авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Министерство транспорта Российской Федерации Морской государственный университет им. адм. Г. И. Невельского ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ХРЕСТОМАТИЯ ...»

-- [ Страница 5 ] --

он воздыхает и относит славу свою к милости господа. Страданием своим русский народ как бы наслаждается. Что в целом народе, то в отдельных типах, говоря, впрочем, лишь вообще. Вглядитесь, напри мер, в многочисленные типы русского безобразника. Тут не один лишь разгул через край, иногда удивляющий дерзостью своих преде лов и мерзостью падения души человеческой. Безобразник этот преж де всего сам страдалец. Наивно-торжественного довольства собою в русском человеке совсем даже нет, даже в глупом. Возьмите русского пьяницу и, например, хоть немецкого пьяницу: русский пакостнее не мецкого, но пьяный немец несомненно глупее и смешнее русского.

Немцы – народ по преимуществу самодовольный и гордый собою. В пьяном же немце эти основные черты народные вырастают в размерах выпитого пива. Пьяный немец несомненно счастливый человек и ни когда не плачет;

он поет самохвальные песни и гордится собой. При ходит домой пьяный как стелька, но гордый собою. Русский пьяница любит пить с горя и плакать. Если же куражится, то не торжествует, а лишь буянит. Всегда вспомнит какую-нибудь обиду и упрекает обидчика, тут ли он, нет ли. Он дерзостно, пожалуй, доказывает, что он чуть ли не генерал, горько ругается, если ему не верят, и, чтобы уверить, в конце концов, всегда зовет "караул". Но ведь потому он так и безобразен, потому и зовет "караул", что в тайниках пьяной души своей наверно сам убежден, что он вовсе не "генерал", а только гадкий пьяница и опакостился ниже всякой скотины. Что в микро скопическом примере, то в крупном. Самый крупный безобразник, самый даже красивый своею дерзостью и изящными пороками, так что ему даже подражают глупцы, все-таки слышит каким-то чутьем, в тайниках безобразной души своей, что в конце концов он лишь не годяй и только. Он недоволен собою;

в сердце его нарастает попрек, и он мстит за него окружающим;

беснуется и мечется на всех, и тут то вот и доходит до краю, борясь с накопляющимся ежеминутно в сердце страданием своим, а вместе с тем и как бы упиваясь им с на слаждением. Если он способен восстать из своего унижения, то мстит себе за прошлое падение ужасно, даже больнее, чем вымещал на других в чаду безобразия свои тайные муки от собственного недо вольства собою...

Нам во что бы то ни стало и как можно скорее надо стать вели кой европейской державой. Положим, мы и есть великая держава;

но я только хочу сказать, что это нам слишком дорого стоит – гораздо до роже, чем другим великим державам, а это предурной признак. Так что даже оно как бы и не натурально выходит. Спешу, однако, огово риться: я единственно только с западнической точки зрения сужу, и вот с этой точки оно действительно так у меня выходит. Другое дело точка национальная и, так сказать, немножко славянофильская;

тут, известно, есть вера в какие-то внутренние самобытные силы народа, в какие-то начала народные, совершенно личные и оригинальные, на шему народу присущие, его спасающие и поддерживающие...

Мы покамест всего только лепимся на нашей высоте великой державы, стараясь изо всех сил, чтобы не так скоро заметили это со седи. В этом нам чрезвычайно может помочь всеобщее европейское невежество во всем, что касается России. По крайней мере, до сих пор это невежество не подвержено было сомнению – обстоятельство, о ко тором нам вовсе нечего горевать;

напротив, нам очень будет даже не выгодно, если соседи наши нас рассмотрят поближе и покороче. То, что они ничего не понимали в нас до сих пор, в этом была наша вели кая сила. Но в том-то и дело, что теперь, увы, кажется, и они начина ют нас понимать лучше прежнего;

а это очень опасно.

Огромный сосед изучает нас неусыпно и, кажется, уже много видит насквозь. Не вдаваясь в тонкости, возьмите хоть самые нагляд ные, в глаза бросающиеся у нас вещи. Возьмите наше пространство и наши границы (заселенные инородцами и чужеземцами, из года в год все более и более крепчающими в индивидуальности своих собствен ных инородческих, а отчасти и иноземных соседских элементов), возьмите и сообразите: во скольких точках мы стратегически уязви мы? Да нам войска, чтобы все это защитить (по-моему, штатскому, впрочем, мнению), надо гораздо больше иметь, чем у наших соседей.

Возьмите опять и то, что ныне воюют не столько оружием, сколько умом, и согласитесь, что это последнее обстоятельство даже особенно для нас невыгодно.

Теперь почти в каждые десять лет изменяется оружие, даже ча ще. Лет через пятнадцать, может, будут стрелять уже не ружьями, а какой-нибудь молнией, какой-нибудь всесожигающею электрическою струею из машины. Скажите, что можем мы изобрести в этом роде, с тем чтобы приберечь в виде сюрприза для наших соседей? Что, если лет через пятнадцать у каждой великой державы будет заведено, пота енно и про запас, по одному такому сюрпризу на всякий случай? Увы, мы можем только перенимать и покупать оружие у других, и много много что сумеем починить его сами. Чтобы изобретать такие маши ны, нужна наука самостоятельная, а не покупная;

своя, не выписная;

укоренившаяся и свободная. У нас такой науки еще не имеется;

да и покупной даже нет. Возьмите опять наши железные дороги, сообрази те наши пространства и нашу бедность;

сравните наши капиталы с ка питалами других великих держав и смекните: во что нам наша дорож ная сеть, необходимая нам как великой державе, обойдется? И заметь те: там у них эти сети устроились давно и устраивались постепенно, а нам приходится догонять и спешить;

там концы маленькие, а у нас сплошь вроде тихоокеанских. Мы уже и теперь больно чувствуем, во что нам обошлось лишь начало нашей сети;

каким тяжелым отвлече нием капиталов в одну сторону ознаменовалось оно, в ущерб хотя бы бедному нашему земледелию и всякой другой промышленности. Тут дело не столько в денежной сумме, сколько в степени усилия нации.

Впрочем, конца не будет, если по пунктам высчитывать наши нужды и наше убожество. Возьмите, наконец, просвещение, то есть науку, и посмотрите, насколько нам нужно догнать в этом смысле других. По моему бедному суждению, на просвещение мы должны ежегодно за трачивать по крайней мере столько же, как и на войско, если хотим догнать хоть какую-нибудь из великих держав, – взяв и то, что время уже слишком упущено, что и денег таких у нас не имеется и что, в конце концов, все это будет только толчок, а не нормальное дело;

так сказать, потрясение, а не просвещение...

Деньгами вы, например, настроите школ, но учителей сейчас не наделаете. Учитель – это штука тонкая;

народный, национальный учи тель вырабатывается веками, держится преданиями, бесчисленным опытом. Но, положим, наделаете деньгами не только учителей, но да же, наконец, и ученых;

и что же? – все-таки людей не наделаете. Что в том, что он ученый, коли дела не смыслит? Педагогии он, например, выучится и будет с кафедры отлично преподавать педагогию, а сам все-таки педагогом не сделается. Люди, люди – это самое главное.

Люди дороже даже денег. Людей ни на каком рынке не купишь и ни какими деньгами, потому что они не продаются и не покупаются, а опять-таки только веками выделываются;

ну и на века надо время, годков этак двадцать пять или тридцать, даже и у нас, где века давно уже ничего не стоят. Человек идеи и науки самостоятельной, человек самостоятельно деловой образуется лишь долгою самостоятельною жизнью нации, вековым многострадальным трудом ее – одним сло вом, образуется всею историческою жизнью страны. Ну а историче ская жизнь наша в последние два столетия была не совсем-таки само стоятельною. Ускорять же искусственно необходимые и постоянные исторические моменты жизни народной никак невозможно. Мы виде ли пример на себе, и он до сих пор продолжается: еще два века тому назад хотели поспешить и все подогнать, а вместо того и застряли;

ибо, несмотря на все торжественные возгласы наших западников, мы несомненно застряли. Наши западники – это такой народ, что сегодня трубят во все трубы с чрезвычайным злорадством и торжеством о том, что у нас нет ни души, ни здравого смысла, ни терпения, ни уменья;

что нам дано только ползти за Европой, ей подражать во всем рабски и, в видах европейской опеки, преступно даже и думать о собственной нашей самостоятельности;

а завтра, заикнитесь лишь только о вашем сомнении в безусловно целительной силе бывшего у нас два века на зад переворота, и тотчас же закричат они дружным хором, что все наши мечты о народной самостоятельности – один только квас, квас и квас и что мы два века назад из толпы варваров стали европейцами, просвещеннейшими и счастливейшими, и по гроб нашей жизни долж ны вспоминать о сем с благодарностью.

Но оставим западников и положим, что деньгами все можно сделать, даже время купить, даже самобытность жизни воспроизве сти как-нибудь на парах;

спрашивается: откуда такие деньги достать?

Чуть не половину теперешнего бюджета нашего оплачивает водка, то есть по-теперешнему народное пьянство и народный разврат, стало быть, вся народная будущность. Мы, так сказать, будущностью на шею платим за наш величавый бюджет великой европейской держа вы. Мы подсекаем дерево в самом корне, чтобы достать поскорее плод. И кто же хотел этого? Это случилось невольно, само собой, строгим историческим ходом событий. Освобожденный великим мо наршим словом народ наш, неопытный в новой жизни и самобытно еще не живший, начинает первые шаги свои на новом пути: перелом огромный и необыкновенный, почти внезапный, почти невиданный в истории по своей цельности и по своему характеру. Эти первые и уже собственные шаги освобожденного богатыря на новом пути тре бовали большой опасности, чрезвычайной осторожности;

а между тем что встретил наш народ при этих первых шагах? Шаткость выс ших слоев общества, веками укоренившуюся отчужденность от него нашей интеллигенции (вот это-то самое главное) и в довершение – дешевку и жида. Народ закутил и запил – сначала с радости, а потом по привычке...

