авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Министерство транспорта Российской Федерации Морской государственный университет им. адм. Г. И. Невельского ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ХРЕСТОМАТИЯ ...»

-- [ Страница 3 ] --

но зато потом уже долго не может он добровольно приняться за дело свое. Вот почему при таком недозрелом состоянии и при лишении единодушного руководителя часто для русского чело века самый ограниченный ум немца, размеряя по часам и табличке меру и степень его трудов, может лучше, чем он сам, управлять по рядком его занятий.

Но в древней России эта внутренняя цельность самосознания, к которой самые обычаи направляли русского человека, отражалась и на формах его жизни семейной, где закон постоянного, ежеминутного самоотвержения был не геройским исключением, но делом общей и обыкновенной обязанности. До сих пор еще сохраняется этот характер семейной цельности в нашем крестьянском быту... Цельность семьи есть одна общая цель и пружина...

На Западе ослабление семейных связей было следствием общего направления образованности: от высших классов народа перешло оно к низшим, прямым влиянием первых на последние и неудержимым стремлением последних перенимать нравы класса господствующего.

Эта страстная подражательность тем естественнее, чем однороднее умственная образованность различных классов, и тем быстрее прино сит плоды, чем искусственнее характер самой образованности и чем более она подчиняется личным мнениям.

В высших слоях европейского общества семейная жизнь, говоря вообще, весьма скоро стала даже для женщин делом почти посторон ним. От самого рождения дети знатных родов воспитывались за глаза ми матери. Особенно в тех государствах, где мода воспитывать дочерей вне семьи, в отделенных от нее непроницаемыми стенами монастырях, сделалась общим обычаем высшего состояния, там мать семейства во все почти лишена была семейного смысла... Оттуда – особенно в госу дарствах, где воспитание женщин высшего круга совершалось вне се мьи, – произошло великолепное, обворожительное развитие общежи тельных утонченностей;

вместе с этим развитием и нравственное гниение высшего класса, и в нем первый зародыш знаменитого впо следствии учения о всесторонней эмансипации женщины.

В России между тем формы общежития, выражая общую цель ность быта, никогда не принимали отдельного, самостоятельного раз вития, оторванного от жизни всего народа, и потому не могли заглу шить в человеке его семейного смысла, ни повредить цельности его нравственного возрастания...

При таком устройстве нравов простота жизни и простота нужд была не следствием недостатка средств и не следствием неразвития образованности, но требовалась самым характером основного про свещения. На Западе роскошь была не противоречие, но законное следствие раздробленных стремлений общества и человека;

она была, можно сказать, в самой натуре искусственной образованности;

ее мог ли порицать духовные, в противность обычным понятиям, но в общем мнении она была почти добродетелью. Ей не уступали как слабости, но, напротив, гордились ею как завидным преимуществом. В средние века народ с уважением смотрел на наружный блеск, окружающий че ловека, и свое понятие об этом наружном блеске благоговейно сливал в одно чувство с понятием о самом достоинстве человека. Русский че ловек больше золотой парчи придворного уважал лохмотья юродиво го. Роскошь проникла в Россию, но как зараза от соседей. В ней изви нялись, ей поддавались, как пороку, всегда чувствуя ее незаконность, не только религиозную, но и нравственную и общественную.

Западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремился внут ренним возвышением над внешними потребностями избегнуть тяже сти внешних нужд. Если бы наука о политической экономии сущест вовала тогда, то, без всякого сомнения, она не была бы понятна рус скому. Он не мог бы согласить с цельностью своего воззрения на жизнь особой науки о богатстве. Он не мог бы понять, как можно с намерением раздражать чувствительность людей к внешним потреб ностям только для того, чтобы умножить их усилия к вещественной производительности. Он знал, что развитие богатства есть одно из второстепенных условий жизни общественной и должно потому нахо диться не только в тесной связи с другими высшими условиями, но и в совершенной им подчиненности.

Впрочем, если роскошь жизни еще могла, как зараза, проник нуть в Россию, то искусственный комфорт с своею художественною изнеженностью, равно как и всякая умышленная искусственность жизни, всякая расслабленная мечтательность ума, никогда не получи ли бы в ней право гражданства – как прямое и ясное противоречие ее господствующему духу.

По той же причине, если бы и изящные искусства имели время развиться в древней России, то, конечно, приняли бы в ней другой ха рактер, чем на Западе. Там развивались они сочувственно с общим движением мысли, и потому та же раздробленность духа, которая в умозрении произвела логическую отвлеченность, в изящных искусст вах породила мечтательность и разрозненность сердечных стремле ний. Оттуда языческое поклонение отвлеченной красоте...

Ложное направление изящных искусств еще глубже исказило характер просвещения европейского, чем само направление филосо фии, которая тогда только бывает пружиною развития, когда сама ре зультат его. Но добровольное, постоянное и, так сказать, одушевлен ное стремление к умышленному раздвоению внутреннего самосозна ния расщепляет самый корень душевных сил. Оттого разум обращает ся в умную хитрость, сердечное чувство – в слепую ярость, красота – в мечту, истина – в мнение, наука – в силлогизм, существенность – в предлог к воображению, добродетель – в самодовольство, а театраль ность является неотвязною спутницею жизни, внешнею прикрышкою лжи, как мечтательность служит ей внутреннею маскою.

Но назвав "самодовольство", я коснулся еще одного, довольно общего отличия западного человека от русского. Западный, говоря во обще, почти всегда доволен своим нравственным состоянием... Если же случится, что самые наружные действия его придут в противоре чие с общепринятыми понятиями о нравственности, он выдумывает себе особую, оригинальную систему нравственности, вследствие ко торой его совесть опять успокаивается. Русский человек, напротив то го, всегда живо чувствует свои недостатки и, чем выше восходит по лестнице нравственного развития, тем более требует от себя и потому тем менее бывает доволен собою. При уклонениях от истинного пути он не ищет обмануть себя каким-нибудь хитрым рассуждением, при давая наружный вид правильности своему внутреннему заблуждению;

но даже в самые страстные минуты увлечения всегда готов сознать его нравственную незаконность...

Христианство проникало в умы западных народов через учение одной римской церкви – в России оно зажигалось на светильниках всей церкви православной;

богословие на Западе приняло характер рассудочной отвлеченности – в православном мире оно сохранило внутреннюю цельность духа;

там раздвоение сил разума – здесь стремление... к ней посредством внутреннего возвышения самосозна ния к сердечной цельности и средоточению разума;

там искание на ружного, мертвого единства – здесь стремление к внутреннему, жи вому;

там церковь смешалась с государством, соединив духовную власть со светскою и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера, – в России она оставалась не сме шанною с мирскими целями и устройством;

там схоластические и юридические университеты – в древней России молитвенные мона стыри, сосредоточивавшие в себе высшее знание;

там рассудочное и школьное изучение высших истин – здесь стремление к их живому и цельному познаванию;

там взаимное прорастание образованности языческой и христианской – здесь постоянное стремление к очище нию истины;

там государственность из насилий завоевания – здесь из естественного развития народного быта, проникнутого единст вом основного убеждения;

там враждебная разграниченность сосло вий – в древней России их единодушная совокупность при естест венной разновидности;

там искусственная связь рыцарских замков с их принадлежностями составляет отдельные государства – здесь со вокупное согласие всей земли духовно выражает неразделимое един ство;

там поземельная собственность – первое основание граждан ских отношений – здесь собственность только случайное выражение отношений личных;

там законность формально-логическая – здесь выходящая из быта;

там наклонность права к справедливости внеш ней – здесь предпочтение внутренней;

там юриспруденция стремится к логическому кодексу – здесь вместо наружной связанности формы с формою ищет она внутренней связи правомерного убеждения с убеж дениями веры и быта;

там законы исходят искусственно из господ ствующего мнения – здесь они рождались естественно из быта;

там улучшения всегда совершались насильственными переменами – а здесь стройным естественным возрастанием;

там волнение духа партий – здесь незыблемость основного убеждения;

там прихоть моды – здесь твердость быта;

там шаткость личной самозаконности – здесь крепость семейных и общественных связей;

там щеголеватость роскоши и искусственность жизни – здесь простота жизненных по требностей и бодрость нравственного мужества;

там изнеженность мечтательности – здесь здоровая цельность разумных сил;

там внут ренняя тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нрав ственном совершенстве – у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требовательности нравственного усовершения;

одним словом, там раздвоение духа, раздвоение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение сословий, раздвоение обще ства, раздвоение семейных прав и обязанностей, раздвоение нравст венного и сердечного состояния, раздвоение всей совокупности и всех отдельных видов бытия человеческого, общественного и частного;

в России, напротив того, преимущественное стремление к цельности бытия внутреннего и внешнего, общественного и частного, умозри тельного и житейского, искусственного и нравственного. Потому, ес ли справедливо сказанное нами прежде, то раздвоение и цельность, рассудочность и разумность будут последним выражением западноев ропейской и древнерусской образованности.

Но здесь естественно приходит вопрос: отчего же образован ность русская не развилась полнее образованности европейской преж де введения в Россию просвещения западного? Отчего не опередила Россия Европу? Отчего не стала она во главе умственного движения всего человечества, имея столько залогов для правильного и всеобъ емлющего развития духа?...

