авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«Министерство транспорта Российской Федерации Морской государственный университет им. адм. Г. И. Невельского ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ХРЕСТОМАТИЯ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Прикрепление крестьян – это вопль отчаяния, испущенный го сударством, находящимся в безвыходном экономическом положе нии... Долгое время все внимание русского человека было обращено на Восток, к миру степных, хищных варваров, народов кочевых, не христианских, стоявших на низшей ступени развития, чем народ рус ский. Русский человек сознал свое резкое различие от этих народов и, находясь в том возрасте, когда преобладает чувство, сознал свое рез кое различие от степного варвара в религии;

не русский и татарин, но христианин и бусурманин, или поганый, вот какие представления бы ли напереди;

здесь прошла резкая нравственная граница между рус скою народностью и азиатским миром. Но на Западе другие соседи, народы с другим характером. И здесь прежде всего подмечено и стало на первом плане религиозное, т. е. вероисповедное различие, право славный христианин или просто христианин, христианин по преиму ществу, и латынец (римлянин), лутор, кальвин;

и здесь, на Западе, ве роисповедное различие провело резкую нравственную границу рус ской народности, вот почему и говорим мы, что православие легло в основу русской народности, охранило ее духовную и политическую самостоятельность: под его знаменем поднялась и собралась восточ ная Россия, чтоб не пустить на московский престол латынца, польско го короля или сына его;

под его знаменем отстаивала свою народную самостоятельность западная Россия в борьбе с Польшею. Мы говори ли, что Россия дурно защищена природою, открыта с востока, юга и запада, легко доступна вражьим нападениям;

но отсутствие резких физических границ заменено для русского народа духовными грани цами, религиозным различием на востоке и юге, вероисповедным на западе;

в этих-то границах крепко держалась русская народность и со хранила свою особность и самостоятельность.

Затем русский человек, разумеется, обратил внимание и на дру гие черты сходства и различия между своими соседями, между наро дами, с которыми имел дело, и по этим чертам также начал опреде лять свои отношения к ним;

он заметил, например, племенное сходст во и различие и поставил поляков – литву особо, немцев, т. е. всех за падноевропейских народов неславянского происхождения, особо. За метил и резкое различие между восточным и западным человеком, азиатским и западно-европейским, грубость первого, умелость, обра зование второго. Особенно поразило русского человека, в противопо ложность с его собственною бедностью, богатство заморского немца, англичанина, голландца, гамбурца, любчанина, богатство и искусство (досужество): заморский немец привозит товары необходимые, но ко торых русский человек не умеет делать, у заморских немцев много денег, и, кроме того, они умеют вести свои дела, умеют вести их со обща, умеют сговориться и поставить на своем, тогда как русские лю ди торгуют каждый отдельно, не умеют сговариваться, помогать друг другу и потому всегда в проигрыше перед немцами, не могут с ними стянуть, как они сами выражаются. Немцы привозят товары дорогие, которые в их земле не родятся, родятся далеко за океаном;

но немцы на кораблях своих плавают по всем морям, пристают ко всем землям, покупают дешево, продают дорого и наживают великие барыши. Рус ский человек присматривается к немцам, которые из них богаче, кото рые искуснее, и видит, что богаче, искуснее немцы поморские, те, у которых больше кораблей, те, которые плавают и торгуют по всем морям. Отсюда для русского человека представление моря как силы, которая дает богатство, отсюда страстное желание, стремление к мо рю, чтоб посредством него стать таким же богатым и умелым наро дом, как народы поморские. Таким образом, богатство и умелость за морских иностранцев, противопоставленные собственной бедности и неразвитости, пробудили в сильном историческом, т. е. способном к развитию народе стремление выйти из своего затруднительного, пе чального положения, умерить односторонность земледельческого бы та промышленным и торговым развитием, средствами указанными, действительность которых очевидна;

отсюда движение от востока к западу, от Азии к Европе, от степи к морю. И это движение началось сейчас же, как только восточные варвары ослабели, русские осилили их, могли вздохнуть поспокойнее, оглядеться и заметить сказанное различие между собою и поморскими народами, ибо великий истори ческий народ пребывать в застое не может, а если древняя Россия нам представляется в застое, то это застой относительный, это только мед ленность движения в известных сферах вследствие могущественных препятствий, встречаемых народом.

Как только татарские ханы перестают подходить к Москве и брать в плен ее князей, сын того князя, который был пленником в Ка зани, Иоанн III уже заводит сношения с Западной Европой и вызывает тамошних художников, чтобы строить церкви, дворцы и башни в сво ем Кремле. Внук его Иоанн IV, как только угомонил восточных татар взятием Казани и Астрахани, так сейчас же обращает все свое внима ние на запад, хочет непременно добиться до заветного моря. Оттолк нутый от него соединенными усилиями поляков и шведов, Иоанн IV готов отдать всю русскую торговлю в руки англичан, лишь бы только те помогли ему получить хотя одну гавань на Балтийском море;

царь Алексей Михайлович делает наивное предложение герцогу Курлянд скому, не может ли тот позволить строить в своих гаванях русские ко рабли: это всего лучше показывает движение и его направление, всего лучше показывает, как мысль о море стала господствующею, неотра зимою. Таким образом, русские уже двинулись, и новый путь был оп ределен, движение начинается с XV и XVI века, одновременно, следо вательно, с движением западноевропейских народов, с их переходом из одного возраста в другой;

но у нас на Востоке это движение шло чрезвычайно медленно вследствие страшных препятствий.

Польша и Швеция легли на дороге, загородили море, пробиться было невозможно с теми нестройными массами, какие представляло русское войско, требовавшее для успеха коренного преобразования;

на западе загорожена дорога, а восток, степной восток употребляет последние усилия, чтоб удержать свою добычу, свою пленницу – Россию: в то время, как царь Иоанн IV обратил все свое внимание на запад, крымский хан подкрался и сжег Москву, сжег так, что она уже после того не поправлялась. Только при царе Борисе успели решить вопрос, что лучше отправить своих русских за границу учиться, чем вызывать иностранных учителей в Россию, только что распорядились исполнением этого решения, как степи снова всколыхались, явились оттуда казаки с самозванцами и выполнили степную работу опусто шения, уравнения, т. е. уравняли все с землею получше татар;

долго Россия должна была отдыхать, оправляться после посещения этих проповедников протеста...

Из сказанного, надеюсь, ясно, в чем должны были заключаться существенные черты так называемого преобразования, т. е. естествен ного и необходимого перехода народа из одного возраста в другой.

Бедный народ сознал свою бедность и причины ее через сравнение се бя с народами богатыми и устремился к приобретению тех средств, которыми заморские народы были обязаны своим богатством. Следо вательно, дело должно было начаться с преобразования экономиче ского, государство земледельческое должно было умерить односто ронность своего экономического быта усилением промышленного и торгового движения, и для этого прежде всего добыть себе уголок у северного Средиземного (Балтийско-немецкого) моря, к которому прилила торговая, промышленная и историческая жизнь Европы, от хлынув от берегов древнего южного Средиземного моря. Здесь ис полнялся общий закон, по которому шло движение и на Западе. Дви жение, приготовившее переход западно-европейских народов из одно го возраста в другой, из древней истории в новую, началось изменени ем в их экономическом быте через усиление промышленной, торговой и мореплавательной деятельности. Чем обыкновенно начинают изло жение новой истории? Открытиями новых стран и морских путей, и этим открытиям предшествует поднятие города, его чрезвычайное процветание в Италии, этой стране богатых, сильных, властительных городов-республик;

с берегами южного Средиземного моря начинают соперничать берега северного Средиземного моря Балтийско немецкого: здесь поднимаются города ганзейские и нидерландские, в других западно-европейских странах в различной степени, под влия нием различных условий, но повторяется то же явление, деньги, дви жимое соперничает с землею, недвижимым, золото спорит с мечом, прежде династии основывались мечом, теперь они основываются по средством денег;

богатые купцы Медичи основывают династию во Флоренции.

Развитие промышленное и торговое ведет к развитию умствен ному через расширение сферы наблюдения, через усиление жизни международной;

научное движение при этом необходимо, и мы ви дим, что в эпоху великих открытий географических, в эпоху усиления торговой и промышленной деятельности, в странах, наиболее отли чающихся этою деятельностью, является и сильная работа мысли над памятниками, оставленными древним греко-римским миром, влиянию которых так подчинились западно-европейские народы и под этим влиянием совершили переход из своей древней истории в новую, из возраста чувства в возраст мысли, проще сказать, отдались в ученье грекам и римлянам, прошли школу под их руководством, и эта школа надолго, можно сказать навсегда, оставила глубокие следы, точно так же, как глубокие следы оставляет школа в каждом человеке, способ ном принимать и переваривать духовную пищу. В этой-то греко римской школе при возбуждении мысли посредством нее западно европейские народы прежде всего отнеслись с вопросом и допросом к отношениям, которые были результатом начала, господствовавшего в их древней истории чувства, религиозного чувства, и следствием это го допроса расправившей свои крылья мысли результатам чувства, следствием столкновения двух начал, делящих между собою историю народов, следствием столкновения мысли и чувства было религиозное протестантское движение, обхватившее всю Западную Европу и по ведшее всюду к такой продолжительной и кровавой борьбе.

