авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «МАГНИТОГОРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» На правах ...»

-- [ Страница 4 ] --

«И си слышавши, жена... повелh ему тайныя уды урhзати, глаголющи:

«Не пощажю сего доброты, да не насытяться инии его красоты» [Сл. 30:

552]. В приведённых примерах, за исключением последнего, описываются мучения, непосредственно предшествовавшие смерти святого, т. е. мучения, которые обязательно должны были завершиться смертью мученика. В древ нерусских житиях, описывающих смерть русских князей, мучитель выступа ет не как человек, цель которого – заставить мученика покориться своей во ле, а как человек, цель которого – убить святого. Следовательно, в значении таких языковых единиц можно выделить не только сложную сему ‘причи нять боль, физические страдания при помощи специальных орудий’, но и сложную сему ‘убивать при помощи специальных орудий’. В древнерусском языке, таким образом, в основном вербализуются представления о видах фи зических страданий, которые обязательно приводили к смерти святого (в от личие от языка рассмотренных в первой главе старославянских рукописей, где вербализуются представления о страданиях, которые не влекли за собой смерти, если христианин отказывался от своих убеждений). Значение воз можности для князей-героев житий избежать мученической смерти не было заложено в семантике языковых единиц данной подгруппы: орудия мучений выступали одновременно и как орудия убийства, а истязание при помощи данных орудий предполагало смерть. Представления о мучении, причиняе мом при помощи специального орудия, не обязательно приводящем к смерти, отражено в текстах Пролога и Киево-Печерского патерика, где изображены мучения и смерть не святых князей, а святых праведников.

Вторую группу околоядерных вербализаторов сектора «Физическое мученичество» составляют 9 слов и УСК, объединённых семой ‘испыты вать/испытать физические страдания за христианскую веру’: (пре)тьрпhти, пострадати, тьрпhти имене Господа ради, при#ти подвигъ, при#ти страсть, въдатис# въ моукы, моукы при#ти, кръвь проливати за Христа, пострадати за Бога/за Христа. Наименования христианского бога, входя щие в состав УСК тьрпhти имене Господа ради, кръвь проливати за Хри ста, пострадати за Бога/за Христа, актуализируют значение ‘за христиан скую веру’ в структуре значения данных языковых единиц. Как уже было отмечено ранее, русские святые князья, согласно канонам православной церкви, собственно, не были мучениками за христианскую веру [Федо тов 2000: 106], но авторами житий намеренно изображались таковыми. Сле довательно, для того, чтобы представить героев житий как христианских му чеников, авторам было необходимо подчеркнуть, что мучения герои житий претерпевали во имя христианского бога: «Но терплю, Господи, имени твоего ради, яко благо ми будетъ пред преподобными твоими, давно бо жа дах, да ми пострадати за Христа» [ЖМЯТ: 82];

«Княжения не хочю а бо гомь вашимъ не кланяюся, но хощю пострадати за Христа, якоже и князь мой!» [СОМЧ: 234];

«... в память убиения твоего, страстотерпче княже Андрhю, удивишася небеснии вои, видяще кровь, проливаему за Христа...»

[ПУАБ: 328]. Сема ‘за христианскую веру’ содержится и в структуре значе ния УСК при#ти страсть, где она заключена в лексическом значении ядер ного для ЛФП «Мученичество» слова страсть: «... великыи князь Михайло Ярославичь свое царство, уметы вмhнивъ, остави, приятъ страсть нуж ную, положи душу свою за люди своя, помня слово Господне, еже рече: «Аще кто положит душу свою за други своя, сей великий наречется въ царствии небеснемъ». Сии словеса измлада навыче от Божественаго Писания, положи на сердци си, како бы пострадати» [ЖМЯТ: 68]. Наличие в структуре зна чения данной единицы семы ‘за христианскую веру’ усиливается контек стом: чтобы подтвердить намерение святого пострадать за веру, автор жития ссылается на авторитет Священного писания, в котором путь мученичества указан как приводящий к спасению души: следуя заповедям, указанным в Библии, т. е. указаниям христианского бога, князь Михаил Тверской прини мает мучения и смерть.

Языковые единицы этой группы, помимо представлений о характере мучений, репрезентируют представления о добровольности принятия муче никами физических страданий и смерти. Страдание в православии понимает ся как «великое благо, обеспечивающее верующему кратчайший путь к спа сению» [Христианство 1994: 452]. В исследуемых древнерусских текстах го товность к страданию изображается как сознательное, волевое решение му чеников. Сема ‘воля’ может содержаться как в структуре значения языковой единицы, называющей процесс физических страданий, так и в её контексту альном окружении.

Значение сознательности принятия боли, физических страданий заклю чено в семантической структуре УСК въдатис# въ моукы и при#ти подвигъ.

В первом УСК значение добровольности передаётся глагольным компонен том въдатис# – ‘предаться, отдаться чему-л., кому-л.’ [Сл. др.-рус. яз. XI– XIV вв.: 1: 519]. Глагол въдатис#, следовательно, обозначает добровольно совершаемое действие, которому человек отдаётся полностью и совершает его с увлечением, желанием выполнить его до конца. Именно эта страст ность, готовность к принятию мучения больше всего поражала мучителей, истязавших христианских святых: «Кто тако нечювьственъ, яко же ты, иже толикых благъ и чести лишаешися и вдалъ ся еси в горькыа сиа мукы»

[Сл. 30: 550]. Во втором УСК сема добровольности мучений заключена в структуре лексического значения существительного подвигъ – ‘душевное движение, побуждение’ и ‘религиозный подвиг, подвижничество’ [Сл. др. рус. яз. XI–XIV вв.: 6: 522–523]. В анализируемых текстах актуализируется значение ‘религиозный подвиг, подвижничество’ (подвижничество – ‘образ жизни подвижника’, человека, из религиозных побуждений подвергающего себя лишениям [СУ: 3: 5423]), однако это значение сохраняет связь с первым (‘душевное движение, побуждение’): мученик, подвергая себя лишениям, действует согласно собственным душевным движениям и собственным по буждениям: «Слава тебh, Владыко чловhколюбче, яко сподобил мя еси при яти начаток мучения моего, сподоби мя прияти и кончати подвигъ свой, да не прельстят мене словеса лукавыхъ, да не устрашат мя прещения нечести вых» [ЖМЯТ: 80].

В структуре значений остальных языковых единиц, образующих груп пу со значением ‘испытывать/испытать физические страдания за веру’ сема добровольности не выделяется. Она выводится из контекстов употребления слов и УСК. Степень осознанности и добровольности принятия страданий могла быть различной. Мученик мог просто не сопротивляться, принимая страдания и смерть: «Да аще кръвь мою пролhетъ и на убииство мое по тъщиться, мученикъ буду господу моему. Азъ бо не противлюся...» [СБГ:

280]. Покорность, несопротивление мучителям и убийцам выражены и в опи сании того, как встретил своих убийц Андрей Боголюбский. Несмотря на то, что он «бяшетъ... силенъ» [ПУАБ: 330], князь не попытался сразиться со своими мучителями: «И то ему глаголавшю и моливьшюся о грhсhхъ своихъ к богу и сhдящю ему за столпомъ вьсходнымь, и на долзh ищущимъ его, и узрhша и сhдяща, яко агня непорочно» [ПУАБ: 332].