Вот нам необходим бюджет великой державы, а потому очень, очень нужны деньги;

спрашивается: кто же их будет выплачивать че рез эти пятнадцать лет, если настоящий порядок продолжится? Труд, промышленность? Ибо правильный бюджет окупается лишь трудом и промышленностью. Но какой же образуется труд при таких кабаках?

Настоящие, правильные капиталы возникают в стране не иначе, как основываясь на всеобщем трудовом благосостоянии ее, иначе могут образоваться лишь капиталы кулаков и жидов. Так и будет, если дело продолжится, если сам народ не опомнится;

а интеллигенция не по может ему. Если не опомнится, то весь, целиком, в самое малое время очутится в руках у всевозможных жидов, и уж тут никакая община его не спасет: будут лишь общесолидарные нищие, заложившиеся и зака балившиеся всею общиною, а жиды и кулаки будут выплачивать за них бюджет. Явятся мелкие, подленькие, развратнейшие буржуа и бесконечное множество закабаленных им нищих рабов – вот картина!

Жидки будут пить народную кровь и питаться развратом и унижением народным, но так как они будут платить бюджет, то, стало быть, их же надо будет поддерживать.

Ф. М. Достоевский ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ (1877) В Европе неспокойно, и в этом нет сомнения. Но временное ли, минутное ли это беспокойство? Совсем нет: видно, подошли сроки уж чему-то вековечному, тысячелетнему, тому, что приготовлялось в ми ре с самого начала его цивилизации. Три идеи встают перед миром и, кажется, формулируются уже окончательно. С одной стороны, с краю Европы – идея католическая, осужденная, ждущая в великих муках и недоумениях: быть ей иль не быть, жить ей еще или пришел ей конец.

Я не про религию католическую одну говорю, а про всю идею католи ческую, про участь наций, сложившихся под этой идеей в продолже ние тысячелетия, проникнутых ею насквозь. В этом смысле Франция, например, есть как бы полнейшее воплощение католической идеи в продолжение веков, глава этой идеи, унаследованной, конечно, еще от римлян, и в их духе. Эта Франция, даже и потерявшая теперь, почти вся, всякую религию (иезуиты и атеисты тут все равно, все одно), за крывавшая не раз свои церкви и даже подвергавшая однажды балло тировке Собрания самого бога, эта Франция, развившая из идей 89 го да свой особенный французский социализм, то есть успокоение и уст ройство человеческого общества уже без Христа и вне Христа, как хо тело да не сумело устроить его во Христе католичество, – эта самая Франция и в революционерах Конвента, и в атеистах своих, и в социа листах своих, и в теперешних коммунарах своих – все еще в высшей степени есть и продолжает быть нацией католической вполне и всеце ло... Самый теперешний социализм французский, по-видимому, горя чий и роковой протест против идеи католической всех измученных и задушенных ею людей и наций, желающих во что бы то ни стало жить и продолжать жить уже без католичества и без богов его, – самый этот протест, начавшийся фактически с конца прошлого столетия (но в сущности гораздо раньше), есть не что иное, как лишь вернейшее и неуклонное продолжение католической идеи, самое полное и оконча тельное завершение ее, роковое ее последствие, выработавшееся ве ками. Ибо социализм французский есть не что иное, как насильствен ное единение человечества – идея, еще от древнего Рима идущая и по том всецело в католичестве сохранившаяся. Таким образом, идея ос вобождения духа человеческого от католичества облеклась тут имен но в самые тесные формы католические, заимствованные в самом сердце духа его, и букве его, в материализме его, в деспотизме его, в нравственности его.

С другой стороны, восстает старый протестантизм, протестую щий против Рима вот уже девятнадцать веков, против Рима и идеи его, древней языческой и обновленной католической, против мировой его мысли владеть человеком на всей земле, и нравственно и матери ально, против цивилизации его. Это – германец, верящий слепо, что в нем лишь обновление человечества, а не в цивилизации като лической... Верит он этому гордо и неуклонно: верит, что выше гер манского духа и слова нет иного в мире и что Германия лишь одна может изречь его. Ему смешно даже предположить, что есть хоть что нибудь в мире, даже в зародыше только, что могло бы заключать в се бе хоть что-нибудь такое, чего бы не могла заключать в себе предна значенная к руководству мира Германия. Между тем очень не лишнее было бы заметить, хотя бы только в скобках, что во все девятнадцать веков своего существования Германия, только и делавшая что протес товавшая, сама своего нового слова совсем еще не произнесла, а жила лишь все время одним отрицанием и протестом против врага своего так, что, например, весьма и весьма может случиться такое странное обстоятельство, что когда Германия уже одержит победу окончатель но и разрушит то, против чего девятнадцать веков протестовала, то вдруг и ей придется умереть духовно самой, вслед за врагом своим, ибо не для чего будет ей жить, не будет против чего протестовать.

Пусть это покамест моя химера, но зато Лютеров протестантизм уже факт: вера эта есть протестующая и лишь отрицательная, и чуть ис чезнет с земли католичество, исчезнет за ним вслед и протестантство, наверно, потому что не против чего будет протестовать, обратится в прямой атеизм и тем кончится. Но это, положим, пока еще моя химе ра. Идею славянскую германец презирает так же, как и католическую, с тою только розницею, что последнюю он всегда ценил как сильного и могущественного врага, а славянскую идею не только ни во что не ценил, но и не признавал ее даже вовсе до самой последней минуты.

Но с недавних пор он уже начинает коситься на славян весьма подоз рительно. Хоть ему и до сих пор смешно предположить, что у них мо гут быть тоже какие-нибудь цель и идея, какая-то там надежда тоже "сказать что-то миру", но, однако же, с самого разгрома Франции мнительные подозрения его усилились, а прошлогодние и текущие события, уж конечно, не могли облегчить его недоверчивости. Теперь положение Германии несколько хлопотливое: во всяком случае и прежде всяких восточных идей ей надо кончить свое дело на Западе.

Кто станет отрицать, что Франция, недобитая Франция, не беспокоит и не беспокоила германца во все эти пять лет после своего погрома именно тем, что он не добил ее. В семьдесят пятом году это беспокой ство достигло в Берлине чрезвычайного даже предела, и Германия на верно ринулась бы, пока есть еще время, добивать исконного своего врага, но помешали некоторые чрезвычайно сильные обстоятельства.

Теперь же, в этом году, сомнения нет, что Франция, усиливающаяся материально с каждым годом, еще страшнее пугает Германию, чем два года назад. Германия знает, что враг не умрет без борьбы, мало того, когда почувствует, что оправился совершенно, то сам задаст битву, так что через три года, через пять лет, может быть, будет уже очень поздно для Германии. И вот, ввиду того, что Восток Европы так всецело проникнут своей собственной, вдруг восставшей, идеей и что у него слишком много теперь дела у себя самого – ввиду того весьма и весьма может случиться, что Германия, почувствовав свои руки на время развязанными, бросится на западного врага окончательно, на страшный кошмар, ее мучающий, и все это даже может случиться в слишком и слишком недалеком будущем. Вообще же можно так ска зать, что если на Востоке дела натянуты, тяжелы, то чуть ли Германия не в худшем еще положении. И чуть ли у ней еще не более опасений и всяких страхов ввиду, несмотря на весь ее непомерно гордый тон, – и это по крайней мере нам можно взять в особенное внимание.

А между тем на Востоке действительно загорелась и засияла не бывалым и неслыханным еще светом третья мировая идея – идея сла вянская, идея нарождающаяся, может быть, третья грядущая возмож ность разрешения судеб человеческих и Европы. Всем ясно теперь, что с разрешением Восточного вопроса вдвинется в человечество но вый элемент, новая стихия, которая лежала до сих пор пассивно и косно и которая, во всяком случае и наименее говоря, не может не по влиять на мировые судьбы чрезвычайно сильно и решительно. Что это за идея, что несет с собою единение славян? – все это еще слишком неопределенно, но что действительно что-то должно быть внесено и сказано новое – в этом почти уже никто не сомневается. И все эти три огромные мировые идеи сошлись, в развязке своей, почти в одно вре мя. Все это, уж конечно, не капризы, не война за какое-нибудь наслед ство или из-за пререканий каких-нибудь двух высоких дам, как в прошлом столетии. Тут нечто всеобщее и окончательное, и хоть во все не решающее все судьбы человеческие, но, без сомнения, несу щее с собою начало конца всей прежней истории европейского чело вечества – начало разрешения дальнейших судеб его, которые в ру ках божьих и в которых человек почти ничего угадать не может, хотя и может предчувствовать.

Теперь вопрос, невольно представляющийся всякому мысляще му человеку: могут ли такие события остановиться в своем течении?

Могут ли идеи такого размера подчиняться мелким, жидовствующим, третьестепенным соображениям? Можно ли отдалить их разрешение и полезно это или нет, наконец? Мудрость, без сомнения, должна хра нить и ограждать нации и служить человеколюбию и человечеству, но иные идеи имеют свою косную, могучую и всеувлекающую силу.

