авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Оглавление Советский Спиноза: вера в поисках разумения, А. Майданский............................................................ 1 ...»

-- [ Страница 7 ] --

он возник лишь вследствие того, что киевлянин, отразивший данное событие в летописи, был очевидцем осады и разграбления города и весьма красочно описал это в своей хронике. Литературное мастерство подменило историческую достоверность. Правда, Киев перестал быть столицей всех русских земель еще в 1130-е годы, когда сформировалось около полутора десятков самостоятельных русских государств-княжеств, и был столицей лишь одного из них. Но и в конце XII, и в начале XIII века он продолжал расцветать и оставался крупнейшим культурным центром не только Руси, но и Европы. Здесь создавались новые монументальные постройки, новые произведения живописи, не уступавшие позднероманскому искусству Запада. Киевские златокузнецы совершенствовались в изготовлении великолепных изделий из золота с эмалью и из серебра с чернью, поражавших тонкостью выделки не только своих современников (например, немецкого знатока ремесел Теофила из Падерборна), но и искусствоведов XX века.

В Киеве на рубеже XII—XIII веков был составлен грандиозный летописный свод, представлявший собой историю славян и государства Русь с первых веков нашей эры до 1198 года. Тут в 1185 году родилось бессмертное «Слово о полку Игореве», патриотическая поэма, призывавшая князей к единению перед лицом общей опасности и мудро вскрывавшая исторические корни усобиц.

Печальным рубежом в истории Киева явилось нашествие Батыя и взятие города в декабре 1240 года. Киевляне мужественно защищали свой город, однако бегство князя с дружиной и подавляющее численное превосходство врага («от ржания коней и рева верблюдов в городе не была слышна речь») сломили их сопротивление. Последним оплотом киевлян была древнейшая часть города, где некогда князем Кием была воздвигнута на горе маленькая крепость. Угоняемые в плен горожане успели попрятать свои сокровища, и вплоть до наших дней при земляных работах, археологических раскопках в старых частях украинской столицы часто находят золотые, блистающие многоцветной эмалью диадемы, браслеты, ожерелья.

Киев превратился в руины и более сотни лет не играл существенной роли в истории Европы. Лишь во второй половине XIV века он вновь становится центром большого княжества, владения которого охватывали древнюю Русскую землю (совокупность трех княжеств: Киевского, Переяславского и Черниговского) и, кроме того, простирались по Припяти до Турова, по Днепру до Могилева, а по Десне до Брянска. Эти владения входили в состав Великого княжества Литовского. Мы узнаем о них по «Списку русских городов дальних и ближних» конца XIV века, в котором к числу «киевских градов» отнесено свыше 70 городов и местечек. Киев снова во главе обширной области, хотя и не восстановившей своей политической самостоятельности.

На протяжении XV—XVII веков Киев превратился в крупнейший центр украинского народа, отстаивавшего свою свободу в борьбе с польским панством, владевшим Украиной. Он опять стал важным ремесленно торговым пунктом, здесь нередко вспыхивали восстания против польских королевских властей. Поворотным моментом в истории города был год, когда украинские казаки овладели Киевом и Богдан Хмельницкий через древние Золотые ворота въехал в старинный исторический центр города, а в 1654 году после Переяславской рады, воссоединившей Украину с Россией, Киев торжественно встречал великое московское посольство.

Возобновившаяся война с Польшей завершилась в 1667 году перемирием, по которому правобережье Днепра вновь оказалось под королевской властью. Однако московские дипломаты, проявив незаурядное искусство, долго боролись за один пункт на правобережье и в конце концов отстояли его. Этим пунктом был, разумеется, Киев. Турция в союзе с крымскими татарами предпринимала попытки овладеть городом, но они были безуспешны. Киев навсегда вошел в состав Русского государства.

В императорской России XIX века Киев был как бы третьей после Петербурга и Москвы «некоронованной» столицей государства. После Великого Октября, выдержав ряд тяжелых испытаний в схватках с буржуазно-националистическими силами, Киев после образования Союза Советских Социалистических Республик в 1922 году становится столицей новой, социалистической Украины. Совершенно естествен интерес исследователей к отысканию первичных корней этого города с его многовековой славной историей.

II Первые историки Киевской Руси, участвовавшие в составлении летописного свода в 997 году, плохо представляли себе начальную историю своей столицы. Они довольствовались занесением на страницы летописи древнего народного предания, облекшего основание Киева в эпическую форму: на гористом берегу Днепра находилась земля славянского племени полян (которые потом стали называться Русью — «поляне, яже ныне зовомая Русь»). Поляне были «мужи мудры и смыслены», верования их были языческими, они почитали озера, источники и священные рощи. Трое братьев-полян (Кий, Щек и Хорив) жили на «горах», а затем построили новый «градок» среди какого-то бора, где были охотничьи угодья, и назвали его в честь старшего брата Кия — Киевом. Предание записано очень кратко, но с неизменной для эпических сказаний тройственностью героев-братьев. Имена братьев Кия могли быть произведены от приднепровских холмов Щековицы и Хоревицы. Дата основания «градка»

Киева в предании не указана;

она «терялась во мраке веков».

Однако в нашем распоряжении неожиданно оказываются данные, позволяющие несколько рассеять этот мрак: Н. Я. Марр, крупный знаток армянской литературы, установил, что в составе полуэпической истории армянского народа, датируемой VIII веком нашей эры, есть инородное для данного текста сказание о трех братьях, которое ученый справедливо сопоставил с киевским преданием. Старшего брата в армянской легенде звали Куар (Кий), среднего Мелтей, а младшего Хореан (Хорив);

последний жил в земле Палуни (поляне). Братья-князья со временем построили на горе Каркея, где был «простор для охоты и... обилие трав и деревьев», новый город и поставили там двух языческих идолов. Совпадение обоих преданий почти полное, но, естественно, возникает вопрос: каким образом армяне VII—VIII веков могли познакомиться со славянским эпическим сказанием о Кие, Щеке и Хориве?

Тут необходимо рассмотреть две возможности. Во-первых, славяне соприкоснулись с армянами в эпоху византийского императора Маврикия (582—602 годы). Второй реальной возможностью для армян ознакомиться с киевским преданием были события 737 года, когда арабский полководец Марван воевал с Хазарией и достиг «Славянской реки» (очевидно, Дона), где пленил 20 тысяч оседлых славянских семейств и переселил их в Кахетию, расположенную в непосредственном соседстве с Арменией. Этот второй вариант, пожалуй, более вероятен, чем дунайский, хотя в пользу первого говорит то, что именно в низовьях Дуная, как увидим дальше, жил и действовал реальный князь Кий и даже построил там (уже после основания Киева) городок Киевец. Армянская запись драгоценна для нас тем, что делает более древней дату основания Киева, относя ее по крайней мере в эпоху, предшествующую VII—VIII векам нашей эры.

Есть еще один метод определения возраста Киева — это археологические данные о поселениях на месте современного города. Раскопки с научными целями ведутся в Киеве с начала XIX века. Многое дали даже случайные находки при разных земляных работах. Но только советским археологам (М.

К. Каргеру, П. П. Толочко, С. Р. Килиевич, Я. Е. Боровскому и другим) удалось воссоздать сводную картину многовековой жизни древнего города.

Заранее надо оговориться, что, когда речь идет о возникновении того или иного города на заре государственности, не следует ожидать, что лопаты археологов откроют нам могучие стены и башни, просторные дворцы, улицы, торговые площади, пристани, храмы, пригороды — все то, что действительно открывают для более позднего времени расцвета городов.

Нас не должно разочаровывать, что при своем основании будущая столица могла быть небольшим поселением или невзрачной маленькой крепостцой.

Второе условие использования археологических данных для воссоздания исторического значения того или иного пункта — широкий взгляд на жизнь всего региона, в котором данный пункт находится;

здесь важно как место изучаемого пункта внутри региона, так и положение самого региона среди его соседей, его общая историко-географическая ситуация. Только при таком подходе можно приблизиться к пониманию исторической роли Киева.

Анализ археологических материалов за две тысячи лет до образования Киевской Руси позволяет сделать следующие выводы: в конце бронзового века Среднее Поднепровье представляло собой восточную окраину славянской прародины. Отсюда, из лесостепной Киевщины, шла колонизационная струя праславян на север и северо-восток в лесную зону;

в скифское время (VI—IV века до нашей эры) тут продолжали жить те же земледельческие праславянские племена, имевшие собирательное имя «сколоты», резко отличавшиеся по хозяйственному облику от скифов скотоводов, но причисляемые греками к населению Скифии. Сколотские «царства» вели торговлю хлебом с Грецией через черноморский порт Ольвию близ устья Днепра. Район будущего Киева был тогда северной окраиной одного из этих сколотских «царств», центр которого находился южнее, очевидно, в излучине Днепра, близ низовий реки Роси, где известны скопления античного импорта и огромные земляные крепости, расположенные в самой сердцевине той обширной археологической группы курганов и поселений, которую исследователи условно называют «киевской группой». Она простиралась вдоль Днепра (древнего Борисфена) на километров, точно соответствуя описанию Геродотом (V век до нашей эры) земли «борисфенитов» протяженностью в «11 дней плавания». Процветание этого крае оборвалось в связи с сарматским нашествием во II веке до нашей эры. Усилился колонизационный отток славян в более северную, лесную зону.

В эпоху существования Римской империи, продвинувшейся при императоре Траяне (рубеж I и II веков нашей эры) вплотную к славянским землям, возобновилось земледелие, и лесостепная зона вновь ожила.