Следующим этапом осознания ценности страдания и, как следствие, добровольности его принятия было желание испытать муки и смерть за хри стианскую веру, которые выражались в древнерусских текстах при помощи модальных глаголов хотhти и жажати (‘жаждать, желать’ [Сл. др.-рус. яз.

XI–XIV вв.: 3: 227]): «Княжения не хочю а богомь вашимъ не кланяюся, но хощю пострадати за Христа, якоже и князь мой!» [СОМЧ: 234];

«Но терп лю, Господи, имени твоего ради, яко благо ми будетъ пред преподобными твоими, давно бо жадах, да ми пострадати за Христа» [ЖМЯТ: 82]. На осознанность, осмысленность выбора пути мученичества указывает УСК по ложити на сьрдьци – ‘прийти к какому-л. решению, к мысли сделать что-л.’ [Сл. др.-рус. яз. XI–XIV вв.: 7: 83]: «Сии словеса измлада навыче от Боже ственаго Писания, положи на сердци си, како бы пострадати» [ЖМЯТ: 68].

Осмысление процесса принятия мучений за веру приводит к пониманию страдания как ценности. Ценностное отношение к мученичеству заключено в структуре значений слов сподобити и благодать, которые описывали про цесс принятия мучения: «Мних же рече: «Великы благодати сподобилъ мя есть богъ днесь пострадати» [Сл. 16: 484];

«Господи боже мои!... спо доби и мя прияти страсть!» [СБГ: 286]. Глагол сподобити имел в древне русском языке значение ‘cчесть достойным, удостоить чего-л.;

дать, даровать что-л.’ [Сл. рус. яз. XI–XVII вв.: 27: 55], существительное благодать – ‘бла годать, дар, милость [божья]’ [Сл. др.-рус. яз. XI–XIV вв.: 1: 180]. Употреб ление данных слов в сочетании с языковыми единицами, имеющими значе ние ‘испытывать/испытать боль, физическое страдание’ свидетельствует о том, что мучение воспринималось древними русичами как дар бога, который получали только наиболее достойные. Как следствие, за возможность при нять мучения, т. е. за признание себя достойным принять испытания и дока зать свою верность христианству, мученик благодарил христианского бога:

«И тако, благодаряще бога, пострадаша и предаша святhи свои души в руцh божии...» [СОМЧ: 234].

Третью группу единиц ближней периферии сектора «Физическое му ченичество» составляют 9 слов и УСК, объединённых семой ‘орудие причи нения боли, физических страданий’: древо – ‘палка, дубина’ [Сл. др.-рус. яз.

XI–XIV вв.: 3: 80], жезли~, колода – ‘бревно’ [Сл. др.-рус. яз. XI–XIV вв.: 4:

242], копи~, ороужи~, мечь, ножь, сабля, юзы/оузы (желhзныя). Слова дре во, жезли~, колода, юзы/оузы называют орудия, которые были специально созданы для пыток: «Наутрия же в неделю повелhниемь безаконных возло жиша колоду велику от тяжка древа на выю святаго...» [ЖМЯТ: 80];

«Възрhвъ же, рече сторожемъ: «Почто не облегчите древа сего?»... И рече окаянный: «Поддержите ему древа того, да не отягчаетъ ему плещу».

Тако единъ отъ предстоящихъ за нимъ, подъимъ, держаще, древо то»

[ЖМЯТ: 82]. У слова древо как обозначения орудия мучения по сравнению со старославянским языком наблюдается сужение значения. Если в старосла вянском языке lhdj – это и ‘крест’ (распятие), и ‘кол, палка’ [СС 1994: 199], то в древнерусском языке у данного слова значение ‘крест’ отсутствует, и в исследуемых древнерусских памятниках оно имеет только значение ‘палка, дубина’ [Сл. др.-рус. яз. XI–XIV вв.: 3: 80]. Таким образом, в концептосфере, отражённой в старославянском языке, наименование данного орудия пытки устанавливало связь между мучениями Христа и его последователей: разные орудия, которыми истязали Иисуса и христианских святых, назывались оди наково, и данные наименования словно указывали на преемственность муче никами страданий и, как следствие, праведности Христа. В древнерусском языке подобная параллель при наименовании данного орудия мучения была невозможна: слово крьстъ использовалось для обозначения распятия, а слово древо – для обозначения палки или дубины.

Слова копи~, ороужи~, мечь, ножь, сабля называют виды холодного оружия, которые входили в состав вооружения древнерусских воинов и мог ли использоваться в качестве орудия нанесения мучений и/или мучительной смерти: «И пришедъши нощи, они же устремивьшеся, поимавъше ороужья, поидоша на нь, яко звhрье свhрьпии...» [ПУАБ: 328];

«... и боряхуся с нимь велми, бяшетъ бо силенъ. И сhкоша и мечи и саблями, и копииныя язвы да ша ему...» [ПУАБ: 330];

«И се единъ отъ безаконныхъ, именем Романец, и из влече ножь, удари в ребра светаго, в десную страну, и обращая ножь сhмо и овамо, отрhза честное и непорочное сердце его» [ЖМЯТ: 86]. Использо вание наименований воинского оружия в качестве обозначения орудия муче ний, вероятно, объясняется тем, что святые русские князья принимали смерть в борьбе за власть, которая предполагала военное противостояние. Смерть древнерусских святых зачастую была следствием княжеских междоусобных войн, и естественно, что раны и смерть наносились персонажам житий не орудиями пыток, а предметами воинского вооружения.

Четвёртая группа зоны ближней периферии сектора вербализаторов представлений о видах физических страданий состоит из двух слов (язва и рана), в структуру значения которых входит сложная сема ‘след причинения физических мучений’. Изолированно, т. е. не в составе УСК раны да#ти, моучити ранами и т. п., эти слова отмечены нами в изученных древнерусских текстах в трёх употреблениях: «... а тhло святаго особь на единомъ мhсте лежаше раною к земли и кровь многую исшедшу изъ язвы...» [ЖМЯТ: 88];

«Преподобъный же Моисей, възмогъ от ранъ, прииде къ святhй богородици в Печерьскый святый манастыръ, нося на себе мученичьскыа раны и вhнець исповhдания, яко побhдитель храборъ Христовъ» [Сл. 30: 553]. Если в пер вом приведённом контексте слово рана имеет только прямое значение ‘по вреждение тканей тела, причинённое ударом, колющим или режущим оруди ем, оружием;

рана’ [Сл. рус. яз. XI–XVII вв.: 21: 271], то во втором оно при обретает контекстуальное значение ‘символ принятия мученичества во имя Христа’. Данное значение слова выводится из сопоставления однородных членов моученичьскыя раны и вhньць исповhдания (носити) со сравнитель ным оборотом яко побhдитель храборъ Христовъ. Венец в христианстве – это символ награды достигшим царствия небесного [ПЭ 2006: 7: 597] и одно временно символ царской власти, возвышающей человека над другими. Ве нец, таким образом, являлся символом мученичества и одновременно позво лял отличить человека, который принял мучения за веру и удостоился за это высшей награды от христианского бога – достижения вечной жизни в царст вии небесном. Ношение ран наравне с ношением венца воспринималось как символ мучений за веру, приобретения царства небесного: и раны, и венец мученик носит яко побhдитель храборъ Христовъ. Храборъ Христовъ (воин Христов) – это одно из наименований мучеников в древнерусском языке.