Оторвавшуюся и падающую вершину скалы не удержишь рукой. У нас, русских, есть, конечно, две страшные силы, стоящие всех осталь ных во всем мире, – это всецелость и духовная нераздельность мил лионов народа нашего и теснейшее единение его с монархом. Послед нее, конечно, неоспоримо, но идею народную не только не понимают, но и не хотяг совсем понять "ободнявшие Петры наши"...

В этой невозможности расшатать колосс – вся наша сила перед Европой, где все теперь чуть не сплошь боятся, что расшатается их старое здание и обрушатся на них потолки. Колосс этот есть народ наш. И начало теперешней народной войны, и все недавние предшест вовавшие ей обстоятельства показали лишь наглядно всем, кто смот реть умеет, всю народную целость и свежесть нашу и до какой степе ни не коснулось народных сил наших то растление, которое загноило мудрецов наших. И какую услугу оказали нам эти мудрецы перед Ев ропой! Они так недавно еще кричали на весь мир, что мы бедны и ни чтожны, они насмешливо уверяли всех, что духа народного нет у нас вовсе, потому что и народа нет вовсе, потому что и народ наш и дух его изобретены лишь фантазиями доморощенных московских мечта телей, что восемьдесят миллионов мужиков русских суть всего только миллионы косных пьяных податных единиц, что никакого соединения царя с народом нет, что это лишь в прописях, что все, напротив, рас шатано и проедено нигилизмом, что солдаты наши бросят ружья и по бегут как бараны, что у нас нет ни патронов, ни провианта и что мы, в заключение, сами видим, что расхрабрились и зарвались не в меру и изо всех сил ждем только предлога, как бы отступить без последней степени позорных пощечин, которых "даже и нам уже нельзя выно сить", и молим, чтоб предлог этот нам выдумала Европа. Вот в чем клялись мудрецы наши, и что же: на них почти и сердиться нельзя, это их взгляд и понятия, кровные взгляд и понятия... Народную силу, на родный дух все проглядели, и облетела Европу весть, что гибнет Рос сия, что ничто Россия, ничто была, ничто и есть и в ничто обратится.

Дрогнули сердца исконных врагов наших и ненавистников, которым мы два века уж досаждаем в Европе, дрогнули сердца многих тысяч жидов европейских и миллионов вместе с ними жидовствующих "христиан"... Но бог нас спас, наслав на них на всех слепоту;

слиш ком уж они поверили в погибель и в ничтожность России, а главное то и проглядели. Проглядели они весь русский народ, как живую си лу, и проглядели колоссальный факт: союз царя с народом своим!

Вот только это и проглядели они!.. В том-то и главная наша сила, что они совсем не понимают России, ничего не понимают в России! Они не знают, что мы непобедимы ничем в мире, что мы можем, пожа луй, проигрывать битвы, но все-таки останемся непобедимыми именно единением нашего духа народного и сознанием народным.

Что мы не Франция, которая вся в Париже, что мы не Европа, кото рая вся зависит от бирж своей буржуазии и от "спокойствия" своих пролетариев, покупаемого уже последними усилиями тамошних пра вительств и всего лишь на час. Не понимают они и не знают, что ес ли мы захотим, то нас не победят ни жиды всей Европы вместе, ни миллионы их золота, ни миллионы их армий, что если мы захотим, то нас нельзя заставить сделать то, чего мы не пожелаем, и что нет такой силы на всей земле...

Я во многом убеждений чисто славянофильских, хотя, может быть, и не вполне славянофил. Славянофилы до сих пор понимаются различно. Для иных, даже и теперь, славянофильство, как в старину, например для Белинского, означает лишь квас и редьку. Белинский действительно дальше не заходил в понимании славянофильства. Для других (и, заметим, для весьма многих, чуть не для большинства да же самих славянофилов) славянофильство означает стремление к ос вобождению и объединению всех славян под верховным началом России – началом, которое может быть даже и не строго политиче ским. И наконец, для третьих славянофильство, кроме этого объеди нения славян под началом России, означает и заключает в себе духов ный союз всех верующих и то, что великая наша Россия, во главе объ единенных славян, скажет всему миру, всему европейскому человече ству и цивилизации его свое новое, здоровое и еще неслыханное ми ром слово. Слово это будет сказано во благо и воистину уже в соеди нение всего человечества новым, братским, всемирным союзом, нача ла которого лежит в гении славян, а преимущественно в духе великого народа русского, столь долго страдавшего, столь много веков обре ченного на молчание, но всегда заключавшего в себе великие силы для будущего разъяснения и разрешения многих горьких и самых ро ковых недоразумений западноевропейской цивилизации. Вот к этому то отделу убежденных и верующих принадлежу и я...

Весною поднялась наша великая война для великого подвига, который, рано ли, поздно ли, несмотря на все временные неудачи, от даляющие разрешение дела, а будет-таки доведен до конца, хотя бы даже и не удалось его довести до полного и вожделенного конца именно в теперешнюю войну. Подвиг этот столь велик, цель войны столь невероятна для Европы, что Европа, конечно, должна быть воз мущена против нашего коварства, должна не верить тому, о чем объя вили мы ей, начиная войну, и всячески, всеми силами должна вредить нам и, соединившись с врагом нашим хотя и не явным, не формаль ным политическим союзом – враждовать с нами и воевать с нами, хо тя бы тайно, в ожидании явной войны. И все, конечно, от объявлен ных намерений и целей наших! "Великий восточный орел взлетел над миром, сверкая двумя крылами на вершинах христианства";

не поко рять, не приобретать, не расширять границы он хочет, а освободить, восстановить угнетенных и забитых, дать им новую жизнь для блага их и человечества. Ведь как ни считай, каким скептическим взглядом ни смотри на это дело, а в сущности цель ведь эта, эта самая, и вот этому-то и не хочет поверить Европа! И поверьте, что не столько пу гает ее предполагаемое усиление России, как именно то, что Россия способна предпринимать такие задачи и цели. Заметьте это особенно.

Предпринимать что-нибудь не для прямой своей выгоды кажется Ев ропе столь непривычным, столь вышедшим из международных обы чаев, что поступок России естественно принимается Европой не толь ко как за варварство "отставшей, зверской и непросвещенной" нации, способной на низость и глупость затеять в наш век что-то вроде преж дебывших в темные века крестовых походов, но даже и за безнравст венный факт, опасный Европе и угрожающий будто бы ее великой цивилизации. Взгляните, кто нас любит в Европе теперь особенно?

Даже друзья наши, отъявленные, форменные, так сказать, друзья, и те откровенно объявляют, что рады нашим неудачам. Поражение рус ских милее им собственных ихних побед, веселит их, льстит им. В случае же удач наших эти друзья давно уже согласились между собою употребить все силы, чтоб из удач России извлечь себе выгод еще больше, чем извлечет их для себя сама Россия...

Столкновение с Европой – не то что с турками, и должно со вершиться не одним мечом, так всегда понимали верующие. Но гото вы ли мы к другому-то столкновению? Правда, слово уже начало ска зываться, но не то что Европа, а и у нас-то понимают ли все его? Вот мы, верующие, пророчествуем, например, что лишь Россия заключает в себе начала разрешить всеевропейский роковой вопрос низшей бра тьи, без боя и без крови, без ненависти и зла, но что скажет она это слово, когда уже Европа будет залита своею кровью, так как раньше никто не услышал бы в Европе наше слово, а и услышал бы, то не по нял бы его вовсе. Да, мы, верующие, в это верим, но, однако, что пока отвечают нам у нас же, наши же русские? Нам отвечают они, что все это лишь иступленные гадания, конвульсьонерство, бешеные мечты, припадки, и спрашивают от нас доказательств, твердых указаний и со вершившихся уже фактов. Что же укажем мы им, пока, для подтвер ждения наших пророчеств! Освобождение ли крестьян – факт, кото рый еще столь мало понят у нас в смысле степени проявления русской духовной силы? Прирожденность ли нам и естественность братства нашего, все яснее и яснее выходящего в наше время наружу из-под всего, что давило его веками, и несмотря на сор и грязь, которая встречает его теперь, грязнит и искажает черты его до неузнаваемо сти? Но пусть мы укажем это;

нам опять ответят, что все эти факты опять-таки наше конвульсьонерство, бешеная мечта, а не факты и что толкуются они многоразлично и сбивчиво и доказательством ничему, покамест, служить не в силах. Вот что ответят нам чуть не все, а меж ду тем мы, столь не понимающие самих себя и столь мало верующие в себя, мы – сталкиваемся с Европой! Европа – но ведь это страшная и святая вещь, Европа! О, знаете ли вы, господа, как дороги нам, мечта телям-славянофилам, по-вашему, ненавистникам Европы – эта самая Европа, эта "страна святых чудес"! Знаете ли вы, как дороги нам эти "чудеса" и как любим и чтим, более чем братски любим и чтим мы ве ликие племена, населяющие ее, и все великое и прекрасное, совер шенное ими. Знаете ли, до каких слез и сжатий сердца мучают и вол нуют нас судьбы этой дорогой и родной нам страны, как пугают нас эти мрачные тучи, все более и более заволакивающие ее небосклон?