И у нас в России переход из древней истории в новую совер шился по общим законам народной жизни, но и с известными осо бенностями, вследствие различия условий, в которых проходила жизнь нашего и западно-европейских народов. На Западе известное экономическое движение началось давно и шло постепенно, что и не давало ему значения новизны, особенно поражающего внимание, дающего господство явлению;

самым сильным и поражающим своею новизною движением было движение в области мысли, в области науки и литературы, перешедшее немедленно в область религиоз ную, в область церковных и церковно-государственных отношений;

здесь новое, протестуя против старого, противопоставляя ему себя, необходимо вызывало борьбу, и борьбу самую сильную, борьбу ре лигиозную, которая делит Европу на два враждебные лагеря. Эта-то борьба и стала на первом плане, отстранив все другие интересы на второй. У нас в России в эпоху преобразования, т. е. при переходе народа из своей древней истории в новую, экономическое движение оставалось на первом плане.

По указанным выше неблагоприятным условиям у нас эконо мическое развитие было задержано, но движение государственной и народной жизни не останавливалось, ибо все яснее и яснее станови лось сознание необходимости вывести страну на новый путь, все яс нее и яснее становилось сознание средств этого вывода, и как скоро сознание окончательно уяснилось, то народ должен был вдруг ри нуться на новую дорогу, ибо разлад между сознанием того, что должно быть, и действительностью возможен у отдельного человека и целого народа только при условии крайне слабой воли, одряхления, но таким не был русский народ в описываемое время. Экономиче ский переворот, как удовлетворяющий главной народной потреб ности, становился на первый план, и как совершившийся вдруг, тем сильнее давал себя чувствовать;

в организме государственном нельзя дотронуться до одного органа, не коснувшись в то же время и дру гих, и вот причина, почему вместе с экономическим преобразовани ем шло и множество других, но эти последствия находились в слу жебном отношении к первому. Не забудем и того, что Россия совер шила свой переход из древней истории в новую двумя веками позже, чем совершили это западно-европейские народы, следовательно, ме жду этими народами, в общество которых вступил народ русский, многое уже должно было измениться.

Действительно, религиозное движение здесь успокоилось, и на первом плане стоял также вопрос экономический. Вспомним, что на Западе это время было время Людовика XIV, который дал Франции первенствующую роль в Западной Европе, но в конце его царствова ния Франция потеряла первенствующее значение. Это происходило оттого, что вначале знаменитый министр Людовика Кольбер произвел экономическое движение, экономический переворот во Франции, давший королю большие финансовые средства;

но потом король по зволил себе истощить их. От какой же мысли пошел Кольбер? Мор ские державы – Голландия и Англия – разбогатели посредством силь ного промышленного и торгового движения: чтоб дать Франции воз можность разбогатеть наравне с Англиею и Голландиею, надобно сделать ее морскою державою, возбудив в ней сильное промышленное и торговое движение, что и было сделано. Тут, следовательно, Коль бер шел от факта, совершившегося у всех перед глазами, от сравнения положения морских держав с положением континентальных, от вер ного понимания причин различия в этом положении, ибо не понять было трудно. От того же факта, от того же сравнения пошла и Россия, основное движение преобразовательной эпохи было то же Кольберов ское движение, то же стремление привить к земледельческому бедно му государству промышленную и торговую деятельность, дать ему море, приобщить его к мореплавательной деятельности богатых госу дарств, дать возможность разделить их громадные барыши. Движение это, как мы видели, так естественно и необходимо, что тут не может быть и мысли о каком-нибудь заимствовании или подражании;

Фран ция с Кольбером в челе и Россия с Петром Великим в челе действова ли одинаково по тем же самым побуждениям, по каким два человека, один в Европе, а другой в Азии, чтоб погреться, выходят на солнце, а чтоб избежать солнечного жара, ищут тени. Иоанн IV, бившийся изо всех сил, чтоб утвердиться на морских берегах, не мог подражать Колберу. Но когда Россия вошла в ближайшие сношения с Западною Европою, то было важно, что она нашла здесь то же самое движение, какое сама совершала, нашла ему оправдание. Россия, производившая у себя экономический переворот и сближавшаяся с Западною Евро пою, застала ее не в религиозной борьбе, совершенно чуждой и беспо лезной для России, но в борьбе за средства к обогащению.

Но если в нашем преобразовании выставилась так выпукло эко номическая сторона, то было бы крайне неосторожно не обратить внимания и на другие стороны, которые рассматриваемое явление должно было иметь по необходимым общим законам. Мы видели, что в Западной Европе при переходе народов из одного возраста в другой мысль, возбужденная знакомством с памятниками древней мысли, древней философии, отнеслась с вопросом и допросом к результатам господствовавшего в их древней истории чувства, религиозного чув ства, откуда произошло сильное религиозное движение, сильная рели гиозная борьба, разделившая Европу на два враждебных лагеря – ка толический и протестантский. Мы видели, что часть западно европейских народов сохраняет и упорно отстаивает старые верова ния, старые формы церковного строя и утверждается в этом крайно стями нового начала, крайностями движения мысли, ее разлагающего, отрицательного движения. После возбуждения вопроса о злоупотреб лениях латинской церкви очень скоро возникают учения, стремящиеся нарушить не только церковный, но и общественный строй;

разнуздан ная мысль в своем отрицательном движении пробегает от Лютера до Мюнцера и от Мюнцера до анабаптистов. Такая крайность вызывала противодействие, реакцию со стороны католицизма, которые, в свою очередь, дошли до крайностей, произведя орден иезуитов.

Н. Я. Данилевский РОССИЯ И ЕВРОПА (1869) "Взгляните на карту, – говорил мне один иностранец, – разве мы можем не чувствовать, что Россия давит на нас своею массой, как на висшая туча, как какой-то грозный кошмар? Да, ландкартное давление действительно существует, но где же оно на деле, чем и когда выра жалось? Франция при Людовике XIV и Наполеоне, Испания при Кар ле V и Филиппе II, Австрия при Фердинанде II действительно тяготе ли над Европой, грозили уничтожить самостоятельное, свободное раз витие различных ее национальностей, и большого труда стоило ей ос вободиться от такого давления. Но есть ли что-нибудь подобное в прошедшей истории России? Правда, не раз вмешивалась она в судь бы Европы, но каков был повод к этим вмешательствам? В 1799-м, в 1805-м в 1807 гг. сражалась русская армия с разным успехом не за русские, а за европейские интересы. Из-за этих же интересов, для нее, собственно, чуждых, навлекла она на себя грозу двенадцатого года;

когда же смела с лица земли полумиллионную армию и этим одним, казалось бы, уже довольно послужила свободе Европы, она не остано вилась на этом, а вопреки своим выгодам – таково было в 1813 году мнение Кутузова и вообще всей так называемой русской партии – два года боролась за Германию и Европу и, окончив борьбу низвержением Наполеона, точно так же спасла Францию от мщения Европы, как спасла Европу от угнетения Франции. Спустя тридцать пять лет она опять, едва ли не вопреки своим интересам, спасла от конечного рас падения Австрию, считаемую, справедливо или нет, краеугольным камнем политической системы европейских государств. Какую благо дарность за все это получала она как у правительств, так и у народов Европы – всем хорошо известно, но не в этом дело. Вот, однако же, все, чем ознаменовалось до сих пор деятельное участие России в де лах Европы, за единственным разве исключением бесцельного вмеша тельства в Семилетнюю войну. Но эти уроки истории никого не вра зумляют. Россия – не устают кричать на все лады – колоссальное за воевательное государство, беспрестанно расширяющее свои пределы, и, следовательно, угрожает спокойствию и независимости Европы.

Это – одно обвинение. Другое состоит в том, что Россия будто бы представляет собой нечто вроде политического Ариман, какую-то мрачную силу, враждебную прогрессу и свободе. Много ли во всем этом справедливого? Посмотрим сначала на завоевательность России.

Конечно, Россия не мала, но большую часть ее пространства занял русский народ путем свободного расселения, а не государственного завоевания. Надел, доставшийся русскому народу, составляет вполне естественную область – столь же естественную, как например, Фран ция, только в огромных размерах, – область, резко означенную со всех сторон (за некоторым исключением западной) морями и горами...

Никогда занятие народом предназначенного ему исторического по прища не стоило меньше крови и слез. Он терпел много неправд и утеснений от татар и поляков, шведов и меченосцев, но сам никого не утеснял, если не назовем утеснением отражения несправедливых на падений и притязаний. Воздвигнутое им государственное здание не основано на костях попранных народностей. Он или занимал пустыри, или соединял с собою путем исторической, нисколько не насильст венной ассимиляции такие племена, как чудь, весь, меря или как ны нешние зыряне, черемисы, мордва, не заключавшие в себе ни зачатков исторической жизни, ни стремлений к ней;

или, наконец, принимал под свой кров и свою защиту такие племена и народы, которые, буду чи окружены врагами, уже потеряли свою национальную самостоя тельность или не могли долее сохранять ее, как армяне и грузины. За воевание играло во всем этом самую ничтожную роль, как легко убе диться, проследив, каким образом достались России ее западные и южные окраины, слывущие в Европе под именем завоеваний ненасы тимо алчной России...