Приложение побhдитель, относящееся к УСК, свидетельствует о том, что мученик одержал победу над противниками, и, следовательно, упоминание о его ранах призвано не вызвать жалость или сострадание у читателей, а отли чить его от окружающих, возвысить над ними. Таким образом, моученичь скыя раны – это, как и венец, символ принятия мучения за веру и получения за мученичество награды от бога;

только венец являлся символом духовным, иносказательным, а раны – реальными, видимыми для окружающих.

Зона дальней периферии вербализаторов сектора «Физическое мученичество»

Дальнюю периферию области «Виды мученичества», обозначающую физические мучения, формируют 7 слов и один УСК, не содержащие в структуре значения семы ‘боль, физическое страдание’ и не являющиеся на званиями каких-либо физических воздействий на человека:

– имена существительные жажа/жажда, гладъ, стоудьнь, снhгъ, зи ма, обозначающие время года, погодные условия, явления природы или со стояния человека, которые были использованы мучителями как средство ис тязания;

– УСК процессуальной семантики сълньце жьчи, на огни пометати, обозначающие использование природных стихий для причинения физиче ских страданий.

Сема ‘средство причинения боли, физических страданий’ присутствует в структуре значений слов и УСК данной группы только контекстуально: «За 3 лhта по вся дьни озлобляем и вяжем, на огни пометаемь... на солнци пребываа жгом, от глада и от жажи скончаваем, овогда же бо чресь день, овогда же чресь два дьни или за три дьни ничто же вкушаа» [Сл. 17: 492];

«Но по мнозhхъ же дьнех изомроша от глада и истаавшаа жаждею...

скончашася вси гладом и жажею» [Сл. 16: 488];

«Зимh же на снhгу и на студени помhстаем» [Сл. 17: 492]. Эти языковые единицы функционируют не во всех исследованных нами памятниках, – только в Прологе и Киево Печерском патерике. Возможно, ограничесние их уцпотребления связано с тем, что в остальных житиях описывается смерть русских князей в борьбе за власть, захват которой требовал немедленного устранения соперника. Дли тельные и мучительные истязания, такие как изнурение голодом, жаждой, низкой температурой или зноем, не входили в планы мучителя, а потому и единицы, называющие данные виды физических мучений, не отмечены нами в текстах житий святых русских князей.

Сектор, отражающий сведения о физических мучениях за веру, являет ся наиболее представленным в структуре ЛФП «Мученичество» древнерус ских житий. Слова и УСК, формирующие этот сектор, вербализуют традици онное для православия убеждение в том, что мучение – это высшая ценность, ведущая к спасению души. Подобное восприятие мученичества передают языковые единицы, в структуре значения которых содержится сема созна тельности и добровольности принятия страданий. Кроме того, вербализаторы поля «Мученичество», составляющие данный сектор, отражают специфиче ское для древнерусского сознания восприятие мучения. Во-первых, как му чения за веру осмысляются любые виды физических страданий, а не только те, которые были приняты святым ради утверждения и прославления веры в Христа. Во-вторых, изменился характер мученичества: меньшее место в кар тине мира, отражённой древнерусскими памятниками, занимают описания длительных мучений, в продолжение которых постепенно нарастает уровень непереносимости физической боли, но они могут быть прекращены в любой момент, если мученик отречётся от своих убеждений. В языке древнерусских житий вербализованы в основном представления о кратковременных, но крайне жестоких страданиях, которые заканчивались неизбежной смертью.

Изменение представлений о мученичестве связано прежде всего с историче скими реалиями, в которых создавались памятники древнерусской литерату ры: христианство из гонимой в XI–XIV вв. стало официальной, государст венной религией на всей территории Европы, и потому сказания о муках и смерти во имя утверждения веры в Христа перестали быть актуальными.

Русская православная церковь для укрепления своего авторитета нуждалась в канонизации собственных святых, которыми становились русские князья, по гибшие в междоусобных битвах. Восприятие их мучений и смерти, считав шихся принятыми за веру, но не являвшихся, по сути, таковыми, постепенно привело к изменению и расширению понятия мученичества: как мученичест во стали осмысляться любые страдания, а не только принятые за веру в Хри ста.

2.2.2. Вербализаторы сектора «Нравственное мученичество»

Околоядерная зона вербализаторов сектора «Нравственное мученичество»

Околоядерную зону сектора «Нравственное мученичество» в иссле дуемых древнерусских житиях формируют две группы вербализаторов.

Первую составляет 41 слово и УСК в 211 употреблениях. В структуре их значений выделяется сложная сема ‘нравственные мучения во имя хри стианской веры’. Данная группа вербализаторов концепта «Мученичество» в старославянском языке применялась только для описания страданий Иисуса Христа;

в древнерусских памятниках письменности языковые единицы, опи сывающие нравственные мучения во имя веры, впервые использованы для характеристики состояния мучеников. Этот сектор формируют слова и УСК, объединённые семой ‘унижение’: слово досадьно~, поносьная мука, оуко ризьна (3 единицы).

Древнерусские мученики подвергались словесным унижениям и уни жениям действием. Словесное оскорбление в исследуемых текстах обознача ется при помощи УСК поносъ –‘обида, оскорбление’ [Сл. др.-рус. яз. XI– XIV вв.: 7: 117] и слово досадьно~ (досадьныи – ‘прил. к досада’ [Сл. др.-рус.

яз. XI–XIV вв.: 3: 60], досада – ‘обида, оскорбление’ [Сл. др.-рус. яз. XI– XIV вв.: 3: 58]): «Поносами и узами стяжим его и смертию нелhпотьною осудим его...» [ЖМЯТ: 80]. Оскорбление словом является не менее жестоким, чем оскорбление действием, так как в русской культуре слово традиционно рассматривается как нечто живое и одухотворенное [Миловатский 2004], а речевое действие – как посредник «между ментальной и реальной деятельно стью человека» [Арутюнова 1994: 4–5]. Воздействие словом, таким образом, столь же унизительно, как и физическое оскорбление, и так же сковывает че ловека, как кандалы. Именно поэтому мучителю не всегда достаточно было публично подвергнуть мученика унизительному наказанию, он стремился публично и словесно оскорбить его: в этом случае страдания, которым под вергался мученик, были действительно более жестокими: «… нечестивый же Ковгадый, имhя ядъ аспиденъ под устнами своими, пакы досаждая души долготhрпеливаго князя Михаила, повелh его привести и в торгъ в таковой укоризне,... повелh святаго поставити на колену и пред собою... и много словеса изрече досадна праведному» [ЖМЯТ: 82]. Михаил Ярославо вич Тверской, который являлся великим князем, подвергся публичному уни жению (был поставлен на колени перед людьми, находящимися ниже его по социальному положению), однако внимание автора жития сосредоточено не на том, что делал, а на том, что говорил мучитель святому: слова, а не дейст вия татарского военачальника Ковгадыя, являвшегося мучителем, сравнива ются со словами дьявола (имhя ядъ аспиденъ под устнами своими), т. е. ос корбительные слова расценивались как приносящие наибольший вред чело веку, вред, сопоставимый с тем, какой приносит душе человека следование советам дьявола.