В чем же заключалась особенность России сравнительно с дру гими народами мира православного и где таилась для нее опасность?

И не развилась ли эта особенность в некоторое излишество, могущее уклонить ее умственное направление от прямого пути к назначенной ему цели?...

Особенность России заключалась в самой полноте и чистоте то го выражения, которое христианское учение получило в ней, во всем объеме ее общественного и частного быта. В этом состояла главная сила ее образованности;

но в этом же таилась и главная опасность для ее развития. Чистота выражения так сливалась с выражаемым духом, что человеку легко было смешать их значительность и наружную форму уважать наравне с ее внутренним смыслом. От этого смешения, конечно, ограждал его самый характер православного учения, пре имущественно заботящегося о цельности духа. Однако же разум уче ния, принимаемого человеком, не совершенно уничтожает в нем об щечеловеческую слабость. В человеке и в народе нравственная свобо да воли не уничтожается никаким воспитанием и никакими постанов лениями...

Таким образом уважение к преданию, которым стояла Россия, нечувствительно для нее самой перешло в уважение более наружных форм его, чем его оживляющего духа. Оттуда произошла та односто ронность в русской образованности, которой резким последствием был Иоанн Грозный и которая через век после была причиною раско лов и потом своею ограниченностью должна была в некоторой части мыслящих людей произвести противоположную себе, другую одно сторонность: стремление к формам чужим и к чужому духу.

Но корень образованности России живет еще в ее народе, и, что всего важнее, он живет в его святой православной церкви. Потому на этом только основании, и ни на каком другом, должно быть воздвиг нуто прочное здание просвещения России, созидаемое доныне из смешанных и большею частью чуждых материалов и потому имею щее нужду быть перестроенным из чистых собственных материалов...

Вырвавшись из-под гнета рассудочных систем европейского любо мудрия, русский образованный человек в глубине особенного, недос тупного для западных понятий, живого, цельного умозрения святых отцов церкви найдет самые полные ответы именно на те вопросы ума и сердца, которые всего более тревожат душу, обманутую последними результатами западного самосознания. А в прежней жизни отечества своего он найдет возможность понять развитие другой образованно сти.

Тогда возможна будет в России наука, основанная на самобыт ных началах, отличных от тех, какие нам предлагает просвещение ев ропейское. Тогда возможно будет в России искусство, на самородном корне расцветающее. Тогда жизнь общественная в России утвердится в направлении, отличном от того, какое может ей сообщить образо ванность западная.

Однако же, говоря "направление", я неизлишним почитаю при бавить, что этим словом я резко ограничиваю весь смысл моего жела ния. Ибо если когда-нибудь случилось бы мне увидеть во сне, что ка кая-либо из внешних особенностей нашей прежней жизни, давно по гибшая, вдруг воскресла посреди нас и в прежнем виде своем вмеша лась в настоящую жизнь нашу, то это видение не обрадовало бы меня.

Напротив, оно испугало бы меня. Ибо такое перемещение прошлого в новое, отжившего в живущее было бы то же, что перестановка колеса из одной машины в другую, другого устройства и размера: в таком случае или колесо должно сломаться, или машина. Одного только же лаю я: чтобы те начала жизни, которые хранятся в учении святой пра вославной церкви, вполне проникнули убеждения всех степеней и со словий наших, чтобы эти высшие начала, господствуя над просвеще нием европейским, не вытесняя его, но, напротив, обнимая его своею полнотою, дали ему высший смысл и последнее развитие и чтобы та цельность бытия, которую мы замечаем в древней, была навсегда уде лом настоящей и будущей нашей православной России...

К. С. Аксаков ОБ ОСНОВНЫХ НАЧАЛАХ РУССКОЙ ИСТОРИИ (1849) Нравственное дело должно и совершаться нравственным путем, без помощи внешней, принудительной силы. Вполне достойный путь один для человека, путь свободного убеждения, путь мира, тот путь, который открыл нам Божественный Спаситель и которым шли Его Апостолы. Этот путь внутренней правды смутно мог чувствоваться и языческими народами... Под влиянием веры в нравственный подвиг, возведенный на степень исторической задачи целого общества, обра зуется своеобразный быт, мирный и кроткий характер, и, конечно, ес ли можем найти у кого-нибудь такой нравственный строй жизни... то это у племен бытовых, по преимуществу у племен Славянских. Но возможен ли такой быт на земле?

Существует другой путь, по-видимому более удобный и про стой;

внутренний строй переносится вовне, и духовная свобода пони мается только как устройство, порядок (наряд);

основы, начала жизни понимаются как правила и предписания. Все формулируется. Это путь не внутренней, а внешней правды, не совести, а принудительного за кона. Но такой путь имеет несчислимые невыгоды. Прежде всего формула, какая бы то ни была, не может обнять жизни;

потом, налага ясь извне и являясь принудительною, она утрачивает самую главную силу, силу внутреннего убеждения и свободного ее признания;

давая таким образом человеку возможность опираться на закон, вооружен ный принудительною силою, она усыпляет склонный к лени дух чело веческий, легко и без труда успокаивая его исполнением наложенных формальных требований и избавляя от необходимости внутренней нравственной деятельности и внутреннего возрождения. Это путь внешней правды, путь государства. Этим путем двинулось Западное человечество...

В России история застает Славян северных под властью Варя гов, южных – под властью Козар. Северные Славяне прогоняют Варя гов, и, может быть, вследствие ли их владычества, возникает вражда между ними и ссоры друг с другом.

Таковы были главные помехи, и Земля, чтобы спасти себя, свою земскую жизнь решается призвать на защиту Государство. Но надо заметить, Славяне не образуют из себя Государство, они призывают его: они не из себя избирают князя, а ищут его за морем;

таким обра зом, они не смешивают Землю с Государством, прибегая к последнему как к необходимости для сохранения первой. Государство, полити ческое устройство не сделалось целью их стремления, ибо они отде ляли себя или земскую жизнь от Государства, и для сохранения пер вой призвали последнее.

Ничья история не начинается так. Если спорили о времени су ществования этого факта, то здесь сила в его смысле;

позднейшие ча стные призвания подтверждают тот же смысл.

Призвание было добровольное. Земля и Государство не смеша лись, а раздельно стали в союз друг с другом. В призвании доброволь ном означились уже отношения Земли и Государства – взаимная до веренность с обеих сторон. Не брань, не вражда, как это было у дру гих народов, вследствие завоевания, а мир, вследствие добровольного призвания.

Так начинается Русская история. Две силы в ее основании, два двигателя и условия во всей Русской истории: Земля и Государство...

К. С. Аксаков О ТОМ ЖЕ (предположительно 1850) Россия – земля совершенно самобытная, вовсе не похожая на Европейские государства и страны. Очень ошибутся те, которые вздумают прилагать к ней Европейские воззрения и на основании их судить о ней.

Как занимателен и важен самобытный путь России до совра щения ее (хотя отчасти) на путь Западный и до подражания Западу!

Как любопытны обстоятельства и последствия этого совращения, и, наконец, как занимательно и важно современное состояние России, вследствие предыдущего переворота, и ее современное отношение к Западу!

История нашей родной земли так самобытна, что разнится с са мой первой своей минуты. Здесь-то, в самом начале, разделяются эти пути Русский и Западно-Европейский до той минуты, когда странно и насильственно встречаются они, когда Россия дает страшный крюк, кидает родную дорогу и примыкает к Западной...

Все Европейские государства основаны завоеванием. Вражда есть начало их. Власть явилась там неприязненной и вооруженной и насильственно утвердилась у покоренных народов... Русское государ ство, напротив, было основано не завоеванием, а добровольным при званием власти. Поэтому не вражда, а мир и согласие есть его нача ло... Таким образом рабское чувство покоренного легло в основании Западного государства;

свободное чувство разумно и добровольно призвавшего власть легло в основании государства русского. Раб бун тует против власти, им непонимаемой, без воли его на него наложен ной и его не понимающей. Человек свободный не бунтует против вла сти, им понятой и добровольно призванной.

Итак, в основании государства Западного: насилие, рабство и вражда. В основании государства Русского: добровольность, свобода и мир. Эти начала составляют важное и решительное различие между Русью и Западной Европой и определяют историю той и другой.

Пути совершенно разные... до такой степени, что никогда не мо гут сойтись между собой, и народы, идущие ими, никогда не согла сятся в своих воззрениях... пути эти стали еще различнее, когда важ нейший вопрос для человечества присоединился к ним: вопрос Веры.

Благодать сошла на Русь. Православная Вера была принята ею. Запад пошел по дороге католицизма... если мы не ошибаемся, то скажем, что по заслугам дался и истинный, и ложный путь Веры, – первый Руси, второй – Западу...

