когда хочет выразить живое разнообра зие природы. Рожденный в городских стенах, только по слухам знал он о приволье полей;

о просторе Божьего мира, о живой и мужествен ной простоте сельского человека. В новейшее время его стали, так сказать, вывозить за город и показывать ему села, и поля, и рощи, и всю красоту поднебесную. В этом-то и состоит не довольно замечен ная особенность слога современных нам французских писателей;

но мертвому языку жизни не привьешь. Пороки французского языка бо лее или менее принадлежали всем языкам Европы. Одна только Рос сия представляет редкое явление великого народа, говорящего языком своей словесности, но говорящего, может быть, лучше своей словес ности. Скудость содержания дана была нашим прививным просвеще нием;

чудная красота формы была дана народною жизнью. Этого не должна забывать критика художества.

Направление, данное нам почти за полтора столетия, продолжа ется и до нашего времени. Принимая все без разбора, добродушно признавая просвещением всякое явление западного мира, всякую но вую систему и новый оттенок системы, всякую новую моду и оттенок моды, всякий плод досуга немецких философов и французских порт ных, всякое изменение в мысли или в быте, мы еще не осмелились ни разу вежливо, хоть робко, хоть с полусомнением спросить у Запада:

все ли то правда, что он говорит? все ли то прекрасно, что он делает?

Ежедневно в своем беспрестанном волнении называет он свои мысли ложью, заменяя старую ложь, может быть, новою, и старое безобра зие, может быть, новым, и при всякой перемене мы с ним вместе осу ждаем прошедшее, хвалим настоящее и ждем от него нового пригово ра, чтобы снова переменить наши мысли. Как будто бы не постигая разницы между науками положительными, какова, напр., математика или изучение вещественной природы, и науками догадочными, мы принимаем все с одинаковою верою. Так, например, мы верим на сло во, что процесс философского мышления совершался в Германии со вершенно последовательно, хотя логическое первенство субъекта пе ред объектом у Шеллинга основано на ошибке в истории фило софской терминологии, и никакая сила человеческая не свяжет Фено менологии Гегеля с его Логикой. Мы верим, что статистика имеет ка кое-нибудь значение отдельно от истории, что политическая экономия существует самобытно, отдельно от чисто нравственных побуждений, и что, наконец, наука права, наука, которою так гордится Европа, ко торая так усовершенствована, так обработана, которая стоит на таких твердых и несокрушимых основах, имеет действительно право на имя науки, действительную основу, действительное содержание... Русский человек, как известно, охотно принимает науку;

но он верит также и в свой природный разум.

Наука должна расширять область человеческого знания, обога щать его данными и выводами;

но она должна помнить, что ей самой приходится многому и многому учиться у жизни. Без жизни она также скудна, как жизнь без нее, может быть еще скуднее... Прежде всего надобно узнать, т. е. полюбить ту жизнь, которую хотим обогатить наукою. Эта жизнь, полная силы предания и веры, создала громаду России, прежде чем иностранная наука пришла позолотить ее верхуш ки. Эта жизнь хранит много сокровищ не для нас одних, но, может быть, и для многих, если не для всех народов.

По мере того, как высшие слои общества, отрываясь от условий исторического развития, погружались все более и более в образован ность, истекающую из иноземного начала;

по мере того, как их от торжение становилось все резче и резче, умственная деятельность ос лабела и в низших слоях. Для них нет отвлеченной науки, отвлеченно го знания;

для них возможно только общее просвещение жизни, а это общее просвещение, проявляемое только в постоянном круговраще нии мысли (подобно кровообращению в человеческом теле), стано вится невозможным при раздвоении в мысленном строении общества.

В высших сословиях проявлялось знание, но знание вполне отрешен ное от жизни;

в низших – жизнь, никогда не восходящая до сознания.

Художеству истинному, живому, свободно творящему, а не подража тельному, не было места, ибо в нем является сочетание жизни и зна ния, – образ самопознающейся жизни. Применение было невозможно:

наука, хотя и односторонняя, не могла отказаться от своей гордости, ибо она чувствовала себя лучшим плодом великого Запада;

жизнь не могла отказаться от своего упорства, ибо она чувствовала, что создала великую Россию. Оба начала оставались бесплодными в своей болез ненной односторонности... Сверх того, наука, в своей, может быть, подчиненной форме опыта или наблюдения, есть опять только плод стремления духа человеческого к знанию, плод жизни, отчасти созре вающей, следовательно, в обоих случаях она требует жизненной осно вы. У нас она не была плодом нашей местной, исторической жизни. С другой стороны, самым перенесением своим в Россию и на нашу поч ву она отторгалась от своих западных корней и от жизни, которая ее произвела.

В таком-то виде представлялись до сих пор у нас просвещение и общество, принявшее его в себя: оба носили на себе какой-то характер колониальный, характер безжизненного сиротства, в котором все лучшие требования души невольно уступают место эгоистическому самодовольству и эгоистической расчетливости.

А. С. Хомяков МНЕНИЕ РУССКИХ ОБ ИНОСТРАНЦАХ (1845) Мнение Запада о России выражается в целой физиономии его литературы, а не в отдельных и никем не замечаемых явлениях. Оно выражается в громадном успехе всех тех книг, которых единственное содержание есть ругательство над Россиею, а единственное достоин ство – явно высказанная ненависть к ней;

оно выражается в тоне и в отзывах всех европейских журналов, верно отражающих обществен ное мнение Запада... В статье моей "Мнение иностранцев о России" я отдал добросовестный отчет в чувствах, которые Запад питает к нам.