Вторую группу вербализаторов околоядерной зоны сектора «Нравст венное мученичество» составляют слова и УСК, обозначающие эмоциональ ное состояние человека, подвергающегося нравственным страданиям:

горьсть, печаль, скорбь, тоуга, съкроушени~ сьрдьца, тоуга и скорбь (6 еди ниц). Именно показ внутреннего состояния человека мог дать представление о глубине его страданий за веру, в то время как перечисление оскорблений без описания глубины их переживания не могло свидетельствовать о тяжести нравственных мучений святого.

Печаль в русской культуре – понятие не столько эмоциональное, сколько нравственное. Согласно Ю. С. Степанову, человек, находящийся в печали, не только переживает какое-либо событие, но и осмысливает, пони мает переживаемое [Степанов 2001: 899]. Формирование подобного отноше ния к эмоциональному состоянию печали связано с ценностным восприятием этого чувства в христианстве. «Религиозное воспитание нашего народа при дало этому настроению особую окраску, вывело его из области чувства и превратило в нравственное правило, в преданность судьбе, т.е. воле Божьей»

[Степанов 2001: 902]. Следовательно, особое внимание авторов древнерус ских житий, уделяемое эмоциональному состоянию печали, призвано под черкнуть не слабость мучеников, их боязнь мук, а, напротив, осознание ими цели принятия мучений и готовности принять их, понимание цели, ради ко торой совершаются мучения. Осмысление своей судьбы и осознанное ей подчинение, что внешне выражается как пребывание в состоянии печали, подтверждает наличие потенциальной семы ‘добровольно принятая’ в струк туре значения ядерной лексемы страсть;

количество же употреблений слов и УСК, в структуре значения которых присутствует сема ‘печаль’, позволяет говорить о том, что значение осмысленного принятия страданий актуализи руется в каждом из исследуемых текстов.

Печаль изображается в древнерусских текстах как постоянное эмоцио нальное состояние святого. Святые испытывают печаль не только во время принятия мук, но и до момента начала мучений. Печаль могла быть вызвана добротой святого по отношению к окружающим и состраданем, заботой о тех, кто находился под властью святого: «Образъ бо бяаше унылъи его, възоръ и скрушение сьрьдьца его святаго, такъ бо бh блаженыи тъ правь дивъ и щедръ, тихъ, крътъкъ, съмhренъ, всhхъ милуя и вься набъдя» [СБГ:

282];

«В тузh и в печали, удручьнъмь сьрдьцьмь и вълhзъ въ шатьръ свои, плакашеся съкрушенымь сьрдцьмь, а душею радостьною, жалостьно гласъ испоущааше» [СБГ: 284]. Несовершенство мира печалило святого и приводи ло его к осознанию необходимости страданий и готовности принять их.

Зона ближней периферии вербализаторов сектора «Нравственное мученичество»

Ближняя периферия вербализаторов представлений древних русичей о нравственных мучениях во имя христианской веры в текстах исследуемых древнерусских житий сформирована двумя группами языковых единиц слов ного и сверхсловного характера.

Вне этих групп находится слово, в структуре значения которого содер жится сложная сема ‘причинять нравственные страдания’, – поносити. Гла гол поносити (‘оскорблять, порочить’ [Сл. др.-рус. яз. XI–XIV вв.: 7: 177]) обозначает словесное оскорбление: «И рече: «Аще бы ми врагъ Ковгадый по носилъ, претрьпhлъ убо быхъ ему. Но сей ненавидяй мене велерhчюетъ о мнh» [ЖМЯТ: 86]. Как уже упоминалось выше, оскорбление словом в рус ской культуре является столь же жестоким, как и оскорбление действием.

Кроме оскорблений, древнерусские святые подвергались такому виду нравственного страдания, как предание позорной казни. Большая часть свя тых мучеников, описываемых в древнерусских житиях (за исключением свя тых, чьи жития зафиксированы в Прологе и Киево-Печерском патерике), по происхождению являлись князьями или великими князьями, средневековыми правителями и военачальниками. С точки зрения авторов житий, смерть, ко торую принимали русские князья, причисленные к лику святых за мучениче ство, являлась позорной, унижающей достоинство правителя и воина. Князья умирали в одиночестве, часто связанными, безоружными, не имея возможно сти отстоять свою честь воина: «Убийцы же, яко дивии звери... разгнавше всю дружину блаженаго... обрhтоша его стояща. И тако похвативше его за древо, еже на выи его, удариша силно... и тако мнози имше его, по вергоша на землю, бияхутъ его нещадно ногами. И се единъ от безаконных, именем Романецъ, и извлече ножь, удари в ребра святаго, в десную страну и, обращая ножь семо и овамо, отрhза... сердце его» [ЖМЯТ: 86];

«Бла женыи же вьскочи, хотh взяти мечь, и не бh ту меча, бh бо томъ дни вы нялы Амбалъ ключникъ» [ПУАБ: 330].

Первую группу области ближней периферии, вербализующей пред ставления о нравственных страданиях, составляют три слова, называющие пребывание в эмоциональном состоянии печали как процесс: (по)скърбhти, печаловатис#, плакатис#;

вторую группу формируют 17 слов и УСК, на зывающие внешние признаки пребывания в эмоциональном состоянии печа ли. Данная группа объединяет слова и УСК различных грамматических раз рядов: предметные (стонани~, уздыхани~), процессуальные (съ плачьмь въздохноути, испоущати яко рhкоу сльзы), атрибутивные (оунылыи, пълнъ сльзъ), адвербиальные (съ сльзами и др.).

Печаль святого была вызвана не страхом перед необходимостью при нятия мученичества, а осознанием собственного несовершенства и греховно сти: «... обычаи добронравенъ имяшеть: в нощь въходяшеть в церквь и...

видя образъ божии, на иконахъ написанъ... и вси святыя видя, смиряя об разъ свои скрушеномь сердцемъ и уздыханье от сердца износя, и слезы от очью испущая, покаянье Давидово приимая, плачася о грисhхъ своихъ...»

[ПУАБ: 326]. Таким образом, способность испытывать чувство печали пре вращается в показатель высокой нравственности человека: оценивая себя и свои поступки, истинный праведник видит прежде всего своё несовершенст во и стремится избавиться от него путём приношения покаяния. Особое зна чение имеет упоминание в приведённом выше примере о покаянии библей ского царя Давида. В православии Давид, с одной стороны, является симво лом высших христианских добродетелей – смирения, терпения, кротости [ПЭ: 13: 551]. Сравнивая Андрея Боголюбского с Давидом, автор жития как бы подчёркивает высшую нравственность русского князя. С другой стороны, «особое место в нравственной экзегезе Давида уделялось эпизодам его взаи моотнешений со своим гонителем – царём Саулом. Прощая своего гонителя в подходящих для возмездия обстоятельствах, Давид представлялся тем пра ведником, кто уже в Ветхом Завете возвысился над требованиями ветхого за кона, достигнув евангельского совершенства в добродетели» [ПЭ: 13: 551].

Следовательно, упоминание о покаянии Давида предвосхищает историю са мого Андрея Боголюбского: будучи подвергнут гонениям, он сумеет нравст венно возвыситься над своим мучителем и, несмотря на муки, простить пре следователя.