В завоеваниях России все, что можно при разных натяжках на звать этим именем, ограничивается Туркестанскою областью, Кавказ ским горным хребтом, пятью-шестью уездами Закавказья, и, если угодно, еще Крымским полуостровом. Если же разбирать дело по со вести и чистой справедливости, то ни одно из владений России нельзя называть завоеванием – в дурном, антинациональном и потому нена вистном для человечества смысле. Много ли государств, которые мо гут сказать про себя то же самое? Англия у себя под боком завоевала независимое Кельтское государство – и как завоевала! – отняла у на рода право собственности на его родную землю, голодом заставила его выселяться в Америку, а на расстоянии чуть не полуокружности земли покорила царства и народы Индии в числе почти двухсот мил лионов душ;

отняла Гибралтар у Испании, Канаду у Франции, мыс Доброй Надежды у Голландии и т. д. Земель, пустопорожних или за селенных дикими неисторическими племенами, в количестве без ма лого 300000 квадратных миль я не считаю завоеваниями. Франция от няла у Германии Эльзас, Лотарингию, Франш-Конте, у Италии – Кор сику и Ниццу;

за морем покорила Алжир. А сколько было ею завоева но и опять от нее отнято! Пруссия округлила и соединила свои раз бросанные члены на счет Польши, на которую не имела никакого пра ва. Австрия мало или даже почти ничего не отняла мечом, но самое ее существование есть уже преступление против права народностей. Ис пания в былые времена владела Нидерландами, большей частью Ита лии, покорила и уничтожила целые цивилизации в Америке...

Итак, состав Русского государства, войны, которые оно вело, цели, которые преследовало, а еще более – благоприятные обстоя тельства, столько раз повторявшиеся, которыми оно не думало вос пользоваться, – все показывает, что Россия не честолюбивая, не завое вательная держава, что в новейший период, своей истории она боль шею частью жертвовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законными европейским интересам, – часто даже считала своею обязанностью действовать не как самобытный орга низм (имеющий свое самостоятельное назначение, находящий в себе самом достаточное оправдание всем своим стремлениям и действиям), а как служебная сила. Откуда же и за что же, спрашиваю, недоверие, несправедливость, ненависть к России со стороны правительств и об щественного мнения Европы?

Обращаюсь к другому капитальному обвинению против России.

Россия – гасительница света и свободы, темная мрачная сила, полити ческий Ариман, как выразился я выше. У знаменитого Роттека выска зана мысль, – которую, не имея под рукой его "Истории", не могу, к сожалению, буквально цитировать, – что всякое преуспеяние России, всякое развитие ее внутренних сил, увеличение ее благоденствия и могущества есть общественное бедствие, несчастье для всего челове чества. Это мнение Роттека есть только выражение общественного мнения Европы.

И это опять основано на таком же песке, как и честолюбие и за воевательность России. Какова бы ни была форма правления в России, каковы бы ни были недостатки русской администрации, русского су допроизводства, русской фискальной системы и т. д., до всего этого, я полагаю, никому дела нет, пока она не стремится навязать всего этого другим. Если все это очень дурно, тем хуже для нее и тем лучше для ее врагов и недоброжелателей. Различие в политических принципах еще не может служить препятствием к дружбе правительств и наро дов. Не была ли Англия постоянным другом Австрии, несмотря на конституционализм одной и абсолютизм другой? Не пользуется ли русское правительство и русский народ симпатиями Америки, и на оборот? Только вредное вмешательство России во внутреннюю поли тику иностранных государств, давление, которым она препятствовала бы развитию свободы в Европе, могут подлежать ее справедливой критике и возбуждать ее негодование. Посмотрим, чем же его заслу жила Россия, чем так провинилась перед Европой? До времен фран цузской революции о таком вмешательстве, о таком давлении и речи быть не могло, потому что между континентом Европы и Россией не существовало тогда никакой видимой разности в политических прин ципах. Напротив того, правление Екатерины по справедливости счи талось одним из самых передовых, прогрессивных, как теперь гово рится. Под конец своего царствования Екатерина имела, правда, наме рение вооружиться против революции, что наследник ее и сделал. Но если французская революция должна считаться светильником свобо ды, то гасить и заливать этот светильник спешила вся Европа, и впе реди всех – конституционная и свободная Англия. Участие России в этом общем деле было кратковременно и незначительно. Победам Су ворова, впрочем, рукоплескала тогда вся Европа. Войны против Напо леона не были, конечно, да и не считались войнами против свободы.

Эти войны окончились, и ежели побежденная Франция тогда же полу чила свободную форму правления, то была обязана этим единственно императору Александру. Во время войны за независимость многие го сударства обещали своим подданным конституции, и никто не сдер жал своих обещаний, кроме опять-таки императора Александра отно сительно Польши...

Если уж гневаться за взаимные советы и за влияние, оказывае мое правительством на правительство, то, конечно, Россия имела бы столько же (если не более) права негодовать на Австрию, да и на дру гие немецкие дворы, как и Германия на Россию. Не влиянию ли Мет терниха приписывается перемена образа мыслей, происшедшая в им ператоре Александре после 1822 года? Не это ли влияние было при чиной немилости Каподистрии, враждебного отношения, принятого относительно Греции и вообще относительно национальной политики, наконец, не это ли влияние было причиной самой перемены в направ лении общественного образования во времена Шишкова и Магницко го? А после не в угоду ли Австрии считалась всякая нравственная по мощь славянам чуть не за русское государственное преступление?

Пусть европейское общественное мнение, если оно хочет быть спра ведливым, отнесет даже оказанное Россией на германские дела вред ное влияние к его настоящему источнику, то есть к германским же правительствам, и в особенности к австрийскому. Нет, не действия Коцебу и все подобные (в сущности, весьма невинного свойства) вмешательства русского правительства в европейские дела объясняют ненависть, которую питают в Европе к России, а самое убийство Ко цебу и, главное, то сочувствие, которое оно возбудило, только этой ненавистью и объясняются;

причина же ее лежит глубже.

Впрочем, тому, что не в антилиберальном вмешательстве Рос сии в чужие дела лежит начало и главная причина неприязненных чувств Европы, можно представить доказательство самое строгое, не опровержимое... Вот уже слишком тринадцать лет, как русское прави тельство совершенно изменило свою систему, совершило акт такого высокого либерализма, что даже совестно применять к нему это опо шленное слово;

русское дворянство выказало бескорыстие и велико душие, а массы русского народа – умеренность и незлобие беспри мерные. С тех пор правительство продолжало действовать все в том же духе. Одна либеральная реформа следовала за другой. На загра ничные дела оно не оказывает уже никакого давления. Этого мало, оно употребляет свое влияние в пользу всего либерального. И прави тельство, и общественное мнение сочувствовали делу Северных Шта тов искреннее, чем большая часть Европы. Россия из первых признала Итальянское королевство и даже, как говорят, своим влиянием поме шала Германии помогать неправому делу. И что же, переменилась ли хоть на волос Европа в отношении к России? Да, она очень сочувство вала крестьянскому делу, пока надеялась, что оно ввергнет Россию в нескончаемые смуты;

так же точно, как Англия сочувствовала осво бождению американских негров. Мы много видели с ее стороны люб ви и доброжелательства по случаю польских дел. Вешатели, кин жальщики и поджигатели становятся героями, коль скоро их гнусные поступки обращены против России. Защитники национальностей умолкают, коль скоро дело идет о защите русской народности, до нельзя угнетаемой в западных губерниях, так же точно, впрочем, как в деле босняков, болгар, сербов или черногорцев. Великодушнейший и вместе действительнейший способ умиротворения Польши наделени ем польских крестьян землей находит ли себе беспристрастных цени телей? Или, может быть, английский способ умиротворения Ирландии выселением вследствие голода предпочтительнее с гуманной точки зрения?...

Еще в моде у нас относить все к незнанию Европы, к ее невеже ству относительно России. Наша пресса молчит, или, по крайней мере, до недавнего времени молчала, а враги на нас клевещут. Где же бед ной Европе знать истину? Она отуманена, сбита с толку. Risum teneatjs, amici, или, по-русски, – курам на смех, друзья мои. Почему же Европа, которая все знает от санскритского языка до ирокезских наре чий, от законов движения сложных систем звезд до строения микро скопических организмов, не знает одной только России? Разве это ка кой-нибудь Гейс-Грейц, Шлейц и Лобенштейн, не стоющий того, что бы она обратила на него свое просвещенное внимание? Смешны эти оправдания мудрой, как змий, Европы – ее незнанием, наивностью и легковерием, точно будто об институтке дело идет. Европа не знает, потому что не хочет знать, или, лучше сказать, знает так, как знать хо чет, то есть как соответствует ее предвзятым мнениям, страстям, гор дости, ненависти и презрению. Смешны эти ухаживания за иностран цами с целью показать им Русь лицом, а через их посредничество про светить и заставить прозреть заблуждающееся и ослепленное общест венное мнение Европы. Почему и не удовлетворить любопытству доброго человека;

только напрасно соединять с этим разные окули стические мечтания. Нечего снимать бельмо тому, кто имеет очи и не видит;

нечего лечить от глухоты того, кто имеет уши и не слышит.