К. С. Аксаков О РУССКОЙ ИСТОРИИ (1850) Русская история совершенно отличается от Западно Европейской и от всякой другой истории. Ее не понимали до настоя щего времени, потому что приходили к ней с готовыми исторически ми рамками, заимствованными у Запада, и хотели ее туда насильно втискать, потому что хотели ее учить, а не у нее учиться;

одним словом, потому, что позабыли свою народность и потеряли само бытный русский взгляд... Были патриоты на Западный лад, им хоте лось бы увидать в Русской истории всех Западных героев, все За падные славные дела, и они раскрашивали Русскую историю ино странными красками: дело, разумеется, не клеилось, и история только обезображивалась...

Русская история, в сравнении с историей Запада Европы, отли чается такой простотой, что приведет в отчаяние человека, привыкше го к театральным выходкам.

Русский народ не любит становиться в красивые позы;

в его ис тории вы не встретите ни одной фразы, ни одного красивого эффекта, ни одного яркого наряда, какими поражает и увлекает вас история За пада, личность в Русской истории играет вовсе не большую роль;

принадлежность личности – необходимо гордость, а гордости и всей обольстительной красоты ее – и нет у нас... Не от недостатка сил и духа, не от недостатка мужества возникает такое кроткое явление!

Народ Русский, когда бывал вынужден обстоятельствами явить свои силы, обнаруживал их в такой степени, что гордые и знаменитые храбростью народы, эти лихие бойцы человечества, падали в прах пе ред ним, смиренным, и тут же, в минуту победы, дающим пощаду.

Смирение, в настоящем смысле, несравненно большая и высшая сила духа, чем всякая гордая, бесстрашная доблесть... Но Русский народ не впал и в другую гордость, в гордость смирения, в гордость Верою, т.

е. он не возгордился тем, что он имеет Веру. Нет, это народ христиан ский в настоящем смысле этого слова, постоянно чувствующий свою греховность... Да не подумают, чтобы я считал историю Русскую ис торией народа святого... Нет, конечно, это народ грешный (безгреш ного народа быть не может), но постоянно, как христианин, падаю щий и кающийся, – не гордящийся грехами своими, не имеющий именно тех блестящих суетных сторон, той славы, величания и гордо сти земной других народов, которые показывают уже не христианский путь... Сравнение Русской земли с Западом в настоящее время необ ходимо: 1) Потому, что поклонники Запада и порицатели Русской жизни на него указывают и непременно вызывают нас на то же самое.

2) Потому, что у нас теперь и вообще господствует Западная точка воззрения на жизнь и на историю, почему отделение Русской жизни от Запада, ее отличие, выставлять необходимо. 3) Наконец, потому, что Россия подверглась сильно влиянию Запада, что часть Русской земли, именно те сословия, которые считаются передовыми, пользуются преимуществами, властью и богатством, пошли на Западный путь;

по тому что Запад вошел и в Россию, находится и в ней, если не переро ждая, то искажая Русских людей, увлекая их за собой, делая их жал кими себе и своей лжи подражателями, отрывая их от самобытности, от их родных, святых начал...

Страшные преступления Запада, его превосходящее всякую ме ру зверство, предательство, все возможные гнусности составляют едва ли не противоположность к темной стороне истории Русской. В Рус ской истории встречаются преступления, но они лишены этого страш ного, нечеловеческого характера, по которому человек становится в разряд животных как новый совершеннейший вид его и которым от личаются кровавые дела Запада... Есть падения, пороки, но они не лишены человеческого характера, и если встречается злодейство, то впечатление, производимое им, показывает, как живо в Русской земле человеческое чувство...

Запад весь проникнут ложью внутренней, фразой и эффектом, он постоянно хлопочет о красивой позе, картинном положении. Кар тинка для него все. Покуда он был молод, картинка была еще хороша и красива сама по себе... Но когда молодость его прошла, когда исчез ли кипящие силы жизни и осталась одна только картинка, одна фраза, даже без пылкости юношеской, тогда это становится в высшей степе ни жалким, и сказать ли? – отвратительным явлением... Скука, и безу частие, отсутствие энергии во всех кровопролитиях и смятениях.

Старческие мечты Запада, мечты, лишенные своей единственной правды, кипения молодой крови... которыми он разгорячал себя так долгое время, подействовали на него, как раздражительное средство, и привели в механическое движение его ослабевший организм...

Из могучей земли, могучей более всего Верой и внутренней жизнью, смирением и тишиной, Петр захотел образовать могущество и славу земную...оторвать Русь от родных источников ее жизни...

втолкнуть Русь на путь Запада... путь ложный и опасный. Петр подчи нил Россию влиянию Запада;

всем известное подражание Западу до ходило до неистовства. От Запада Россия принимала все, начиная от начал до результатов, от образа мыслей до языка и покроя платья... Но – благодарение Богу – не вся Россия, а только часть пошла этим пу тем. Только часть России оставила путь смирения и, следовательно, Веры – в делах по крайней мере. Но эта часть сильна и богата, от нее зависит другая, не изменившая Вере и земле родной... Слава Богу, и среди этой части, изменившей родной земле, возникла мысль, что на до воротиться к началам родной земли, что путь Запада ложен, что постыдно подражание ему, что Русским надо быть Русскими, идти пу тем Русским, путем Веры, смирения, жизни внутренней, надо возвра тить самый образ жизни, во всех его подробностях, на началах этих основанный, и, следовательно, надо освободиться совершенно от За пада, как от его начала, так и от направления, от образа жизни, от язы ка, от одежды, от привычек, обычаев его, именно от этого света и светскости, вошедших к нам, одним словом, от всего, что запечатлено печатью его духа, что вытекает даже как малейший результат из его направления!

А. И. Герцен О РАЗВИТИИ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ИДЕЙ В РОССИИ (1850) Мы ничего не пророчим;

но мы не думаем также, что судьбы человечества пригвождены к Западной Европе. Если Европе не удаст ся подняться путем общественного преобразования, то преобразуются иные страны;

есть среди них и такие, которые уже готовы к этому движению, другие к нему готовятся. Одна из них известна – это Се веро-Американские Штаты;

другую же, полную сил, но вместе и ди кости – знают мало или плохо.

Вся Европа на все лады, в парламентах и в клубах, на улицах и в газетах, повторяла вопль берлинского "Krakehler" "Русские идут, рус ские идут". И, в самом деле, они не только идут, но пришли, благода ря Габсбургскому дому, и, быть может, они скоро продвинутся еще далее, благодаря дому Гогенцоллернов. Никто не знает как следует, что же собой представляют эти русские, эти варвары, эти казаки;

Ев ропа знает этот народ лишь по борьбе, из коей он вышел победителем.

Цезарь знал галлов лучше, чем современная Европа знает Россию. По ка она имела веру в себя, пока будущее представлялось ей лишь про должением ее развития, она могла не заниматься другими народами;

теперь же положение вещей сильно изменилось. Это высокомерное невежество Европе более не к лицу.

И каждый раз, когда она станет упрекать русских за то, что они рабы, – русские будут вправе спросить: "А вы, разве вы свободны?" По правде говоря, XVIII век уделял России более глубокое и бо лее серьезное внимание, чем XIX, – быть может, потому, что он менее ее опасался.

Такие люди, как Миллер, Шлоссер, Эверс, Левек, посвятили часть своей жизни изучению истории России с применением тех же научных приемов, какие в области физической применяли к ней Пал лас и Гмелин. Философы и публицисты, со своей стороны, с любо пытством наблюдали редкий пример правительства, деспотического и революционного одновременно. Они видели, что престол, утвержден ный Петром I, имел мало сходства с феодальными и традиционными престолами Европы.

Оба раздела Польши явились первым бесчестием, запятнавшим Россию. Европа не поняла всего значения этого события, ибо она была тогда отвлечена другими заботами. Она присутствовала, едва дыша, при великих событиях, которыми уже давала о себе знать Француз ская революция. Российская императрица, естественно, протянула ре акции свою руку, запятнанную польской кровью. Она предложила ре акции шпагу Суворова, свирепого живодера Праги. Поход Павла в Швейцарию и Италию был совершенно лишен смысла и лишь восста новил общественное мнение против России.

Сумасбродная эпоха нелепых войн, которую французы еще до сих пор называют периодом своей славы, завершилась их нашествием на Россию;

то было заблуждением гения, так же как и египетский по ход. Бонапарту вздумалось показать себя вселенной стоящим на груде трупов. К хвастовству пирамидами он захотел присоединить хвастов ство Москвой и Кремлем. На этот раз его постигла неудача;

он поднял против себя весь народ, который решительно схватился за оружие, прошел по его пятам через всю Европу и взял Париж.

Судьба этой части мира несколько месяцев находилась в руках императора Александра, но он не сумел воспользоваться ни своей по бедой, ни своим положением;

он поставил Россию под одно знамя с Австрией, как будто между этой прогнившей и умирающей империей и юным государством, только что появившимся во всем своем вели колепии, было что-нибудь общее, как будто самый деятельный пред ставитель славянского мира мог иметь те же интересы, что и самый яростный притеснитель славян.

Этим чудовищным союзом с европейской реакцией Россия, не задолго до того возвеличенная своими победами, унизилась в глазах всех мыслящих людей. Они печально покачали головой, увидев, как страна эта, впервые проявившая свою силу, предлагает сразу же руку и помощь всему ретроградному и консервативному, и притом вопреки своим собственным интересам...