Чувство печали, испытываемое святым в момент перенесения физиче ских страданий во имя веры, является более глубоким по сравнению с тем, которое человек испытывал до принятия мук во имя веры, о чём свидетель ствует употребление нескольких единиц, обозначающих пребывание в дан ном эмоциональном состоянии, в одном предложении: «... по вся нощи не дающи сна очима своима, да не уснетъ... но пакы славяше Бога, съ мно гыми слезами и съ глубокимъ въздыханиемъ исповhдася к нему...» [ЖМЯТ:

80];

«Приимъ книгы, нача глаголати тихо, съ умилениемъ и с многим возды ханиемъ и со многими слезами, испущая от очию, яко рhку, слезы...»

[ЖМЯТ: 84]. Однако и в момент страдания, перенесения мучения печаль вы звана не болью или потерей почестей, полагающихся правителю, а осознани ем собственной греховности. Михаил Тверской обращается к своей дружине:

«Се ли едино было, дружина, моя, егда преже сего, яко в зерцало, зряще на мя, тhшастася. Нынh же видящеи на мнh се дрhво, печалуетеся и скор бите... А что бо ми есть сия мука противу моимъ дhломъ! Но болша сих достоина ми прияти, да некли быхъ прощение улучилъ» [ЖМЯТ: 82], – с точки зрения святого, сожаления и скорби достойны только душевные не достатки или грехи человека, но не его физические мучения. Поэтому, нахо дясь в состоянии печали, в душе мученик испытывал чувство радости оттого, что переносимые им страдания приближают его к христианскому богу: «В тузh и в печали, удручьнъмь сьрдьцьмь и вълhзъ въ шатьръ свои, плакаше ся съкрушенымь сьрдцьмь, а душею радостьною, жалостьно гласъ испо ущааше» [СБГ: 284]. В данном контексте обращает на себя внимание проти вопоставление души и сердца. Душа в православной традиции – это «начало жизни, помышленiй, ощущенiй и желанiй собственно человеческих, которыя берутся иногда отдhльно отъ души и одни отъ другихъ, начало мысленной или умственной жизни, отличное отъ начала чувствованiй (сердца)» [Дьячен ко: 159]. Душа человека, таким образом, является субстанцией, отличающей его от животных, позволяющей действовать осмысленно и разумно, отличить истинное от ложного;

сердце же подвержено действию сиюминутных, прехо дящих влияний. Следовательно, то понимание мучений, которое человек ис пытывает в душе, является настоящим, правильным пониманием происходя щего. Радость, которую святой испытывает в душе, свидетельствует о пони мании им временности физических мучений, верности избранного пути и го товности следовать ему.

Зона дальней периферии вербализаторов сектора «Нравственное мученичество»

На дальней периферии сектора «Нравственное мученичество» находят ся 11 слов и УСК, обозначающие избавление от эмоционального состояния печали и пребывание в эмоциональном состоянии радости: бес печали, съ ра достию, съ оумилени~мь, радостьно~ сьрдьце, доуша радостьная и др. Из бавление от эмоционального состояния печали, с точки зрения авторов древ нерусских житий, возможно при помощи обращения к богу – чтения молитв или текстов Священного писания: «Тако же на всякъ часъ славя Бога съ сле зами, въ день же бяше всегда видhти свhтьлым веселым възоромъ, словесы сладкими тhшаше дружину свою» [ЖМЯТ: 82], «Таче, забывъ скърбь съмьртьную, тhшааше сьрдьце свое о словеси божии, «Иже погубити ду шю свою мене ради и моихъ словесъ, обрящети ю въ животh вhчьнhмь съхранить ю». И поиде радостьнъмъ сьрдьцьмь, «не презьри мене, – рекыи, господи премилостиве...» [СБГ: 282], «И помышляаше слово премудрааго Со ломона: «Правьдьници въ вhкы живутъ и отъ господа мьзда имъ и строение имъ отъ вышьняаго». И о семь словеси тъчию утhшаашеся и радоваашеся»

[СБГ: 284]. Таким образом, представления о нравственных мучениях во имя веры, в отличие от физических, предполагают возможность избавления от них, однако способ избавления от нравственных страданий (чтение Священ ного писания) является, так же как и принятие мучений во имя веры, одним из путей приближения к христианскому богу, следования его заповедям. Из бавление от нравственных страданий не было прекращением следования христианским заповедям, но воспринималось как его продолжение.

Появление в древнерусском языке вербализаторов концепта «Мучени чество», в структуре значения которых можно выделить сложную сему ‘нравственные страдания во имя веры’, свидетельствует о том, что в созна нии древнего русича физическое страдание перестало быть ценностью само по себе. Его сменило представление о ценности осознанного страдания, нравственного переживания сознательно принятого мученичества. Физиче ские страдания осмысляются как принятые за веру в Христа, угодные хри стианскому богу только в том случае, если они сопряжены с нравственными.

Таким образом, анализ языковых единиц данной группы также свидетельст вует о расширении значения понятия мученичества: если в старославянском языке слово vxtzbjt обозначало только физические страдания, то в древне русском слово моучени~ обозначало страдания и физические, и нравствен ные. Понимание мученичества как категории нравственной приближает древнерусское осмысление данного феномена к исконному греческому, где мученичество толковалось не как стойкость в принятии физических страда ний, а как стойкость в убеждениях, нравственной готовности отстаивать ве ру.

2.3. Вербализаторы области «Субъекты мученичества»

Второй областью ЛФП «Мученичество», репрезентирующего в древне русском языке концепт «Мученичество», является область «Субъекты муче ничества». Её составляют 29 слов и УСК, объединённых значением ‘человек, испытывающий физические страдания во имя христианской веры’, и 19 слов и УСК, объединённых значением ‘человек, причиняющий кому-либо физиче ские страдания’.

2.3.1. Вербализаторы сектора «Мученик»

Околоядерная зона вербализаторов сектора «Мученик»

Околоядерную зону вербализаторов представлений о мученике состав ляют семь слов и три УСК, объединённых сложной семой ‘святой, испыты вающий страдания во имя веры в Христа’: блаженьныи, богоблаженыи, пре блаженыи, св#тыи, мученикъ, св#щеньномученикъ, страстотьрпьць, но восв#тыи мученикъ, Христовъ страдальць, христовъ воинъ.

Данные языковые единицы полностью совпадают с вербализаторами аналогичной части ЛФП «Мученичество» в старославянском языке. Их иден тичность в старославянском и древнерусском языке объясняется тем, что на именования святых – это церковные термины, которые не могли быть изме нены авторами житий. Блаженный, святой и мученик обозначают различные типы, или, в православной терминологии, лики святости: блаженный – «име нование святого подвижника, отказавшегося от всех благ мира, от общепри ятого образа жизни, добровольно принявшего нищету, скитания и образ ума лишённого ради спасения» [Скляревская 2000: 36];

святой – «человек, кото рый за праведную жизнь, подвиг христианской любви, ревностное распро странение веры, а также за страдания и смерть, принятые за Христа, после смерти приближен к Богу и прославлен Церковью» [Скляревская 2000: 223];

мученик – «человек, принявший страдания и мученическую смерть за веру в Иисуса Христа и причисленный к лику святых» [Скляревская 2000: 148–149].