Никогда вы, господа, наши европейцы и западники, столь не любили Европу, сколько мы, мечтатели-славянофилы, по-вашему, исконные враги ее! Нет, нам дорога эта страна – будущая мирная победа велико го христианского духа, сохранившегося на Востоке... И в опасении столкнуться с нею в текущей войне мы всего более боимся, что Евро па не поймет нас и по-прежнему, по-всегдашнему, встретит нас высо комерием, презрением и мечом своим, все еще как диких варваров, недостойных говорить перед нею. Да, спрашивали мы сами себя, что же мы скажем или покажем ей, чтоб она нас поняла? У нас, по видимому, еще так мало чего-нибудь, что могло бы быть ей понятно и за что бы она нас уважала? Основной, главной идеи нашей, нашего зачинающегося "нового слова" она долго, слишком долго еще не пой мет. Ей надо фактов теперь понятных, понятных на ее теперешний взгляд. Она спросит нас: "Где ваша цивилизация? Усматривается ли строй экономических сил ваших в том хаосе, который видим мы все у вас. Где ваша наука, ваше искусство, ваша литература?...

В Пушкине две главные мысли – и обе заключают в себе про образ всего будущего назначения и всей будущей цели России, а стало быть, и всей будущей судьбы нашей. Первая мысль – всемирность России, ее отзывчивость и действительное, бесспорное и глубочайшее родство ее гения с гениями всех времен и народов мира. Мысль эта выражена Пушкиным не как одно только указание, учение или теория, не как мечтание или пророчество, но исполнена им на деле, заключена вековечно в гениальных созданиях его и доказана ими. Он человек древнего мира, он и германец, он и англичанин, глубоко сознающий гений свой, тоску своего стремления ("Пир во время чумы"), он и поэт Востока. Всем этим народам он сказал и заявил, что русский гений знает их, понял их, соприкоснулся им как родной, что он может пере воплощаться в них во всей полноте, что лишь одному только русско му духу дана всемирность, дано назначение в будущем постигнуть и объединить все многоразличие национальностей и снять все противо речия их.

Исмаил Бей Гаспринский (Гаспралы) РУССКОЕ МУСУЛЬМАНСТВО. МЫСЛИ, ЗАМЕТКИ И НАБЛЮДЕНИЯ МУСУЛЬМАНИНА (1881) 500 лет назад на Куликовом поле бесповоротно был решен судьбою и историей вопрос о подчиненности северного и восточного мусульманства, а в частности тюрко-татарского племени, племени русскому.

После вековых испытаний и борьбы, возмужавший и ок репший русский дух сломил наконец грозную, своеобразную власть татар, и с того момента шаг за шагом русская сила и власть надвига ются в недра Татарии, и разрозненные ветви тюрко-татарского племе ни, в свое время единого и могущественного, постепенно переходят под власть России и делаются ее нераздельной, составной частью. Так одно за другим, в моменты исторической необходимости, вошли в со став растущей Руси – царства Рязанское, Казанское, Астраханское, Сибирское, Крымское, далее ханства Закавказья и в последнее время некоторые ханства Средней Азии, где, по нашему мнению, Россия еще не достигла своих исторических, естественных границ. Мы думаем, что рано или поздно границы Руси заключат в себе все тюрко татарские племена и в силу вещей, несмотря на временные остановки, должны дойти туда, где кончается населенность тюрко-татар в Азии.

Граница, черта разделяющая Туркмению и Среднюю Азию на две час ти – русскую и нерусскую – может быть политически необходима в настоящее время, но она неестественна, пока не обхватят все татар ские племена Азии... Эти племена испокон веков живут в извест ном, резко очерченном районе Азии и, заключенные в естественные, географические правильные границы, могли защищать свои поселе ния, земли и царства от вторжения и завоеваний чуждых соседей – персов, афганцев и монголо-китайцев. История Средней Азии и Тюрко-татар – ряд нескончаемой борьбы элемента тюрко татарского с окружающими... При даровитых, воинственных ханах тюрко-татары сплачивались и переходили свои географические, есте ственные границы, громя соседей, чтобы вскоре опять успокоиться, как расходившееся море, и войти в свои исторические рамки в форме снеговых гор, непроходимых плоскогорий и пустынь. Вот почему мне кажется, что, пока русские границы, как наследие татар, не дойдут до исторических, естественных пределов их поселений, они не могут, быть прочны. Таким образом, мне кажется, что в будущем, быть мо жет, недалеком, России суждено будет сделаться одним из значитель ных мусульманских государств, что, я думаю, нисколько не умалит ее значения как великой христианской державы.

Впрочем, не предрешая вовсе вопроса о дальнейшем направле нии и расширении азиатских границ, мы желаем лишь указать на тот факт, что уже ныне в руках России находится до десяти миллионов тюрко-татарскогр племени, исповедующих одну и ту же религию, го ворящих наречиями одного и того же языка и имеющих один и тот же социально-общественный быт, одни и те же традиции.

Племя это разбросано на громадных пространствах Европей ской и Азиатской России и во многих местах смешано с русским или иным населением. Однако, имея особые и прочные религиозно бытовые условия жизни, оно представляется нам довольно крупной единицей среди народностей нашего обширного отечества, и судьбы ее заслуживают, мне кажется, серьезного внимания общества и госу дарства...

Русские мусульмане по законам нашего отечества пользуются, равными правами с коренными русскими и даже в некоторых случаях, во уважение их общественного и религиозного быта, имеют кое-какие преимущества и льготы.

Наблюдения и путешествия убедили меня, что ни один народ так гуманно и чистосердечно не относится к покоренному, вообще чуждому племени, как наши старшие братья, русские. Русский чело век и простого, и интеллигентного класса смотрит на всех, живущих с ним под одним законом, как на "своих", не выказывая, не имея узкого племенного себялюбия. Мне приходилось видеть, как арабы и индусы были в неловком положении среди высокообразованного парижского и лондонского общества, несмотря на всю изысканную деликатность обращения с ними, а может быть и благодаря ей. Сыны Азии как бы чувствовали в отношениях к себе деланность, натяжку и обидное снисхождение. Это мне доказывали многие арабы, алжирские выход цы, служащие или торгующие во Франции. Эту черту племенной гор дости или самомнения я наблюдал и у турок, у которых, за отсутстви ем европейской галантности, она выступает рельефнее...

Слава Богу, не то приходится видеть у русских. Служащий или образованный мусульманин, принятый в интеллигентном обществе, торговец в среде русского купечества, простой извозчик, официант в кругу простого люда – чувствуют себя одинаково хорошо и приволь но, как сами русские, не тяготясь ни своим происхождением, ни от ношением русского общества, так что образованные мусульмане, имевшие случай знакомиться с разными европейскими обществами наиболее близко, искренне сходятся с русскими людьми. Это не более, как следствие едва уловимого качества русского национального ха рактера, качества, которое, я уверен, весьма важно для будущности русских и живущих с ними племен.

Мне приходилось читать, а чаще слышать упреки, что, мол, рус ские в массе почти лишены племенного, национального самосознания.

Подобный упрек едва ли имеет место, потому что в отечественную войну и много ранее того, в тяжелые годины народной жизни, русские доказали, что сознают свое бытие и национальную личность, если можно так выразиться. Что же касается того, что русские то или иное событие встречают и провожают без шуму и треску, то это – народ ная особенность, и, думаю, черта хорошая...

A propos ко дню Куликовской битвы – два слова по истории.

Известно, что день этот служит гранью, с которой начинается возрож дение Руси и, обратно, постепенное падение татарского владычества.

Об этом владычестве мне приходилось кое-что читать и слышать, и мне всегда казалось, что тут что-то как бы недописано или недосказа но. Обыкновенно говорят: татарское господство причинило Руси не исчислимые бедствия, задержало цивилизацию на несколько столе тий. Это совершенно верно;

но я думаю, что столь продолжительное господство над Русью какого-либо другого племени, при той же силе и могуществе, могло бы совершенно уничтожить Русь. Примеры это му мы видим на западных окраинах славянства. Татары, как господа, собирали дань;

как дети Азии, частенько похищали хорошеньких де вушек, и затем бытовой, религиозной жизни Руси почти вовсе не ка сались... мне кажется, что говоря о татарском господстве, следует по думать о том, что оно, может быть, охраняло Русь от более сильных тонко рассчитанных чужеземных влияний и своеобразным характером своим способствовало к выработке идеи единства Руси, воплотившей ся в первый раз на Куликовом поле...

Если, действительно, в этом смысле мы, татары, сколько-нибудь были полезны Руси, то "долг платежем красен", и мы желали бы, что бы этот платеж был произведен уже не старой азиатской, а новой ев ропейской монетой, т. е. распространением среди нас европейской науки и знаний вообще, а не простым господством и собиранием по датей. Правда, до сих пор сами русские учились, но ныне они могут быть нашими учителями и наставниками.

Исмаил Бей Гаспринский (Гаспралы) РУССКО-ВОСТОЧНОЕ СОГЛАШЕНИЕ МЫСЛИ ЗАМЕТКИ И ПОЖЕЛАНИЯ ИСМАИЛА ГАСПРИНСКОГО (1896) Бросив взгляд на карту восточного полушария, мы увидим, что мусульманские страны и Россия пограничны на громадных протяже ниях и имеют общие моря: Каспийское и Черное. Русско мусульманский мир, позвольте мне так выразиться, раскинулся с бе регов Северного Ледовитого океана до глубин заэкваториальной Аф рики в одном и от границ Балтики и Адриатики до китайской стены и морей Индо-Китая – в другом направлении. На Востоке до России и мусульманских земель живет и копошится монголоязычный мир в 500-600 миллионов душ, а на Западе кипит и бурлит могучая жизнь 250 миллионов европейцев. Таким образом, залегая между европей скими и монгольскими мирами, русско-мусульманский мир находится в центральных частях полушария, на перекрестках всех дорог и сно шений торговых, культурных, политических и боевых.