Поносите сколько вам будет угодно и осыпайте упреками пе тербургское самодержавие и печальное постоянство нашей безропот ности, но поносите деспотизм повсюду и распознавайте его, в какой бы форме он ни проявлялся. Оптический обман, при помощи которого рабству придавали видимость свободы, рассеялся.

Скажу еще раз: если ужасно жить в России, то столь же ужасно жить и в Европе...

Европа с каждым днем становится все более похожей на Пе тербург;

есть даже страны, более похожие на Петербург, чем сама Россия...

История России – не что иное, как история эмбрионального развития славянского государства;

до сих пор Россия только устраи валась. Все прошлое этой страны, с IX века, нужно рассматривать как путь к неведомому будущему, которое начинает брезжить перед нею.

Подлинную историю России открывает собой лишь 1812 год;

все, что было до того, – только предисловие.

Основные силы русского народа никогда по-настоящему не об ращались на собственное его развитие, как это имело место у народов германо-романских.

Россия IX века представляется государством совершенно иного склада, чем государства Запада. Народонаселение в большинстве сво ем принадлежало к однородной расе, рассеянной по весьма обширной и малонаселенной территории. Того различия, которое наблюдается повсюду между племенем завоевателей и покоренными племенами, здесь не было. Слабые, несчастные племена финнов, разбросанные и словно затерянные среди славян, прозябали вне всякого движения – в безропотной ли покорности, в дикой ли своей независимости;

никако го значения для русской истории они не имели. Норманны (варяги), давшие России княжеский род, который правил ею без перерыва до конца XVI века, были скорее организаторами, чем завоевателями.

Призванные новгородцами, они захватили власть и спустя короткое время распространили ее до Киева.

Через несколько поколений варяжские князья и их дружинники утратили национальные черты и смешались со славянами, сообщив им, однако, стремление к деятельности и влив новую жизнь во все об ласти этого едва устроившегося государства.

В славянском характере есть что-то женственное;

этой умной, крепкой расе, богато одаренной разнообразными способностями, не хватает инициативы и энергии. Славянской натуре как будто недоста ет чего-то, чтобы самой пробудиться, она как бы ждет толчка извне.

Для нее всегда труден первый шаг, но малейший толчок приводит в действие силу, способную к необыкновенному развитию. Роль нор маннов подобна той, какую позже сыграл Петр Великий при помощи западной цивилизации...

Но если русское государство и отличалось... существенным об разом от других государств Европы, это отнюдь не дает права предпо лагать, что оно стояло ниже их до XIV века. Русский народ в те вре мена был свободнее народов феодального Запада. С другой стороны, это славянское государство не больше походило и на соседние азиат ские государства. Если в нем и были какие-то восточные элементы, то все же во всем преобладал характер европейский. Славянский язык, бесспорно, принадлежит к языкам индоевропейским, а не к индоази атским;

кроме того, славянам чужды и эти внезапные порывы, пробу ждающие фанатизм всего населения, и это равнодушие, способст вующее тому, что одна и та же форма общественной жизни сохраня ется долгие века, переходя от поколения к поколению. Хотя у славян ских народов чувство личной независимости так же мало развито, как у народов Востока, однако же надобно отметить следующее различие между ними: личность славянина была без остатка поглощена общи ной, деятельным членом которой он являлся, тогда как на Востоке личность человека была без остатка поглощена племенем или госу дарством, в жизни которых он принимал лишь пассивное участие.

На взгляд Европы, Россия была страной азиатской, на взгляд Азии – страной европейской;

эта двойственность вполне соответство вала ее характеру и ее судьбе, которая, помимо всего прочего, заклю чается и в том, чтобы стать великим караван-сараем цивилизации ме жду Европой и Азией.

Даже в самой религии чувствуется это двойное влияние. Хри стианство – европейская религия, это религия Запада;

приняв его, Россия тем самым отдалилась от Азии, но христианство, воспринятое ею, было восточным – оно шло из Византии.

Характер русских славян очень сходен с характером всех других славян, начиная с иллирийцев и черногорцев и кончая поляками, с ко торыми русские вели столь долгую борьбу. Самой отличительной чертой русских славян (не считая иноземного влияния, которому под верглись различные славянские племена) было непрерывное упорное стремление стать независимым сильным государством. Этой социаль ной пластичности в большей или меньшей степени не хватает другим славянским народам, даже полякам. Стремление устроить и расши рить государство возникает еще во времена первых князей, пришед ших в Киев;

через тысячу лет оно снова проявилось в Николае.

Стремление это узнаешь и в неотступной мысли овладеть Византией, и в том одушевлении, с каким поднялся весь народ (в 1612 и в годах) на защиту своей национальной независимости. Сыграл ли здесь роль инстинкт или унаследованный дух норманнов, а быть может, то и другое вместе, но здесь причина того неоспоримого факта, что Рос сия, единственная среди всех славянских стран, могла сложиться в стройное, могучее государство. Иноземное влияние даже способство вало так или иначе этому развитию, облегчая централизацию и пре доставляя правительству средства, которых у последнего не было.

После норманнского первым иноземным элементом, приме шавшимся к русской национальности, был византийский. Пока на следники Святослава лелеяли мечту о завоевании восточного Рима, этот Рим предпринял и завершил их духовное подчинение. Обраще ние России в православие является одним из тех важных событий, не исчислимые последствия которых, сказываясь в течение веков, порой изменяют лицо всего мира. Не случись этого, нет сомнения, что спус тя полстолетия или столетие в Россию проник бы католицизм и пре вратил бы ее во вторую Хорватию или во вторую Чехию.

Приобретенное влияние на Россию являлось огромной победой для угасающей византийской империи и для византийской церкви, униженной своей соперницей. Отлично понимая это, константино польское духовенство, со свойственным ему коварством, окружало князей монахами и само намечало глав духовной иерархии. Итак, на следник, защитник, мститель за все, что претерпела в прошлом или претерпит в будущем греческая церковь, был найден, но не в лице Анатолии или Антиохии, а в лице народа, страна которого простира лась от Черного моря до Белого. Греческое православие связало не расторжимыми узами Россию и Константинополь;

оно укрепило есте ственное тяготение русских славян к этому городу и подготовило сво ей религиозной победой грядущую победу над восточной столицей единственному могущественному народу, который исповедует грече ское православие.

Когда Магомет II вошел победителем в Константинополь, цер ковь пала к ногам русских князей и с той поры не переставала указы вать им на полумесяц над собором св. Софии...

Вскоре к византийскому влиянию добавилось другое, еще более чуждое западному духу – влияние монгольское. Татары пронеслись над Россией подобно туче саранчи, подобно урагану, сокрушавшему все, что встречалось на его пути. Они разоряли города, жгли деревни, грабили друг друга и после всех этих ужасов исчезали за Каспийским морем, время от времени посылая оттуда свои свирепые орды, чтобы напомнить покоренным народам о своем господстве. Внутреннего же строя государства, его администрации и правительства кочевники победители не трогали. Они не только предоставили населению сво бодно исповедовать греческую веру, но ограничили свою власть над русскими князьями лишь требованием признать татарское владычест во, являться к ханам за своей инвеститурой и платить установленную дань. Монгольское иго, тем не менее, нанесло стране ужасный удар:

материальный ущерб после неоднократных опустошений привел к полному истощению народа – он согнулся под тяжким гнетом нище ты. Люди бежали из деревень, бродили по лесам, никто из жителей не чувствовал себя в безопасности;

к податям прибавилась выплата дани, за которою, при малейшем опоздании, приезжали баскаки, обладав шие неограниченными полномочиями, и тысячи татар и калмыков.

Именно в это злосчастное время, длившееся около двух столетий, Рос сия и дала обогнать себя Европе. У преследуемого, разоренного, все гда запуганного народа появились черты хитрости и угодливости, присущие всем угнетенным: общество пало духом...

Петр I не был ни восточным царем, ни деспотом;

то был дес пот наподобие Комитета общественного спасения, деспот и по сво ему положению, и во имя великой идеи, утверждавшей неоспоримое его превосходство над всем, что его окружало... он мечтал об ог ромной России, о гигантском государстве, которое простерлось бы до самых глубин Азии, стало бы властелином Константинополя и судеб Европы...

Произведенная Петром I революция разделила Россию на две части: по одну сторону остались крестьяне свободных и господских общин, посадские крестьяне и мещане;

то была старая Россия – кон сервативная, общинная, традиционная Россия, строго православная или же раскольническая, неизменно религиозная, носившая нацио нальную одежду и ничего не воспринявшая от европейской цивилиза ции. На эту часть нации правительство, что случается при победив ших революциях, смотрело как на сборище недовольных, почти как на бунтовщиков. Находясь в немилости, в неопределенном положении, вне закона, она была отдана на волю другой части нации. Новую Рос сию составляло созданное Петром I дворянство, все потомки бояр, все гражданские чиновники и, наконец, армия. Быстрота, с которою эти классы освободились от своих обычаев, была поразительна, все умст венное и политическое движение сосредоточилось лишь в дворянстве.