Такой тип праведности, как блаженность, предполагает отказ от земных благ и наслаждений. Данное значение реализуют УСК оставити славоу, остави С*+ ти богатьство и УСК моделей (въ) ничьто/умhты въмhняти/въмhнити, в которых имя существительное является обозначени ем какого-либо из земных благ: «... мужь богатъ и благовhрьнъ, нъ и тъ Христа ради остави славу свою и богатьство...» [Пр.: 400];

«Но онъ паче земную славу ни въ чтоже въмhнивъ... створи же правду и кротость, * С – имя существительное любовь, надежю, жизнь творяще вhчьную...» [ЖДС: 178];

«... и префиру, и весь санъ своего суньклитства временнаго, ничтоже вмhняющу, остав ляаху...» [ЖМЯТ: 68]. В структуре житий данные упоминания о равнодушии к земным благам встречаются в начале повествования о жизни святых: стре мясь изобразить идеальных христиан, всей жизнью доказавших верность ре лигии, авторы житий ещё до описания мучений, принятых героями за веру, характеризуют их как достойных сана святых. Герои жития, таким образом, принадлежат к двум типам православных святых – мученикам и блаженным.

Поэтому данные термины используются в тексте анализируемых древнерус ских памятников для наименования святых как синонимы – один и тот же святой в тексте жития называется блаженным, мучеником и святым: «...

повhлh самого и жену его и дhти его пустити къ звhри. Текъ же левъ и ста близъ блаженныхъ...Тогда царь, видhвъ дивное то чюдо... повhлh ражжещи волъ мhдянъ и въврещи святыя в онъ... По трех же днехъ приде нечестивыи царь на мhсто то, и повhлh отврьсти мhдяный тъй волъ, да видитъ, что есть сотворено телесемъ святыхъ мученикъ» [СЕП:

242–244].

Зона ближней периферии вербализаторов сектора «Мученик»

Ближнюю периферию сектора «Мученик» формируют слова и УСК, в семантической структуре которых ведущей является часть ядерной семы ‘христианская вера’, а не часть ядерной семы ‘боль, страдание’. Данные язы ковые единицы характеризуют святого не как мученика, а как последователя христианства. Отнести данные языковые единицы к зоне ближней периферии позволяет структура ядерного значения ЛФП «Мученичество»: мучением в христианстве является не любое физическое страдание, а только то, которое было принято ради веры в Христа. Рассматриваемую зону языковых единиц формируют три группы слов и УСК, характеризующие праведность святого, испытывающего мучения во имя христианской веры. В их семантической структуре присутствует сема ‘христианская вера’.

Первую группу составляют 10 УСК, в значение которых входит слож ная сема ‘верить в христианского бога’: вhроу съблюсти (‘сберечь, сохра нить, соблюсти, исполнить’ [Срезневский: 3: 644–645]), исповhдати (им#) Исоуса Христа, исповhдати вhроу христьяньскоую, исповhдатис# къ бо гоу, на бога оуповати, надежю на господа положити, Христа (възл)юбити, работати ~диномоу богоу, кланятис# господоу Исоусоу Христоу, покланя тис# отьцю и сыноу и св#томоу доухоу. Вера в христианского бога была обязанностью христианина, предполагала открытую проповедь своих убеж дений, но в то же время была глубоко личным чувством верующего.

Значение веры как обязанности передаёт УСК работати ~диномоу бо гоу, в котором значение долженствования выражает глагольный компонент работати – ‘поклоняться, чтить, воздавать культовые почести’ [СлРЯ XI– XVII вв.: 21: 106]: «... быша мниси, работающе единому Богу и питающеся от зелия дивияго» [Пр.: 400]. Истинная вера предполагала открытую демон страцию своих религиозных убеждений, проповедь христианства. Данные представления выражает компонент исповhдати (‘открыто признавать (при знать), проповедовать что-л.’ [СлРЯ XI–XVII вв.: 6: 274–275]) в структуре УСК исповhдати (им#) Исоуса Христа, исповhдати вhроу христьяньскоую:

«Но исповhжь вhру христьянскую, яко не достоитъ христианомъ ничему же кланяти ся твари, но токмо господу богу Иисусу Христу... Тако есть вhра христьянская, не покланятися твари, но покланятися отьцу и сыну и святому духу» [СОМЧ: 230]. Употребление в данном контексте наряду с УСК исповhдати вhроу христьянскоую единицы покланятися отьцу и сы ноу и святомоу доухоу подтверждает мнение историков о том, что вера в древнерусской языковой картине мира осмыслялась прежде всего как неук лонное выполнение религиозного культа: сущность христианства, по словам святого, состоит в поклонении божественной троице. Истинная вера, с точки зрения древних русичей, предполагала обязательное следование ей, причём следование христианству предполагало не только принятие мучений, но и сохранение религиозного образа мыслей. Поэтому святой Борис молится и о том, чтобы сохранить силы для предстоящих мучений, и о том, чтобы сохра нить веру: «По сихъ леже съпати, и бяше сънъ его въ мнозh мысли и въ печа ли крhпъцh и тяжьцh и страшьнh: како предатися на страсть, како по страдати и течение скончати и вhру съблюсти...» [СБГ: 284] Личностное отношение к религии выражают УСК уповати на бога, на дежю на господа положити и Христа любити: «Сльзъ моихъ не презьри, владыко, да яко же уповаю на тя...» [СБГ: 284];

«... всю надежю на господа положилъ есть святый Борисъ...» [СБГ: 284];

«... овии же... токмо еди ного Христа любящи въ сердци...» [ЖМЯТ: 68]. В последнем примере ис кренность религиозного чувства, его глубина, помимо УСК Христа любити, выражается при помощи предложно-падежного сочетания въ сьрдьци. Сердце в православии обозначает «глубину и сокровенность» [Дьяченко: 592], т. е.

отношение истинно верующих в древнерусской концептофере характеризо валось глубиной и искренностью религиозной любви.

Вторую группу вербализаторов представлений о мученике как о хри стианине составляют четыре УСК, в семантической структуре которых выде ляется сема ‘заботиться о ближнем’. Одной из высших христианских добро детелей, выраженных в Библии как заповедь Иисуса Христа («возлюби ближнего твоего, как самого себя» [Молитвослов 1997: 136]), является обя занность «о спасении ближняго Господа молити» [там же: 139]. В текстах ис следуемых древнерусских житий данная христианская добродетель предстаёт как деятельностная: святые не только молились о спасении душ ближних, но и оберегали их от несчастий. Высшей формой проявления заботы о ближнем является готовность пожертововать собственной жизнью ради спасения ок ружающих. Это проявление добродетели обозначают следующие УСК: мо литис# къ богоу о ком, избавити отъ бhдъ кого, избавити отъ съмьрти ко го, положити доушоу за кого/что, пролити кръвь за кого. Значение ‘пожерт вовать жизнью ради кого-, чего-либо’ выражено непосредственно в структу ре УСК положити доушоу –‘отдать жизнь, пожертвовать собой’ [Сл. др.-рус.