Просвещение общественного мнения книгами, журналами, брошюра ми и устным словом может быть очень полезно и в этом отношении, как и во всех других, – только не для Европы, а для самих нас, рус ских, которые даже на самих себя привыкли смотреть чужими глаза ми, для наших единоплеменников. Для Европы это будет напрасный труд: она и сама без нашей помощи узнает, что захочет, если захочет узнать.

Дело в том, что Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она мог ла бы извлекать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки, большей части Америки и т. д., – материалом, который можно бы формировать и обделывать по образу и подобию своему, как прежде было надеялась, как особливо надеялись немцы, которые, несмотря на препрославленный космополитизм, только от единой спасительной германской цивилизации чают спасения мира. Европа видит поэтому в Руси и в славянстве не чуждое только, но и враждебное начало. Как ни рыхл и ни мягок оказался верхний, наружный, выветрившийся и обратившийся в глину слой, все же Европа понимает или, точнее ска зать, инстинктивно чувствует, что под этой поверхностью лежит крепкое, твердое ядро, которого не растолочь, не размолотить, не рас творить, которое, следовательно, нельзя будет себе ассимилировать, претворить в свою кровь и плоть, которое имеет и силу и притязание жить своею независимою, самобытною жизнью. Гордой, и справедли во гордой, своими заслугами Европе трудно – чтобы не сказать не возможно – перенести это. Итак, во что бы то ни стало, не крестом, так пестом, не мытьем, так катаньем, надо не дать этому ядру еще бо лее окрепнуть и разрастись, пустить корни и ветви вглубь и вширь.

Уж и теперь не поздно ли, не упущено ли время? Тут ли еще думать о беспристрастии, о справедливости. Для священной цели не все ли средства хороши? Не это ли проповедуют и иезуиты, и мадзинисты, и старая, и новая Европа? Будет ли Шлезвиг и Голштейн датским или германским, он все-таки останется европейским;

произойдет малень кое наклонение в политических весах, стоит ли о том толковать мно го? Державность Европы от того не потерпит, общественному мнению нечего слишком волноваться, надо быть снисходительным между своими. Склоняются ли весы в пользу Афин или Спарты, не та же ли Греция будет царить? Но как дозволить распространиться влиянию чуждого, враждебного, варварского мира, хотя бы оно распространя лось на то, что по всем Божеским и человеческим законам принадле жит этому миру? Не допускать до этого – общее дело всего, что толь ко чувствует себя Европой. Тут можно и турка взять в союзники и да же вручить ему знамя цивилизации. Вот единственное удовлетвори тельное объяснение той двойственности меры и весов, которыми от меривает и отвешивает Европа, когда дело идет о России (и не только о России, но вообще о славянах) – и когда оно идет о других странах и народах. Для этой несправедливости, для этой неприязненности Евро пы к России, которым сравнение 1864 с 1854 годом служит только одним из бесчисленных примеров, сколько бы мы ни искали, мы не найдем причины в тех или других поступках России;

вообще не най дем объяснения и ответа, основанного на фактах. Тут даже нет ничего сознательного, в чем бы Европа могла дать себе самой беспристраст ный отчет. Причина явления лежит глубже. Она лежит в неизведан ных глубинах тех племенных симпатий и антипатий, которые состав ляют как бы исторический инстинкт народов, ведущий их (помимо, хотя и не против их воли и сознания) к неведомой для них цели;

ибо в общих, главных очертаниях история слагается не по произволу чело веческому, хотя ему и предоставлено разводить по ним узоры... Это-то бессознательное чувство, этот-то исторический инстинкт и заставляет Европу не любить Россию. Куда девается тут беспристрастие взгляда, которым не обделена, однако же, и Европа, и особливо Германия, ко гда дело идет о чуждых народностях? Все самобытно русское и сла вянское кажется ей достойным презрения, и искоренение его состав ляет священнейшую обязанность и истинную задачу цивилизации.

Gemeiner Russe, Bartrusse суть термины величайшего презрения на языке европейца и в особенности немца. Русский в глазах их может претендовать на достоинство человека только тогда, когда потерял уже свой национальный облик. Прочтите отзывы путешественников, пользующихся очень большой популярностью за границей, – вы уви дите в них симпатию к самоедам, корякам, якутам, татарам, к кому угодно, только не к русскому народу;

посмотрите, как ведут себя ино странные управляющие с русскими крестьянами;

обратите внимание на отношение приезжающих в Россию матросов к артельщикам и во обще биржевым работникам;

прочтите статьи о России в европейских газетах, в которых выражаются мнения и страсти просвещенной части публики;

наконец, проследите отношение европейских правительств к России. Вы увидите, что во всех этих разнообразных сферах господ ствует один и тот же дух неприязни, принимающий, смотря по об стоятельствам, форму недоверчивости, злорадства, ненависти или презрения. Явление, касающееся всех сфер жизни, от политических до обыкновенных житейских отношений, распространенное во всех сло ях общества, притом не имеющее никакого фактического основания, может недриться только в общем инстинктивном сознании той корен ной розни, которая лежит в исторических началах и в исторических задачах племен. Одним словом, удовлетворительное объяснение как этой политической несправедливости, так и этой общественной не приязненности можно найти только в том, что Европа признает Рос сию и славянство чем-то для себя чуждым, и не только чуждым, но и враждебным. Для беспристрастного наблюдателя это неотвержимый факт. Вопрос только в том, основательны ли, справедливы ли такой, отчасти сознательный, взгляд и такое, отчасти инстинктивно бес сознательное, чувство, или же оставляют они временный предрассу док, недоразумение, которым суждено бесследно исчезнуть...

Когда очертания материков стали хорошо известны, отделение Африки от Европы и Азии действительно подтвердилось;

разделение же Азии от Европы оказалось несостоятельным, но такова уже сила привычки, таково уважение к издавна утвердившимся понятиям, что, дабы не нарушить их, стали отыскивать разные граничные черты, вместо того чтоб отбросить оказавшееся несостоятельным деление.

Итак, принадлежит ли Россия к Европе? Я уже ответил на этот вопрос. Как угодно, пожалуй – принадлежит, пожалуй – не принадле жит, пожалуй – принадлежит отчасти, и притом насколько кому же лательно. В сущности же, в рассматриваемом теперь смысле, и Евро пы вовсе никакой нет, а есть западный полуостров Азии, вначале ме нее резко от нее отличающийся, чем другие азиатские полуострова, а к оконечности постепенно все более и более дробящийся и рас членяющийся.

Неужели же, однако, громкое слово "Европа" – слово без опре деленного значения, пустой звук без определенного смысла? О, ко нечно, нет! Смысл его очень полновесен – только он не географиче ский, а культурно-исторический, и в вопросе о принадлежности или непринадлежности к Европе география не имеет ни малейшего значе ния. Что же такое Европа в этом культурно-историческом смысле?

Ответ на это – самый определенный и положительный. Европа есть поприще германо-романской цивилизации, ни более ни менее;

или, по употребительному метафорическому способу выражения, Европа есть сама германо-романская цивилизация. Оба эти слова – синонимы. Но германо-романская ли только цивилизация совпадает с значением слова Европа! Не переводится ли оно точнее "общечеловеческой ци вилизацией" или, по крайней мере, ее цветом?

Не на той же ли европейской почве возрастали цивилизации греческая и римская? Нет, поприще этих цивилизаций было иное. То был бассейн Средиземного моря, совершенно независимо от того, где лежали страны этой древней цивилизации – к северу ли, к югу или к востоку: на европейском, африканском или азиатском берегу этого моря. Гомер, в котором, как в зеркале, заключалась вся (имевшая впо следствии развиться) цивилизация Греции, родился, говорят, на мало азиатском берегу Эгейского моря. Этот малоазиатский берег с приле жащими островами был долго главным поприщем эллинской цивили зации. Здесь зародилась не только эпическая поэзия греков, но и ли рика, философия (Фалес), скульптура, история (Геродот), медицина (Гиппократ), и отсюда они перешли на противоположный берег моря.

Главным центром этой цивилизации сделались, правда, потом Афины, но закончилась она и, так сказать, дала плод свой опять не в европей ской стране, а в Александрии, в Египте. Значит, древнеэллинская культура, совершая свое развитие, обошла все три так называемые части света – Азию, Европу и Африку, а не составляла исключитель ной принадлежности Европы. Не в ней она началась, не в ней и закон чилась.

Греки и римляне, противополагая свои образованные страны странам варварским, включали в первое понятие одинаково и евро пейские, азиатские и африканские прибрежья Средиземного моря, а ко второму причисляли весь остальной мир – точно так же, как германо романы противополагают Европу, т. е. место своей деятельности, про чим странам. В культурно-историческом смысле то, что для германо романской цивилизации – Европа, тем для цивилизации греческой и римской был весь бассейн Средиземного моря;

и, хотя есть страны, которые общи им обеим, несправедливо было бы, однако же думать, что Европа составляет поприще человеческой цивилизации вообще или, по крайней мере, всей лучшей части ее;

она есть только поприще великой германо-романской цивилизации, ее синоним, и только со времени развития этой цивилизации слово "Европа" получило тот смысл и значение, в котором теперь употребляется.