За исключением пугачевского эпизода и пробуждения народа в году история России – не что иное, как история русского правитель ства и русского дворянства. Если судить о русском дворянстве по ана логии с всемогущей английской аристократией или жалкой аристо кратией немецкой, то никогда не удастся объяснить, что сейчас проис ходит в России...

Цивилизация очень быстро распространилась в верхних слоях дворянства, но она была насквозь иноземной, и единственной нацио нальной чертой в ней оказалась известная грубоватость, странным об разом уживавшаяся с формами французской вежливости. При дворе изъяснялись только по-французски, подражали Версалю. Тон задавала императрица, она переписывалась с Вольтером, проводила вечера с Дидро и комментировала Монтескье;

идеи энциклопедистов просачи вались в петербургское общество. Почти все старики того времени, которых мы только знали, были вольтерьянцами или материалистами, если не были франкмасонами. Эта философия прививалась русским с тем большей легкостью, что уму их свойственна и трезвость, и иро ния. Почва, завоеванная в России цивилизацией, была потеряна для церкви. Греческое православие властвует над душой славянина лишь в том случае, если находит в ней невежественность. По мере того как проникает в нее свет, тускнеет вера, внешний фетишизм уступает ме сто полнейшему безразличию. Здравый смысл и практический ум рус ского человека отвергают совместимость ясной мысли с мистициз мом. Русский способен долго быть набожным до ханжества, но только при условии никогда не размышлять о религии;

он не может стать ра ционалистом, ибо освобождение от невежественности для него равно значно освобождению от религии. Мистические тенденции, встречае мые нами у франкмасонов, в действительности являлись лишь средст вом помешать успеху быстро распространявшегося грубого эпикуре изма. Что до мистицизма времен императора Александра, то он был порождением франкмасонства и немецкого влияния, не имевшим ре альной основы, – увлечением модой у одних, восторженностью духа у других. После 1825 года о нем забыли и думать. Укрепление религи озной дисциплины при помощи полиции во времена императора Ни колая не говорит в пользу богобоязненности цивилизованных классов.

Влияние философских идей XVIII века оказалось в известной мере пагубным в Петербурге. Во Франции энциклопедисты, освобож дая человека от старых предрассудов, внушали ему более высокие нравственные побуждения, делали его революционером. У нас же Вольтерова философия, разрывая последние узы, сдерживавшие по лудикую натуру, ничем не заменяла старые верования и привычные нравственные обязанности. Она вооружала русского всеми орудиями диалектики и иронии, способными оправдать в его глазах собствен ную рабскую зависимость от государя и рабскую зависимость крепо стных от него самого. Неофиты цивилизации с жадностью наброси лись на чувственные удовольствия. Они отлично поняли призыв к эпикуреизму, но до их души не доходили торжественные звуки наба та, призывавшего людей к великому возрождению.

Между дворянством и народом стоял чиновный сброд из лич ных дворян – продажный и лишенный всякого человеческого досто инства класс. Воры, мучители, доносчики, пьяницы и картежники, они были и являются еще и теперь самым ярким воплощением раболепст ва в империи. Класс этот был вызван к жизни крутой реформой суда при Петре I...

У народа, лишенного общественной свободы, литература – единственная трибуна, с высоты которой он заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести.

Влияние литературы в подобном обществе приобретает разме ры, давно утраченные другими странами Европы...

Со времени Петра I много говорилось о способности русских к подражанию, которое они доводят до смешного. Несколько немецких ученых утверждали, будто славяне вовсе лишены самобытности, буд то отличительным их свойством является лишь переимчивость. Сла вяне действительно обладают большой эластичностью: выйдя однаж ды из своей патриотической исключительности, они уже не находят непреодолимого препятствия для понимания других национальностей.

Немецкая наука, которая не переходит за Рейн, и английская поэзия, которая ухудшается, переправляясь через Па-де-Кале, давно приобре ли право гражданства у славян. К этому надо прибавить, что в основе переимчивости славян есть нечто своеобразное, нечто такое, что, хотя и поддается внешним влияниям, все же сохраняет свой собственный характер. Пора реакции против реформы Петра I настала не только для правительства, отступавшего от своего же принципа и отрекавше гося от западной цивилизации, во имя коей Петр I попирал нацио нальность, но и для тех людей, которых правительство оторвало от народа под предлогом цивилизации и принялось вешать, когда они стали цивилизованными.

Возврат к национальным идеям естественно приводил к вопро су, самая постановка которого уже являлась реакцией против петер бургского периода. Не нужно ли искать выхода из создавшегося для нас печального положения в том, чтобы приблизиться к народу, кото рый мы, не зная его, презираем? Не нужно ли возвратиться к общест венному строю, который более соответствует славянскому характеру, и покинуть путь чужеземной насильственной цивилизации? Этот во прос важный и злободневный. Но едва только он был поставлен, как нашлась группа людей, которая, тотчас же решив его в положитель ном смысле, создала исключительную систему, превратив ее не толь ко в доктрину, но и в религию. Логика реакции так же стремительна, как логика революций.

Наибольшее заблуждение славянофилов заключается в том, что они в самом вопросе увидели ответ и спутали возможность с действи тельностью. Они предчувствовали, что их путь ведет к великим исти нам и должен изменить нашу точку зрения на современные события.

Но вместо того, чтобы идти вперед и работать, они ограничились этим предчувствием. Таким образом, извращая факты, они извратили свое собственное понимание. Суждение их не было уже свободным, они уже не видели трудностей, им казалось, что все решено, со всем по кончено. Их занимала не истина, а поиски возражений своим против никам.

К полемике примешались страсти. Экзальтированные славяно филы накинулись с остервенением на весь петербургский период, на все, что сделал Петр Великий, и, наконец, на все, что было европеизи ровано, цивилизованно. Можно понять и оправдать такое увлечение как оппозицию, но, к несчастью, оппозиция эта зашла слишком далеко и увидела, что непонятным для себя образом она очутилась на стороне правительства, наперекор собственным стремлениям к свободе...

Им казалось, что одной из наиболее важных причин рабства, в котором обреталась Россия, был недостаток личной независимости;

отсюда – полное отсутствие уважения к человеку со стороны прави тельства и отсутствие оппозиции со стороны отдельных лиц;

отсюда – цинизм власти и долготерпение народа. Будущее России чревато ве ликой опасностью для Европы и несчастиями для нее самой, если в личное право не проникнут освободительные начала. Еще один век такого деспотизма, как теперь, и все хорошие качества русского наро да исчезнут.

К счастью, в этом важном вопросе о личности Россия занимала совершенно особое положение.

Для человека Запада одним из величайших несчастий, способст вующих рабству, обнищанию масс и бессилию революций, является нравственное порабощение;

это не недостаток чувства личности, а не достаток ясности в этом чувстве, искаженном – а оно искажено – предшествующими историческими событиями, которыми ограничи вают личную независимость. Народы Европы вложили столько души в прошлые революции, пролили столько своей крови, что революции эти всегда у них в памяти и человек не может сделать шагу, не задев своих воспоминаний, своих фуэросов, в большей или меньшей степе ни обязательных и признанных им самим;

все вопросы были уже на половину разрешены;

побуждения, отношения людей между собой, долг, нравственность, преступление – все определено, притом не ка кой-нибудь высшей силой, а отчасти с общего согласия людей. Отсю да следует, что человек, вместо того чтобы сохранить за собою свобо ду действий, может лишь подчиниться или восстать. Эти непререкае мые нормы, эти готовые понятия пересекают океан и вводятся в ос новной закон какой-либо вновь образуемой республики;

они пережи вают гильотинированного короля и спокойнейшим образом занимают места на скамьях якобинцев и в Конвенте. Долгое время это множест во полуистин и полупредрассудков принимали за прочные и абсолют ные основы общественной жизни, за бесспорные и не подлежащие сомнению выводы.

Действительно, каждый из них был подлинным прогрессом, по бедой для своего времени, но из всей их совокупности мало-помалу воздвигались стены новой тюрьмы. В начале нашего века мыслящие люди это заметили, но тут же они увидели всю толщину этих стен и поняли, сколько надо усилий, чтобы пробить их.

Совсем в ином положении находится Россия. Стены ее тюрьмы – из дерева;

возведенные грубой силой, они дрогнут при первом же ударе. Часть народа, отрекшаяся вместе с Петром I от всего своего прошлого, показала, какой силой отрицания она обладает;

другая часть, оставшись чуждою современному положению, покорилась, но не приняла новый режим, который ей кажется временным лагерем, – она подчиняется, потому что боится, но она не верит.

Было очевидно, что ни Западная Европа, ни современная Рос сия не могли идти далее своим путем, не отбросив полностью поли тические и моральные формы своей жизни. Но Европа была слиш ком богата, чтобы пожертвовать большим имуществом ради какой то надежды.