Оба соседние им мира – европейский и монгольский – перепол нены, и излишки их вынуждены искать более свободных земель, кои ми как раз богаты местности, занятые русскими и мусульманами.

Японцы и китайцы, благодаря удобству морских сообщений, уже те перь наводняют своими излишками острова Великого океана и юго восток Азии. Америка борется против наплыва их мерами "запрета".

Как только паровое сообщение сократит сухопутные расстояния Ки тайской империи, то можно ожидать, что сначала эмиграция, а затем и политические виды по необходимости обратятся на Запад, угрожая русско-мусульманскому миру... С Запада на мусульманско-русский мир надвигается Европа. Пока редкие точки ее – немецкие колонии, разбросанные по всему югу России и попадающиеся уже в пределах Турции, не исключая Палестины, есть первое указание на грядущее и, может, не очень отдаленное движение по необходимости "на земли более или менее пространные". В сфере политической это стремление Запада видно совершенно ясно и рельефно. Презрение... и противо действие ей в последние два века не что иное, как следствие необхо димости движения Европы на Восток. Этим же отчасти сознательным, отчасти инстинктивным стремлением объясняется политика Европы, начиная с борьбы Карла XII с Петром Великим и кончая последними беспорядками в Армении, столь раздутыми англичанами. Занятие польских земель – германцами, захваты Алжира и Туниса – францу зами, Боснии и Герцеговины – австрийцами, Кипра и Египта – англи чанами и берегов Абиссинии – итальянцами не суть ли видимые при знаки этого движения на Восток? Этого мало – Европа в лице англи чан, обогнув Восток, уже становится поперек интересов России на юге Азии, в Афганистане и на плоскогорьях Памира.

Действуя то против России, то против мусульман, европейцы в том и другом случае извлекают выгоду и идут вперед... Если же по смотреть, с какой бессердечностью Европа угнетает весь Восток эко номически, делаясь зверем каждый раз, когда дело коснется пенса, сантима или пфеннига, то становится очевидным, что Востоку нечего ждать добра от Запада.

На мой взгляд, ни Европейский Запад, ни монголо-языческий Восток не могут, а следовательно, и не будут питать добрых чувств к народам, занимающим центральные области восточного полушария.

Тот и другой мир, раздвигаясь на аршин или на сотню миль, по необ ходимости должен надвигаться этнографически, экономически и по литически на центральные мусульманские и русские земли.

Если грядущее монголоязыческого мира может казаться темным и гадательным, то задачи и стремления живого, цивилизованного За пада обрисовываются весьма отчетливо. Сеять недоверие и вражду к России среди мусульман, выставлять ее истребителем и беспощадным врагом ислама и западной культуры – прямой расчет европейцев. Они ловко и систематически эксплуатируют... недоразумения в отно шениях между мусульманами и русскими. Недоразумение это роковое и чрезвычайно выгодно для Европы. Грабить экономически весь Вос ток, держась на дружеской ноге, и ослаблять Россию периодическими войнами с мусульманами, снаряженными и вооруженными западными друзьями – вот политика, от которой Запад во всяком случае ничего не теряет, ибо даже освобождаемые Россией мелкие народности, род ственные ей, за исключением славной Черногории, тянут свои ручки к Западу, пока не нужна помощь мощной братской России. Это замеча ние мое, правда, не относится к простому народу, к массе, но ведь она, эта масса никогда не играет руководящей роли.

Мусульмане, получающие образование на Западе, или слушаю щие лекции и профессоров, приглашенных оттуда, или изучающие науки по переводам с книг и газет того же Запада, конечно, имеют крайне смутное и неправильное представление о России и о русском народе... К сожалению, и у нас в России изучение и знакомство с Вос током тоже не достигло должного развития... Следовало бы, чтобы русские и мусульмане лучше и непосредственно изучали друг друга без предвзятых или заказных предубеждений. Тогда они увидели бы, что, кроме верования, все остальное сближает и скрепляет их... Для мусульманских народов русская культура более близка, чем западная.

Мусульманин и русский могут еще вместе или рядом пахать, сеять, растить скот, промышлять и торговать: их умение не слишком разнит ся, но рядом с европейцем мусульманин должен обнищать и стать батраком, как оно и есть... Культурная, так сказать стихийная бли зость народов Востока с русским народом видна из того, что нигде сын Востока так легко не обживается, как в России. Ни в Марселе, ни в Париже вы не найдете арабской колонии (из Алжира), в Лондоне не существует индийского квартала, в Гааге не отыщете ни одного ачин ца или малайца-мусульманина, тогда как в Москве и Петербурге про живают тысячи мусульман, имея свои улицы, мечети и проч... Что же влечет их в Россию и к России, как не стихийное сродство?

Д. И. Менделеев К ПОЗНАНИЮ РОССИИ (1907) Всегда и в каждом деле для сознательности совершаемых в нем действий преполезно подсчитаться, а когда, как теперь у нас в целой стране, что-то стряслось непривычное, когда дело касается большин ства голосов и сил страны и когда в ней наступают во многом новые порядки, тогда подсчет существующего не только полезен, но просто неизбежно необходим для всякого, кто сколько-нибудь хочет жить сознательным членом своей родины, потому что целое всегда мало видимо, т. е. в глаза само не бьет. Иначе из-за грубой подражательно сти, того гляди, призовутся новые беды и несоответствие с тем, что имеется налицо и что требует своих последствий и сознательных же ланий, стремлений, обсуждений и мероприятий. Страна-то, ведь, наша особая, стоящая между молотом Европы и наковальней Азии, должен ствующая так или иначе их помирить... В России народов разного происхождения, даже различных рас, скопилось немалое количество.

Оно так и должно быть вследствие того срединного положения, кото рое Россия занимает между Западной Европой и Азией, как раз на пу ти великого переселения народов, определившего всю современную судьбу Европы и берегов Средиземного моря, падение древних Рима и Греции и самое появление в великой европейской равнине славянской отрасли индоевропейцев... Переселение народов не кончилось, еще идет – не только из Европы в другие части света, но и из Китая, но кончиться ему необходимо должно в некотором будущем – едва ли еще к нам близком... до правильного организованного сложения тут и во всем ином еще далеко, уже потому, что сперва надо перестать кичиться одним народам и расам перед другими, так как римская, греческая, китайская, даже еврейская ("народа Богом избранного") кичливость наказаны по заслугам... Мы, русские, взятые в целом, благодаря Бога, кичливости чужды и, поставленные на грани двух не чуждых друг другу миров, должны ясно понимать соприкасающиеся сюда предстоящие вопросы... То, что выгодно применимо для Анг лии в современном ее положении, для России может быть совершен но непригодным, именно по той причине, что мы находимся в иной, чем Англия, стадии развития, а она... определяется преимущественно тем, что в Англии народонаселение уже умножилось в гораздо боль шей пропорции, чем у нас. До английских порядков нам можно до жить только после ряда не лет и не десятков лет, а после целого сто летия с лишком.

Здесь, однако, являются два новых вопроса: откуда взять капи талы для развития промышленности? И как при этом предотвратить угрожающее Европе и Америке развитие капитализма, которое и слу жит причиною возникновения пагубных утопий коммунистов и со циалистов?...

Своих заготовленных капиталов у России, без сомнения, очень немного в виде ценностей подвижного свойства. Это обыкновенно приводит к мысли о том, что Россия не может двинуться вперед без иностранной помощи, т. е. считают невозможным возникновение и расширение русской промышленности без займов, производимых го сударством, или без входа иностранных капиталов в частную про мышленность, а того и другого... считают, все же должно по возмож ности избегнуть, потому что это ставит Россию в зависимость от бо лее богатых соседей и, главное, делает ее общий баланс невыгодным для страны. Эти утверждения должно принимать с большими оговор ками... капитал в сущности есть не что иное, как доверие – потому что капиталов во много раз в мире больше, чем золота. Доверие же к основным ресурсам России во всем мире огромно, а доверие к про мышленности, взятой в целом, и к отдельным предприятиям (конечно, не ко всяким, а лишь к учреждениям с правильным расчетом) также несомненно существует, а потому на этом можно основать способ до бычи капиталов, нужных для русской промышленности, без ухудше ния баланса. Но не доверяют русской оборотливости, предпри имчивости и знаниям, а также стремлению облагать все то, что сколь ко-нибудь начинает развиваться, не дожидаясь близких, возможных, высших результатов...

Россия, расположенная отчасти в Европе, отчасти в Азии и гра ничащая с владениями, наиболее центральными в той или другой час ти света, назначена историей именно для того, чтобы так или иначе Европу с Азией помирить, связать и слить. Уже на основании того, что в таких обширных азиатских наших владениях, какова Восточная и Западная Сибирь, явно преобладает, и численно и во всех отноше ниях, русское население, должно ясно видеть, что Азиатская Россия настолько же Россия, насколько и большинство частей Европейской России. Разъединять, как чаще всего делается на картах, Европейскую России от Азиатской, представляется во многих смыслах неправиль ным, особенно же вследствие того единства русского народа (велико россы, мало- и белороссы), который явно преобладает во всем населе нии страны, составляя массу в 82 млн. душ в среде, содержащей кроме него лишь 46 млн. душ разнообразнейших народов, ничем кроме Рос сии между собой не связанных... есть страны, такие как Великобрита ния, имеющие владения во всех частях света, разделенные между со бой громадными пространствами океанов, числящие в своей общей населенности более инородцев, чем владельцев страны, и в этих от ношениях вполне отличающиеся от России, целой и единой, даже в пространственно-континентальном отношении, не только в народном.