Я сказал, что эта смесь страха и ненависти, которые внушены нашею вещественною силою, с неуважением, которое внушено нашим собст венным неуважением к себе. Это горькая, но полезная истина. Nosce te ipsum (знай самого себя) – начало премудрости. Я не винил ино странцев, их ложные суждения внушены им нами самими;

но я не ви нил и нас, ибо наша ошибка была плодом нашего исторического раз вития. Пора признаться, пора и одуматься... Правда, мы, по-видимому, строже прежнего судим явления западного мира, мы даже часто судим слишком строго... В своих односторонних суждениях, утратив поня тие об жизненном единстве, мы часто произвольно отделяем жизнен ные явления, которые в действительности неразлучны друг с другом и связаны между собою узами неизбежной зависимости. Таким образом, мы даем себе вид строгих и беспристрастных судей, свободных от прежнего рабского поклонения и от прежней безразборчивой подра жательности. Но все это не иное что, как обман. Нас уже нельзя на звать поклонниками Франции, или Англии, или Германии – мы не принадлежим никакой отдельной школе: мы эклектики в своем по клонении;

но точно так же рабски преклоняем колена пред своими кумирами. Свобода мысли и суждений невозможна без твердых основ, без данных, сознанных или созданных самобытною деятельностью духа, без таких данных, в которые он верит с твердою верою разума, с теплою верою сердца. Где эти данные у нас? Эклектизм не спасает от суеверия, и едва ли даже суеверие эклектизма не самое упорное изо всех;

оно соединяется с какою-то самодовольною гордостью и утеша ет себя мнимою деятельностью ленивого рассудка...

Лишенная самобытных начал, неспособная создать себе собст венную творческую деятельность, оторванная от жизни народной, наша наука питается беспрестанным приливом из тех областей, в ко торых она возникла и из которых к нам перенесена. Она всегда учтена задним числом, а общество, которое служит ей сосудом, поневоле и бессознательно питает раболепное почтение к тому миру, от которого получает свою умственную пищу. Как бы оно, по-видимому, ни гор дилось, как бы оно строго ни судило о разнообразных явлениях Запа да, которых часто не понимает (как рассудок вообще никогда не по нимает жизненной полноты), оно более чем когда-нибудь рабствует бессознательно перед своими западными учителями, и, к несчастью, еще рабствует охотно, потому что для его гордости отраднее покло няться жизни, которую оно захотело (хотя и неудачно) к себе привить, чем смириться, хоть на время, перед тою жизнью, с которою оно захо тело (и, к несчастью, слишком удачно) разорвать все свои связи...

В успехах науки строгий и всеразлагающий анализ постоянно сопровождается творческою силою синтеза, тем ясновидящим гадани ем, которое в людях, одаренных гением, далеко опережает медленную поверку опыта и анализа, предчувствуя и предсказывая будущие вы воды и всю полноту и величие еще не созданной науки. Это явление есть явление жизненное;

оно заметно в Кеплерах, в Ньютонах, в Лейбницах, в Кювье и в других им подобных подвижниках мысли;

но оно невозможно там, где жизнь иссякла или заглохла. Сверх того, са мая способность аналитическая разделяется на многие степени, и высшие из них доступны только тому человеку или тому обществу, которые чувствуют в себе богатство жизни, не боящейся анализа и его всеразлагающей силы. У них, и только у них, наука имеет истинную и внутреннюю свободу, необходимую для ее развития и процветания. У нас анализ возможен, но только в своих низших степенях. При нашей ученической зависимости от западного мира мы только и можем по зволить себе поверхностную поверку его частных выводов и никогда не можем осмелиться подвергнуть строгому допросу общие начала или основы его систем...

Люди, оторванные от жизни народной и, следовательно, от ис тинного просвещения, лишенные всякого прошедшего, бедные нау кой, не признающие тех великих духовных начал, которые скрывают в себе жизнь России и которые время и история должны вызвать нару жу, не имеют разумных прав на самохвальство и гордость перед тем миром, из которого почерпали они свою умственную жизнь, хоть не полную, хоть и скудную.

Раболепные подражатели в жизни, вечные школьники в мысли, они в своей гордости, основанной на вещественном величии России, напоминают только гордость школьника-барчонка перед бедным учи телем. Слова их изобличаются во лжи всею их жизнью. Зато это рабо лепство перед иноземными народами явно не только для русского на рода, но и для наблюдателей иностранных. Они видят наш разрыв с прошедшею жизнью и говорят о нем часто, русские с тяжким упре ком, а иностранцы с насмешливым состраданием... Часто видим лю дей русских и, разумеется, принадлежащих к высшему образованию, которые без всякой необходимости оставляют Россию и делаются по стоянными жителями чужих краев. Правда, таких выходцев осужда ют, и осуждают даже очень строго. Мне кажется, они более заслужи вают сожаления, чем осуждения: отечества человек не бросит без не обходимости и не изменит ему без сильной страсти;

но никакая страсть не движет нашими равнодушными выходцами. Можно ска зать, что они не бросают отечества, или лучше, что у них никогда оте чества не было. Ведь отечество находится не в географии. Эта не та земля, на которой мы живем и родились и которая в ландкартах обво дится зеленой или желтой краской. Отечество также не условная вещь. Это не та земля, к которой я приписан, даже не та, которою я пользуюсь и которая мне давала с детства такие-то или такие-то права и такие-то или такие-то привилегии. Это та страна и тот народ, соз давший страну, с которыми срослась вся моя жизнь, все мое духовное существование, вся целость моей человеческой деятельности. Это тот народ, с которым я связан всеми жилами сердца и от которого ото рваться не могу, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло. Тот, кто бросает отечество в безумии страсти, виновен перед нравствен ным судом, как всякий преступник, пожертвовавший какою бы то ни было святынею вспышке требования эгоистического. Но разрыв с жизнью, разрыв с прошедшим и раздор с современным лишают нас большей части отечества;

и люди, в которых с особенною силою вы ражается это отчуждение, заслуживают еще более сожаления, чем по рицания. Они жалки, как всякий человек, не имеющий отечества, жал ки, как Жид или Цыган, или еще жалче, потому что Жид еще находит отечество в исключительности своей религии, а Цыган в исключи тельности своего племени. Они – жертва ложного развития.

За всем тем, несмотря на наше явное или худо скрытое смире ние перед Западом, несмотря на сознаваемую нами скудость нашего существования, образованность наша имеет и свою гордость, гордость резкую, неприязненную и вполне убежденную в своих разумных пра вах. Эту гордость бережет она для домашнего обихода, для сношений с жизнью, от которой оторвалась. Тут она является представи тельницею иного, высшего мира;

тут она смела и самоуверенна, тут гордость ее получает особый характер. Как гордость рода опирается на воспоминание о том, что "предки наши Рим спасли", так эта гор дость опирается на всех более или менее справедливых правах Запада.