Положение, в котором находилась Россия в сравнении со своим прошлым и с прошлым Европы, было совершенно ново и казалось весьма благоприятным для развития личной независимости. Вместо того чтобы воспользоваться этим, позволили появиться на свет уче нию, лишавшему Россию того единственного преимущества, которое оставила ей в наследство история. Ненавидя, как и мы, настоящее России, славянофилы хотели позаимствовать у прошлого путы, подоб ные тем, которые сдерживают движение европейца. Они смешивали идею свободной личности с идеей узкого эгоизма;


они принимали ее за европейскую, западную идею и, чтобы смешать нас со слепыми по клонниками западного просвещения, постоянно рисовали нам страш ную картину европейского разложения, маразма народов, бессилия революций и близящегося мрачного рокового кризиса. Все это было верно, но они забыли назвать тех, от кого узнали эти истины.

Европа не дожидалась ни поэзии Хомякова, ни прозы редакто ров "Москвитянина", чтобы понять, что она накануне катаклизма – возрождения или окончательного разложения. Сознание упадка со временного общества – это социализм, и, конечно, ни Сен-Симон, ни Фурье, ни этот новый Самсон, потрясающий из недр своей тюрьмы европейское здание, не почерпнули своих грозных приго воров Европе из писаний Шафарика, Колара или Мицкевича. Сен симонизм был известен в России лет за десять до того, как загово рили о славянофилах...

Легко критиковать реформацию и революцию, читая их исто рию, но Европа продиктовала и написала их собственною кровью. В великих этих битвах, протестуя во имя свободы мысли и прав челове ка, она поднялась до такой высоты убеждений, что, быть может, не в силах их осуществить. Мы же более свободны от прошлого, это вели кое преимущество, но оно обязывает нас к большей скромности. Это – добродетель слишком отрицательная, чтобы заслуживать похвалы, один только ультраромантизм возводит отсутствие пороков в степень добрых дел. Мы свободны от прошлого, ибо прошлое наше пусто, бедно и ограниченно. Такие вещи, как московский царизм или петер бургское императорство, любить невозможно. Их можно объяснить, можно найти в них зачатки иного будущего, но нужно стремиться из бавиться от них, как от пеленок. Ставя в упрек Европе, что она не умела перерасти свои собственные установления, славянофилы не только не говорили, как думают они разрешить великое противоречие между свободой личности и государством, но даже избегали входить в подробности того славянского политического устройства, о котором без конца твердили. Тут они ограничивались киевским периодом и держались за сельскую общину. Но киевский период не помешал на ступлению московского периода и утрате вольностей. Община не спасла крестьянина от закрепощения;

далекие от мысли отрицать зна чение общины, мы дрожим за нее, ибо, по сути дела, нет ничего ус тойчивого без свободы личности. Европа, не ведавшая этой общины или потерявшая ее в превратностях прошедших веков, поняла ее, а Россия, обладавшая ею в течение тысячи лет, не понимала ее, пока Европа не пришла сказать ей, какое сокровище скрывала та в своем лоне. Славянскую общину начали ценить, когда стал распространять ся социализм. Мы бросаем вызов славянофилам, пусть они докажут обратное.

Европа не разрешила противоречия между личностью и госу дарством, но она все же поставила этот вопрос. Россия подходит к проблеме с противоположной стороны, но и она ее не решила. С появ ления перед нами этого вопроса и начинается наше равенство. У нас больше надежд, ибо мы только еще начинаем, но надежда – лишь по тому надежда, что она может не осуществиться.

Д. И. Писарев БЕДНАЯ РУССКАЯ МЫСЛЬ (1862) Теперь, кажется, спор между славянофилами и западниками о значении Петра в истории нашего просвещения, оставаясь нерешен ным, затих и заглох, потому что самые литературные партии, красо вавшиеся под этими двумя фирмами, успели выродиться и преобра зиться. Теперь уже никто серьезно не советует возвратиться к време нам боярства, и вследствие этого уже никто серьезно не полемизирует с боярским элементом. Слышатся кое-где фразы о народности, почве;

эпитет "русский" ни к селу ни к городу привязывается к словам:

жизнь, мысль, ум, развитие;

но те господа, которые сочиняют подоб ные фразы и употребляют всуе многознаменательный эпитет, сами как-то не верят тому, что говорят, и на самом деле придают своим словам очень мало значения. Фразы и вывески год от году теряют свою обаятельную прелесть: прежде достаточно было сказать: "ма тушка Русь православная", или заговорить о народной подоплеке, или противопоставить "русскую цельность духа" европейскому рациона лизму, для того чтобы прослыть не только патриотом, но даже опас ным человеком. Теперь уже не то. Теперь вы можете кричать на всех перекрестках, что вы прогрессист, либерал, демократ, и вам немногие поверят на слово. И вас немногие будут слушать или читать, если под звучными вашими словами нет оригинальных мыслей, если под ва шими фразами не кроются глубоко продуманные убеждения. Наши теперешние литературные партии теперь не выкидывают ярких фла гов, не тащат насильно читателей ни на восток, ни на запад, не стара ются прыгнуть ни в XVI столетие, ни в XXII;

они живут во времени и в пространстве, они следят за жизнью и комментируют одни и те же явления и смотрят на них или по крайней мере стараются смотреть на них не с китайской, не с французской, не с английской, а просто с че ловеческой, с своей личной точки зрения...

Когда западники спорили с славянофилами о реформе Петра, тогда первые доказывали, что она была в высшей степени полезна, а вторые утверждали, что она извратила русскую жизнь и нанесла к нам целые груды иноземной лжи. Западники говорили, что с реформы Петра начинается история России, а что предыдущие столетия не что иное, как печальное и мрачное введение;

славянофилы божились, на против того, что с Петра начинается вавилонское пленение русской мысли, египетская работа, заданная нам Западом. Мне кажется, нельзя согласиться ни с западниками, ни с славянофилами. Западников мож но было озадачить одним очень простым вопросом: в чем же вы, гос пода, можно у них спросить, видите проявление исторической жизни в России после Петра? Какое же существенное различие между Росси ею Алексея Михайловича и Россиею Екатерины I? В чем изменилась судьба народа? И какое дело народу до того, что в Петербурге ученые немцы собирают монстры и раритеты, что приказы переименованы в коллегии и что шведский король разбит под Полтавою? Обращаясь к славянофилам, можно сказать: помилуйте, господа, о чем вы горюете?

Если иноземная ложь действительно подавила нашу народную правду, то, значит, эта ложь хоть и ложь, а все-таки была сильнее хваленой вашей правды. Если эта победа лжи над правдою есть явление вре менное, происходящее от временного ослабления этой правды, тогда ждите ее усиления и не вините Петра в том, что он будто бы задавил это живое начало. Да и что за правда? Где она? В какой это прелюбез ной черте старорусской жизни вы ее видите? В боярщине, в унижении женщины, в холопстве, в батогах, и постничестве и юродстве? Если это правда, то во всяком случае правда относительная. Иному она нравится, а иному и даром не нужна. Расходясь с западниками и сла вянофилами, я в то же время схожусь и с теми и с другими на некото рых существенно важных пунктах. С западниками я разделяю их стремление к европейской жизни, с славянофилами – их отвращение против цивилизаторов... Европейская жизнь хороша, спору нет, – не хорошо только то, что мы до сих пор созерцаем ее в заманчивой, но отдаленной перспективе. Любя европейскую жизнь, мы не должны и не можем обольщаться тою бледною пародиею на европейские нравы, которая разыгрывается высшими слоями нашего общества со времен Петра;

мы должны помнить, что ничто не вредит истинному прогрес су так сильно, как сладенький оптимизм, принимающий декорации за живую действительность, удовлетворяющийся фразами и жестами, питающийся дешевыми надеждами и не решающийся называть вещи их настоящими именами...

Со славянофилами мы сходимся, как я уже заметил, в их отвра щении к цивилизаторам, насильно благодетельствующими человече ству. Мы бы желали, чтобы народ развивался сам по себе, чтобы он собственным ощущением сознавал свои потребности и собственным умом приискал средства для их удовлетворения.

Мы в этом случае не восстаем против подражательности, если только народ собственным процессом мысли доходит до сознания не обходимости позаимствоваться у соседей тем или другим изобретени ем или учреждением. Мы не желаем только, чтобы над жизнью народа проделывали те или другие фокусы: если бы теперь в России жили два человека, из которых один захотел бы силою вводить заключение женщины в терема, а другой вздумал бы силою же вводить граж данские браки, то меня прежде всего возмутило бы не направление той или другой реформы, а ее насильственность, т. е. способ ее прове дения в жизнь... Мы не думаем, чтобы мыслящий историк мог в исто рии московского государства до Петра подметить какие-нибудь сим птомы народной жизни, мы не думаем, чтобы он нашел в ней что нибудь, кроме жалкого, подавленного прозябания. Мы не думаем, чтобы мыслящий гражданин России мог смотреть на прошедшее сво ей родины без горести и без отвращения;

нам не на что оглядываться, нам в прошедшем гордиться нечем;

мы молоды как народ, и если сча стье дастся нам в руки, так не иначе как в будущем, впереди, в неиз вестной, заманчивой, голубой дали. Следовательно, славянофильское отрицание действий Петра во имя допетровского порядка вещей ока зывается несостоятельным... Если Петр действительно опрокинул что нибудь, то он опрокинул только то, что было слабо и гнило, только то, что повалилось бы само собою.