Д. И. Менделеев ДОПОЛНЕНИЯ К ПОЗНАНИЮ РОССИИ (1907) Сложение и силы, сдерживающие такие огромные мировые единицы, каковы Россия, Китай и Соединенные Штаты, конечно, не совершенно одинаковы, но все же между собой близки, как близки ус ловия и способы образования Британской Империи и Франции, а так же и Германии, которая почти тотчас за своим сложением стала дер жаться колониальной политики, при которой весьма часто объедине ние под единой державою определяется вовсе не какими-либо видами внешнего и внутреннего единства (языка, целей, территории и т. д.), а просто политикой и современными преимуществами в силе, чему наиболее яркий пример представляет разделение почти всей Африки между европейскими колониальными державами. Занятие Австралий ского материка англичанами, Сибири – русскими или "Дальнего Запа да" северо-американцами имеет во многих отношениях иное значение уже потому, что здесь были почти пустыни с малым числом жителей, а в африканских и в большинстве азиатских колоний их часто очень много, и занятие таких стран, кроме частного значения для покоряю щей страны (например, Индии или Родезии для Англии, Явы – для Голландии), может быть оправдываемо с общечеловеческой, мораль ной стороны только замещением затяжного и впереди не обещающего стародавнего порядка – новым, дающим мир, условия для общения народов и усиление людского размножения, что особенно ясно выра зилось на Яве... и что приведет мир к новым порядкам, ибо только там наступает мирная совместная жизнь, где живут трудом и не могут, как звери, ограничиваться только удовлетворением растительных и жи вотных потребностей... Не входя, однако, в суждения ни о прошлом, ни о будущем, должно ясно видеть, что в наше время шесть крупней ших государств мира, а именно: Россия, Германия, Франция, Англия, С.-Амер. Соед. Штаты и Китай – уже соединили в своих руках более двух третей всех жителей земли и всей населенной суши, как это да лее показано в подробном перечислении. Очевидно, что дальнейшая судьба людей прежде или ближе всего определяется этими мировыми державами, внутренними их событиями, взаимными соотношениями и влиянием на отдельные более мелкие государства...


Главную причину, по которой отделяют Европу от Азии, мне кажется, должно искать в классическом мировоззрении, а никак не в каких-либо чисто географических соотношениях, которые заставляют скорее всего отделить Северную Америку от Южной, даже тогда, ко гда Европа не станет отделяться от Азии. Когда сибирские пустыни и Киргизские степи окажутся населенными русскими и просвещение России довольно поработает для слияния Дальнего Востока, включая в него Китай и Японию, с Западной Европой, тогда настанет действи тельная новейшая история, а с ней, вероятно, позабудут отличие Ев ропы от Азии. Весь секрет этого дела в Китае, и я не стану утвер ждать, что нам теперь же, ничуть не мешкая, следует завязать тесный союз с Китаем (сепаратно, быть может, и с Японией, или обратно – что уже дело политиков), а изучение Китая и перемен, в нем совер шающихся, усилить в разнообразных отношениях, и отнюдь не огра ничиваясь одним Пекином и Ханькоу. Китай, как и Россия, не трупы, как их ныне считают, а только спящие великаны, пора пробуждения которых наступила.

Если в противоположении "Старого Света" с "Новым" роль Рос сии была незначительна, то в предстоящем противопоставлении "Вос тока" с "Западом" она громадна, и я полагаю, что при умелом, совер шенно сознательном, т. е. заранее обдуманном и доброжелательном – в обоих направлениях – участии России в этом противопоставлении должны выясниться многие внутренние и сложатся многие внешние наши отношения, особенно потому, что желаемые всеми прогресс и мир между Востоком и Западом не могут упрочиться помимо дея тельного участия России. Путями для этого считаю не столько воен ную организацию, сколько: а) тесный союз с Китаем и Англией;

б) рост у нас просвещения не в сторону политических (преимущест венно латинских) бредней, а в сторону изучения реальной природы и людских обществ и в) всемерное развитие у нас всех видов промыш ленности, потому что они одни могут содействовать как обогащению и просвещению нашего народа, так и увеличению его внешнего влия ния. Всякое здесь промедление может быть пагубным для судеб и на ших, и всемирных. Не по славянофильскому самообожанию, а по при чине явного отличия "Востока" от "Запада" и по географическому по ложению России, ее и Великий, или Тихий океан должно считать гра ницами, на которых должны сойтись всемирные интересы Востока и Запада. Желательно, чтобы и нашему отечеству придано было со вре менем название Великого, или Тихого. Первое название Россия уже заслужила всею прошлою своею историей, а второе ей предстоит еще заработать... Объединить всех людей в общую семью без коренных противоположений – составляет задачу будущего, и дай Бог, чтобы при решении этой задачи России пришли разумные мысли и доста лись хорошие роли... При таком современном положении вещей нет ни малейшего основания Европе или Китаю думать о взаимном заня тии или переселении в ту или иную сторону, и если с пробуждением Китая, да еще при участии в нем Японии, чего можно опасаться, то это набегов и отнятия от нас южных и приморских частей восточной Сибири. Тут содержится один из наиболее жгучих и чисто русских вопросов предстоящего времени, и мне кажется, что Россия предупре дительно-дружественной к Китаю политикой может успеть тут более, чем какими бы то ни было союзами не только с одной Францией, но и с Германией, Англией и С.-А. Соед. Штатами, если эти союзы будут иметь целью в чем-либо противодействовать китайским успехам в са мостоятельности. Союз России с Китаем мне представляется если не наилучшею, то вернейшею и простейшею гарантией мирного прогрес са не только этих стран, но и всего света, тем более, что все остальные государства мира имеют более поводов как для взаимного соперниче ства, так и для явного или тайного противодействия успехам всякого рода, а особенно промышленно-торговым, как России, так и Китая, видя в их многолюдстве и недостаточном развитии сил прочных по требителей своих товаров и источники своих общих выгод. По моему мнению, наилучший, т. е. надежнейший, путь для достижения прочно го мира и успешного внутреннего совершенствования как для России, так и для Китая состоит в образовании четверного союза с Францией и Англией, потому что с Россией и Китаем они обеспечат не только им, но и себе уверенность в возможности спокойно смотреть на будущее и вести дело к общему объединению мирных усилий всех стран света.

Как бы то ни было в Азии не только по преданию – колыбель людей, но и их численное преобладание;

о ней и надо более всего заботиться, когда принципиальное равенство людей и стран ставится во главу об щераспространенных идеалов.

П. А. Столыпин РЕЧЬ ОБ УСТРОЙСТВЕ БЫТА КРЕСТЬЯН И О ПРАВЕ СОБСТВЕННОСТИ (1907) Я полагаю, что земля, которая распределилась бы между граж данами, отчуждалась бы у одних и предоставлялась бы другим мест ным социал-демократическим присутственным местам, что эта земля получила бы скоро те же свойства, как вода и воздух. Ею бы стали пользоваться, но улучшать ее, прилагать к ней свой труд с тем, чтобы результаты этого труда перешли к другому лицу, – этого никто не стал бы делать. Вообще стимул к труду, та пружина, которая заставляет людей трудиться, была бы сломлена. Каждый гражданин – а между ними всегда были и будут тунеядцы – будет знать, что он имеет право заявить о желании получить землю, приложить свой труд к земле, за тем, когда занятие это ему надоест, бросить ее и пойти опять бродить по белу свету. Все будет сравнено – но нельзя ленивого равнять к трудолюбивому, нельзя человека тупоумного приравнять к трудоспо собному. Вследствие этого культурный уровень страны понизится.

Добрый хозяин, хозяин изобретательный, самою силой вещей будет лишен возможности приложить свои знания к земле.

Надо думать, что при таких условиях совершился бы новый пе реворот, и человек даровитый, сильный, способный, силою восстано вил бы свое право на собственность, на результаты своих трудов.

Ведь, господа, собственность имела всегда своим основанием силу, за которою стояло и нравственное право. Ведь и раздача земли при Ека терине Великой оправдывалась необходимостью заселения незасе ленных громадных пространств (голос из центра: "ого") и тут была го сударственная мысль. Точно так же право способного, право дарови того создало и право собственности на Земле. Неужели же нам возоб новлять этот опыт и переживать новое воссоздание права собственно сти на уравненных и разоренных полях России? А эта перекроенная и уравненная Россия, что, стала ли бы она и более могущественной и богатой? Ведь богатство народов создает и могущество страны. Путем же переделения всей земли государство в своем целом не приобретет ни одного лишнего колоса хлеба. Уничтожены, конечно, будут куль турные хозяйства. Временно будут увеличены крестьянские наделы, но при росте населения они скоро обратятся в пыль, и эта распылен ная земля будет высылать в города массы обнищавшего пролетариата.

Но положим, что эта картина неверна, что краски тут сгущены. Кто же, однако, будет возражать против того, что такое потрясение, такой громадный социальный переворот не отразится, может быть, на самой целости России. Ведь тут, господа, предлагают разрушение сущест вующей государственности, предлагают нам среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины для того, чтобы на этих развалинах строить новое, неведомое нам отечество. Я думаю, что на втором тысячелетии своей жизни Россия не развалится. Я ду маю, что она обновится, улучшит свой уклад, пойдет вперед, но путем разложения не пойдет, потому что где разложение – там смерть.