яз. XI–XIV вв.: 7: 85] и пролити кръвь – ‘погибнуть, пострадать за кого-л., что-л.’ [СлРЯ XI–XVII вв: 8: 68]. В структуре УСК избавити отъ съмьрти и избавити отъ бhдъ эта сема не представлена, она возникает при употребле нии данных языковых единиц в текстах житий: «Азъ, отче, много мыслях, како бы намъ пособити крестьяном сим, но моихъ ради грhховъ множайшая тягота сотворяется разности;

а нынhже благослови мя, ащу ми ся слу читъ, пролию кровь свою за нихъ...» [ЖМЯТ: 76];

«Сий убо такоже сътво ри: умысли положити душу свою за отечество, избави множество от смерти своею кровию и от многоразличных бhд» [ЖМЯТ: 78]. Обязанность же праведника молиться о спасении душ близких предстаёт в картине мира, зафиксированной в древнерусском языке, как действие мученика после его превращения в святого, небесного покровителя верующих, – с просьбой мо литься о Руси автор жития обращается к уже канонизированному мученику:

«Ты же, страстотерпьче, молися ко всемогущему богу о племени своемь и о сродницhхъ, и о землh русьскои дати мирови миръ» [ПУАБ: 328]. Таким образом, добродетель любви к ближнему предстаёт в сознании носителя древнерусского языка как деятельностная, активная, проявлявшаяся в игно рировании собственных интересов ради спасения как души, так и жизни ближнего, в том числе путём самопожертвования.

Третью группу вербализаторов представлений о мученике, входящую в зону ближней периферии, составляют одно слово и четыре УСК, объеди нённые семой ‘христианская вера’: правовhри~, истиньно~ христьянство, православьная вhра, медоточьно~ оучени~, (непорочьная) хрьстияньская вhра.

Эти языковые единицы характеризуют религиозность древнего русича как убеждённость в истинности православия. Четыре языковые единицы данной группы характеризуют видение православной веры как единственно истинной, т. е. такой, следование которой ведёт к спасению души:

правовhри~, истиньно~ христьянство, православьная вhра, (непорочьная) хрьстияньская вhра: «Тhмь и Соломонъ, все прошьшъ, вься видhвъ, вся стяжавъ и съвъкупивъ, рече рассмотривъ вьсе: «Суета и суетие суетию бу ди», тъкмо помощь от добръ дhлъ, и отъ правовhрия, о отъ нелицемhрьныя любве» [СБГ: 282];

«Уже и кумирьстhи льсти прогнанh и просиявши непорочнhй и православнhй крьстьяньстhй вhрh» [ЖДС:

182];

«... въведhте и вь церковь и на полаты, да видятъ истинное христь яньство – и крhстяться и болгарh, и жидове, и вся поганъ...» [ПУАБ: 334].

Существование в древнерусском языке таких УСК, как православьная вhра и истиньно~ христьяньство, свидетельствует о том, что в период создания ис следуемых житий шла активная борьба между разновидностями христианст ва, в то время как в старославянских рукописях христианство представлено как единое учение: в исследованных старославянских текстах не зафиксиро вано наименований различных ответвлений христианской религии.

2.3.2. Вербализаторы сектора «Мучитель»

Околоядерная зона вербализаторов сектора «Мучитель»

Околоядерную зону сектора «Мучитель» составляют семь слов, назы вающих человека, причиняющего кому-либо физические страдания: во рогъ/ворожьбитъ, братоненавидьникъ, братооубиица, кровопиица, сто рожь, оубиица.

Слова ворогъ/ворожьбитъ, моучитель и оубиица являются родовыми для данной группы единиц. Они называют людей, наносящих святым физи ческие мучения, не конкретизируя, каким способом или кого именно подвер гали физическим страданиям: «Господине мои! Како еси не очютилъ сквhрьныхъ и нечестивымхъ, погоубоубииственыихъ ворожбитъ своихъ, идущихъ к тобh?» [ПУАБ: 332];

«Боже Дмитреевъ, раба своего, ради възлюбленаго ти отрока Исусе Христе повинувый Голияда иноплеменнника верному своему Давиду, самъ мнh низложи дерзость Люеву и Максмьяна мучителя» [ЖДС: 180];

«Прииде князь Юрий ратею ко Тфери, совокупя всю землю Суздальскую, и с кровопийцем Ковгадыемъ множество татаръ, и бе серменъ, и мордвы, и начаша жещи городы и села» [ЖМЯТ: 76].

В древнерусском языке, по сравнению со старославянским, начало ме няться значение слова моучитель. Несмотря на то, что, данное слово имело в XI–XIV вв. и значение ‘властитель’ [Сл. др.-рус. яз XI–XIV вв.: 5 : 49], в ис следуемых текстах не отмечено ни одного случая его актуализации. Вероят но, это связано с тем, что представители власти выступали в древнерусских житиях и в роли мучителей, и в роли мучеников и, таким образом, власть не могла осмысляться как право и возможность осуществлять насилие.

Слова братоненавидьникъ, братооубиица, сторожь называли мучите лей, которые причиняли святым определённые страдания либо истязали кон кретных святых. Слово сторожь (‘сторожь, караульный’ [Срезневский: 3:

522]) обозначало человека, который ограничивал свободу передвижения дру гого. Как и другие языковые единицы, содержащие сложную сему ‘ограни чить свободу передвижения’, слово сторожь употребляется в исследуемых текстах наряду со словами и УСК, называющими другие, более жестокие ви ды физических истязаний: «В настоящую бо нощь приставиша от седми князей седмь сторожей, инhхъ немало и покладааху пред блаженнаго мно гыя узы желhзныя, хотяще отягчити нозh его. Вземше от портъ его, поде лишася и в ту нощь мало облегчиша ему от узъ желhзных, но связанъ тако пребысть всю нощь» [ЖМЯТ: 80];

«Егда безаконнии они стражие в нощи забиваху в той же колодh святhи руцh его, но ни, тако озлобляемъ, не пре стая поя Псалтырь...» [ЖМЯТ: 80]. Как видно из приведённых контекстов, сторож в древнерусских житиях выступал не только как охранник, изолиро вавший святого от близких, но и как человек, который причинял мученикам физические страдания, т. е. он был активным участником процесса мучения:

надевал на пленников кандалы, забивал конечности в брёвна (колода – ‘брев но’ [Сл. др.-рус. яз. XI–XIV вв.: 4: 242]). Подобное понимание роли тюрем щика отличает представления о его роли в процессе мучения, зафиксирован ные в древнерусской языковой картине мира, от тех, которые известны по данным старославянских рукописей. Если в житиях, созданных на старосла вянском языке, тюремщик представал как пассивный субъект мученичества, который даже позволял мученикам общаться с единоверцами, то в древне русских житиях тюремщик – такой же жестокий мучитель, как и инициатор мучения.

Слова братоненавидьникъ и братооубиица функционируют в пределах одного из исследуемых памятников («Сказания о Борисе и Глебе») для на именования их убийцы Святополка: «Се же видяще и слышаще, не бысть памяти ни единому же о взыскании телесе святого, дондеже Ярославъ, не тьрпя сего зълааго убииства, движеся на братоубиица оного, оканьньнааго Святополка...» [СБГ: 269]. Как братоубийцы в тексте предстают и слуги Свя тополка, которые непосредственно исполняли приказ об убийстве Бориса и Глеба: «И сице ему стенющю и плачющюся и сльзами землю омачающю съ въздыхании частыими бога призывающю, приспhша вънезапу посълании отъ Святопълка зълыя слугы, немилостивии кръвопиицh, братоненавидьници люти зhло...» [СБГ: 293]. Таким образом, в древнерусском языке, по данным исследованных житий, полностью отсутствует характерное для выявленного в старославянских рукописях представление о возможности пассивного ис полнения приказаний, отданных инициатором мучений. Человек, исполняю щий приговор, с точки зрения авторов древнерусских житий, является созна тельным участником процесса мучения и несёт полную ответственность за свои поступки.