Мы видим таким образом, что и славянофилы и западники пре увеличивают значение деятельности Петра;

одни видят в нем искази теля народной жизни, другие – какого-то Сэмпсона, разрушившего стену, отделявшую Россию от Европы... Деятельность Петра вовсе не так плодотворна историческими последствиями, как это кажется его восторженным поклонникам и ожесточенным врагам. Жизнь тех се мидесяти миллионов, которые называются общим именем русского народа, вовсе не изменилась бы в своих отправлениях, если бы, на пример, Шакловитому удалось убить молодого Петра...


Решившись создать русскую цивилизацию, решившись превра тить в европейцев те миллионы своих подданных, которые еще не об наруживали ни малейшего желания и не чувствовали ни малейшей потребности изменить свой стародавний быт, Петр, очевидно, вступил в борьбу уже не с единичною волею и даже не с массою единичных воль, а просто с стихийною силою, с природою, с физическими зако нами вещества. Переделать целое поколение своих современников и устранить влияние этого поколения на подрастающую молодежь зна чило создать для целой обширной страны новую, искусственную ат мосферу жизни. Выполнить такого рода задачу было так же невоз можно, как, например, изменить в России климат, или поворотить на зад все течение Волги, или сровнять с землею Уральский хребет...

Цивилизаторские попытки Петра прошли мимо русского наро да;

ни одна из них не прохватила вглубь, потому что ни одна из них не была вызвана живою потребностью самого народа...

Мужику было не до политики и не до Петра, когда ему надо бы ло сегодня пахать, завтра доить, послезавтра сеять и во все это время ладить то с барином, то с бурмистром, то с каким-нибудь приказным, то с своею собственною горемычною семьею. Мужику показались бы барскими затеями и прихотями все прогрессивные распоряжения Пет ра, но, к счастью или к несчастью, мужик об них не знал и решительно не интересовался ими;

чтобы дать мужику возможность интересо ваться распоряжениями правительства, надо было хоть немного об легчить тот страшный гнет материальных забот, лишений и стесне ний, который обременяет собою низшее сословие даже в самых обра зованных государствах Европы и который в странах, еще не успевших освободиться от рабства или от крепостного права, парализует в низ шем сословии всякую самодеятельность мысли, всякую энергию воли и поступков, всякое решительное стремление к лучшему порядку ве щей. Надо было стряхнуть с русского мужика его отчаянную апатию – эту вынужденную апатию безнадежности, которая так неминуемо и неизбежно вытекала из безвыходности положения. Стряхнуть эту ро ковую апатию, которую многие совершенно ошибочно принимают за физиологическую черту русского народного характера, мог только или сам народ, или такой смелый преобразователь, который, находясь в положении Петра I, решился бы коснуться основных сторон граж данского и экономического быта нашего простонародья...

Великие люди, реформировавшие жизнь простых смертных с высоты своего умственного или какого-либо другого величия, по на шему крайнему разумению, кажутся нам все в равной мере достойны ми неодобрения;

одни из этих великих людей были очень умны, дру гие – замечательно бестолковы, но это обстоятельство нисколько не уменьшает их родового сходства;

они все насиловали природу челове ка, они все вели связанных людей к какой-нибудь мечтательной цели, они все играли людьми, как шашками;

следовательно, ни один из них не уважал человеческой личности, следовательно, ни один из них не окажется невиновным перед судом истории;

все поголовно могут быть названы врагами человечества;

но там, где виноваты все, там ни кто не виноват в отдельности;

порок целого типа не может быть по ставлен в вину неделимому...

Все, что сделал Петр, то оказалось бесплодным, потому что все это было делом его личной прихоти, все это было барскою фантазиею, все это вводилось и учреждалось помимо воли тех людей, для кото рых это все, по-видимому, предназначалось.

С. М. Соловьев ПУБЛИЧНЫЕ ЧТЕНИЯ О ПЕТРЕ ВЕЛИКОМ (1872) Долго относились у нас к делу Петра не исторически как в бла гоговейном уважении к этому делу, так и в порицании его. Поэты по зволяли себе воспевать: "Он бог твой, бог твой был, Россия". Но и в речи более спокойной, не поэтической, подобный взгляд господство вал;

приведение Петром России от небытия к бытию было общеупот ребительным выражением. Я назвал такой взгляд неисторическим, по тому что здесь деятельность одного исторического лица отрывалась от исторической деятельности целого народа;

в жизнь народа вводи лась сверхъестественная сила, действовавшая по своему произволу, причем народ был осужден на совершенно страдательное отношение к ней;

многовековая жизнь и деятельность народа до Петра объявлялась несуществующею;

России, народа русского не было до Петра, он со творил Россию, он привел ее из небытия в бытие. Люди, которые об наружили несочувствие к делу Петра, вместо противодействия край ности приведенного взгляда, перегнули в противоположную сторону;

крайности сошлись, и опять надобно было проститься с историею.

Россия, по новому взгляду, не только не находилась в небытии до Петра, но наслаждалась бытием правильным и высоким, все было хо рошо, нравственно, чисто и свято;

но вот явился Петр, который нару шил правильное течение русской жизни, уничтожил ее народный, свободный строй, попрал народные нравы и обычаи, произвел рознь между высшими и низшими слоями народонаселения, заразил обще ство иноземными обычаями, устроил государство по чуждому образу и подобию, заставил русских людей потерять сознание о своем, о сво ей народности. Опять божество, опять сверхъестественная сила, опять исчезает история народа, развивающаяся сама из себя по известным законам, при влиянии особенных условий, которые и отличают жизнь одного народа от жизни другого.

Понятно, что оба взгляда, по-видимому, противоположные, но в сущности одинаково не исторические, не могут удержаться при воз мужалости науки, когда более внимательные наблюдения над истори ческою жизнью народов должны были повести к отрицанию таких сверхъестественных явлений в этой жизни, когда убедились, что вся кое явление, как бы оно ни было громко, как бы ни изменяло, по видимому, народный строй и образ, есть необходимо результат пред шествовавшего развития народной жизни...

Народы, живущие особняком, не любящие сближаться с други ми народами, жить с ними общею жизнью, это народы наименее раз витые, они живут, так сказать, еще в сельском, деревенском быту. Са мым сильным развитием отличаются народы, которые находятся друг с другом в постоянном общении;

таковы народы европейско христианские. Но понятно, что для плодотворности этого общения необходимо, чтоб народ встречался, сообщался с таким другим наро дом или народами, с которыми могла бы установиться мена мыслей, опытности, от которых можно было бы что-нибудь занять, чему нибудь научиться. Переход народа из одного возраста в другой, т. е.

сильное умственное движение в нем начинается, когда народ встре чается с другим народом, более развитым, образованным, и если раз личие в степени развития, в степени образованности между ними очень сильно, то между ними, естественно образуется отношение учи теля к ученику;

закон, которого обойти нельзя. Так, римляне, народ, стремившийся к завоеванию всего известного тогда мира, встретив шись с греками, народом, отжившим свой исторический век, пре клонились перед ними и отдали себя в науку, и через эту греческую науку перешли во второй возраст своего исторического бытия. Но еще ближе к нам пример народов наших ровесников, новых европейско христианских народов Западной Европы. Они совершили свой пере ход из одного возраста в другой в XV и XVI веках также посредством науки, чужой науки, через открытие и изучение памятников древней греко-римской мысли. По общему закону они пошли в науку к грекам и римлянам и ничего не хотели знать, кроме греков и римлян. В рев ностном служении своему новому началу они отнеслись враждебно к прожитому ими возрасту, к своей древней истории, к господствовав шему там началу, к чувству и последствиям этого господства. Свою новую жизнь, красившуюся для них развитием мысли под влиянием древней, чужой мысли, они противопоставили своей прежней жизни, как бытие небытию. Отуманенные новыми могущественными влия ниями, относясь враждебно к прожитому им возрасту, они до того по теряли смысл к явлениям этого возраста, что не видели в ней своей древней истории, результаты которой имели жить в них, в их новой истории, как бы они ни старались отчураться от них именами Плато нов, Аристотелей и Цицеронов. Для них древняя история была пре имущественно история греков и римлян, к которым, как к своим учи телям, духовным отцам, возродившим их к новой жизни, они непо средственно примыкали свою новую историю, а свою собственную древнюю историю они вставили, как что-то странное, плохо понимае мое, междоумочное, ни то, ни се, среднее, откуда и название средней истории, истории средних веков.

Так совершился переход из одного возраста в другой, из древ ней истории в новую, для народов Западной Европы, народов роман ского и германского племени. Но дошел черед и до нас, народа Вос точной Европы, народа славянского. Наш переход из древней истории в новую, из возраста, в котором господствует чувство, в возраст, когда господствует мысль, совершился в конце XVII и начале XVIII века.

Относительно этого перехода мы видим разницу между нами и наши ми европейскими собратиями, разницу на два века...