Принадлежит ли в этом смысле Россия к Европе? К сожалению или к удовольствию, к счастью или к несчастью – нет, не принадле жит. Она не питалась ни одним из тех корней, которыми всасывала Европа как благотворные, так и вредоносные соки непосредственно из почвы ею же разрушенного древнего мира, не питалась и теми корня ми, которые почерпали пищу из глубины германского духа. Не со ставляла она части возобновленной Римской империи Карла Велико го, которая составляет как бы общий ствол, через разделение которого образовалось все многоветвистое европейское дерево, не входила в состав той теократической федерации, которая заменила Карлову мо нархию, не связывалась в одно общее тело феодально аристократической сетью, которая (как во время Карла, так и во время своего рыцарского цвета) не имела в себе почти ничего национально го, а представляла собой учреждение общеевропейское – в полном смысле этого слова. Затем, когда настал новый век и зачался новый порядок вещей, Россия также не участвовала в борьбе с феодальным насилием, которое привело к обеспечениям той формы гражданской свободы, которую выработала эта борьба;

не боролась и с гнетом ложной формы христианства (продуктом лжи, гордости и невежества, величающим себя католичеством) и не имеет нужды в той форме ре лигиозной свободы, которая называется протестантством. Не знала Россия и гнета, а также и воспитательного действия схоластики и не вырабатывала той свободы мысли, которая создала новую науку, не жила теми идеалами, которые воплотились в германо-романской фор ме искусства. Одним словом, она не причастна ни европейскому доб ру, ни европейскому злу;

как же может она принадлежать к Европе?

Ни истинная скромность, ни истинная гордость не позволяют России считаться Европой. Она не заслужила этой чести и, если хочет заслу жить иную, не должна изъявлять претензии на ту, которая ей не при надлежит. Только выскочки, не знающие ни скромности, ни благо родной гордости, втираются в круг, который считается ими за выс ший;

понимающие же свое достоинство люди остаются в своем кругу, не считая его (ни в каком случае) для себя унизительным, а стараются его облагородить так, чтобы некому и нечему было завидовать.

Но если Россия, скажут нам, не принадлежит к Европе по праву рождения, она принадлежит к ней по праву усыновления;

она усвоила себе (или должна стараться усвоить) то, что выработала Европа;

она сделалась (или, по крайней мере, должна сделаться) участницей в ее трудах, в ее триумфах. Кто же ее усыновил? Мы что-то не видим ро дительских чувств Европы в ее отношениях к России;

но дело не в этом, а в том – возможно ли вообще такое усыновление? Возможно ли, чтобы организм, столько времени питавшийся своими соками, вы тягиваемыми своими корнями из своей почвы, присосался сосальцами к другому организму, дал высохнуть своим корням и из самостоятель ного растения сделался чужеядным? Если почва тоща, то есть если недостает ей каких-либо необходимых для полного роста составных частей, ее надо удобрить, доставить эти недостающие части, разрых лить глубокою пахотою те, которые уже в ней есть, чтобы они лучше и легче усвоялись, а не чужеядничать, оставляя высыхать свои корни.

Но об этом после. Мы увидим, может быть, насколько и в какой фор ме возможно это усвоение чужого, а пока пусть будет так;

если не по рождению, то по усыновлению Россия сделалась Европой;

к дичку привит европейский черенок. Какую пользу приносит прививка, тоже увидим после, но на время признаем превращение. В таком случае, конечно, девизом нашим должно быть: Europaeus sum et nihil europaei a me alienum esse puto. Все европейские интересы должны сделаться и русскими. Надо быть последовательным, надо признать европейские желания, европейские стремления – своими желаниями и стремления ми;

надо жениться на них, il faut les epouser, как весьма выразительно говорят французы. Будучи Европой, можно, конечно, в том или дру гом быть не согласным в отдельности с Германией, Францией, Англи ей, Италией;

но с Европой, то есть с самим собой, надо непременно быть согласным, надо отказаться от всего, что Европа – вся Европа – единодушно считает несогласным со своими видами и интересами, надо быть добросовестным, последовательным принятому на себя званию.

Какую же роль предоставляет нам Европа на всемирно историческом театре? Быть носителем и распространителем европей ской цивилизации на Востоке – вот она, та возвышенная роль, которая досталась нам в удел, роль, в которой родная Европа будет нам сочув ствовать, содействовать своими благословениями, всеми пожелания ми души своей, будет рукоплескать нашим цивилизаторским деяниям, к великому услаждению и умилению наших гуманитарных прогресси стов. С Богом – отправляйтесь на Восток! Но, позвольте, на какой же это Восток? Мы было и думали начать с Турции. Чего же лучше? Там живут наши братья по плоти и по духу, живут в муках и страданиях и ждут избавления;

мы подадим им руку помощи, как нам священный долг повелевает. "Куда? Не в свое дело не соваться! – кричит Европа.

Это не ваш Восток, и так уже много развелось всякой славянщины, которая мне не по нутру". Сюда направляется благородный немецкий Drang nach dem Osten, no немецкой реке Дунаю. Немцы кое-где умели справиться со славянами, они и здесь получше вашего их объевропеи зируют. К тому же Европа, которой так дорог священный принцип национальностей, почла за благо отнять у немцев Италию, бывшую и без них вполне Европой, настоящей, природной, а не усыновленной или привитой какой-нибудь, – почла за нужное дозволить вытеснить Австрию из Германии;

надо же чем-нибудь и бедных австрийских немцев вкупе с мадьярами, потешить: пусть себе европеизируют этот Восток, а вы отправляйтесь дальше. Принялись мы также за Кавказ – тоже ведь Восток. Очень маменька гневаться изволили: не трогайте, кричала, рыцарей, паладинов свободы;

вам ли браться за такое благо родное племя;

ну да на этот раз, слава Богу, не послушали, забыли свое европейское призвание. Ну, так в Персии нельзя ли позаняться разбрасыванием семян цивилизации и европеизма? Немцы, пожалуй, и позволили бы: они так далеко своего "дранга" не думают, кажется, простирать;

но ведь дело известное – рука руку моет – из уважения к англичанам нельзя. Индию они уже на себя взяли;

что и говорить, от лично дело сделают, первого сорта цивилизаторы, на том уже стоят.

Нечего их тут по соседству тревожить, отправляйтесь дальше. В Ки тай, что ли, прикажете? Ни-ни, вовсе незачем туда забираться;

чаю надо? – кантонского сколько хотите привезем. Цивилизация, европеи зация, как и всякое учительство, недаром ведь делается;

и гонорарии кое-какие получаются. Китай – страна богатая, есть, чем заплатить – сами поучим. И успехи, благодаря Бога, старинушка хорошие оказы вает – индийский опиум на славу покуривает;

не надо вас здесь. Да где же, Господи, наш-то Восток, который нам на роду написано циви лизировать? Средняя Азия – вот ваше место;

всяк сверчок знай свой шесток. Нам ни с какого боку туда не пробраться, да и пожива плохая.

Ну так там и есть ваша священная историческая миссия – вот что го ворит Европа, а за нею и наши европейцы. Вот та великая роль, кото рую, сообразно с интересами Европы, нам предоставят;

и никакой больше: все остальное разобрано теми, которые почище, как приказы вает сказать Хлестакову повар в "Ревизоре".

Тысячу лет строиться, обливаясь потом и кровью, и составить государство в восемьдесят миллионов (из коих шестьдесят – одного роду и племени, чему, кроме Китая, мир не представлял и не пред ставляет другого примера) для того, чтобы потчевать европейской ци вилизацией пять или шесть миллионов кокандских, бухарских и хи винских оборванцев, да, пожалуй, еще два-три миллиона монгольских кочевников, ибо таков настоящий смысл громкой фразы о распро странении цивилизации в глубь Азиатского материка. Вот то великое назначение, та всемирно-историческая роль, которая предстоит Рос сии как носительнице европейского просвещения. Нечего сказать: за видная роль, стоило из-за этого жить, царство строить, государствен ную тяготу нести, выносить крепостную долю, Петровскую реформу, бироновщину и прочие эксперименты...

Все политические события, проистекавшие из других сторон ев ропейского развития, не имели прямого отношения к славянам. В во просе научном, в освобождении мысли от угнетавшего ее авторитета, славяне не принимали деятельного, активного участия. Результаты этого движения идут и должны идти еще в большей степени в пользу славян (как и всех вообще народов), но не иначе как и те результаты, которые достались в наследство от греков и римлян. Вопрос религи озный до огромного большинства славян не касался вовсе;

те же, ко торые были в него, по несчастью, впутаны, имели в нем лишь участие пассивное, были угнетаемы, стесняемы, насильственно лишаемы ис тины, им всем вначале преподанной. Единственное активное участие славян в религиозной жизни Европы – великое гуситское движение – было направлено к отрешению от европейского понимания веры, бы ло стремлением к возвращению в православие. Вмешательство сла вянского мира в политическую борьбу Европы было также или не вольное, как для народов Австрии, или хотя и вольное, но основанное на недоразумении, как для России. Буря французской революции вы звала продолжительное (и имевшее решительное влияние) участие России. Но с чисто русской и славянской точки зрения можно только пожалеть о громадных усилиях, сделанных Россией для направления в известном смысле этой борьбы, которая, в сущности, так же мало ка салась России, как и революция тайпингов в Китае, и не должна была бы вызвать ни так называемых консервативных, ни так называемых прогрессивных инстинктов и симпатий России как к делу, для нее со вершенно безразличному. Остается только жалеть, что эти громадные усилия не были (в столь удобное время) обращены на решение вопро сов чисто славянских, как Тильзитский мир предоставлял к тому пол ную возможность. Конечно, так представляется вопрос с чисто сла вянской точки зрения. Вмешательство России было, конечно, необхо димо с общей исторической точки зрения, которой Россия и подчини лась. Как природа, так и история извлекают всевозможные результаты из каждой созданной ими формы. Европе предстояло еще совершить обширный цикл развития, правильности которого преобладание Франции противупоставляло преграды, и Россия была призвана осво бодить от него Европу. Роль России была, по-видимому, царственная, но, в сущности, это была лишь роль служебная. Теперь Европа, и именно Франция, провозглашает принцип национальности, который не только не имеет большого значения, но даже вреден для нее, и тем отплачивает России и славянству, играя по отношению к ним также служебную роль и воображая, что действует сообразно с своими соб ственными интересами.