"Правда, мы ничего не выдумали, не изобрели и не создали;

за то, чего не изобрели и не создали наши учители, наши, так сказать, братья по мысли на Западе?" Образованность наша забывает только одно, именно то, что это братство не существует. Там на Западе обра зованность – плод жизни, и она жива: у нас она заносная, не вырабо танная и не заслуженная трудом мысли, и мертва. Жизнь уже потому, что жива, имеет право на уважение, а жизнь создала нашу Россию.

Впрочем, это соперничество между историческою жизнью, с одной стороны, и прививною образованностью, с другой, было неиз бежно. Такие два начала не могли существовать в одной и той же зем ле и оставаться друг к другу равнодушными: каждое должно было стараться побороть или переделать стихию, ему противоположную. В этой неизбежной борьбе выгода была на стороне образованности. От жизни оторвались все ее высшие представители, Весь круг, в котором замыкается и сосредоточивается все внутреннее движение обществен ного тела, в котором выражается его самосознание. Разрозненная жизнь ослабла и сопротивлялась напору ложной образованности толь ко громадою своей неподвижной силы. Гордая образованность, сама по себе ничтожная и бессильная, но вечно черпающая из живых ис точников западной жизни и мысли, вела борьбу неутомимо и созна тельно, губя мало-помалу лучшие начала жизни и считая свои губи тельные успехи истинным благодеянием, веря своей непогрешимости и пренебрегая жизнью, которой не знает и знать не хочет...

Эти простые истины ясны для некнижного ума и недоступны для нашего просвещения. Перенесенное как готовый плод, как вещь, как формула из чужой стороны, оно не понимает ни жизни, из которой оно возникло, ни своей зависимости от нее;

он вообще ни с какою жизнью и ни с чем живым сочувствовать не может. Ему доступны только одни результаты, в которых скрывается и исчезает все предше ствовавшее им жизненное движение. Так, вообще весь Запад пред ставляется ему в своем устройстве общественном и в своем художест венном или ученом развитии как сухая формула, которую можно пе ренести на какую угодно почву, исправив мелкие ошибки, разграфив по статьям и сверив статью со статьею, как простую конторскую кни гу, между тем как сам Запад создан не наукою, а бурною и треволнен ною историей и в глазах строгого рассудка не может выдержать ни малейшей аналитической поверки...

С детства мы лепечем чужестранные слова и питаемся чуже странною мыслью;

с детства привыкаем мы мерить все окружающее нас на мерило, которое к нам не идет, привыкаем смешивать явления самые противоположные: общину с коммуною, наше прежнее боярст во с баронством религиозность с верою, семейность свою с феодаль ным понятием англичанина об доме (home) или с немецкою кухонно сентиментальною домашностью (Hauslichkeit), лишаемся живого со чувствия с жизнью и возможности логического понимания ее. Какие же нам остаются пути или средства к достижению истины?

За всем тем мы можем и должны ее достигнуть. Борьба между жизнью и иноземною образованностью началась с самого того време ни, в которое встретились в России эти два противоположные начала.

Она была скрытою причиною и скрытым содержанием многих явле ний нашего исторического и бытового движения и нашей литературы;

везде она выражалась в двух противоположных стремлениях;

к само бытности, с одной стороны, к подражательности – с другой. Вообще, можно заметить, что все лучшие и сильнейшие умы, все те, которые ощущали в себе живые источники мысли и чувства, принадлежали к первому стремлению;

вся бездарность и бессилие – ко второму...

Мы начали понимать не только темным инстинктом, но истин ным и наукообразным разумением всю шаткость и бесплодность ду ховного мира на Западе. Очевидно, что он сам сомневается в себе и ищет новых начал, утратив веру в прежние, и только утешает себя тем, что называет нашу эпоху эпохою перехода, не понимая, что это самое название доказывает уже отсутствие убеждений: ибо там, где есть убеждение и вера, там есть уже радостные чувства жизни, узнав шей новые цели, а не горькое чувство перехода неизвестного. Но нам предоставлено было возвести инстинктивные сомнения западного ми ра в наукообразные отрицания, и этот подвиг должно считать лучшею заслугою нашей современной науки, заслугою, которую наше образо ванное общество начало уже оценять, хотя, конечно, оценило не вполне...

Разумеется, анализ на этом остановиться не может: он пойдет далее и покажет, что современная шаткость духовного мира на Западе – не случайное и преходящее явление, но необходимое последствие внутреннего раздора, лежащего в основе мысли и в составе обществ;

он покажет, что начало той мертвенности, которая выражается в XIX веке, заключалось уже в составе германских завоевательных дружин и римского завоеванного мира, с одной стороны, и в односторонности римско-протестантского учения, с другой, ибо закон развития общест венного лежит в его первоначальных зародышах, а закон развития ум ственного – в вере народной, т. е. в высшей норме его духовных поня тий. Этой истины доказывать не нужно;

ибо тот, кто не понимает, что иное должно было быть развитие просвещения при соборных учениях, а иное было бы под влиянием арианства или несторианства, тот не дошел еще до исторической азбуки. Примером же можно бы пред ставить в самом западном мире Англию, которой современная жиз ненность и исключительное значение объясняются только тем, что она (т. е. англосаксонская Англия) никогда не была вполне завоевана, никогда не была вполне римскою и никогда вполне протестантскою.

М. П. Погодин ЗА РУССКУЮ СТАРИНУ (1845) У нас не было рабства, не было пролетариев, не было ненависти, не было гордости, не было инквизиции, не было феодального тиран ства, зато было отеческое управление, патриархальная свобода, было семейное равенство, было общее владение, была мирская сходка: од ним словом, в среднем веке было у нас то, об чем так старался Запад уже в Новом, не успел еще в Новейшем, и едва ли может успеть в Бу дущем. Мы явили свои добродетели и свои пороки, мы совершили свои подвиги, мы имели свои прекрасные моменты, мы можем указать на своих великих людей...

Доказывать, что Русская История имела свой Средний век, не значит ли доказывать, что белокурый может также называться челове ком, как и черноволосый? Не значит ли доказывать, что между всяки ми двумя краями всегда бывает средина?...