Доказательством широких торговых связей с Римом служат сотни кладов римских монет II—IV веков, обнаруживаемых в лесостепной славянской зоне Среднего Поднепровья. На территории самого Киева найдено в разных местах множество кладов монет, достигающих иногда размера сокровищ, измеряемых ведрами.

Взгляд на карту распространения находок римских монет в Восточной Европе в целом убеждает нас в том, что место будущего Киева лежало на северной границе области бытования римского серебра в регионе и представляло собой весьма насыщенный кладами участок. На киевских высотах и у их подножия найдено много монет и драгоценных римских изделий, вплоть до императорских медальонов. Не подлежит сомнению, что эти места были пунктом укрытия сокровищ и, очевидно, пунктом торговли «мудрых и смысленых» полян.

Во II—IV веках нашей эры наблюдается не только оживление торговли, но и общий подъем уровня славянской жизни в лесостепи. Появляется земледелие, остроумный аграрный календарь, гончарный круг, общая оборонительная линия, развиваются ремесла. Массовый приток римского серебра в славянские земли, знаменующий собой выгодный для славян торговый баланс, начался с эпохи императора Траяна, и, видимо, не случайно киевлянин XII века, автор «Слова о полку Игореве», назвал счастливые времена в истории славянства «трояновыми веками». Быть может, в Киеве сохранялись какие-то предания о древних ярмарках, на которых приезжие купцы расплачивались динариями с изображением императора, монетами, имевшими хождение в качестве денег еще два столетия? В исторической науке высказывалась мысль о том, что, основываясь на монетных находках, возможно, следует праздновать двухтысячелетний юбилей Киева. Во всяком случае, в жизни приднепровского славянства «трояновы века» сыграли важную роль: центр имущественной дифференциации, вычленения богатой социальной верхушки переместился из района реки Роси на север, к устью Десны, к месту будущего Киева. Это было серьезной подготовкой к возникновению здесь в будущем крупного исторического пункта.

В предварительном исследовании археологических материалов мы уже почти дошли до времени, близкого к легенде о Кие, Щеке и Хориве.

Заранее нужно исключить конец IV и начало V века, когда Среднее Поднепровье испытало новый удар кочевников-гуннов. Легенда ничего не говорит о создании Киева как оборонительной крепости для защиты от наездов, а по археологическим данным мы больше знаем о пожарищах и разорении славянских поселений гуннами, чем о мирном строительстве.

К V—VI векам археология «Большого Киева», хорошо разработанная украинскими учеными, дает нам следующую картину. Наиболее заметным участком становится так называемая Замковая гора (Киселевка), расположенная над Подолом у Боричева взвоза и омываемая с запада и севера ручьем Киянкой. Она была заселена уже в римское время.

Вспомним теперь легенду: Кий первоначально сидел на какой-то горе, «где ныне (во времена летописца. — Б. Р.) увоз Боричев», а впоследствии Кий и его братья построили городок в другом месте, рядом с бором и охотничьими угодьями. На Замковой горе, или Горе Кия, найдены не только римские, но и византийские монеты конца V — начала VI века (например, императора Анастасия). Хорошо известен археологам и тот «градок», который поставлен на новом месте, — небольшая крепость на Старокиевской (Андреевской) горе, которая затем была включена в город Владимира I в конце X века и явилась административным и церковным центром столицы Руси. «Градок» Кия был действительно невелик: 120x метров. Его ограждали вал и ров с юго-востока и неприступные кручи горы с северо-запада. По армянской версии предания, в новом городке стояли языческие идолы. В 1908 году археолог В. В. Хвойко раскопал в самом центре этого городка интереснейший языческий жертвенник, ориентированный своими выступами по странам света. Легенда начинает получать обоснование фактами V—VI веков.

III Размышлять о далеком эпическом времени основания Киева начали уже лет назад. Для одних это было достоверное древнее предание, для других — сомнительная легенда. В XI веке соперничали между собой древний Киев и быстро развивавшийся Новгород. Новгородские историки перенесли это соперничество и в область истории, отрицая (как, например, позднейшие норманисты XVIII—XX веков) первичность русской государственности на юге, в Киеве. В угоду этой тенденции в летописях появляется фантастическая дата жизни Кия — 854 год. Никаких реальных оснований для такой датировки нет. Появляется и другая, более коварная версия: а откуда известно, что Кий был князем и основал город? Может быть, просто был переезд через Днепр, и лодочника звали Кием: «Ини же, несведуще, реша (говорили. — Б. Р.), яко Кый есть перевозьник был... темь глаголаху:

на перевоз на Кыев». Киевские историки не остались в долгу и ответили «несведущим». Первый ответ был дан в торжественной форме составителем летописного свода 1093 года. Перевод: «Как в древности был царь Рим (Ромул) и в его честь назван город Рим. Также Антиох и был город Антиохия... был также Александр [Македонский] и во имя его Александрия. И во многих местах города были наречены во имя царей и князей. Также и в нашей стране назван был великий город Киев во имя Кия».

Два десятка лет спустя крупнейший русский историк средневековья — киевлянин Нестор — предпринял целое исследование для выяснения древнейшей истории Киева, показав полную несостоятельность новгородского нигилизма. Нестор изучил древние сказания (а в его время еще хорошо помнили о готских походах IV века, о славянском князе Бусе, плененном готами, о нашествии авар и о славянских походах на Балканы в VI веке) и обрисовал облик Кия подробнее, чем в кратком предании. «Если бы Кий был перевозчиком,— писал Нестор,— то не мог бы ездить в Царьград (Константинополь). Но Кий был князем в своем племени и приезжал к императору, имя которого нам неизвестно, но мы знаем, что от того императора, к которому он ездил, князь получил великую честь. На обратном пути на Дунае Кий построил на понравившемся ему месте небольшой городок и предполагал осесть в нем со своими соплеменниками, но местные жители воспротивились. До сих пор дунайцы называют "городище Киевец". Кий же, вернувшись в свой город Киев, здесь и скончался... После смерти Кия и его братьев его династия правила в земле полян».

Московские историки XVI века, владевшие старыми рукописями, не сохранившимися до наших дней, довольно точно переписали это разыскание Нестора, сохранив интереснейшее дополнение к нему, которое могло быть и в первоначальном тексте Нестора, дважды подвергавшемся переделке: по московской (Никоновской) летописи Кий оказался на Дунае во время войны с тюрко-болгарами, которые кочевали в V веке в причерноморских степях, а в 499 году напали на Византию. Славяне начали свои нападения на Византию в 493 году. В дальнейшем, особенно в период царствования императора Юстиниана (527—565 годы), славяне широким потоком хлынули в пределы Византии, и императоры нередко принимали на службу отдельных славянских князей с их дружинами для охраны своей дунайской границы.

Нестор не знал имени цесаря, оказавшего «честь велику» Полянскому князю Кию, но он и не стал выдумывать его или называть случайное имя.

Теперь, располагая византийскими источниками, мы можем сказать, что та историческая ситуация, при которой славянский князь был за какие-то заслуги обласкан и награжден византийским цесарем, строил крепость в низовьях Дуная, а потом вынужден был оставить ее, теснимый какими-то местными врагами (тюрко-болгарами?), очень подходит к эпохе конца V — первой половины VI века нашей эры.

Чрезвычайно важно, что Нестор поместил свой сюжет о князе Кие и о Киеве непосредственно перед рассказом о нападении на Дунай тюрко-болгар и авар (480—490-е годы). Исходя из этого, эпоху Кия следует датировать начиная от царствования императора Зенона (476—491 годы) и Анастасия (491—518 годы).

Византийский историк Прокопий Кесарийский передает рассказ, весьма похожий на летописное повествование о Кие. Один из военачальников императора Юстиниана, носивший антское (восточнославянское) имя Хильбудий, был отправлен на Дунай для защиты северной границы империи. Он потерпел поражение от других славян и вернулся на свою родину. Юстиниан обратился к антам с предложением занять город на Дунае для обороны империи. Анты, в которых следует видеть славян, которые жили между Днепром и Дунаем, выбрали Хильбудия, и тот отправился в Константинополь к императору. Совпадение с летописной версией почти полное. Юстиниан, блестящий император, создатель кодекса, строитель Софии Царьградской, был хорошо известен русским книжникам средневековья, и трудно допустить, чтобы именно он оказался «неведомым цесарем» Нестерова рассказа: Анастасий же в русских источниках не упоминается. Возможно, запись Прокопия Кесарийского передала свежее еще в его время сказание о Кие и его делах на Дунае, совершенных несколько ранее, при Анастасии. Впрочем, ситуация могла и повториться.

Из осторожности период деятельности исторического Кия, князя земли полян, следует датировать отрезком времени от конца V до начала VI века.

На этот же отрезок времени падает и возникновение нового городка на высокой горе, нареченного в честь его создателя Киевом. Судя по порядку событий в летописной записи о Кие, Полянский князь сначала построил «градок» на Днепре, а затем уже отправился в Византию.

Размышления о начале Киева на этом не кончились. Как установил А. А.