Поэтому вопрос о национальностях (начавший теперь занимать первое место в жизни и деятельности родов и связывающий миры ро мано-германский и славянский) составит самый естественный переход к тем особенностям исторического воспитания, которое получила Россия во время сложения ее государственного строя, к особенностям тех форм зависимости, которым подвергался русский народ при пере ходе от племенной воли к гражданской свободе, в пользование кото рой и он начинает вступать.

Первый толчок, положивший начало тысячелетнему процессу образования Русского государства, был сообщен славянским племе нам, рассеянным по пространству нынешней России, призванием ва рягов. Самый факт призвания, заменивший для России завоевание, существенно важный для психологической характеристики славянст ва, в занимающем нас теперь отношении не имеет большого значения.

И англосаксы были призваны британцами для защиты их от набегов пиктов и скоттов;

со всем тем, однако же, порядок вещей, введенный первыми в Англии, ничем существенным не отличается от того, кото рый был введен в других европейских странах, и призвание в этом случае по своим последствиям было равносильно завоеванию. Это, конечно, могло бы случиться и с русскими славянами, если бы при шельцы, призванные для избавления от внутренних смут, были много численнее. Но, по счастью, призванное племя было малочисленно, как это доказывается уже тем, что до сих пор существует возможность спорить о том, кто такие были варяги. Если бы их численность была значительнее, то они не могли бы почти бесследно распуститься в массе славянского народонаселения, так что уже внук Рюрика носит славянское имя, а правнук его, Владимир, сделался в народном поня тии типом чисто славянского характера. Если бы и не осталось ника ких летописных известий о том, кто были англы, саксы, франки или норманны Вильгельма Завоевателя, то вопрос этот подлежал бы бес спорному решению на основании одного изучения языка и учрежде ний, в которых отпечатался характер национальностей названных за воевателей. Эта-то малочисленность варягов, даже помимо их призва ния, не позволила им внести в Россию того порядка вещей, который в других местах был результатом преобладания народности господ ствующей над народностью подчиненною. Поэтому варяги послужили только закваскою, дрожжами, пробудившими государственное дви жение в массе славян, живших еще одною этнографическою, племен ною жизнью;

но не могли положить основания ни феодализму, ни другой какой-либо форме зависимости одного народа от другого. Ме жду первым толчком, сообщившим государственное направление жизни русским славянам, и между германским завоеванием, поло жившим начало европейской истории, существует (если мне позволе но будет сделать это сравнение) то же отношение, как между оспою прививною и оспою натуральною... При преобладании... народного племенного начала, как это и было в России, самой государственности предстояла гибель через обращение князей в мелких племенных вож дей, без всякой между собою связи;

народная воля была бы спасена, но племена не слились бы в один народ под охраною одного государ ства. Во избежание этого был необходим новый прием государствен ности, и он был дан России нашествием татар.

Сверх призвания варягов, заменившего собою западное завоева ние, призвания, которое оказалось слишком слабым, дабы навсегда сообщить государственный характер русской жизни, сказалась на добность в другой форме зависимости – в данничестве. Но и данниче ство это имело тот же слабый прививной характер, как и варяжское призвание. Когда читаем описания татарского нашествия, оно кажется нам ужасным, сокрушительным. Оно, без сомнения, и было таковым для огромного числа отдельных лиц, терявших от него жизнь, честь, имущество, но для целого народа как существа коллективного и та тарское данничество должно почитаться очень легкою формою зави симости. Татарские набеги были тяжелы и опустошительны, но татар ская власть была легка сравнительно с примерами данничества, кото рые представляет нам история (например, сравнительно с данничест вом греков и славян в Турции). Степень культуры, образ жизни осед лых русских славян и татарских кочевников были столь различны, что не только смешение между ними, но даже всякая власть последних над первыми не могла глубоко проникать, должна была держаться од ной поверхности. Этому способствовал характер местности, который дозволил нашим завоевателям сохранить свой привычный и любезный образ жизни в степях задонских и заволжских. Вся эта буря прошла бы даже, может быть, почти бесследно (как без постоянного вреда, так и без постоянной пользы), если бы гений зарождавшейся Москвы не умел приспособиться к обстоятельствам и извлечь всей выгоды из от ношений между покорителями и покоренными. Видя невозможность противиться силе и сознавая необходимость предотвратить опусто шительные набеги своевременной уплатою дани, покоренные должны были ввести и более строгие формы народной зависимости и по от ношению к государству. Дань, подать составляет всегда для народа, не постигающего ее необходимости, эмблему наложенной на него за висимости, главную причину вражды его к государственной власти.

Он противится ей, сколько может;

нужна сила, чтобы принудить его к уплате. Чтобы оградить себя от излишних поборов, народ требует представительства в той или другой форме, ожидая, что, разделяя его интересы, она не разрешит никакого побора, который не оправдался бы самою существенною необходимостью. Московские князья имели ту выгоду на своей стороне, что вся ненавистная сторона мытарства падала на орду, – орда же составляла ту силу, которая одною угрозою заставляла народ платить дань. Москва являлась если не избавитель ницею, то облегчительницею той тягости, которую заставляло нести народ иноплеменное иго. Кроме самого понятия о государственной власти (коренящегося в духе славянских народов), в этом посредниче стве московских князей, избавлявших народ от прямого отношения к татарам, кроется, без сомнения, то полное доверенности и любви чув ство, которое русский народ сохраняет к своим государям. Таким об разом, московские князья, а потом цари совместили в себе всю полно ту власти, которую завоевание вручило татарам, оставив на долю этих последних то, что всякая власть заключает в себе тягостного для на рода – особенно для народа, не привыкшего еще к гражданскому по рядку и сохранившего все предания племенной воли. Московские го судари, так сказать, играли роль матери семейства, которая хотя и на стаивает на исполнении воли строгого отца, но вместе с тем избавляет от его гнева, и потому столько же пользуется авторитетом власти над своими детьми, сколько и нежною их любовью...

Духовное и политическое здоровье характеризуют русский на род и русское государство, между тем как Европа – в духовном от ношении – изжила уже то узкое религиозное понятие, которым она заменила вселенскую истину и достигла геркулесовых столбов, откуда надо пуститься или в безбрежный океан отрицания и сомнения, или возвратиться к светоносному Востоку;

в политическом же отноше нии – дошла до непримиримого противоречия между требованиями выработанной всею ее жизнью личной свободы и сохраняющим на себе печать завоевания распределением собственности. Если, однако, мы вглядимся в русскую жизнь, то скоро увидим, что и ее здоровье – неполное. Она не страдает, правда, неизлечимыми органическими недугами, из которых нет другого исхода, как этнографическое раз ложение;

но одержима, однако же, весьма серьезною болезнью, ко торая также может сделаться гибельною, постоянно истощая орга низм, лишая его производительных сил. Болезнь эта тем более ужас на, что (подобно собачьей старости) придает вид дряхлости молодо му облику полного жизни русского общественного тела и угрожает ему если не смертью, то худшим смерти – бесплодным и бессильным существованием.

Кроме трех фазисов развития государственности, которые пере нес русский народ и которые, будучи, в сущности, легкими, вели к устройству и упрочению Русского государства, не лишив народа ни одного из условий, необходимых для пользования гражданскою сво бодою, как полной заменой племенной воли, – Россия должна была вынести еще тяжелую операцию, известную под именем Петровской реформы. В то время цивилизация Европы начала уже в значительной степени получать практический характер, вследствие которого раз личные открытия и изобретения, сделанные ею в области наук и про мышленности, получили применение к ее государственному и граж данскому строю. Невежественный, чисто земледельческий Рим, всту пив в борьбу с торговым, промышленным и несравненно его просве щеннейшим Карфагеном, мог, с единственной помощью патриотизма и преданности общему благу, с самого начала победоносно сразиться с ним даже на море, составлявшем до того времени совершенно чуж дый Риму элемент. Так просты были в то время те средства, которые употребляли государства в борьбе не только на сухом пути, но даже и на море. Но уже в начале XVII века и даже ранее никакая преданность отечеству, никакой патриотизм не могли уже заменить собою тех тех нических усовершенствований, которые сделали из кораблестроения, мореплавания, артиллерии, фортификации и т. д. настоящие науки, и притом – весьма сложные. С другой стороны, потребности государст венной обороны, сделавшись столь сложными, по необходимости тре бовали для своей успешности особого класса людей, всецело предан ных военным целям;


содержание же этого многочисленного класса требовало стольких издержек, что без усиленного развития промыш ленности у государства не хватило бы средств для его содержания.