Разве нужно сказывать, разве нужно кому-нибудь напоминать, что на Руси не было, например, Парижа или Лондона? Это знает вся кий, и не будет спорить никто. У нас, разумеется, не было Парижа, но была Москва;

у нас не было Товера, но был Кремль;

у нас не было За падного Среднего века, но был Восточный, Русский, – что и хотел я доказать, довести до сведения автора и его читателей, а может быть и последователей.

Петр Первый по необходимости, вследствие естественных гео графических отношений России к Европе, должен был остановить на родное развитие и дать ему на время другое направление...

Но прошло уже слишком сто лет, как он скончался, и полтора ста, как он начал действовать, а новое время идет быстрее древнего.

Период Петров оканчивается: главнейшие дела его довершены, первая задача его решена, ближайшая цель его достигнута, то есть: Северные враги наши смиренны, Россия заняла почетное место в политической системе государств Европейских, приняла в свои руки Европейское оружие и привыкла обращать оное с достаточною ловкостью, может по усмотрению употреблять все Европейские средства и пособия для дальнейшего развития своей собственной, на время замиравшей жиз ни во всех ее отраслях.

Занимается заря новой эры: Русские начинают припоминать се бя и уразумевать требования своего времени;

для избранных стано вится тяжким иностранное иго, умственное и ученое;

они убеждаются, что, склоняясь под оным, они не могут произвести ничего самобытно го, что чужеземные семена не принимаются, не пускают корней или производят один пустоцвет;

они убеждаются, что для собрания собст венной богатой жатвы нельзя поступать пока иначе, как возделывать свою землю, то есть разрабатывать свой язык, углубляться в свою ис торию, изучать характер, проникать в дух своего народа, во всех со кровенных тайниках его сердца, на всех горных высотах его души, одним словом, познавать самих себя. Они убеждаются, что настало время испытывать свои силы, – и блестящий успех вознаграждает не которые усилия!

Время безусловного поклонения Западу миновало, разве от лица людей запоздалых, которые не успели еще доучить старого курса, ме жду тем как начался уже новый. Им можно посоветовать, чтобы они постарались догнать уходящих, и стать наравне со своим веком, в чувствах уважения с своим веком, в чувствах уважения к самобытно сти, следовательно, своенародности и, следовательно, старины.

Только таким образом, продолжу я им наставление, можем мы исполнить ожидания самой Европы, ожидания всех друзей общего блага;

только таким образом можем мы исполнить свои человеческие обязанности. Мы должны явиться на Европейской сцене, стану упот реблять их любимые выражения, своеобразными индивидуумами, а не безжизненными автоматами;

мы должны показать там свои лица, а не мертвенные дагерротипы каких-то западных идеалов. Своим голосом должны мы произнести наше имя, своим языком должны мы сказать наше дело, а не на чуждом жаргоне, переводя из Немецкого компен диума и Французской хрестоматии;

наконец – посредством своих мо тивов мы должны выразить наш пафос: иначе нас не примет наша старшая братия;

с презрением, или много-много со состраданием, они отвратят взоры от жалких подражателей, которые тем несчастнее, чем кажутся себе счастливее. В гармонии не допускаются отголоски, даже самые верные, не только фальшивые, а одни самобытные звуки...

На нас разносят клевету, будто мы не уважаем Запада. Нет, мы не уступим нашим противникам в этом чувстве уважения;

мы изучали Запад, по крайней мере, не менее их;

мы дорого ценим услуги, ока занные им человечеству;

мы свято чтим тяжелые опыты, перенесен ные им для общего блага;

мы питаем глубокую благодарность за спа сительные указания, которые сделал он своим собратьям;

мы сочувст вуем всему прекрасному, высокому, чистому, где бы оно ни проявля лось – на Западе и Востоке, Севере и Юге, – но мы утверждаем, что старых опытов повторять не нужно, что указаниями пользоваться должно, что не все чужое прекрасно, что время оказало на Западе многие существенные недостатки, что, наконец, мы должны иметь собственный взгляд на вещи, а не смотреть по-прежнему глазами Французов, Англичан, Итальянцев, Прусаков, Австрийцев, Баварцев, Венгерцев и Турок. Ясно ли теперь для читателей, что эту клевету разносят на нас напрасно!...

Напрасно взводят на нас клевету, будто мы поклоняемся нечес тиво неподвижной старине. Нет, неподвижность старины нам против на столько же, как и бессмысленное шатанье новизны. Нет, не непод вижность, а вечное начало, Русский дух, веющий нам из заветных недр этой старины, мы чтим богобоязненно, и усердно молимся, чтоб он никогда не покидал Святой Руси, ибо только на этом краеугольном камне она могла стоять, прежде чем пройти все опасности, – поддер живается теперь, и будет стоять долго, если Богу угодно ее бытие.

Старина драгоценна нам как родимая почва, которая упитана – не скажу кровью, кровью упитана Западная земля, – но слезами наших предков, перетерпевших и Варягов, и Татар, и Литву, и жестокости Иоанна Грозного... и нашествие двадцати языков, и наваждение ле гионов духов, в сладкой, может быть, надежде, что отдаленные по томки вкусят от плода их трудной жизни, а мы, несмышленые, мы хо дим только плясать на их священных могилах, радуемся всякому пус тому поводу, ищем всякого предлога, даже несправедливого, надру гаться над их памятью, забывая пример нечестивого Хама, поражен ного на веки веков, в лице всего потомства, за свое легкомыслие.


И. В. Киреевский О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ И О ЕГО ОТНОШЕНИИ К ПРОСВЕЩЕНИЮ РОССИИ (1825) Общее мнение было таково, что различие между просвещением Европы и России существует только в степени, а не в характере и еще менее в духе или основных началах образованности. У нас (говорили тогда) было прежде только варварство: образованность наша начина ется с той минуты, как мы начали подражать Европе, бесконечно опе редившей нас в умственном развитии. Там науки процветали, когда у нас их еще не было;

там они созрели, когда у нас только начинают распускаться. Оттого там учители, мы ученики;

впрочем – прибавля ли обыкновенно с самодовольством, – ученики довольно смышлен ные, которые так быстро перенимают, что скоро, вероятно, обгонят своих учителей.