Шахматов, с вокняжением в Киеве в 1113 году Мономаха рукопись Нестора, законченная при предыдущем князе, попала в руки Сильвестра, внесшего в нее ряд переделок. Сильвестр, завершивший свою обработку к 1116 году, включил в летопись совершенно новый мотив, сделав предысторию Киева древнее еще на несколько столетий. Церковную легенду об апостоле Андрее (I век нашей эры), якобы побывавшем в Синопе на южном, византийском берегу Черного моря, Сильвестр дополнил своим грубоватым вымыслом о невероятном путешествии апостола с юга на север через всю Русь вверх по Днепру. Оказавшись на берегу реки у подножия гор, там, где впоследствии возникнет Киев, Андрей будто бы предсказал, что «на сих горах... имать град велик быти». На горе он поставил крест «и слез с горы сея, идеже послеже бысть Кыев».

Сильвестр, как видим, не отвергает предания об основании города князем Кием в той расширенной форме, которую придал ему Нестор, но он предваряет его в отредактированном тексте своим рассказом об Андрее. Не родилось ли это неожиданное дополнение из того обилия кладов римских монет, которыми до сих пор столь богата земля Киева? Ведь если многие десятки кладов и отдельных монет обнаружены в Киеве на протяжении XIX—XX веков, то и во времена Нестора и Сильвестра, когда в городе велось интенсивное строительство и во многих местах производились различные земляные работы, из глубины древних пластов могли извлекать античные монеты. Тогда вставку Сильвестра следует считать не столько вымыслом, сколько домыслом, объяснявшим (правда, очень примитивно) такие интересные находки.

Окончательное редактирование «Повести временных лет» Нестора осуществляется, по мнению Шахматова, около 1118 года под наблюдением князя Мстислава Владимировича, сына Мономаха. Внук (по матери) английского короля, муж варяжской принцессы, тесть норвежского и датского королей, князь, двадцать лет проведший на севере Руси в Новгороде, Мстислав был прочно связан со всей Северной Европой и именно с этих позиций смотрел на историю Руси, преувеличивая роль северян-варягов в ее судьбах. Везде, где только можно было, Мстислав вставлял легенды о варягах, о призвании варяжских князей и отождествлял варягов с русами, становясь тем самым родоначальником ошибочной и тенденциозной норманской теории.

Эта тенденциозная редакторская правка сильно исказила и отдалила от истинного положения вещей историю возникновения Киева и Киевской Руси. На место действительно древнейшего восточнославянского города Киева неправомерно был поставлен Новгород, новый город, построенный в IX веке для противодействия варяжским наездам на северную окраину Руси. К счастью для науки, редакторы-норманисты XII века не выкинули из своей летописи разыскания Нестора о князе Кие, подобно тому как они поступили с некоторыми разделами исторического введения. Впрочем, объективные археологические материалы, свидетельствующие о строительстве города на рубеже V—VI веков, рано или поздно восстановили бы историческую истину, но мы были бы лишены интереснейшего свидетельства о событиях того времени: о связях Киева с Царьградом, о Киевце на Дунае, о войнах с тюркскими кочевниками в придунайских степях и о самом князе полян — Кие, родоначальнике династии славянских князей.

Археологический комплекс V—VI веков, связываемый с историческим Кием — Гора Кия (Замковая гора), издавна заселенный торговый Подол и даже новая крепость, градок Кия на Старокиевской горе,— сам по себе недостаточно внушителен и обширен, чтобы только по его облику и размерам можно было бы определить его важную общеславянскую роль, предугадать его блестящую будущность.

Только широкий взгляд на события во всем славянском мире и на место киевских гор в этих событиях позволит нам понять то, что началось в VI веке, а завершилось созданием государства Русь с естественным и устойчивым центром в Киеве.

Летописцы начинали историю Киевской Руси с рассказа о князе Кие, то есть, как мы теперь выяснили, с V—VI веков нашей эры. События этой эпохи таковы: во-первых, ряд нашествий кочевых народов, под натиском которых рушились одни союзы славянских племен (например, союз Дулебов) — и крепли другие (Русь, объединившая в VI веке Полян и Северян). Во-вторых, началось великое расселение славян в Европе, о котором Нестор писал так:

«Спустя долгие времена после пребывания на исконной земле славянские племена расселились по Дунаю, где в настоящее время (начало XII века) находятся Венгрия и Болгария». Это грандиозное военно-колонизационное движение славян началось в самом конце V века и продолжалось на протяжении всего VI века, перекроив заново этническую и политическую карту Европы. Создалась особая ветвь славянства — южные славяне;

сложились новые государственные образования, наследниками которых являются современные Болгария и Югославия.

Из своих исконных земель славяне двигались двумя широкими потоками:

западный поток шел на средний Дунай и далее на юг;

этих славян так и называли славянами («славени», «склавины»), славян восточного потока именовали «антами» — словом неизвестного происхождения и быстро исчезнувшим. Этот восточный поток двигался по Днепру, по степям к низовьям Дуная и далее на юг сквозь весь Балканский полуостров, вплоть до земли древней Спарты. Откуда шел этот поток, сломивший сопротивление Византии и оказавшийся в силах ославянить чуть ли не весь Балканский полуостров? Одной из его составных частей были славянские дружины лесостепного Поднепровья, оставившие явные археологические следы своего пребывания на Дунае в виде серебряных фибул (застежек для плащей) особого, приднепровского типа. Это были соплеменники и современники князя Кия, ходившие с ним на Дунай. Об этих походах помнил и автор «Слова о полку Игореве», писавший о том, что сказитель Боян пел о древних походах, когда скакали «в Тропу Трояню через поля на горы».

«Тропа Трояня» (Tropheum Trajni) — огромный монумент в низовьях Дуная, поставленный императором Траяном в ознаменование своих побед, находился в трех-четырех днях пути от дунайского Киевца. Этот видимый издалека величественный памятник в степи указывал славянам путь «через поля на горы», на Балканский хребет, современную болгарскую Стару Планину.

По всей вероятности, и приглашение неизвестного цесаря было послано князю Кию не тогда, когда он жил в своем далеком днепровском городе, а тогда, когда киевские дружины воевали в низовьях Дуная и легко могли выполнить поручение императора.

Славянские князья, подобные Кию, были представителями той части племен, которая участвовала в южных походах к границам Византии, но не оставалась там навсегда, а возвращалась на свои исконные земли. Это относится особенно к первому этапу славяно-византийских отношений, когда граница империи еще не была взломана на всем ее протяжении, когда Дунай еще разделял две борющиеся силы: южный правый берег еще контролировался Византией и ее союзниками (иногда из славян же), а северный, левый берег уже заполнялся накапливавшимися здесь славянскими дружинами. Об этом, в частности, свидетельствуют упомянутые серебряные застежки для плащей (фибулы) приднепровского лесостепного типа, являвшиеся принадлежностью дружинного убора:

находки этих фибул V—VII веков густо усеивают северный берег Дуная, почти не переходя на южный, византийский. Они отражают начальный этап славяно-византийского единоборства, когда славяне только накапливались на берегу Дуная, готовясь к завоеванию всего полуострова. Очевидно, именно к этому, раннему, этапу и относится деятельность князя Кия, в городе которого, судя по археологическим находкам, тоже носили такие серебряные фибулы.

Второй этап был более массовым;

после овладения пограничными крепостями славяне буквально растеклись по всем землям Балканского полуострова и осели в плодородных долинах.

Чрезвычайно важно наблюдение советских лингвистов над диалектами болгарского языка: во многих диалектах прослеживается древнее соприкосновение предков современных носителей диалекта с отдаленными прибалтийскими племенами (предками латышей и литовцев), которые в то время были расселены значительно шире. А это означает, что в походах на Византию в VI веке участвовали не только те славянские племена, что заселяли исконную славянскую лесостепь, но и более северные племена обширной лесной зоны, смешавшиеся в процессе колонизации на север (в I—III веках нашей эры) с местными балтийскими племенами и ассимилировавшие их (например, кривичи).

Взглянем на эти восточноевропейские события V—VI веков нашей эры с точки зрения Киева. Город Кия находился на рубеже двух ландшафтных зон — лесостепной и лесной. В культурном отношении его район всегда входил в южную лесостепную зону, но его положение в этой зоне, его удаленность от степей с их воинственными кочевниками создавали благоприятные условия для жизни здесь в те времена, когда степной юг после гуннского и аварского нашествий стал особенно опасным.

Когда в первые столетия нашей эры началось колонизационное движение на север, в лесную зону, район будущего Киева был последней точкой в исконной славянской земле, которую покидали уходившие в леса колонисты.

Возможно, что существовали какие-то торговые связи между югом и севером, отраженные находками монет. Когда же славяне лесостепной зоны сформировали мощные племенные союзы (в одном из них и княжил Кий), продвинулись в глубь степей и дошли до границ империи, то в это движение включились и северные лесные племена. Пути их на юг пролегали по многочисленным рекам: Днепру, Десне, Сожу Припяти, Березине. Вот тогда-то и возникла у киевских гор новая историческая роль — место будущего города лежало по течению Днепра ниже всех перечисленных рек. Ближайшими к Киеву были устья Десны и Припяти. Все племенные дружины, которые плыли по рекам лесной зоны и стремились либо к южному чернозему, либо к участию в походах на дунайские города, не могли миновать район Киева. Город близ устья Десны запирал пути всего необъятного бассейна верхнего Днепра (около 200 тысяч квадратных километров), и властитель этих мест приобретал во много раз большую роль по сравнению с обычным князем племени или даже союза племен. От воли (и возможностей) того, кто обладал этим исключительно важным пунктом, зависели десятки племен, чьи князья стремились провести свои дружины на юг. Именно в это время и потребовалось создать новую крепость на неприступной горе над Днепром. От холмов у торгового Подола и речных пристаней князю Кию, жившему на одном из таких холмов (Замковой горе), нужно было перейти на самую высокую точку днепровского берега и построить там крепость, которая позволяла бы обозревать течение Днепра на 20 километров до Вышгорода и устья Десны.