Следовательно, самая существенная цель государства (охрана народ ности от внешних врагов) требовала уже в известной степени техни ческого образования – степени, которая с тех пор, особливо со второй четверти XIX века, не переставала возрастать в сильной пропорции.

К началу XVIII века Россия почти окончила уже победоносную борьбу со своими восточными соседями. Дух русского народа, пробу жденный событиями, под водительством двух приснопамятных лю дей: Минина и Хмельницкого, одержал также победу над изменившей народным славянским началам польской шляхтою, хотевшей прину дить и русский народ к той же измене. Не в далеком будущем пред стояла, без сомнения, борьба с теми или другими народами Европы, которые со свойственными всем сильным историческим деятелям предприимчивостью и честолюбием, всегда стремились расширить свою власть и влияние во все стороны – как через моря на Запад, так и на Восток. Drang nach Osten выдуман не со вчерашнего дня. Для этой несомненно предстоящей борьбы необходимо было укрепить русскую государственность заимствованиями из культурных сокровищ, добы тых западной наукой и промышленностью, заимствованиями быст рыми, не терпящими отлагательства до того времени, когда Россия, следуя медленному естественному процессу просвещения, основан ному на самородных началах, успела бы сама доработаться до необ ходимых государству практических результатов просвещения. Петр сознал ясно эту необходимость, но (как большая часть великих исто рических деятелей) он действовал не по спокойно обдуманному пла ну, а со страстностью и увлечением. Познакомившись с Европою, он, так сказать, влюбился в нее и захотел во что бы то ни стало сделать Россию Европой. Видя плоды, которые приносило европейское дере во, он заключил о превосходстве самого растения, их приносившего, над русским еще бесплодным дичком (не приняв во внимание разно сти в возрасте, не подумав, что для дичка может быть еще не пришло время плодоношения) и потому захотел срубить его под самый корень и заменить другим. Такой замен возможен в предметах мертвых, обра зовавшихся под влиянием внешней, чуждой им идеи. Можно, не пере ставая жить в доме, изменить фасад его, заменить каждый камень, ка ждый кирпич, из которых он построен, другими кирпичами или кам нями;

но по отношению к живому, образовавшемуся под влиянием внутреннего самобытного образовательного начала, такие замещения невозможны: они могут только его искалечить.

Если Европа внушала Петру страстную любовь, страстное увле чение, то к России относился он двояко. Он вместе и любил, и нена видел ее. Любил он в ней собственно ее силу и мощь, которую не только предчувствовал, но уже сознавал, – любил в ней орудие своей воли и своих планов, любил материал для здания, которое намеревал ся возвести по образу и подобию зародившейся в нем идеи, под влия нием европейского образца;

ненавидел же самые начала русской жиз ни – самую жизнь эту как с ее недостатками, так и с ее достоинствами.

Если бы он не ненавидел ее со всей страстностью своей души, то об ходился бы с нею осторожнее, бережнее, любовнее. Потому в дея тельности Петра необходимо строго отличать две стороны: его дея тельность государственную, все его военные, флотские, адми нистративные, промышленные насаждения, и его деятельность ре формативную в тесном смысле этого слова, т. е. изменения в быте, нравах, обычаях и понятиях, которые он старался произвести в рус ском народе. Первая деятельность заслуживает вечной признательной, благоговейной памяти и благословения потомства. Как ни тяжелы бы ли для современников его рекрутские наборы (которыми он не только пополнял свои войска, но строил города и заселял страны), введенная им безжалостная финансовая система, монополии, усиление крепост ного права, одним словом, запряжение всего народа в государственное тягло, – всем этим заслужил он себе имя Великого – имя основателя русского государственного величия. Но деятельностью второго рода он не только принес величайший вред будущности России (вред, ко торый так глубоко пустил свои корни, что досель еще разъедает рус ское народное тело), он даже совершенно бесполезно затруднил свое собственное дело;

возбудил негодование своих подданных, смутил их совесть, усложнил свою задачу, сам устроил себе препятствия, на по борение которых должен был употреблять огромную долю той не обыкновенной энергии, которою был одарен и которая, конечно, мог ла бы быть употреблена с большею пользою. К чему было брить бо роды, надевать немецкие кафтаны, загонять в ассамблеи, заставлять курить табак, учреждать попойки (в которых даже пороки и распутст во должны были принимать немецкую форму), искажать язык, вво дить в жизнь придворную и высшего общества иностранный этикет, менять летосчисление, стеснять свободу духовенства? К чему ставить иностранные формы жизни на первое, почетное, место и тем наклады вать на все русское печать низкого и подлого, как говорилось в то время? Неужели это могло укрепить народное сознание?...

Как бы то ни было, русская жизнь была насильственно перевер нута на иностранный лад. Сначала это удалось только относительно верхних слоев общества, на которые действие правительства сильнее и прямее и которые вообще везде и всегда податливее на разные со блазны. Но мало-помалу это искажение русской жизни стало распро страняться и вширь и вглубь, т. е. расходиться от высших классов на занимающие более скромное место в общественной иерархии, и с на ружности – проникать в самый строй чувств и мыслей, подвергшихся обезнародовающей реформе. После Петра наступили царствования, в которых правящие государством лица относились к России уже не с двойственным характером ненависти и любви, а с одною лишь нена вистью, с одним презрением, которым так богато одарены немцы ко всему славянскому, в особенности ко всему русскому. После этого тяжелого периода долго еще продолжались, да и до сих пор продол жаются еще, колебания между предпочтением то русскому, как при Екатерине Великой, то иностранному, как при Петре III или Павле. Но под влиянием толчка, сообщенного Петром, самое понятие об истинно русском до того исказилось, что даже в счастливые периоды нацио нальной политики (как внешней, так и внутренней) русским считалось нередко такое, что вовсе этого имени не заслуживало. Говоря это, я разумею вовсе не одно правительство, а все общественное настроение, которое, электризуясь от времени до времени русскими патриотиче скими чувствами, все более и более, однако же, обезнародовалось под влиянием европейских соблазнов и принимало какой-то общеевропей ский колорит то с преобладанием французских, то немецких, то анг лийских колеров, смотря по обстоятельствам времени и по слоям и кружкам, на которые разбивается общество.

Болезнь эту, вот уже полтора столетия заразившую Россию, все расширяющуюся и укореняющуюся и только в последнее время пока завшую некоторые признаки облегчения, приличнее всего, кажется мне, назвать европейничаньем;

и коренной вопрос, от решения кото рого зависит вся будущность, вся судьба не только России, но и всего славянства, заключается в том, будет ли эта болезнь иметь такой доб рокачественный характер, которым отличались и внесение госу дарственности иноплеменниками русским славянам, и татарское дан ничество, и русская форма феодализма;

окажется ли эта болезнь при вивною, которая, подвергнув организм благодетельному перевороту, излечится, не оставив за собою вредных неизгладимых следов, подта чивающих самую основу народной жизненности. Сначала рассмотрим симптомы этой болезни, по крайней мере, главнейшие из них, а потом уже оглянемся кругом, чтобы посмотреть – не приготовлено ли и для нее лекарства, не положена ли уже секира у корня ее.

Все формы европейничанья, которыми так богата русская жизнь, могут быть подведены под следующие три разряда.

Искажение народного быта и замена форм его формами чужды ми, иностранными искажение и замен, которые, начавшись с внешно сти, не могли не проникнуть в самый внутренний строй понятий и жизни высших слоев общества – и не проникать все глубже и глубже.

Заимствование разных иностранных учреждений и пересадка их на русскую почву – с мыслью, что хорошее в одном месте должно быть и везде хорошо.

Взгляд как на внутренние, так и на внешние отношения и во просы русской жизни с иностранной, европейской точки зрения, рас сматривание их в европейские очки, так сказать в стекла, поляризо ванные под европейским углом наклонения, причем нередко то, что должно бы нам казаться окруженным лучами самого блистательного света, является совершенным мраком и темнотою, и наоборот...

Изменив народным формам быта, мы лишились, далее, само бытности в промышленности. У нас идут жаркие споры о свободе торговли и о покровительстве промышленности. Всеми своими убеж дениями я придерживаюсь этого последнего учения, потому что само бытность политическая, культурная, промышленная составляет тот идеал, к которому должен стремиться каждый исторический народ, а где недостижима самобытность, там, по крайней мере, должно охра нять независимость. Со всем тем нельзя не согласиться, что поддер жание этой независимости в чем бы то ни было искусственными сред ствами есть уже явление печальное;

и к этим искусственным средст вам не было бы надобности прибегать, если бы формы нашего быта, по потребностям которого должна удовлетворять, между прочим, и промышленность, сохранили свою самостоятельность... Но когда промышленность лишается этого характера вследствие искажения бы та по чужеземным образцам, то ничего не остается, как ограждать, по крайней мере, ее независимость посредством покровительства...