"Кто бы мог подумать, братцы, – говорил Петр в 1714 году в Ри ге, осушая стакан на новоспущенном корабле, – кто бы мог думать тому 30 лет, что вы, русские, будете со мною здесь, на Балтийском море строить корабли и пировать в немецких платьях? Историки, – прибавил он, – полагают древнее седалище наук в Греции;

оттуда пе решли они в Италию и распространились по всем землям Европы. Но невежество наших предков помешало им проникнуть далее Польши, хотя и поляки находились прежде в таком же мраке, в каком сперва были и все немцы и в каком мы живем до сих пор, и только благода ря бесконечным усилиям своих правителей могли они наконец от крыть глаза и усвоить себе европейское знание, искусства и образ жизни. Это движение наук на земле сравниваю я с обращением крови в человеке, и мне сдается, что они опять когда-нибудь покинут свое местопребывание в Англии, Франции и Германии и перейдут к нам на несколько столетий, чтобы потом снова возвратиться на свою ро дину, в Грецию".

Эти слова объясняют увлечение, с которым действовал Петр, и во многом оправдывают его крайности. Любовь к просвещению была его страстью. В нем одном видел он спасение для России, а источник его видел в одной Европе. Но его убеждение пережило его целым сто летием в образованном или, правильнее, в переобразованном им клас се его народа, и тому тридцать лет едва ли можно было встретить мыслящего человека, который бы постигал возможность другого про свещения, кроме заимствованного от Западной Европы.

Между тем с тех пор в просвещении западно-европейском и в просвещении европейско-русском произошла перемена.

Европейское просвещение во второй половине XIX века достиг ло той полноты развития, где его особенное значение выразилось с очевидной ясностью для умов, хотя несколько наблюдательных. Но результат этой полноты развития, этой ясности итогов был почти все общее чувство недовольства и обманутой надежды. Не потому запад ное просвещение оказалось неудовлетворительным, чтобы науки на Западе утратили свою жизненность;

напротив, они процветали, по видимому, еще более, чем когда-нибудь;

не потому, чтобы та или дру гая форма внешней жизни тяготела над отношениями людей или пре пятствовала развитию их господствующего направления;

напротив, борьба с внешним препятствием могла бы только укрепить пристра стие к любимому направлению, и никогда, кажется, внешняя жизнь не устраивалась послушнее и согласнее с их умственными требованиями.

Но чувство недовольства и безотрадной пустоты легло на сердце лю дей, которых мысль не ограничивалась тесным кругом минутных ин тересов именно потому, что самое торжество ума европейского обна ружило односторонность его коренных стремлений;

потому что при всем богатстве, при всей, можно сказать, громадности частных откры тий и успехов в науках общий вывод из всей совокупности знания представил только отрицательное значение для внутреннего сознания человека;

потому что при всем блеске, при всех удобствах наружных усовершенствований жизни самая жизнь лишена была своего сущест венного смысла, ибо, не проникнутая никаким общим, сильным убеж дением, она не могла быть ни украшена высокою надеждою, ни согре та глубоким сочувствием. Многовековый холодный анализ разрушил все те основы, на которых стояло европейское просвещение от самого начала своего развития, так что собственные его коренные начала, из которых оно выросло, сделались для него посторонними, чужими, противоречащими его последним результатам, между тем как прямою собственностью его оказался этот самый разрушивший его корни ана лиз, этот самодвижущийся нож разума.

Начала просвещения русского совершенно отличны от тех эле ментов, из которых составилось просвещение народов европейских.

Конечно, каждый из народов Европы имеет в характере своей образо ванности нечто особое, но эти частные, племенные и государственные или исторические особенности не мешают им всем составлять вместе то духовное единство, куда каждая особая часть входит как живой член в одно личное тело. Оттого посреди всех исторических случай ностей они развивались всегда в тесном и сочувственном соотноше нии. Россия, отделившись духом от Европы, жила и жизнью, отдель ною от нее. Англичанин, француз, итальянец, немец никогда не пере ставал быть европейцем, всегда сохраняя притом свою национальную особенность. Русскому человеку, напротив того, надобно было почти уничтожить свою народную личность, чтобы сродниться с образован ностью западною, ибо и наружный вид, и внутренний склад ума, вза имно друг друга объясняющие и поддерживающие, были в нем след ствием совсем другой жизни, проистекающей совсем из других ис точников.

Кроме разностей племенных еще три исторические особенности дали отличительный характер всему развитию просвещения на Запа де: особая форма, через которую проникало в него христианство, осо бый вид, в котором перешла к нему образованность древнеклассиче ского мира и, наконец, особые элементы, из которых сложилась в нем государственность.

Христианство было душою умственной жизни народов на Запа де, так же как и в России. Но в Западную Европу проникало оно един ственно через церковь римскую.

Образованность древнего дохристианского мира – второй эле мент, из которого развилось просвещение Европы, – была известна Западу до половины XV века почти исключительно в том особенном виде, какой она приняла в жизни древнего языческого Рима;

но другая сторона ее, образованность греческая и азиатская, в чистом виде сво ем почти не проникала в Европу до самого почти покорения Констан тинополя. Между тем Рим, как известно, далеко не был представите лем всего языческого просвещения: ему принадлежало только господ ство материальное над миром, между тем как умственное господство над ним принадлежало и языку и образованности греческой. Потому всю опытность человеческого ума, все достояние его, которое он до был себе в продолжение шеститысячелетних усилий, принимать един ственно в той форме, какую оно получило в образованности римской, значило принимать его в виде совершенно одностороннем и неминуе мо подвергаться опасности сообщить эту односторонность и характе ру собственной своей образованности. Так действительно и соверши лось с Европою. Когда же в XV веке греческие изгнанники перешли на Запад с своими драгоценными рукописями, то было уже поздно.

Образованность Европы, правда, оживилась;

но смысл ее остался тот же: склад ума и жизни был уже заложен. Греческая наука расширила круг знания и вкуса, разбудила мысли, дала умам полет и движение, но господствующего направления духа уже изменить не могла.

Наконец, третий элемент просвещения, образованность общест венная, представляет ту особенность на Западе, что почти ни в одном из народов Европы государственность не произошла из спокойного развития национальной жизни и национального самосознания, где господствующие религиозные и общественные понятия людей, во площаясь в бытовых отношениях, естественно вырастают, и крепнут, и связываются в одно общее единомыслие, правильно отражающееся в стройной цельности общественного организма. Напротив, общест венный быт Европы по какой-то странной исторической случайности почти везде возник насильственно, из борьбы на смерть двух враж дебных племен: из угнетения завоевателей, из противодействия завое ванных и, наконец, из тех случайных условий, которыми наружно кончались споры враждующих, несоразмерных сил.