Контролируя такую магистраль, как Днепр, князь Кий мог взимать любую дань как с тех, кто плыл с верховий Днепра или по Десне, по Припяти, так и с тех, кто, обогатившись добычей на юге, возвращался в свои кривичские, древлянские, дреговичские или радимичские леса. Дружины из племенных союзов могли вливаться в войска князя полян и вместе с ними воевать против кочевников и пробиваться к Дунаю.

Град князя Кия на горе не разрастался, поскольку то была пора не строительства, а походов, не производства, а трофеев. Однако историческая роль Киева начиная с этого времени непрерывно возрастает.

По всей вероятности, именно в этот период происходит слияние в один большой союз нескольких лесостепных славянских племен;

Руси (по реке Роси и Днепру), Северян (по Десне и Сейму) и Полян, живших севернее Роси, вокруг Киева. Первенство в новом союзе, можно думать, первоначально принадлежало русам;

возможный центр этого племени близ устья Роси мог находиться на Княжьей горе, где ныне могила Шевченко. В какой-то момент первенство переходит к Киеву, и именно вокруг него и консолидируются восточнославянские племена.

Союз среднеднепровских славянских племен назывался Русью, «Русской землей» (вузком смысле), но столицей этого союза становится Полянский Киев, что потребовало от летописца специального пояснения: «поляне, которых теперь называют Русью», — но он же назвал Киев «матерью городов русских».

Дальнейшие события в восточнославянском мире подтвердили устойчивое положение Киева как главного центра объединения и защиты славянства. К рубежу VI—VII веков завершилось заселение Балканского полуострова славянами;

славяне восточной половины полуострова получили от тюрок болгар свое новое собирательное имя, ассимилировали тюрок и сохранили большую близость к восточным славянам («антам»), от которых они откололись в VI веке.

Степи были заняты новыми ордами кочевников, среди которых выделялись хазары. Летописец с гордостью говорит о том, что когда хазарский хан потребовал дани с земли полян, то поляне вместо дани дали меч — символ вооруженной независимости.

Примерно в это же время (точно оно, к сожалению, не обозначено, может быть, это рубеж VIII—IX веков) приднепровский союз перерастает в суперсоюз, объединяющий несколько союзов славянских племен. Летопись перечисляет их: Русь, Поляне, Древляне, Полочане, Дреговичи, Север. Все они входят в общее понятие Руси. Это почти половина восточных славян.

Такой союз, охватывавший территорию около 120 тысяч квадратных километров и про стиравшийся на 700 километров на север, вплоть до Западной Двины, или уже был настоящим государством, или становился им. Для середины X века, когда Киевская Русь уже вполне оформилась, византийский император и писатель Константин Багрянородный сообщает нам интереснейшие подробности управления и эксплуатации в подобном государстве. Киевский князь со своей дружиной выезжал из Киева на всю зиму в полюдье. При описании маршрута полюдья перечислены почти все те же племенные союзы: Древляне, Дреговичи, Полочане, Северяне;

добавлен обширный союз Кривичей. Во время полюдья его участники полгода кормились за счет подданных и собирали дань с населения мехами, медом, воском. К весне князь возвращался в Киев, а все собранное за зиму отправлялось на мировые рынки. Один маршрут, подробно описанный Константином, вел вниз по Днепру в Черное («Русское») море и далее к берегам Болгарии и в столицу Византийской империи Царьград -Константинополь. Арабские и иранские авторы IX—XI веков пишут и о другом направлении киевской внешней торговли того времени. Во-первых, существовал сухопутный маршрут Киев—Булгар на Волге (близ Казани), разделенный на 20 дорожных станций. Во-вторых, киевские купцы и дружинники ездили и на богатый Восток: исходная точка — опять Киев;

далее вниз по Днепру, затем, огибая Крым, в Керченский пролив и Азовское море, далее вверх по Дону, волоком в Волгу и мимо хазарской столицы Итиля (где платилась высокая пошлина) в Каспий. Русы, по свидетельству современника, высаживались на любом берегу «Хорезмийского моря», как называл Каспий летописец. Один из иранских авторов IX века, Ибн Хордадбех, осведомленный о делах русов, так как они должны были проезжать через подведомственную ему область (он был начальником почт на южном берегу Каспийского моря), сообщает, что русы на верблюдах достигают Месопотамии и Багдада. В другом направлении их караваны направлялись на восток в далекий Балх, на территории нынешнего Афганистана.

Киевским историкам средневековья было чем гордиться, когда они сравнивали свой город с Римом и Александрией,— Киев был столицей крупнейшего в Европе феодального государства, он успешно оградил славянские народы от наездов кочевников;

принимал товары разных стран и сам наладил ежегодные связи с Византией, арабским Халифатом и Западной Европой. Киевские князья породнились с императорскими и королевскими домами Византии, Венгрии, Франции, Польши, Англии, Швеции, Норвегии. И всю историю Руси киевский историк начинает с ответа на вопрос: «Откуда есть пошла Русская земля и кто в Киеве нача первее княжити?..»

Мы теперь можем определить, что Киев начал играть историческую роль с момента своего основания;

он возник как историческая необходимость полторы тысячи лет назад и с честью пришел к своему славному юбилею.

Не только братские славянские народы — украинцы, русские и белорусы, но и вся семья советских народов приветствует старейший славянский город, город-герой Киев.

С чего начинается Родина?, П. Александров-Деркаченко 30.06. ПЕТР АЛЕКСАНДРОВ-ДЕРКАЧЕНКО Свободная мысль Москва 190, 191, 192, 193, "5-6" АЛЕКСАНДРОВ-ДЕРКАЧЕНКО Петр Петрович — председатель Русского исторического общества.

Коллектив ученых из Российского института стратегических исследований (РИСИ) выпустил в свет коллективную монографию, посвященную эволюции образа Второй мировой войны в учебной литературе. Главный вывод, к которому сводятся наблюдения авторов, не вызывает сомнений: к настоящему времени ревизия этого образа, начавшаяся на рубеже 1980— 1990-х годов, уже завершилась. Новые концепции причин, характера и итогов войны в национальных историографиях окончательно сложились, свидетельством чему является и содержание соответствующих разделов школьных учебников. Однако, как водится, наиболее интересны детали процесса. О них-то и идет речь в книге.

Определенное влияние на методологию исследования оказала знаменитая книга французского историка Марка Ферро(1).

Именно он первым выделил три уровня отраженных в учебниках представлений общества о своем прошлом: «институциональная» (то есть официальная, санкционированная свыше) история;

«контристория»

(скрытая история побежденных или подавленных социальных групп, обращенная вовне сообщества);

индивидуальная или коллективная память.

Ссылки на монографию М. Ферро неоднократно присутствуют в рецензируемой книге (см. С. 8, 427 и др.). Однако в целом исследование РИСИ получилось вполне оригинальным, далеким от немотивированного низкопоклонства перед зарубежными аналогами. Это явствует уже из того, что выводы, сделанные авторским коллективом, по своей тональности не имеют ничего общего с интеллектуальным снобизмом, отличающим умозаключения М. Ферро. Последний, вдоволь поиронизировав над историческими мифами, утвердившимися в учебниках разных стран, «случайно» не обнаружил бревна в собственном глазу: об учебниках истории своей родной Франции историк говорит явно скороговоркой и как то вскользь. Между тем, авторы рецензируемой книги начинают свой анализ именно с российских учебников истории (см. С. 25—48) и последовательно дистанцируются от любых попыток рассуждать о болезненных вопросах с позиций столь модного ныне квасного патриотизма. Особо замечу: возникает впечатление, что большинству авторского коллектива ближе всего та версия истории Второй мировой и Великой Отечественной войн, которая нашла отражение в белорусских учебниках (см. очерк О. В. Петровской, С. 49—75), но и их содержание рассматривается весьма критически.

Кроме того, в своей методологии авторский коллектив рецензируемой книги пошел гораздо дальше М. Ферро. В качестве объекта научного анализа выступает не только содержание разделов, посвященных истории Второй мировой и/или Великой Отечественной войн в школьных учебниках славянских стран - России, Белоруссии и Украины (раздел I);

Польши, Чехии и Словакии (раздел II);

а также Болгарии, Сербии и Хорватии (раздел III), но и представления о военном прошлом соответствующих стран, сформировавшиеся у школьников, учившихся по этим учебникам. Эти представления исследуются на основе данных специально проведенных социологических опросов и содержания сочинений, написанных на соответствующую тему. Группа очерков, содержащая выводы, сделанные по результатам таких исследований, составила последний, четвертый раздел рецензируемой книги, оказавшийся самым пространным (см. С. 311-426).

Авторы стремились выдерживать единство критериев научного анализа, исходя из более-менее общего вопросника при анализе содержания как учебников, так и сочинений, написанных школьниками (а также данных социологических опросов). В наиболее общем виде этот вопросник выглядел следующим образом:

— причины войны;

круг конкретных виновных за ее развязывание;

— характер войны;

— хронологические рамки войны;

- роль СССР в войне;

— победители и побежденные;

историческое значение победы СССР и его союзников во Второй мировой войне.

Применительно к данным социологических опросов и содержанию школьных сочинений ставились также и вопросы, призванные выявить особенности самосознания школьников, прежде всего - с кем из участников боевых действий Второй мировой и Великой Отечественной войн они ассоциируют себя и свой народ.