Вследствие изменения форм быта русский народ раскололся на два слоя, которые отличаются между собою с первого взгляда по са мой своей наружности. Низший слой остался русским, высший сде лался европейским – европейским до неотличимости. Но высшее, бо лее богатое и образованное, сословие всегда имеет притягательное влияние на низшие, которые невольно стремятся с ним сообразовать ся, уподобиться ему, сколько возможно. Поэтому в понятии народа невольно слагается представление, что свое русское есть (по самому существу своему) нечто худшее, низшее. Всякому случалось я думаю, слышать выражения, в которых с эпитетом русский соединялось по нятие низшего, худшего: русская лошаденка, русская овца, русская курица, русское кушанье, русская песня, русская сказка, русская оде жда и т. д. Все, чему придается это название русского, считается как бы годным лишь для простого народа, не стоящим внимания людей более богатых или образованных. Неужели такое понятие не должно вести к унижению народного духа, к подавлению чувства народного достоинства?... А между тем это самоунижение, очевидно, коренится в том обстоятельстве, что все, выходящее (по образованию, богатству, общественному положению) из рядов массы, сейчас же рядится в чу жеземную обстановку.

Но унижение народного духа, проистекающее из такого раз двоения народа в самой наружной его обстановке, составляет, может быть, еще меньшее зло, чем недоверчивость, порождаемая в народе, сохранившем самобытные формы жизни, к той части его, которая им изменила...

Россия самыми размерами своими составляет уже аномалию в германо-романско-европейском мире;

и одно естественное увеличение роста ее народонаселения должно все более и более усиливать эту аномалию. Одним существованием своим Россия уже нарушает сис тему европейского равновесия. Ни одно государство не может отва житься воевать с Россией один на один, как это всего лучше дока зывается Восточною войною, когда четыре государства, при помощи еще Австрии, более чем наполовину принявшей враждебное отноше ние к России, при самых невыгодных для нас, при самых выгодных для себя условиях, должны были употребить целый год на осаду од ной приморской крепости, и это не вследствие присутствия на рус ской стороне какого-нибудь Фридриха, Суворова или Наполеона, а просто вследствие громадных средств России и несокрушимости духа ее защитников.

Нельзя не сознаться, что Россия слишком велика и могущест венна, чтобы быть только одною из великих европейских держав;

и если она могла занимать эту роль вот уже семьдесят лет, то не иначе как скорчиваясь, съеживаясь, не давая простора своим естественным стремлениям, отклоняясь от совершения своих судеб. И это умаление себя должно идти все в возрастающей прогрессии по мере естествен ного развития сил, так как по самой сущности дела экспансивная сила России гораздо больше, чем у государств Европы, и несоразмерность ее с требованиями политики равновесия должна необходимо выказы ваться все в сильнейшем и сильнейшем свете...

Однако же при соседстве с Европою, при граничной линии, со прикасающейся с Европой на тысячи верст, совершенная отдельность России от Европы немыслима;

такой отдельности не могли сохранить даже Китай и Япония, отделенные от Европы диаметром земного ша ра. В какие-нибудь определенные отношения к ней должна же она стать. Если она не может и не должна быть в интимной, родственной связи с Европой как член европейского семейства, в которое, по сви детельству долговременного опыта, ее и не принимают даже, требуя невозможного отречения от ее очевиднейших прав, здравых интере сов, естественных симпатий и священных обязанностей;

если, с дру гой стороны, она не хочет стать в положение подчиненности к Европе, перестроясь сообразно ее желаниям, выполнив все эти унизительные требования, – ей ничего не остается как войти в свою настоящую, эт нографическими и историческими условиями предназначенную роль и служить противовесом не тому или другому европейскому государ ству, а Европе вообще, в ее целости и общности.

Но для этого, как ни велика и ни могущественна Россия, она все еще слишком слаба. Ей необходимо уменьшить силы враждебной сто роны, выделив из числа врагов тех, которые могут быть ее врагами только поневоле, и переведя их на свою сторону как друзей. Удел России – удел счастливый: для увеличения своего могущества ей приходится не покорять, не угнетать, как всем представителям силы, жившим доселе на нашей земле: Македонии, Риму, арабам, монголам, государствам германо-романского мира, – а освобождать и восстанав ливать;

и в этом дивном, едва ли не единственном совпадении нравст венных побуждений и обязанностей с политическою выгодою и необ ходимостью нельзя не видеть залога исполнения ее великих судеб, ес ли только мир наш не жалкое сцепление случайностей, а отражение высшего разума, правды и благости.

Не надо себя обманывать. Враждебность Европы слишком оче видна: она лежит не в случайных комбинациях европейской политики, не в честолюбии того или другого государственного мужа, а в самых основных ее интересах. Внутренние счеты ее не покончены. Бывшие в ней зародыши внутренней борьбы развились именно в недавнее вре мя;

но весьма вероятно, что они из числа последних: с уважением их или даже с несколько продолжительным умиротворением их, Европа опять обратится всеми своими силами и помыслами против России, почитаемой ею своим естественным прирожденным врагом. Если Рос сия не поймет своего назначения, ее неминуемо постигнет участь все го устарелого, лишнего, ненужного. Постепенно умаляясь в своей ис торической роли, ей придется склонить голову перед требованиями Европы...

Будучи чужда европейскому миру по своему внутреннему скла ду, будучи, кроме того, слишком сильна и могущественна, чтобы за нимать место одного из членов европейской семьи, быть одною из ве ликих европейских держав, – Россия не иначе может занять достойное себя и Славянства место в истории, как став главою особой, самостоя тельной политической системы государств и служа противувесом Ев ропе во всей ее общности и целости. Вот выгоды, польза, смысл Все славянского союза по отношению к России.

Ф. М. Достоевский ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ (1873) Есть идеи невысказанные, бессознательные и только лишь сильно чувствуемые;

таких идей много как бы слитых с душой чело века. Есть они и в целом народе, есть и в человечестве, взятом как це лое. Пока эти идеи лежат лишь бессознательно в жизни народной и только лишь сильно и верно чувствуются, до тех пор только и может жить сильнейшею живою жизнью народ. В стремлениях к выясне нию себе этих сокрытых идей и состоит вся энергия его жизни. Чем непоколебимее народ содержит их, чем менее способен изменить первоначальному чувству, чем менее склонен подчиняться различ ным и ложным толкованиям этих идей, тем он могучее, крепче, сча стливее. К числу таких сокрытых в русском народе идей – идей рус ского народа – и принадлежит название преступления несчастием, преступников – несчастными.

Идея эта чисто русская. Ни в одном европейском народе ее не замечалось. На Западе провозглашают ее теперь лишь философы и толковники. Народ же наш провозгласил ее еще задолго до своих фи лософов и толковников. Но из этого не следует, чтобы он не мог быть сбит с толку ложным развитием этой идеи толковником, временно, по крайней мере с краю. Окончательный смысл и последнее слово оста нутся, без сомнения, всегда за ним, но временно – может быть иначе.

Короче, этим словом "несчастные" народ как бы говорит "не счастным": "Вы согрешили и страдаете, но и мы ведь грешны. Будь мы на вашем месте – может, и хуже бы сделали. Будь мы получше са ми, может, и вы не сидели бы по острогам. С возмездием за преступ ления ваши вы приняли тяготу и за всеобщее беззаконие. Помолитесь о нас, и мы о вас молимся. А пока берите, "несчастные", гроши наши;

подаем их, чтобы знали вы, что вас помним и не разорвали с вами братских связей".

Согласитесь, что ничего нет легче, как применить к такому взгляду учение о "среде": "Общество скверно, потому и мы скверны;

но мы богаты, мы обеспечены, нас миновало только случайно то, с чем вы столкнулись. Столкнись мы – сделали бы то же самое, что и вы. Кто виноват? Среда виновата. Итак, есть только подлое устройст во среды, а преступлений нет вовсе".

Вот и в этом-то софистическом выводе и состоит тот фортель, о котором я говорил.

Нет, народ не отрицает преступления и знает, что преступник виновен. Народ знает только, что и сам он виновен вместе с каждым преступником. Но, обвиняя себя, он тем-то и доказывает, что не верит в "среду";

верит, напротив, что среда зависит вполне от него, от его беспрерывного покаяния и самосовершенствования. Энергия, труд и борьба – вот чем перерабатывается среда. Лишь трудом и борьбой достигается самобытность и чувство собственного достоинства. "Дос тигнем того, будем лучше, и среда будет лучше". Вот что невысказан но ощущает сильным чувством в своей сокрытой идее о несчастии преступника русский народ.

Представьте же теперь, что если сам преступник, слыша от на рода, что он "несчастный", сочтет себя только несчастным, и не пре ступником. Вот тогда-то и отшатнется от такого лжетолкования народ и назовет его изменою народной правде и вере...

Я думаю, самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутоли мого, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Страдальческая струят проходит через всю его исто рию, не от внешних только несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного. У русского народа даже в счастье непре менно есть часть страдания, иначе счастье его для него неполно. Ни когда, даже в самые торжественные минуты его истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, а лишь умиленный до страдания вид;



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.