Эти три элемента Запада: римская церковь, древнеримская обра зованность и возникшая из насилий завоевания государственность – были совершенно чужды древней России. Приняв учение христиан ское от Греции, она постоянно находилась в общении со вселенскою церковью. Образованность древнеязыческого мира переходила к ней уже сквозь учение христианское, не действуя на нее односторонним увлечением только впоследствии, утвердившись в образованности христианской, начинала она усваивать себе последние результаты наукообразного просвещения древнего мира, когда провидению, ви димо, угодно было остановить дальнейший ход ее умственного разви тия, спасая ее, может быть, от вреда той односторонности, которая неминуемо стала бы ее уделом, если бы ее рассудочное образование началось прежде, чем Европа докончила круг своего умственного раз вития, и когда, не обнаружив еще последних выводов своих, она мог ла тем безотчетнее и тем глубже завлечь ее в ограниченную сферу своего особенного развития. Христианство, проникнув в Россию, не встретило в ней тех громадных затруднений, с какими должно было бороться в Риме и Греции и в европейских землях, пропитанных рим скою образованностью. Чистому влиянию его учения на внутреннюю и общественную жизнь человека словенский мир не представлял тех неодолимых препятствий, какие оно находило в сомкнутой образо ванности мира классического и в односторонней образованности на родов западных. Во многом даже племенные особенности словенского быта помогали успешному осуществлению христианских начал. Меж ду тем основные понятия человека о его правах и обязанностях, о его личных, семейных и общественных отношениях не составлялись на сильственно из формальных условий враждующих племен и классов – как после войны проводятся искусственные границы между соседни ми государствами по мертвой букве выспоренного трактата. Но, не испытав завоевания, русский народ устраивался самобытно. Враги, угнетавшие его, всегда оставались вне его, не мешаясь в его внутрен нее развитие, Татары, ляхи, венгры, немцы и другие бичи, посланные ему провидением, могли только остановить его образование и дейст вительно остановили его, но не могли изменить существенного смыс ла его внутренней и общественной жизни...


Главная особенность умственного характера Рима должна была отразиться и в умственной особенности Запада. Но если мы захотим эту господствующую особенность римского образования выразить одною общею формулою, то не ошибемся, кажется, если скажем, что отличительный склад римского ума заключался в том именно, что в нем наружная рассудочность брала перевес над внутреннею сущно стью вещей...

Достойно замечания, что... духовная философия восточных от цов церкви, писавших после X века, – философия прямо и чисто хри стианская, глубокая, живая, возвышающая разум от рассудочного ме ханизма к высшему, нравственно свободному умозрению, философия, которая даже и для неверующего мыслителя могла бы быть поучи тельною, по удивительному богатству, и глубине, и тонкости своих психологических наблюдений, – несмотря, однако же, на все свои дос тоинства (я говорю здесь единственно о достоинствах умозрительных, оставляя в стороне значение богословское), была так мало доступна рассудочному направлению Запада, что не только никогда не была оценена западными мыслителями, но, что еще удивительнее, до сих пор осталась им почти вовсе неизвестною. По крайней мере ни один философ, ни один историк философии не упоминает об ней, хотя в каждой истории философии находим мы длинные трактаты о филосо фии индейской, китайской и персидской. Самые творения восточных писателей оставались долго неизвестными в Европе;

многие до сих пор еще остаются незнакомы им;

другие хотя известны, но оставлены без внимания, ибо не были поняты;

иные изданы еще весьма недавно и тоже не оценены...

Отсюда кроме различия понятий на Востоке и Западе происхо дит еще различие и в самом способе мышления богословско философском. Ибо, стремясь к истине умозрения, восточные мысли тели заботятся прежде всего о правильности внутреннего состояния мыслящего духа;

западные – более о внешней связи понятий. Восточ ные для достижения полноты истины ищут внутренней цельности ра зума: того, так сказать, средоточия умственных сил, где все отдельные деятельности духа сливаются в одно живое и высшее единство.

Западные, напротив того, полагают, что достижение полной ис тины, возможно и для разделившихся сил ума, самодвижно дейст вующих в своей одинокой отдельности. Одним чувством понимают они нравственное;

другим – изящное;

полезное – опять особым смыслом;

истинное понимают они отвлеченным рассудком, и ни одна способность не знает, что делает другая, покуда ее действие совер шится. Каждый путь, как предполагают они, ведет к последней цели, прежде чем все пути сойдутся в одно совокупное движение.

Бесчувственный холод рассуждения и крайнее увлечение сер дечных движений почитают они равно законными состояниями чело века, и когда в XIV веке узнали ученые Запада о стремлении восточ ных созерцателей сохранять безмятежность внутренней цельности ду ха, то издевались над этою мыслью, изобретая для нее всякого рода насмешливые прозвания... Вообще можно сказать, что центр духов ного бытия ими не ищется. Западный человек не понимает той живой совокупности высших умственных сил, где ни одна не движется без сочувствия других;

то равновесие внутренней жизни, которое отлича ет даже самые наружные движения человека, воспитанного в обычных преданиях православного мира, ибо есть в его движениях даже в са мые крутые переломы жизни что-то глубоко спокойное, какая-то не искусственная мерность, достоинство и вместе смирение, свидетель ствующие о равновесии духа, о глубине и цельности обычного само сознания. Европеец, напротив того, всегда готовый к крайним поры вам, всегда суетливый, когда не театральный, всегда беспокойный в своих внутренних и внешних движениях, только преднамеренным усилием может придать им искусственную соразмерность.

Учения св. отцов православной церкви перешли в Россию, мож но сказать, вместе с первым благовестом христианского колокола.

Под их руководством сложился и воспитался коренной русский ум, лежащий в основе русского быта.