В идеале такая методология представляется весьма многообещающей.

Наиболее плодотворна уже сама попытка понять, в какой мере школьное преподавание истории влияет на формирование соответствующих представлений учащихся. Не следует забывать, что на эти представления оказывает влияние информация, получаемая из иных источников кинофильмов (их роль особенно велика для молодых людей из постсоветских государств, для которых все еще доступной остается кинопродукция советского времени), книг, компьютерных игр и др. (см. С.

329 и др.). Но еще важнее то, что сведения, почерпнутые из учебников, источников официальных (то есть исходящих от правящих элит) взглядов на события военного прошлого, порой вступают в противоречие с трактовкой иной, неофициальной истории, отражающей позицию контрэлит либо элементы живой коллективной исторической памяти.

В той или иной степени эта тенденция прослеживается во всех странах, учебники которых анализируются в книге, в том числе и на постсоветском пространстве. Но, пожалуй, особенно отмеченные тенденции проявляются на Украине, применительно к характеристике исторической памяти которой Т. С. Гузенкова употребляет выражение «расколотая нация» (С. 106).

Воспоминания старшего поколения, а также остающиеся в обиходе книги и фильмы, выпущенные в советское время, а в известной мере — и современные российские представления о Великой Отечественной войне входят в острый конфликт с той официальной версией истории, которая получила распространение в «спускаемой» Киевом учебной литературе. В итоге по целому ряду причин «перевешивает» то официальная, то неофициальная версия.

Не случайно Д. А. Александров, исследовавший представления, проявившиеся в сочинениях украинских школьников, констатирует очевидный факт «разлома» между Западом, Востоком и Югом страны.

Пожалуй, особенно явно этот «разлом» проявляется в представлениях юных киевлян, находящихся в расколотом Центре. Эти представления относительно равномерно разделяются на три группы: сторонников «советского подхода к войне», приверженцев новой, «оранжевой», концепции и неопределившихся, «которые пытаются балансировать между первыми двумя взглядами на историю» (С. 403).

Кстати, официальная концепция войны, зафиксированная школьными учебниками, представляется весьма показательной по содержанию: во многом она суммирует тенденции, характерные для всех исследуемых стран. Именно поэтому попытаюсь пересказать ее основные положения, отослав всех интересующихся деталями к исчерпывающему по полноте очерку Т. С. Гузенковой (см. С. 76—НО). Период 1990-х — начала 2000-х годов для Украины и ее системы образования стал временем постепенного вытеснения из учебной литературы советских представлений об истории Второй мировой и Великой Отечественной войн. На смену им приходили концепции, сформированные в историографии, созданной украинской эмиграцией (преимущественно в Канаде и США) в послевоенный период и окончательно восторжествовавшие в «оранжевую» эпоху.

Основными элементами этой концепции стал ряд тезисов, первым из которых является констатация вины Сталина, сталинского режима и «Москвы» в целом за развязывание Второй мировой войны: при ближайшем рассмотрении эта вина оказывается не меньшей (а в некоторых версиях — даже едва ли не более значимой), чем вина Гитлера, нацизма и нацистской Германии. Вторым ключевым моментом выдвигается тезис о чуждости целей этой войны украинскому народу, оказавшемуся между двух огней в начавшейся «немецко-советской» войне (отсюда — постепенный вывод из обихода понятия «Великая Отечественная война», завершившийся в начале 2000-х годов). В-третьих, следует выделить ту позитивную роль, которая в учебной литературе 2000-х годов приписывается националистическим формированиям ОУН и УПА;

их заслугой является будто бы не только борьба за национальную независимость Украины, но и создание альтернативного советско-коммунистическому (или даже единственно истинного) движения Сопротивления на украинской земле (отсюда — требование приравнять ветеранов-националистов к советским ветеранам войны по уровню льгот, которое к началу 1990-х годов получило столь широкую общественную поддержку не только в западных, но и в центральных областях Украины, что с ним был вынужден считаться уже «дооранжевый» президент Л. Кучма).

Наконец, в-четвертых, показательна содержащаяся в значительной части учебной литературы общая оценка итогов Второй мировой войны.

Естественно, она оказывается весьма скептической: по мнению авторов учебников, разделяющих соответствующие воззрения, украинский народ не только не вошел в число победителей чуждой ему военной кампании, но и претерпел неисчислимые страдания (к числу которых, помимо экономических трудностей, в равной мере относятся и Холокост, и репрессии НКВД);

а потому на страницах школьных учебников Украина предстает как «величайшая жертва» военного лихолетья. При таком подходе события военных лет (за исключением весьма ограниченного круга сюжетов, связанных главным образом, хотя и не исключительно, с деятельностью ОУН и УПА), последовательно «дегероизируются»: военные годы предстают исключительно как период колоссальных страданий и жертв (да еще и принесенных за режим, чуждый украинскому народу). Не случайно Д. А. Александров, исследовавший представления украинских школьников о войне, выносит в оглавление своего очерка характерную фразу: «Не важно уже, как закончилась эта война, но в ней погибло множество людей...» (С. 387).

Тенденция к дегероизации истории Второй мировой войны весьма показательна. Она не является случайной и прослеживается далеко не только на Украине. Т. С. Гузенкова, руководитель проекта, результатом которого стала публикация рецензируемой книги, на первых же страницах обращает внимание на тот факт, что «в педагогике уже выработаны методические приемы, с помощью которых осуществляется "военное разоружение" школьных курсов истории, понижается градус героичности в образе войны» (С. 13). Приведенные данные и выводы, сделанные другими участниками проекта, позволяют не только подтвердить, но и существенно дополнить это наблюдение. В целом возникает устойчивое впечатление, что отмеченная тенденция является логичным следствием полной и окончательной победы посткоммунистических элит как на постсоветском пространстве, так и в регионе Центрально-Восточной Европы.

В отличие от правящей верхушки коммунистического периода, широко использовавшей в официальной пропаганде факты, связанные с героическим подвигом коммунистов военного времени, везде (за исключением, пожалуй, лишь Польши и отчасти — Сербии) сыгравших решающую роль в движении Сопротивления, сменившие их посткоммунистические элиты такими фактами не располагают.

Применительно к событиям Второй мировой, все еще занимающим значительное место в массовом сознании, подавляющему большинству этих элит нечего предъявить обществу даже на уровне сколь-нибудь логично организованного мифа. Антикоммунизм военного времени в странах как бывшего СССР, так и Центрально-Восточной Европы, прочно и обоснованно ассоциируется исключительно с коллаборационизмом и предательством, в лучшем случае — с политической импотенцией. Именно эти качества между 1939 и 1945 годами проявили представители тех элитных групп и слоев, преемниками которых (неважно, обоснованно или нет) объявляют себя посткоммунистические элиты. Впрочем, в некоторых странах постсоветского пространства нынешняя правящая верхушка не может предъявить и такой «родословной».

Как уже отмечалось, единственным исключением из этой печальной тенденции является Польша, давшая пример действительно героического и массового некоммунистического движения Сопротивления — Армии Крайовой (см. С. 113—166), да Сербия, где действовали четники Д.

Михайловича (см. С. 269— 271). В остальных же случаях в официальной учебной литературе прослеживается упорное стремление свести рассказ о войне исключительно к мартирологу. Авторы очерков, составивших рецензируемую книгу, отмечают эту тенденцию, прежде всего применительно к учебной литературе стран, являвшихся сателлитами Гитлера — Хорватии, Словакии, но особенно — Болгарии (см. С. 276—310, 186—202, 205—249). В последнем случае героев-партизан, боровшихся с прогитлеровским авторитарным режимом союзника царя Бориса III (1918— 1943), попросту некем было заменить. Иных же героев в Болгарии эпохи Второй мировой, воевавшей на стороне «оси», просто-напросто не нашлось.

Поэтому, за неимением лучшего, авторы учебников делают акцент на лишениях военного времени. Единственным же «светлым пятном» в их изложении оказывается спасение от депортации значительной части (но не всех!) болгарских евреев, что, конечно, позитивно характеризует болгарский народ и в полной мере соответствует новому, «европейскому», вектору политики страны, вступившей в ЕС, — но явно не дотягивает до статуса подвига (см. С. 247-248).

Итак, «новое прочтение» истории Второй мировой в школьных учебниках славянских стран означает в первую очередь «декоммунизацию» этой истории даже там, где это прямо противоречит историческим фактам.

Логическим следствием такого подхода является неизбежная (хотя и постепенная) реабилитация коллаборационизма. Позволю себе предположить, что от вероятности такого исхода в перспективе не свободны даже Россия и Белоруссия, где соответствующие подходы еще не отражены в учебной литературе, но уже занимают довольно прочные позиции в сознании части элит. Однако здесь еще можно многое сделать. А вот представления о войне как общем свершении всех без исключения народов СССР, занимавшие ключевое место в пропаганде советского времени, уже не вернуть.

Общая война в сознании школьников постсоветского пространства прочно и окончательно сменилась пятнадцатью отдельными войнами, вне зависимости от того, характеризуются они позитивно или негативно. Это справедливо даже для Белоруссии, официальная историография которой наиболее близка к «советской» версии. Великая Отечественная война как важнейшее «место памяти» советского человека больше не существует и заменить ее нечем. А значит, СССР (теперь уже полностью и окончательно!) ушел в прошлое. Авторы очерков, составивших книгу, не акцентируют этот факт специально. Но он логически вытекает из сказанного и едва ли может быть опровергнут.