П. А. Столыпин РЕЧЬ В ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ (1907) Децентрализация может идти только от избытка сил. Могущест венная Англия, конечно, дает всем составным частям своего государ ства весьма широкие права, но это от избытка сил: если же этой де централизации требуют от нас в минуту слабости, когда ее хотят вы рвать, и вырвать вместе с такими корнями, которые должны связывать всю империю, вместе с теми нитями, которые должны скрепить центр с окраинами, тогда, конечно, правительство ответит: нет! Станьте сначала на нашу точку зрения, признайте, что высшее благо – это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как но сили его когда-то римские граждане, тогда вы сами назовете себя гра жданами первого разряда и получите все права. (Рукоплескания в цен тре и справа.) Я хочу еще сказать, что все те реформы, все то, что только что правительство предложило вашему вниманию, ведь это не сочинено, мы ничего насильственно, механически не хотим внедрять в народное самосознание, все это глубоко национально. Как в России до Петра Великого, так и в послепетровской России местные силы всегда несли служебные государственные повинности. Ведь сословия и те никогда не брали примера с запада, не боролись с центральной властью, а все гда служили ее целям. Поэтому наши реформы, чтобы быть жизнен ными, должны черпать свою силу в этих русских национальных нача лах. Каковы они? В развитии земщины, в развитии, конечно, само управления, передачи ему части государственных обязанностей, госу дарственного тягла и в создании на низах крепких людей земли, кото рые были бы связаны с государственной властью. Вот наш идеал ме стного самоуправления, так же как наш идеал наверху – это развитие дарованного Государем стране законодательного, нового представи тельного строя, который должен придать новую силу и новый блеск Царской Верховной власти.


Ведь Верховная власть является хранительницей идеи русского государства, она олицетворяет собой ее силу и цельность и если быть России, то лишь при усилии всех сынов ее охранять, оберегать эту Власть, сковавшую Россию и оберегающую ее от распада. Самодер жавие московских Царей не походит на самодержавие Петра, точно так же, как и самодержавие Петра не походит на самодержавие Екате рины Второй и Царя-Освободителя. Ведь русское государство росло, развивалось из своих собственных русских корней, и вместе с ним, конечно, видоизменялась и развивалась и Верховная Царская Власть.

Нельзя к нашим русским корням, к нашему русскому стволу прикреп лять какой-то чужой, чужестранный цветок. (Бурные рукоплескания в центре и справа.) П. А. Столыпин РЕЧЬ О СООРУЖЕНИИ АМУРСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ (1908) Вспомните, господа, что и другие государства, и другие стра ны переживали минуты, может быть, еще более тяжелые. Вспомни те то патриотическое усилие, которое облегчило Франции выпла тить пятимиллиардную контрибуцию своей победительнице. Амур ская дорога будет та контрибуция, которую русский народ выплатит своей же родине.

Я совершенно понимаю точку зрения многих противников, ко торые говорят, что в настоящее время надо поднять центр. Когда центр будет силен, будут сильны и окраины, но ведь лечить изранен ную родину нашу нельзя только в одном месте. Если у нас не хватит жизненных соков на работу зарубцевания всех нанесенных ей ран, то наиболее отдаленные, наиболее истерзанные части ее, раньше чем ок репнет центр, могут, как пораженные антоновым огнем, безболезнен но и незаметно отпасть, отсохнуть, отвалиться. И верно то, что сказал предыдущий оратор: мы будущими поколениями будем за это при влечены к ответу. Мы ответим за то, что занятые своими важными внутренними делами, занятые переустройством страны, мы, может быть, проглядели более важные мировые дела, мировые события, мы ответим за то, что пали духом, что мы впали в бездействие, что мы впали в какую-то старческую беспомощность, что мы утратили веру в русский народ, в его жизненные силы... в силу его не только экономи ческую, но и в культурную. Мы, господа, ответим за то, что прирав ниваем поражение нашей армии к поражению и уничтожению нашей родины...

Не забывайте, господа, что русский народ всегда сознавал, что он осел и окреп на грани двух частей света, что он отразил монголь ское нашествие и что ему дорог и люб Восток;

это его сознание выра жалось и в стремлении к переселению, и в народных преданиях, оно выражается и в государственных эмблемах. Наш орел, наследие Ви зантии – орел двуглавый. Конечно, сильны и могущественны и одно главые орлы, но, отсекая нашему русскому орлу одну голову, обра щенную на восток, вы не превратите его в одноглавого орла, вы заста вите его только истечь кровью.

П. Н. Милюков "ИСКОННЫЕ НАЧАЛА" И "ТРЕБОВАНИЯ ЖИЗНИ" В РУССКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ СТРОЕ (1905) Всякий, кто читал журналы, газеты или даже правительствен ные распоряжения за последнее время, конечно, заметил, что в них ведется жаркий спор об очень : важном предмете. Должен русский го сударственный строй развиваться или не должен? Если должен, то следует ли развивать государственные порядки в духе "исконных на чал" или же в духе "требований жизни"?

Те, кто стоял за сохранение "исконных начал", называли себя настоящими "русскими людьми" и настойчиво утверждали, что рус ские государственные порядки менять нельзя, потому что без них "Русь уже не будет Русью". Они уверяли, что русская форма полити ческого устройства есть что-то совсем особое, никогда и нигде не бы валое;

что она самым тесным образом связана с русской историей и с русским народным духом, а потому и должна остаться неизменяемой на вечные времена. Уверения этих людей теперь уже опровергнуты не рассуждениями, а самим делом...

Мнение, будто русская политическая форма должна оставаться вечной и неизменной, придумано очень давно, лет 60-70 тому назад, и теперь уже совсем устарело... Тогда думали, что в государственной форме отражается "дух народа" и что у каждого народа должен быть свой особый "дух", и вся история народа только в том состоит, что его коренной исконный "дух" находит себе свою собственную форму. По этому и выходило, что каждый народ прикован к своим исконным "на чалам" и не может от них оторваться – как не может отделаться от своего "духа". Теперь так не думают. Конечно, у всякого народа есть что-нибудь свое, особое, непохожее на другие народы. Но есть у всех народов очень много и одинакового... Если мы все перечислим, что у всех народов бывает одинаково, то, может быть, окажется, что этого одинакового у них гораздо больше, чем различного, непохожего.

Таким образом, и перемены в политическом устройстве как раз оказываются – в главных чертах – довольно сходны у всех просве щенных народов. Социология показала, что всякое человеческое об щество непременно проходит через три ступени в своем развитии.

Первая ступень – это быт племенной, в которой государства еще нет и люди связаны между собой кровной связью – родством, либо на стоящим, либо придуманным. На второй ступени является уже госу дарственная связь, но она еще очень некрепка, и вместо целого боль шого государства общество раздроблено на множество маленьких, в которых господствуют крупные собственники, завладевшие общин ными и племенными землями и вооружившие своих слуг, чтобы вме сте с ними защищать своих подданных и нападать на чужих. Эта вто рая ступень называется феодальным бытом. На третьей ступени один самый сильный или самый ловкий хищник уничтожает или покоряет остальных и подчиняет своей власти все население одного языка и од ной веры, создавая таким образом единую нацию и организуя посто янное войско для защиты государства. Эту третью ступень и можно назвать военно-национальным государством. Конечно, и это – не по следняя ступень. Мало-помалу военная деятельность такого госу дарства ослабевает, уступая место мирному развитию промышленно сти. Свободное развитие производительных сил требует и внутренней безопасности, не мирится с произволом и насилием и перестраивает все внутреннее устройство государства на твердой основе закона и права. Таким образом, военно-национальное государство превращает ся в промышленно-правовое.

Конечно, и Россия переживала те же ступени политического роста, как и все другие цивилизованные государства. Был и в ней пле менной быт, но так давно, что об нем осталась только смутная память у историков. Был и феодальный быт, когда государственная власть была раздроблена между многими владельцами, которые скорее чув ствовали себя большими помещиками, чем государями. Потом, нако нец, четыреста лет с небольшим тому назад Россия объединилась в руках одного владельца – московского князя, который с этих пор стал признавать себя государем и самодержцем "всея Руси". Эта последняя политическая форма, стало быть, вовсе не была ни исконной, ни неиз менной, и нет никаких причин думать, что на ней остановится поли тическое развитие России. Как и повсюду, наше военно-национальное государство постепенно превратится и даже на наших глазах в про мышленно-правовое...

Понятно, что все эти перемены в России происходили не точка в точку так, как в других государствах. Но и в каждом другом государ стве они тоже совершались непохоже на все другие государства. Так что и здесь наше государство не составляет какого-нибудь исключе ния из всех других. У нас главная разница была та, что не было таких крупных земельных владельцев, которые в других местах захватили все права государей и долго мешали разным частям нации слиться в одно государство. Другими словами, у нас феодальный быт был сла бее. Произошло же это потому, что еще в племенном быту старейши ны племен не успели расхватать общинных и племенных земель. Ко гда пришли на Русь первые князья, старейшины еще были слабы, и племена прямо подчинились князьям. И все крестьянские земли прямо считались княжеской собственностью;

а когда понадобилось князьям составлять себе войска, они стали раздавать эти земли своим военным служащим вместо жалованья. Таким образом, и те крупные владель цы, которые потом появились на Руси, уже зависели от князя, были у него на службе. Тех немногих, которые были сильны и независимы, московские (особенно Иван III и Иван IV Грозный) князья смирили силой и земли у них насильно отняли. Поэтому им было легче осно вать национально-военное государство: гораздо легче, чем, например, литовским князьям или польским королям, которые никак не могли справиться с крупными владельцами в своих владениях, и принужде ны были просить их помощи всякий раз, как нужны были их солдаты и деньги. Вот почему военно-национальное государство, основанное в России московскими великими князьями, оказалось сильнее, чем оно было в других местах. Оно выросло и укрепилось на более про должительное время. Но это не значит, конечно, чтобы военно национальное государство всегда существовало на Руси и что оно должно было сохраниться на вечные времена. Напротив, русская форма в себе самой носила зародыш слабости. В сущности, она бы ла сильна, главным образом, слабостью своих противников. Спра вившись с ними очень легко, она не позаботилась принять мер, что бы укрепить себя на случай будущих опасностей. Власть и сила все равно находились в руках московских князей: о чем же было еще заботиться?