Обширная русская земля даже во времена разделения своего на мелкие княжества всегда сознавала себя как одно живое тело и не столько в единстве языка находила свое притягательное средоточие, сколько в единстве убеждений, происходящих из единства верования в церковные постановления. Ибо ее необозримое пространство было все покрыто как бы одною непрерывною сетью, неисчислимым мно жеством уединенных монастырей, связанных между собою сочувст венными нитями духовного общения. Из них единообразно и едино мысленно разливался свет сознания и науки во все отдельные племена и княжества. Ибо не только духовные понятия народа из них исходи ли, но и все его понятия нравственные, общежительные и юридиче ские, переходя через их образовательное влияние, опять от них воз вращались в общественное сознание, приняв одно общее направление.

Безразлично составляясь изо всех классов народа, из высших и низ ших ступеней общества, духовенство, в свою очередь, во все классы и ступени распространяло свою высшую образованность, почерпая ее прямо из первых источников, из самого центра современного просве щения, который тогда находился в Цареграде, Сирии и на Святой го ре. И образованность эта так скоро возросла в России и до такой сте пени, что и теперь даже она кажется нам изумительною, когда мы вспомним, что некоторые из удельных князей XII и ХШ веков уже имели такие библиотеки, с которыми многочисленностью томов едва могла равняться первая тогда на Западе библиотека парижская;

что многие из них говорили на греческом и латинском языке так же сво бодно, как на русском, а некоторые знали притом и другие языки ев ропейские, что в некоторых уцелевших до нас писаниях XV века мы находим выписки из русских переводов таких творений греческих, ко торые не только не были известны Европе, но даже в самой Греции утратились после ее упадка и только в недавнее время и уже с вели ким трудом могли быть открыты в неразобранных сокровищницах Афона;

что в уединенной тишине монашеских келий, часто в глуши лесов, изучались и переписывались и до сих пор еще уцелели в ста ринных рукописях словенские переводы тех отцов церкви, которых глубокомысленные писания, исполненные высших богословских и философских умозрений, даже в настоящее время едва ли каждому немецкому профессору любомудрия придутся по силам мудрости (хо тя, может быть, ни один не сознается в этом);

наконец, когда мы вспомним, что эта русская образованность была так распространена, так крепка, так развита и потому пустила такие глубокие корни в жизнь русскую, что, несмотря на то, что уже полтораста лет прошло с тех пор, как монастыри наши перестали быть центром просвещения;

несмотря на то, что вся мыслящая часть народа своим воспитанием и своими понятиями значительно уклонилась, а в некоторых и совсем отделилась от прежнего русского быта, изгладив даже и память об нем из сердца своего, – этот русский быт, созданный по понятиям прежней образованности и проникнутый ими, еще уцелел почти неизменно в низших классах народа: он уцелел, хотя живет в них уже почти бес сознательно, уже в одном обычном предании, уже не связанный гос подством образующей мысли, уже не оживляющийся, как в старину, единомысленными воздействиями высших классов общества, уже не проникающийся, как прежде, вдохновительным сочувствием со всею совокупностью умственных движений отечества...

Какое бы ни было наше мнение о пришествии варягов: добро вольно ли вся русская земля призвала их, или одна партия накликала на другую;

но ни в каком случае это пришествие не было нашествием чужого племени;

ни в каком случае также оно не могло быть завоева нием, ибо если через полтораста лет так легко можно было выслать их из России, или, по крайней мере, значительную их часть, то как же могли бы они так легко завоевать ее прежде? Как могли бы так безмя тежно держаться в ней против ее воли? При них спокойно и естест венно совершалось образование ее общественных и государственных отношений, без всяких насильственных нововведений, единственно вследствие внутреннего устройства ее нравственных понятий. Со вве дением же христианства нравственные понятия русского человека из менились, а вместе с ними и его общежительные отношения, и потому все общественное устройство русской земли должно было в своем развитии принять также направление христианское...

Управляя таким образом общественным составом, как дух управляет составом телесным, церковь не облекала характером цер ковности мирских устройств, подобных рыцарско-монашеским орде нам, инквизиционным судилищам, и другим светско-духовным поста новлениям Запада;

но, проникая все умственные и нравственные убе ждения людей, она невидимо вела государство к осуществлению высших христианских начал, никогда не мешая его естественному развитию. И духовное влияние церкви на это естественное развитие общественности могло быть тем полнее и чище, что никакое истори ческое препятствие не мешало внутренним убеждениям людей выра жаться в их внешних отношениях.

Но искаженная завоеванием, рус ская земля в своем внутреннем устройстве не стеснялась теми насиль ственными формами, какие должны возникать из борьбы двух ненави стных друг другу племен, принужденных в постоянной вражде уст раивать свою совместную жизнь. В ней не было ни завоевателей, ни завоеванных. Она не знала ни железного разграничения неподвижных сословий, ни стеснительных для одного преимуществ другого, ни ис текающей оттуда политической и нравственной борьбы, ни сословно го презрения, ни сословной ненависти, ни сословной зависти. Она не знала, следственно, и необходимого порождения этой борьбы: искус ственной формальности общественных отношений и болезненного процесса общественного развития, совершающегося насильственны ми изменениями законов и бурными переломами постановлений. И князья, и бояре, и духовенство, и народ, и дружины княжеские, и дружины боярские, и дружины городские, и дружина земская – все классы и виды населения были проникнуты одним духом, одними убеждениями, однородными понятиями, одинаковою потребностью общего блага. Могло быть разномыслие в каком-нибудь частном об стоятельстве, но в вопросах существенных следов разномыслия поч ти не встречается.

Таким образом, русское общество выросло самобытно и естест венно, под влиянием одного внутреннего убеждения, церковью и бы товым преданием воспитанного.

Если бы кто захотел вообразить себе западное общество фео дальных времен, то не иначе мог бы сложить об нем картину, как представив себе множество замков, укрепленных стенами, внутри ко торых живет благородный рыцарь с своею семьею, вокруг которых поселена подлая чернь. Рыцарь был лицо, чернь – часть его замка.

Воинственные отношения этих личных замков между собою и их от ношения к вольным городам, к королю и к церкви составляют всю ис торию Запада.