Строго говоря, только сейчас и начинается по-настоящему послевоенная история. К чему она приведет — увидим.

*** «Расскажу вам о войне...» Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках и сознании школьников славянских стран. Кол. авт.: Т. С.

Гузенкова (отв. ред.) Д. А. Александров и др. М., Российский институт стратегических исследований, 2012. 432 [24] с., илл.

*** 1 См. М. Ферро. Как рассказывают историю детям в разных странах мира.

М., 2010.

Фото:

- Вторая мировая и Великая Отечественная войны в учебниках и сознании школьников славянских стран Заместителю главного редактора журнала «Свободная Мысль», председателю Международного Русского исторического общества П.П. АЛЕКСАНДРОВУ-ДЕРКАЧЕНКО, М. Делягин 30.06. Свободная мысль Москва "5-6" МИХАИЛ ДЕЛЯГИН Дорогой Петр Петрович!

Позвольте от всего сердца, от всей души поздравить Вас с первым юбилеем, который можно назвать наступлением зрелости и даже мудрости.

Хотя его и не принято праздновать, мы не можем сдержать радости и гордости за Вас, так как Вы, без всяких преувеличений, на протяжении долгих лет являетесь не только душой, но и связующим нас, и организующим нашу работу мозгом нашего коллектива.

И сохранение «Свободной Мысли» в бурях и разочарованиях эпохи, и тем более его превращение в один из наиболее авторитетных общественно аналитических журналов страны в определяющей степени является именно Вашей заслугой — и сегодня правильный, может быть, единственный за много лет день для того, чтобы сказать это прямо.

Желаем Вам счастья, здоровья, новых озарений и огромных творческих успехов на избранной Вами ниве самой благородной, увлекательной и при этом из общественных наук.

Мы надеемся, что Вы сможете, даже если пока и не задумывались об этом, воплотить в жизнь сокровенную мечту многих поколений отечественных историков — написать глубокую, правдивую и при этом вдохновляющую историю нашего народа и нашей страны, в том числе и последней трагической четверти века, и обязуемся приложить все наши скромные силы для помощи Вам в этом и во всех других Ваших начинаниях.

С огромным уважением и любовью, Редколлегия «Свободной Мысли»

Историческая мозаика, О. Ауров 30.06. ОЛЕГ АУРОВ Свободная мысль Москва 196, 197, 198, 199, 200, 201, 202, 203, 204, 205, 206, 207, 208, 209, "5-6" АУРОВ Олег Валентинович — доцент, кандидат исторических наук Книги, выбранные для настоящего обзора, объединяет немногое: почти исключительно то, что все они являются научными изданиями по истории.

В остальном содержание, хронология, место в историографической традиции и т. п. — различны. Получается своеобразная историческая мозаика. Камешки в ней совсем разные, но все они - часть единого узора или, говоря проще, современного уровня развития исторической науки, о котором главным образом и пойдет речь ниже.

Начну с разговора о книге «Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов», явлении явно незаурядном.

Этой книге явно не суждено затеряться в море литературы по истории — как научной, так и научно-популярной! И прежде всего потому, что все составляющие ее содержания — и тематика, и коллектив авторов, и редакторы — отвечают самым высоким научным требованиям. Под ее обложкой соседствуют материалы «круглого стола» «Фальсификация источников национальной истории», который проходил в Российской академии наук в сентябре 2007 года (см. С. 299-372), и статьи, подготовленные большинством участников форума на основе сделанных ими докладов. В результате получился увесистый том, в котором нашла отражение широчайшая гамма сюжетов, связанных с фальсификацией исторических источников.

Вслед за текстами, содержащими наблюдения общего характера и написанными видным российским этнологом, доктором исторических наук В. А. Шнирельманом (Институт этнологии и антропологии РАН), поставившим вопрос о причинах появления фальсификаций и их важнейших особенностях (см С. 17—34), членом-корреспондентом РАН В. П. Козловым, предложившим целостную классификацию подлогов исторических источников (см. С. 35—50), и доктором исторических наук Л. А. Беляевым (Институт археологии РАН), коснувшимся крайне острой проблемы фальсификации данных археологических раскопок (см. С. 51 —66), следуют статьи, посвященные анализу конкретных примеров фальсификации источников. Не стремясь перечислить все материалы (каждый из которых на самом деле заслуживает самого пристального внимания), назову лишь те из них, которые представляются мне главными.

Фальсификации археологических источников (помимо уже упоминавшейся работы Л. А. Беляева) посвящены статьи Л. Т. Яблонского (Институт археологии РАН), коснувшегося проблем интерпретации археологических данных в связи с проблемой этногенеза отдельных народов, Е. В. Русиной (Институт истории НАН Украины), а также А. Е. Петрова (Институт славяноведения РАН), уже упоминавшегося Л. А. Беляева и А. П.

Бужиловой (Институт антропологии МГУ). В целом материал, проанализированный в этих статьях, конкретизирует общее наблюдение, сделанное Л. А Беляевым, а именно — что, несмотря на достаточно высокую степень надежности археологических источников, это не гарантирует их от фальсификаций. И речь здесь идет не столько даже о подделках конкретных артефактов (хотя и эта проблема остается достаточно острой), сколько о документальном оформлении проведенных работ. Тем более что (вопреки представлениям тех, кто не знаком с полевой археологией) археологический памятник — явление довольно эфемерное. Продвигаясь в глубь культурного слоя — от поверхности к «материку» (слою почвы, свободному от остатков человеческой деятельности), археолог, по мере фиксации содержания соответствующей страты (фотографии, рисунки, чертежи, данные замеров и т. д.), безжалостно срывает ее, переходя к следующему уровню. Потому столь велика цена точности археологических отчетов, ежегодно сдаваемых в Институт археологии РАН по окончании полевого сезона. Между тем в настоящее время, кроме профессионализма и личной порядочности археологов, ничто не гарантирует такой точности (см. С. 51 —66).

Главное, что ничто не гарантирует и корректности последующей интерпретации полученных данных. К чему это может привести, блестяще показали в своем докладе (а затем и в написанной на его основе статье) А.

Е. Петров, Л. А. Беляев и А. П. Бужилова (см. С. 247—267). Шаг за шагом они раскрывают механизм фальсификации «останков Ивана Сусанина» в ходе раскопок на сельском погосте села Исупово Костромской области (2001— 2002 годы). Областной администрации так хотелось получить желанный результат, что археологи (в принципе — вполне профессиональные и объективные исследователи) вынуждены были сформулировать выводы, в дальнейшем ставшие основой для интерпретации, в которой были заинтересованы те, кто «заказывал музыку»

— оплачивал раскопки (то есть все та же областная администрация).

Вторая группа докладов была посвящена источникам письменным, причем самым разным: от пресловутой «В(е)лесовой книги», столь популярной у русских и украинских националистов (статьи А. А. Зализняка, В. А.

Шнирельмана, см. С.97—144, 163—178), до менее известных широкому читателю фризской «Хроники Ура Линда» (В. В. Эрлихман, см. С. 181—186);

«Албанской книги», будто бы составленной то ли предками лезгин, то ли самими лезгинами (М. С. Гаджиев, см. С. 187—197);

«Истории татарских ханов...» (И. В. Зайцев, см. С. 198—207);

«булгарской» хроники (точнее, цикла хроник) «Джагфар Тарихлы» (Ю. Шамилоглу, А. Е. Петров, см. С.

275— 287,288—297);

«средневековых» чешских Краледворской и Зеленогорской рукописей (М. А. Робинсон, см. С. 313—317);

«Подложной грамоты Иоанна Владимирского Шуйского» (В. В. Дубовик, см. С. 339—343) и некоторых других.

Наконец, последняя группа статей посвящена фигурам фальсификаторов— тех, кто по различным причинам фабриковал «исторические источники».

Израильский историк М. Б. Кизилов представил интереснейшее исследование о фигуре Серая Шапшала (1873—1961), жившего в Литве историка-караима, за свою жизнь составившего целый ряд фальшивок, причем одной из наиболее известных является текст о Тимофее Хмельницком, опубликованный в «Вопросах истории» в 1955 году с согласия его редактора М. Н. Тихомирова (см. С. 208—237). Фигуре другого караимского «краеведа» (но и несомненного эрудита и патриота своего народа) посвятил свою работу российский исследователь А. М. Федорчук, исследовавший мотивы и результаты деятельности Авраама Фирковича (1787-1874) (см. С. 351-355). Последний работал раньше, чем С. Шапшал, и еще более масштабно: он фабриковал не только тексты, но и надписи, в том числе — на могильных плитах караимского кладбища в Чуфут-Кале.

Среди прочего он умудрился «удревнить» возраст самого кладбища (кстати, и без того являющегося самым старым еврейским кладбищем в Восточной Европе) с XIV до VI века!

Занятно, что при этом и А. Фиркович, и С. Шапашал исходили из защиты интересов своих соплеменников-караимов - так, разумеется, как они эти интересы понимали. Первый стремился доказать, что караимы (тюркоязычные евреи) - это лучшие и наиболее последовательные евреи в самом широком смысле, — и преуспел в этом: в частности, показательно уже то, что на караимов не распространялись унизительные нормы, связанные с «чертой еврейской оседлости». Второй же, наоборот, решительно отрицал еврейскую этничность своих соплеменников, активно доказывая, что они — тюрки, потомки хазар. В годы Второй мировой войны это спасло жизнь литовской общине караимов: нацисты действительно поверили, что караимы — хоть и иудеи, но не евреи. Однако война закончилась, а Серайя «Хан» Шапшал упорно продолжал дудеть в старую «дуду».