В Западной Европе представители военно-национального госу дарства рассуждали совсем иначе. Врагов у них было много – и враги не дремали. Поэтому мало было захватить власть: нужно было сбе речь ее, а для этого надо было еще доказать, что они имеют право на эту власть. Надо было закрепить веру в это право: надо было, чтобы это право вошло в привычку и сделалось преданием. В этом помогли властителям европейских военно-национальных государств их адво каты и судьи. Они припомнили, что по римским законам государь стоит выше всякого закона, что он сам живой закон – и поэтому неог раничен. А римский закон всеми почитался и уважался как самый ум ный;

что скажет этот закон, считалось твердым и незыблемым. По этому и власть западных государей получила в римском законе твер дую опору.

Московские государи ни о какой законной основе для своей власти не думали, пока им не пришлось столкнуться с западными го сударями. Они знали, что свою власть получили по наследству от "прародителей", и этого казалось им довольно. Только когда пришли к Ивану III послы от римского папы и от германского императора и на перерыв стали ему предлагать сделать его королем – таким же как был его сосед, король польский и литовский, в Москве стали думать, как бы повысить положение и титул московского великого князя. Де ло в том, что как раз тогда Иван III предъявил права на "всю Русь", а половина ее была в руках у Литвы. Отставать от Литовского государя да и от самого цесаря германского было неловко. В Москве тогда ад вокатов и юристов не было;

единственными образованными людьми были архиереи – и то не свои, а заезжие с православного юга: греки и южные славяне. Как раз тогда взяли турки Константинополь и завое вали сербов и болгар. Все надежды были теперь на Москву;

и приез жие архиереи охотно перенесли на московского князя все великолеп ные титулы, которыми они привыкли величать своих прежних госуда рей: византийского императора и царей сербских и болгарских. Заез жие архиереи придумали, что теперь Москва будет "вторым Кон стантинополем" и "третьим Римом", и решили, что московские князья происходят не от кого иного, как от римского кесаря Августа.

Сочинен был подробный рассказ о том, как один византийский император послал одному русскому князю царские украшения – пря мо из Константинополя в Киев. В то время историю знали плохо и выдумка вышла не совсем удачно: император, про которого говори лось в рассказе (Константин Мономах), на самом деле умер, когда русскому князю (Владимиру Мономаху) было всего два года. Однако рассказ пошел в ход. От константинопольского патриарха потребова ли даже, чтобы он его подтвердил соборной грамотой;

а когда тот прислал грамоту, не совсем подходящую к московской выдумке – эту грамоту в Москве немножко подчистили, и дело было сделано. Прав да, выдумка московских архиереев не могла иметь такой крепкой за конной силы, какую имели ссылки европейских адвокатов на римский закон, но эту разницу в Москве плохо понимали. Иначе, конечно, вме сто того, чтобы выдумывать сказку, москвичи могли бы закрепить за собою законные права на византийский престол, которые тогда нахо дились почти в их руках. Иван III женат был на наследнице последне го византийского императора, а прямой законный наследник готов был за дешевую цену отказаться от своих прав. Но в Москве деньги ценились дороже каких-то формальных прав на власть. Законный ви зантийский титул был куплен французским королем Карлом VIII, а москвичи удовлетворились подложной византийской грамотой, в под линности которой можно усомниться. Понятно, на такой документ ссылаться было неудобно. Хотя архиерейский рассказ и был выче канен на царском троне, который и теперь стоит в Успенском соборе в Москве, а византийские украшения употреблены были при царском венчании, – однако же юридического оправдания новый царский ти тул, принятый московскими князьями в 1547 году, так и не получил.

После торжественного венчания на царство, как и до него, московская власть продолжала опираться не столько на какое-нибудь новое право, сколько на прежнее – происхождение от "прародителей". И, конечно, это было прочное право;

но только оно не определяло как раз того, что московскому князю было всего нужнее. Конечно, власть его была получена по наследству, но какова она была? Каков был размер этой наследственной власти? По римскому закону, конечно, власть госуда ря была неограниченна, но в Москве римского закона не знали. За от сутствием твердой опоры в законе, оставалась другая твердая опора – в религии. Московские архиереи не были юристами, но зато они были тверды в вере, и поэтому царскую власть они основали на религиоз ном начале. Нового тут ничего не надо было придумывать, так как уже византийский император признавался помазанником Божием и верховным покровителем церкви. Духовенство первое признало царя наместником Божием на земле. Даже самые ошибки государя, по это му учению, должны были переноситься покорно, как Божие наказание за грехи. Однако и в этом религиозном освящении власти была одна слабая сторона. Правило "несть власть, аще не от Бога" освящало соб ственно всякую власть: оно давало святость не лицу, а месту, учреж дению – все равно, кто бы ни занимал его. Когда 250 лет тому назад в Англии парламент вступил в спор с королем, то парламент тоже был властью и тоже считал, что его власть точно так же происходит от Бо га, как и власть короля. Значит, религиозное доказательство не созда вало никакого права для лица, а только поддерживало всякий сущест вующий порядок и власть. Один писатель смутного времени обвинял тогдашних русских людей, что они "измалодушествовались", присягая без разбора всякому самозванцу, который захватывал престол и ста новился "предержащей властью". Но эти люди только в точности по виновались религиозному требованию, не рассуждая, по какому праву то или другое лицо получило в свои руки власть: все равно всякая власть была от Бога и требовала повиновения.

Итак, одного религиозного освящения было мало для верховной власти;

надо было найти для нее какое-нибудь законное право. Осо бенно нужно стало это с тех пор, как появился Петр Великий и произ вел свои реформы. Многие русские люди считали, что реформы Петра были против веры, и никак не хотели поверить, чтобы такие реформы могли исходить от помазанника Божия. Они, напротив, утверждали, что на русском престоле воссел Антихрист. Таким образом, сила веры в религиозную святость царской власти очень ослабла. В то же время Петр так круто отрезал себя от всего прошлого и так решительно от казался следовать примерам старины, что и основывать свою власть на обычаях "прародителей" он уже не хотел. Он и назвал себя совсем новым титулом "императора", подражая этим не византийскому ста рому титулу, которого уже 250 лет не существовало, а самому высо кому титулу в тогдашней Европе: титулу германского (австрийского) императора. Для нового звания приходилось придумать и новые дока зательства. И это было тем нужнее и тем легче, что никаких старых доказательств в русском законе не было.

Новые права придумал для Петра знаменитый Феофан Проко пович. Он написал по приказанию Царя книжку "Правда воли монар шей", в которой доказывал, что император имеет право сам изменять порядок наследования престола. Петру это понадобилось, чтобы уст ранить от престола своего сына Алексея, который был против его ре форм. Феофан Прокопович ссылался в доказательство на "законы ес тественные", то есть такие законы, которым основа положена в самой природе человеческой, и которые "сами собой крепки", потому что "не может здравый разум человеческий инако рассуждати"...

В 1814 году Александр I посетил Англию. Тогда он еще был сторонником политической свободы и с одушевлением говорил анг лийским либералам, что в России необходимо образовать оппозицию (то есть партию недовольных правительством), чтобы затем ввести парламентскую форму правления. Через два года, в 1816 году, отпра вился в Англию младший брат Царя, Николай и его снабдили особым наставлением, в котором ему советовали не верить, будто такую само родную вещь, как английская конституция, можно пересадить в Рос сию – в совсем другой климат и обстановку. Откуда же такая переме на во взглядах петербургского правительства?

Дело в том, что в эти самые годы появилась в России настоящая оппозиция – та самая, которая через десять лет привела к заговору де кабристов. Общественное недовольство так испугало правительство, что вместо того, чтобы послушаться Сперанского и уступить общест венным желаниям, правительство начало преследовать людей, желав ших политических перемен. И так как этих людей становилось чем дальше, тем больше, то и преследования приходилось все более уси ливать. Недовольство в свою очередь усиливалось от преследований, а преследования опять-таки возрастали с возрастанием недовольства, и так получался какой-то заколдованный круг, из которого, казалось, не было выхода.

В это-то время и была придумана для защиты старины та тео рия, что русский политический строй неразрывно связан с русской национальностью, что в нем отразился народный дух и потому изме нить его нельзя. Собственно, этот взгляд придуман был небольшой кучкой молодых людей, которые в самом деле верили в особую силу русского народного духа и думали, что, сохранивши этот свой особый дух, русский народ покажет себя всему миру и весь мир от России научится чему-то великому и важному. Эти молодые писатели назы вали себя славянофилами. Правительство не доверяло им и считало их фантазерами, оно даже боялось их, как людей беспокойных, когда они говорили, что народ сам, собственными силами может что-то сделать.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.