Напротив того, воображая себе русское общество древних вре мен, не видишь ни замков, ни окружающей их подлой черни, ни бла городных рыцарей, ни борющегося с ними короля. Видишь бесчис ленное множество маленьких общин, по всему лицу земли русской расселенных, и имеющих каждая на известных правах своего распо рядителя, и составляющих каждая свое особое согласие, или свой ма ленький мир: эти маленькие миры, или согласия, сливаются в другие, большие согласия, которые, в свою очередь, составляют согласия об ластные и, наконец, племенные, из которых уже слагается одно общее огромное согласие всей русской земли, имеющее над собою великого князя всея Руси, на котором утверждается вся кровля общественного здания, опираются все связи его верховного устройства.

Вследствие таких естественных, простых и единодушных отно шений и законы, выражающие эти отношения, не могли иметь харак тер искусственной формальности;

но, выходя из двух источников: из бытового предания и из внутреннего убеждения, они должны были в своем духе, в своем составе и в своих применениях носить характер более внутренней, чем внешней правды, предпочитая очевидность существенной справедливости буквальному смыслу формы;

святость предания – логическому выводу;

нравственность требования – внеш ней пользе...

Между тем как римско-западная юриспруденция отвлеченно выводит логические заключения из каждого законного условия, гово ря: форма – это самый закон, и старается все формы связать в одну разумную систему, где бы каждая часть по отвлеченно-умственной необходимости правильно развивалась из целого и все вместе состав ляло не только разумное дело, но самый написанный разум;

право обычное, напротив того, как оно было в России, вырастая из жизни, совершенно чуждалось развития отвлеченно-логического. Закон в России не изобретался предварительно какими-нибудь учеными юрисконсультами;

не обсуживался глубокомысленно и красноречиво в каком-нибудь законодательном собрании, не падал потом, как снег на голову, посреди всей удивленной толпы граждан, ломая у них ка кой-нибудь уже заведенный порядок отношений. Закон в России не сочинялся, но обыкновенно только записывался на бумагу, уже после того, как он сам собою образовался в понятиях народа и мало-помалу, вынужденный необходимостью вещей, взошел в народные нравы и народный быт. Логическое движение законов может существовать только там, где самая общественность основана на искусственных ус ловиях;

где, следовательно, развитием общественного устройства мо жет и должно управлять мнение всех или некоторых. Но там, где об щественность основана на коренном единомыслии, там твердость нравов, святость предания и крепость обычных отношений не могут нарушаться, не разрушая самых существенных условий жизни обще ства. Там каждая насильственная перемена по логическому выводу была бы разрезом ножа в самом сердце общественного организма.

Ибо общественность там стоит на убеждениях, и потому всякие мне ния, даже всеобщие, управляя ее развитием, были бы для нее смерто носны...

Одно из самых существенных отличий правомерного устройст ва России и Запада составляют коренные понятия о праве поземель ной собственности. Римские гражданские законы, можно сказать, суть все не что иное, как развитие безусловности этого права. Западно европейские общественные устройства также произошли из разно видных сочетаний этих самобытных прав, в основании своем не огра ниченных и только в отношениях общественных принимающих неко торые взаимно условные ограничения. Можно сказать: все здание за падной общественности стоит на развитии этого личного права собст венности, так что и самая личность в юридической основе своей есть только выражение этого права собственности.

В устройстве русской общественности личность есть первое ос нование, а право собственности только ее случайное отношение. Об щине земля принадлежит потому, что община состоит из семей, со стоящих из лиц, могущих землю возделывать. С увеличением числа лиц увеличивается и количество земли, принадлежащее семье, с уменьшением – уменьшается. Право общины над землею ограничива ется правом помещика, или вотчинника;

право помещика условлива ется его отношением к государству. Отношения помещика к государ ству зависят не от поместья его, но его поместье зависит от его лич ных отношений. Эти личные отношения определяются столько же личными отношениями его отца, сколько и собственными, теряются неспособностью поддерживать их или возрастают решительным пере весом достоинств над другими, совместными личностями. Одним сло вом, безусловность поземельной собственности могла являться в Рос сии только как исключение. Общество слагалось не из частных собст венностей, к которым приписывались лица, но из лиц, которым при писывалась собственность...

Потому общежительные отношения русских были также отлич ны от западных. Я не говорю о различии некоторых частных форм, которые можно почитать несущественными случайностями народной особенности. Но самый характер народных обычаев, самый смысл общественных отношений и частных обычаев, самый смысл общест венных отношений и частных нравов был совсем иной. Западный че ловек раздробляет свою жизнь на отдельные стремления и, хотя свя зывает их рассудком в один общий план, однако же, в каждую минуту жизни является как иной человек. В одном углу его сердца живет чув ство религиозное, которое он употребляет при упражнениях благочес тия;

в другом – отдельно – силы разума и усилия житейских занятий;

в третьем – стремления к чувственным утехам;

в четвертом – нравст венно-семейное чувство;

в пятом – стремление к личной корысти;

в шестом – стремление к наслаждениям изящно-искусственным;

и каж дое из частных стремлений подразделяется еще на разные виды, со провождаемые особыми состояниями души, которые все являются разрозненно одно от другого и связываются только отвлеченным рас судочным воспоминанием...

Не так человек русский. Моляся в церкви, он не кричит от вос торга, не бьет себя в грудь, не падает без чувств от умиления;

напро тив, во время подвига молитвенного он особенно старается сохранить трезвый ум и цельность духа. Когда же не односторонняя напряжен ность чувствительности, но самая полнота молитвенного самосозна ния проникнет в его душу и умиление коснется его сердца, то слезы его льются незаметно и никакое страстное движение не смущает глу бокой тишины его внутреннего состояния...

Так русский человек каждое важное и неважное дело свое все гда связывал непосредственно с высшим понятием ума и с глубочай шим средоточием сердца.

Однако же надобно признаться, что это постоянное стремление к совокупной цельности всех нравственных сил могло иметь и свою опасную сторону. Ибо только в том обществе, где все классы равно проникнуты одним духом;

где повсеместно уважаемые и многочис ленные монастыри – эти народные школы и высшие университеты религиозного государства – вполне владеют над умами;

где, следо вательно, люди, созревшие в духовной мудрости, могут постоянно ру ководствовать других, еще не дозревших, – там подобное расположе ние человека должно вести его к высшему совершенству... Оттого ви дим мы иногда, что русский человек, сосредоточивая все свои силы в работе, в три дня может сделать больше, чем осторожный немец не сделает в тридцать;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.