Строго говоря, для историка выявление фальсифицированных источников — дело хотя и не лишенное определенного профессионального интереса, но и не самое приятное (и уж тем более — популярное). Особенно когда речь идет о подделках, пустивших такие глубокие корни в общественном сознании, как, например, «В(е)лесова книга» в России или «Джагфар Тарихлы». Тем более что кризис науки и образования наблюдается, среди прочего, и в повышении степени толерантности к подделкам не только в обществе в целом, но даже в профессиональной среде. Так, например, «В(е)лесова книга», фальсифицированный характер которой совершенно очевиден, на Украине включена в состав школьной программы (см. С. 163 и др.), а «Джагфар Тарихлы» (пусть и отвергаемая современной наукой) успела стать неотъемлемой частью этнического самосознания той части казанских татар, которые идентифицируют себя как «булгары». Сплошь и рядом историк, выступающий против фальсификаций, рискует нарваться на обвинения в «академической косности» и «непатриоричности» (вариант — в наличии «рецидивов имперского сознания»).

На самом деле обе эти категории обвинений тесно взаимосвязаны. Для доказательства начну с обсуждения вопроса об «академической косности», будто бы не позволяющей профессиональным историкам принять подлинность текстов типа той же «В(е)лесовой книги» или «пролезгинской»

«Албанской книги», получивших признание в среде «широкой общественности», а нередко — и представителей власти. На подобные обвинения порой покупаются даже вполне образованные люди. Между тем работа по выявлению и отбору свидетельств первичной информации о событиях и явлениях прошлого чрезвычайно сложна. Более того, именно она (а вовсе не вторичная интерпретация материала, сколь бы важна она ни была) и составляет суть работы профессионального историка.

Как это часто бывает, Бог сокрыт здесь не в основном принципе (который как раз достаточно понятен), а в деталях. Так, например, несложно объяснить, что, например, разговор об эпохе Ивана Грозного (1533—1584) следует вести, основываясь на современных ему источниках. Однако специалистам прекрасно известно, что далеко не все тексты середины — второй половины XVI века (а тем паче — более раннего периода) дошли до нас в виде подлинников: большинство представлено в копиях, а потому «поздний по времени изготовления» далеко не всегда означает «поздний по содержанию». Тем более это важно применительно к изучению ранних эпох. Так, например, практически все древнеримские сочинения сохранились в средневековых рукописях (западных или византийских), переписанных через столетия, иногда — через тысячелетие и более, после возникновения оригиналов. Как же в этих условиях отделить действительно ранее от того, что хочет лишь казаться таковым?

Здесь-то и оказывается задействован профессионализм историка знание множества вещей, основы которых постигаются в студенческие годы, а затем развиваются на протяжении всей жизни.

Среди прочего необходимо иметь представление о принципах функционирования канцелярий (если речь идет о документах в собственном смысле слова, то есть о частно- или публично-правовых актах), типологии письма, использовавшегося писцами в разное время, принципах оформления документов (от расположения текста на странице и особенностей почерков конкретных писцов до цвета нити, на которую к грамоте прикрепляли вислую печать), о материале письма (пергамене, бумаге и пр.), включая технологию его выделки и отличительные особенности (например, водяные знаки), видах и типах печатей (этим занимается специальная историческая дисциплина — сфрагистика), принципах датировки и многое другое. И это — лишь малая часть знаний и навыков, необходимых историку-профессионалу!

Но это еще не все. Работа историка (особенно занимающегося отдаленными эпохами) непредставима еще и без прочных знаний во многих сопутствующих науках — от истории искусства и истории права до лингвистики. Последнее представляется особенно важным:

профессиональный историк должен воспринимать язык как живое существо, постоянно находящееся в состоянии изменений, и уж, разумеется, ни в коем случае не игнорировать его законов. Людям, не имеющим способностей к иностранным языкам и/или склонности к работе с иноязычными материалами, лучше вообще не избирать для себя стезю профессионального историка даже тогда, когда они желают заниматься отечественной историей. Ибо никто не отменял меткого замечания, которое традиция приписывает выдающемуся петербургскому антиковеду, блестящему историку (но и доктору филологических наук) А И. Доватуру (1897—1982): «история без филологии слепа, филология без истории мертва».

Именно профессионализм, то есть воспитанное научной школой и усвоенное на уровне аксиомы ощущение необходимости и естественности следования профессиональным критериям, и есть то основное, что отличает историка как от идеолога, так и от «вольного» литератора, пишущего на исторические темы. Так вот: этот профессионализм, эту культуру исследования сторонники (а порой — и сами создатели) фальшивок и называют «косностью». Ибо им гораздо проще апеллировать к положениям, внешне очевидным, но на самом деле — глубоко ошибочным.

Примеры такого рода приводит в своей статье видный российский лингвист, академик А. А. Зализняк (Институт славяноведения РАН), анализируя все ту же «В(е)лесову книгу» (см. С. 97—115). Кроме того, не менее наглядны данные, приводимые в статье известного российского историка, доктора исторических наук, профессора Е. А Мельниковой (Институт всеобщей истории РАН), затрагивающей проблему так называемой «народной этимологии» (см. С. 67—84). Она рассказывает о вещах, прекрасно известных любому квалифицированному лингвисту, но порой незнакомых не только неспециалисту, но и недостаточно подготовленному для анализа соответствующего материала профессиональному историку, что выглядит особенно прискорбным.

Так, например, в ряде современных работ по истории Древней Руси широко распространены псевдоэтимологии типа «вагры/варяги», «роксоланы/русы аланы», «рус/прусы» и иные, подобные приведенным, созвучия, воспринятые из книги русского историка середины XIX века С. А Гедеонова «Варяги и Русь». Между тем само по себе созвучие не дает никаких оснований для выводов, тем более — далеко идущих. Морфология, историческая фонетика и иные разделы лингвистики просто вопиют, когда в одну кучу с понятием «русь», встречающимся в древнейшей из дошедших до нас русских летописей «Повести временных лет», сваливаются самые разнородные (как географически, так и хронологически) этнонимы, типа «рутены», «руги», «руяне», «росомоны» и др. (см. С. 76— 77). Между тем в целом ряде случаев именно это делают сторонники современного антинорманизма, чаще, чем это может себе позволить профессионал, игнорирующие законы языкознания.

Но указывая на неприемлемость подобной небрежности, специалист (увы, слишком часто) рискует нарваться на обвинение в «непатриотизме», тем более что целый ряд фальсификаций (вне зависимости от конкретных обстоятельств их создания) активно курсируют в националистически настроенной среде, где немало желающих «к штыку приравнять перо».

Одержимость национальной идеей одна (но далеко не единственная) из тех одержимостей, способная сбить с пути поиска истины даже профессионального историка, а тем более — увлеченного дилетанта, каковые составляют абсолютное большинство в среде увлекающихся фальсифицированными источниками.

Вопреки существующим представлениям, патриотизм - черта, вовсе не противопоказанная профессиональному историку. Более того, я уверен, что наиболее яркие концепции создаются именно патриотически настроенными исследователями. Однако патриотизм и профессионализм — вещи совершенно разного плана. И лишний раз в этой очевидной мысли убеждает содержание доклада доктора исторических наук М. А. Робинсона (Институт славяноведения РАН, см. С. 313—317). По его наблюдениям, широко понимаемый патриотизм подтолкнул чешского интеллектуала Вацлава Ганку (1791 — 1861) к фабрикации Краледворской и Зеленогорской рукописей, «продливших» историю чехов далеко в глубь веков. Но то же самое чувство вовсе не помешало разоблачить эти подделки Томашу Масарику (1850—1937), впоследствии ставшему первым президентом независимой Чехословакии. И уж явно не по причине недостаточности патриотизма!

* Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов. Отв. ред. А. Е. Петров, В. А. Шнирельман. М., Ин-т археологии РАН, *** Двинемся, однако, дальше и поговорим об шеститомном издании, выпущенном к 65-летию Великой Победы и посвященном истории Великой Отечественной войны;

в настоящее время оно частично доступно также в электронной версии(1). Со времени публикации прошло два года. Кажется, все сроки для написания рецензий уже истекли. Однако в данном случае я все-таки решился высказаться — и на то есть как минимум две причины.

Первая тема истории Великой войны, совершенно особая для нашей страны;

вторая - накопившиеся за два года отклики читателей, знакомство с которыми заставляет вспомнить есенинское «лицом к лицу лица не увидать» и позволяет оценить шеститомник в новом свете.

Начну с того, что в работе над сборником участвовали видные отечественные историки. Не претендуя на объективность? назову лишь некоторые имена: академик А О. Чубарьян, О.А Ржешевский и М. Ю. Мягков (Институт всеобщей истории РАН), академик А В. Торкунов, М. М.

Наринский, В. О. Печатнов, А В. Ревякин, М. А Мунтян (все - из МГИМО(У) МИД РФ), М. А Гареев (Академия военных наук), А. А. Кошкин (Восточный университет), М. И. Мельтюхов (ВНИИ документоведения и архивного дела), В. П. Смирнов (Исторический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова), Е. С. и А С. Сенявские (Институт российской истории РАН), В. И. Дашичев (Институт экономики РАН), Л. М. Воробьева (Российский институт стратегических исследований) и др.