Русский народ, как народ славянский, принадлежит к тому же великому арийскому племени, племени – любимцу истории, как и другие европейские народы, древние и новые, и, подобно им, имеет наследственную способность к сильному историческому развитию;

одинаково у него с новыми европейскими народами и другое могуще ственное внутреннее условие, определяющее его духовный образ, – христианство;

следовательно, внутренние условия или средства рав ны, и внутренней слабости и потому отсталости мы предполагать не можем;

но когда обратимся к условиям внешним, то видим чрезвы чайную разницу, бросающуюся в глаза неблагоприятность условий на нашей стороне, что вполне объясняет задержку развития.

Известны выгодные условия для исторического развития, кото рые европейские народы находят в географических формах своей час ти света: выгодные для промышленного и торгового развития отно шения моря к суше;

выгодное для быстрого исторического развития разделение на многие небольшие, хорошо защищенные государствен ные области;

разделение, а не отчуждение, производимое в других частях света степями и слишком высокими горами;

умеренность кли мата и т. д. – все эти благоприятные условия сосредоточены в запад ной части Европы, а нет их на восточной, представляющей громадную равнину, страдающую отсутствием моря и близостью степей. Причи ны задержки развития в неблагоприятных внешних условиях ясны, следовательно, для нас с первого взгляда. При первом же взгляде на карту нас поражает громадность русской государственной области;

но обширность государственной области имеет важное значение при из вестных условиях, при единстве народонаселения, при достаточном его количестве сравнительно с обширностью и при образованности народа;

понятно, что при равенстве этих условий из двух государств сильнее то, которое больше другого;

но при отсутствии этих условий обширность государства не только не дает ему силы сравнительно с небольшим государством, обладающим этими условиями, но и служит главным препятствием народному развитию. В истории нашего наро да это тем более чувствительно, что Россия родилась с обширною го сударственною областью и с ничтожным относительно народонаселе нием. Понятно, что общая жизнь, общая деятельность в народе может быть только тогда сильна, когда народонаселение сосредоточено на таких пространствах, которые не препятствуют частому сообщению, когда существует в небольшом расстоянии друг от друга много таких мест, где сосредоточивается большое народонаселение, мест, назы ваемых городами, в которых, как мы уже видели, развитие происходит быстрее, чем среди сельского народонаселения, живущего небольши ми группами на далеком друг от друга расстоянии.

Россия и в XVII веке, перед эпохою преобразования, представ ляет нам на огромном пространстве небольшое число городов с пора зительно ничтожным количеством промышленного народонаселения:

эти города не иное что, как большие огороженные села, крепости, имеющие более военное значение, чем промышленное и торговое;

они удалены друг от друга обширностью расстояний и чрезвычайною трудностью сообщений, особенно весною и осенью. Таким образом, Россия в своей древней истории представляла страну преимуществен но сельскую, земледельческую, а такие страны необходимо бывают бедны и развиваются чрезвычайно медленно. Но подле этого главного неблагоприятного условия видим еще другие. Россия есть громадное континентальное государство, не защищенное природными граница ми, открытое с востока, юга и запада. Русское государство основыва лось в той стране, которая до него не знала истории, в стране, где гос подствовали дикие, кочевые орды, в стране, которая служила широ кою открытою дорогою для бичей божиих, для диких народов Сред ней Азии, стремившихся на опустошение Европы. Основанное в такой стране русское государство изначала осуждалось на постоянную чер ную работу, на постоянную тяжкую изнурительную борьбу с жителя ми степей... только в конце XVII века, в конце нашей древней исто рии, русское государство успело выговорить освобождение от посыл ки постоянных обязательных даров крымскому хану, т. е. попросту дани. Но едва только Россия начала справляться с Востоком, как на западе явились враги более опасные по своим средствам. Наша много страдальная Москва, основанная в середине земли русской и собрав шая землю, должна была защитить ее с двух сторон, с запада и восто ка, боронить от латинства и бесерменства, по старинному выражению, и должна была принимать беды с двух сторон: горела от татарина, го рела от поляка. Таким образом, бедный, разбросанный на огромных пространствах народ должен был постоянно с неимоверным трудом собирать свои силы, отдавать последнюю тяжело добытую копейку, чтоб избавиться от врагов, грозивших со всех сторон, чтоб сохранить главное благо, народную независимость;

бедная средствами сельская земледельческая страна должна была постоянно содержать большое войско.

Кому неизвестно, что образование и содержание войска состав ляет важный, жизненный вопрос для каждого, а особенно континен тального государства...

Появление постоянного войска есть ясный признак экономиче ского переворота в народной жизни, промышленного и торгового раз вития, появления имущества движимого, денег подле недвижимого, земли – признак, который естественно и необходимо совпадает с дру гим признаком – освобождением земледельческого сословия, появле нием вольнонаемного труда вместо обязательного, крепостного;

го род, разбогатев, освобождает село, ибо в организме народном все ор ганы находятся в тесной связи, усиление или упадок одного отзывает ся на усилении или упадке другого.

Так было на западе. Обратимся на восток. Законы развития одни и те же и здесь, и там, разница происходит от более или менее благо приятных условий, ускоряющих или замедляющих развитие. На вос токе, в нашей России, мы имеем дело с государством бедным, земле дельческим, без развития города, без сильного промышленного и тор гового движения, государством громадным, но с малым народонасе лением, государством, которое постоянно должно было вести тяже лую борьбу с соседями, борьбу не наступательную, но оборонитель ную, причем отстаивалось не материальное благосостояние (не изба лованы были им наши предки!), но независимость страны, свобода жителей, потому что как скоро не поспеет русское войско выйти к бе регам Оки сторожить татар, даст им где-нибудь прорваться, то вос точные магометанские рынки наполняются русскими рабами. Госу дарство бедное, мало населенное и должно содержать большое войско для защиты растянутых на длиннейшем протяжении и открытых гра ниц. Понятно, что мы должны здесь встретиться с обычным в земле дельческих государствах явлением: вооруженное сословие, войско непосредственно кормится на счет невооруженного. Бедное государ ство, но обязанное содержать большое войско, не имея денег, вслед ствие промышленной и торговой неразвитости, раздает военным слу жилым людям земли, но земля для землевладельца не имеет значения без земледельца, без работника, а его-то и недостает;

рабочие руки дороги, за них идет борьба между земледельцами, работников пере манивают, землевладельцы, которые побогаче, вотчинники, монасты ри большими выгодами переманивают к себе работников от землевла дельцев, которые победнее, от мелких помещиков, которые не могут дать выгодных условий, и бедный землевладелец, не имея работника, лишается возможности кормиться с земли своей, лишается возможно сти служить, являться по первому требованию государства в должном виде, на коне, с известным числом людей и в достаточном вооруже нии, конен, люден и оружен. Что тут делать? Главная потребность го сударства – иметь наготове войско, но воин отказывается служить, не выходит в поход, потому что ему нечем жить, нечем вооружиться, у него есть земля, но нет работников. И вот единственным средством удовлетворения этой главной потребности страны найдено прикреп ление крестьян, чтоб они не уходили с земель бедных помещиков, не переманивались богатыми, чтобы служилый человек имел всегда ра ботника на своей земле, всегда имел средство быть готовым к выступ лению в поход.

Долго иностранцы, а за ними и русские, изумлялись и глуми лись над этим явлением: как это случилось, что в то самое время, как в Западной Европе крепостное право исчезало, в России оно вводилось?

Теперь наука показывает нам ясно, как это случилось: в Западной Ев ропе, благодаря ее выгодному положению, усилилась промышленная и торговая деятельность, односторонность в экономической жизни, господство недвижимой собственности, земли исчезли, подле них явилась собственность движимая, деньги, увеличилось народонаселе ние, разбогател город и освободил село;

а на востоке образовалось го сударство при самых невыгодных условиях, с громадною областью и малым народонаселением, нуждающееся в большом войске, застав ляемое быть военным, хотя вовсе не воинственное, вовсе без завоева тельных стремлений, имеющее в виду только постоянную защиту сво ей независимости и свободы своего народонаселения, государство бедное, земледельческое, и как только отношения в нем между частя ми народонаселения начали определяться по главным потребностям народной и государственной жизни, то оно и представило известное в подобных государствах явление: вооруженная часть народонаселения кормится непосредственно за счет невооруженной, владеет землею, на которой невооруженный человек является крепостным работником. И разве во всех государствах Европы крепостная зависимость сельского народонаселения исчезла вдруг и давно? В государствах Средней Ев ропы она продолжалась до настоящего века, и причина тому заключа лась в медленности экономического развития.

Но для уяснения явления посредством сравнения нам не нужно ограничиваться одною Европою;

к Европе примыкает другая часть света, открытая европейско-христианскими народами, занятая ими, введенная вследствие этого в общую жизнь с Европою, Америка. В XVI веке эта страна представляла главные экономические условия, одинаковые с Востоком Европы, с Россией: обширная страна, страшно нуждающаяся в рабочих руках, и что же делают в ней эти западные европейцы, так хвастающие ранним освобождением у себя сельского народонаселения? Они организуют здесь рабство сельского народона селения в самых обширных и отвратительных размерах посредством вывоза из Африки черных невольников, успокаивая свою цивилизо ванную совесть лукавым мудрствованием, что негры вовсе не такие люди, как белые, не от одного Адама произошли.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.