Чем дальше в прошлое уходит эпоха величайшей из войн, когда бы то ни было пережитых человечеством, тем в большей степени активизируются «битвы за историю». Хотя ялтинский миропорядок, со всеми его плюсами и минусами, к настоящему времени уже стал достоянием прошлого, для современной России, ее элиты и ее народа, совсем не все равно, в какой мере и какая часть утвердившихся представлений о Второй мировой пройдет проверку временем и новыми, постоянно прирастающими данными, почерпнутыми из вновь открывающихся архивных фондов.

Судя по заявлениям составителей сборника, берясь за дело, они в полной мере осознавали ответственность своей миссии. «Данный труд стал действительно уникальным явлением в российской гуманитарии», — подчеркивается в пресс-релизе, помещенном на сайте МГИМО(У) МИД РФ перед презентацией(2). Знакомство с текстом, однако, показывает, что эта цель достигнута не была. К сожалению, целое получилось меньше суммы составляющих его частей.

Если, конечно, целое это вообще было. Поскольку при ближайшем знакомстве возникает устойчивое впечатление «кучи малы», собранной явно наспех: либо, что называется, «к дате», либо под неожиданно свалившееся финансирование, либо (что представляется наиболее вероятным) по обеим причинам сразу. Причем собирание происходило в спешке, которая неизбежно порождала ляпы чисто технического характера.

Для того чтобы понять все это, совсем необязательно быть специалистом по истории Второй мировой войны.

Прежде всего, торопливость и непоследовательность проявляются в структуре издания. Так, например, несмотря на различие в названиях, два первых тома - «Канун трагедии» (Т. 1) и «Вставай страна огромная» (Т. 2) — посвящены практически одной и той же теме — предыстории Второй мировой, внешнеполитической ситуации и военным планам сторон. Чтобы понять это, достаточно просто сопоставить заглавия томов — это вполне под силу читателю и без рецензента. В то же время во второй том не попало ни одного (!) текста, касающегося непосредственно драматических событий первого года (не говоря уже о первом периоде) войны (чего следовало бы ожидать из названия, данного по первой строчке известной советской песни).

За вторым томом следует третий. Вопреки ожиданиям, в его заглавие вынесено слово «Победа». Таким образом, сложнейшие перипетии, связанные с коренным переломом в Великой Отечественной (а также Второй мировой) войне оказываются вне сферы внимания. Пусть даже так.

Пусть то, что было между 1941-м и 1945 годом можно опустить. Но ведь это еще не все. Открывая третий том, читатель с удивлением обнаруживает там статью В. М. Фалина, уже заглавие которой говорит само за себя: «К предыстории пакта о ненападении между СССР и Германией» (см. Т. 3. С.

7—35). Таким образом, мы снова оказываемся лицом клипу с событиями и процессами предвоенного (а учитывая содержание статьи Фалина — и весьма далекого предвоенного) времени.

Из остальных материалов, вошедших в состав третьего тома, к проблематике, связанной с Великой Победой как таковой, напрямую связана лишь статья М. Ю. Мягкова о битве за Берлин (см. Т. 3. С. 189— 192). Все остальные материалы имеют весьма косвенное отношение к заявленной теме. Так, обзорная статья М. А. Мунтяна касается истории антигитлеровской коалиции (см. там же. С. 36—51);

М. М. Наринский посвятил свою работу проблеме границ и сфер влияния СССР в военный и послевоенный период (1941 — 1946 годы) (см. там же. С. 52—60), последний же из включенных в том материалов, носит сугубо официальный характер уже потому, что принадлежит американскому послу в РФ Джону Байерли (2008—2012) «60 лет высадки в Нормандии» (см. там же. С. 193—196), не претендующему на лавры самостоятельного исследователя истории Второй мировой. В общем и «Победа» оказывается весьма односторонней.

Содержание остальных трех томов (Т 4—6) несколько в большей степени соответствует их заглавиям. Однако ощущение «кучи-малы» не оставляет и здесь. Покажем это на примере четвертого тома, который в содержательном плане на общем фоне выглядит несколько более цельным.

Том озаглавлен «Другое лицо войны». Составители посчитали возможным включить в него такие материалы, как доклад М. А. Гареева на заседании Ассоциации историков Второй мировой войны (см. Т. 4. С. 7—12), посвященный так называемой Ржевской битве, стенограмма пресс конференции по поводу выхода трехтомника «Война и общество в XX веке»

(М., 2009), подготовленного Институтом всеобщей истории РАН (см. там же.

С. 13—20), статьи А. А. Падерина и Ю. Федоровского об украинском коллаборационизме и УПА (см. там же. С. 43 —49), а также В. С.

Христофорова о формах коллаборационизма в южной России («Локотский округ РОНА», действовавший на части территорий Брянской, Орловской и Курской областей;

см. там же. С. 179— 211) и наконец материалы «круглого стола» «Коллаборационизм и предательство во Второй мировой войне.

Власов и власовщина», состоявшегося в РИСИ 12 ноября 2009 года (см. там же. С. 93—178).

По ознакомлении с этой структурой возникает ряд вопросов, которые составители шеститомника оставили без внимания. Во-первых, что означает понятие «другое лицо войны», вынесенное в заглавие тома?

Коллаборационизм? Но почему столь избирательно? Даже с учетом материалов «круглого стола» 2009 года, на котором, помимо истории РОА и УНА, говорилось о коллаборационизме на Северном Кавказе, а также о восточных и казачьих формированиях в составе вермахта, материалы тома охватывают лишь малую часть этого сюжета из истории Второй мировой войны. Однако если речь идет о коллаборационизме, то причем здесь «Ржевская битва» (которой, как отдельного явления, на самом деле не было — что вполне убедительно показывает М. А. Гареев)? И уж вовсе неясен мотив помещения в том стенограммы пресс-конференции, содержание которой лишь в минимальной степени касается заявленной проблемы «война и общество в XX веке» (тем более что лишь часть материалов, включенных в этот трехтомник, посвящена периоду Второй мировой).

От четвертого тома перейдем к пятому. И там опять обнаруживается та же «куча мала» при том, что заглавие тома сформулировано весьма расплывчато - «Утраченные перспективы»: уж казалось бы, под эту «шапку»

подойдет все что угодно. На деле основная часть материалов, составивших том, посвящена проблематике, связанной с возникновением «холодной войны» — статьи О. А. Ржешевского и М. Ю. Мягкова, а также две работы М.

А Мунтяна. Важность этого круга сюжетов не вызывает сомнений. Однако остаются неясными три вещи. Во-первых — причины включения в том обширного эссе Н. А Нарочницкой «За что и с кем мы воевали», которое касается все-таки иного круга вопросов, чем генезис «холодной войны».

Во-вторых — как вяжется с концепцией сборника, заявленного как публикация «новых материалов»(3), перепечатка таких явно устаревших текстов, как фрагменты книг Н. Н. Яковлева «ЦРУ против СССР» (М, 1983) (см. Т. 5. С. 135-157) и Г. Киссинджера «Дипломатия»(4) (см. там же. С.

158—171)?. В-третьих, наконец, никуда не девалась все та же проблема обширных лакун.

И наконец, шестой том, претенциозно озаглавленный «За честную историю». Его основу составили материалы деятельности ныне уже упраздненной Комиссии при Президенте Российской Федерации по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Том открывается статьей С. Е. Нарышкина (см. Т. 6. С. 10—12), являвшегося председателем Комиссии, а также его заместителя И. И.

Сироша (см. там же. С. 51—58). Здесь же присутствуют интервью видного историка В. С. Христофорова журналу «Время новостей» об основных направлениях деятельности Комиссии (от 7 июля 2009 года), стенограмма заседания все той же Комиссии от 28 августа 2009 года (см. там же. С. 19— 44), а также Научно-практической конференции «Противодействие попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России», состоявшейся в МГИМО(У) МИД РФ явно по инициативе со Старой Площади (см. там же. С. 70—106), «Основные направления работы Комиссии...» (см.

там же. С. 46— 47)- Проблема фальсификаций затронута также в статье А.

В. Серегина (см. там же. С. 107—110), явно примыкающей по содержанию к перечисленным материалам. Следует признать, что последние смотрятся более или менее единым блоком. Другое дело, стоило ли еще раз перепечатывать официальные материалы о деятельности Комиссии, и без того доступные всем интересующимся как в печатном, так и в цифровом формате? Оставлю ответ на этот вопрос на совести составителей. Поговорю о другом. Совершенно неясно, что в томе делает статья Н. А. Нарочницкой «"Концерт великих держав" накануне решающих событий» (см. там же. С.

59— 69), место которой (судя по ее содержанию) — в начальной части шеститомника. Какое отношение к деятельности Комиссии имеет статья А.

В. Мальгина о встрече B. В. Путина и Д. Туска в Катыни в контексте проблемы российско-польского примирения (см. там же С. 113—116)? Как сочетается со всем остальным несомненно любопытная статья Ж.-П.

Ариньона (Университет Аррас) «Советский Союз во французских учебниках»

(см. там же. C. 111—112)? И наконец, какое вообще отношение к истории Второй мировой и Великой Отечественной имеет завершающая работа А. И.

Подберезкина «Об истоках опережающего развития России» (см. там же. С.

117—201), название которой говорит само за себя?

В общем, опять все та же «куча мала». С горечью констатируя это, я вовсе не хочу показаться сторонником идеи сборника научных статей как таковой.

Но этот жанр предполагает активную работу составителей, развернутые обоснования необходимости объединения разнородных материалов под одной обложкой и объяснения конкретных принципов их отбора. Ибо просто взять то, что лежало на расстоянии вытянутой руки, — это не принцип.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.