Зона ближней периферии вербализаторов сектора «Мучитель»

Ближнюю периферию сектора «Мучитель» составляют слова и УСК, характеризующие второго участника процесса мучения как нехристианина. В структуре их значения содержится либо сема ‘язычество’, либо сложная сема ‘изменить христианству’. Языковые единицы, составляющие данный сектор, можно объединить в три группы.

Первую группу составляют 8 слов, в значении которых выделяется сема ‘язычник’: богохоульникъ, безаконьныи, безаконьникъ (‘беззаконный, противозаконный, противоречащий христианскому учению или законам, ус тановленным церковной или светской властью // преступающий закон, обря довые или нравственные правила христианства, грешный, безбожный’ [Сл.

др.-рус. яз. XI–XIV вв.: 1: 121]), безбожьныи, зъловhрьникъ (зъловhрьныи – ‘отступающий от догматов веры;

придерживающийся ложного вероучения’ [Сл. др.-рус. яз. XI–XIV вв.:3: 414]), поганыи (‘языческихъ боговъ почитающiй’ [Дьяченко: 437]), половьчинъ, нечьстивыи, сквьрьныи (‘греш ный, порочный, распутный, нечестивый, неправедный, неверный’ [СлРЯ XI– XVII вв. :24: 190]). Как следует из значений слов, называющих язычников, в древнерусской концептосфере одинаково грешными считались и вероотступ ники, изменившие христианству, и язычники, которые всегда поклонялись языческим богам: «Максимиянъ Еркултанъ умирив и данникы створи гофъ фы и савромати римомъ, съшьдъ въ Селуньскый град, живяше зловhрникъ и богохулникъ человhкъ и въ глубину льсти впадъся» [ЖДС: 178];


«И минувшу лhту, паки безаконнии измаилтяне, не сыти сущи мздоимьства, егоже ради желааше, вземши много сребро, и даша Юрию великое княжение, и отпус тиша с ним на Русь единого от князь своих, беззаконнаго треклятаго Кав гадыя» [ЖМЯТ: 72];

«В лето 6746 бысть нахожение поганых татаръ на землю христьянскую гнhвомь божиимъ за умножение грhхъ ради» [СОМЧ:

228];

«И избави из плhна множество душь, бывшая въ скверныхъ погань ских руках...» [ЖМЯТ: 76].

Необходимо отметить, что в произведениях XI–XIV вв. принадлеж ность к язычеству не была обязательной чертой мучителя. В роли гонителей часто выступают русские князья, а язычники нередко оказываются более ми лосердными к своим противникам, чем православные: «Ковгадый же и князь Юрей всhдше на кони, приехаша въскоре к тhлу святаго и видhша тhло святаго наго, браняше и съ яростию князю Юрию: «... Да чему тако ле жит тhло наго повержено?» [ЖМЯТ: 86], – ордынский военачальник Кав гадый, для наименования которого в тексте постоянно употребляется эпитет окаяньныи, будучи язычником, проявляет больше почтения к смерти велико го князя, чем один из удельных русских князей.

Вторую и третью группы составляют одно слово и три УСК, объеди нённых значением ‘изменить христианской вере’: опоганитис#, отъврещис# вhры христианьскыя, отъ бhсовъ прhльститис#, – и ‘изменивший христи анской вере’: поганъ законопрhстоупьникъ. УСК рассматриваемых групп употребляются в тексте исследуемых житий параллельно, в пределах одного предложения: «Бhста же родителя его отъ рода крьстьянска, нъ отець его от бhсовъ прhльстися, на срачиьскую вhру срамную прhложися и опога нися» [Пр.: 398];

«Нhкто же прhжде бывъ христьянъ и послhди же от вержеся вhры христьянския и бысть поганъ законопрhступник, именемъ Доманъ, сий, отрhза главу святому мученику Михаилу и отверже ю прочь»

[СОМЧ: 234]. Измена христианству, следовательно, так же, как и принад лежность язычеству, на являлась причиной, по которой мучители истязали святых: мученичество в Древней Руси осмыслялось не столько как перенесе ние мучений за веру, сколько как стойкое перенесение любых страданий, по сланных человеку. Истинный христианин должен был принять любые испы тания, которые, с его точки зрения, были предназначены ему богом.

Языковые единицы зоны «Субъекты мученичества» в древнерусском языке частично совпадают со словами и УСК, репрезентирующими пред ставления об участниках процесса мучения в языке рассмотренных старосла вянских памятников. В первую очередь это касается единиц, являющихся на именованиями мучеников, – церковных терминов, которые авторы житий не могли изменять по своей воле. Но в той части вербализаторов ЛФП «Муче ничество», которая характеризует мучителя, наблюдаются определённые различия. Мучитель не всегда предстаёт язычником, стремящимся погубить душу праведника, а понятие мучительства не обязательно соотносится с по нятием власти: видимо, с распространением христианства закрепилось пред ставление о власти как о даре христианского бога. Таким образом, языковые единицы, называющие участников процесса мучения, отражают не только религиозные взгляды авторов житий, но и конкретные исторические условия, в которых создавались исследуемые произведения: повсеместное распро странение христианства, отмирание язычества, междоусобную борьбу рус ских князей.

2.4. Вербализаторы области «Последствия мученичества»

2.4.1. Вербализаторы сектора «Последствия мученичества для мученика»

Околоядерная зона сектора «Последствия мученичества для мученика»

Околоядерную зону языковых единиц «Последствия мученичества», репрезентирующих представления о последствиях мученичества для мучени ка, составляют две группы слов и УСК, вербализующих представления о фи зических последствиях перенесения боли, страданий во имя веры.

Первая группа сформирована одним словом и одним УСК, в структу ре значения которых выделяется сложная сема ‘убить, довести до смерти, причиняя боль, страдания’ (оубити, по моукахъ смерти прhдати);

вторая – 8 словами и УСК со значением ‘умереть после принятия мучений за веру’ (оконьчатис#, съконьчатис#, успhти, изгнити отъ ранъ, истечи кровию, съконьчати животъ, по моукахъ смьрть при#ти, при#ти горькоую смьрть). Единицы этих групп описывают смерть как результат прекращения жизнедеятельности без подчёркивания нравственных последствий: «Отнынh буди вhдаа, яко животь и смерть принадлежить ти: или, волю госпожа своея сътворшю, от нас чесну быти и велику власть имhти, или, преслу шавшю, по многых муках смерть приати» [Сл. 30: 550];

«Да не остану те бе, господине мои драгыи, да иде же красота тhла твоего увядаетъ, ту и азъ съподобленъ буду съконьчати животъ свои» [СБГ: 286]. Наиболее оп ределённо можно констатировать отсутствие нравственной оценки как по следствия процесса мучения у глагола съконьчатис# в Прологе, где конста тацией прекращения жизней святых заканчивается житие: «Ти тако сконь чашася» [Пр.: 400]. Здесь после сообщения о смерти не содержится инфор мации о чудесах, случившихся после смерти мучеников, о почитании их как святых и т. п., т. е. не приводятся доказательства того, что мучение действи тельно было религиозным подвигом, принятым во имя прославления веры в Христа. Подобное представление о последствиях процесса мучения является нехарактерным для религиозной картины мира: мучение, будучи свидетель ством истинности веры, предполагало обязательный нравственный результат.

Поэтому языковые единицы данной группы сравнительно редко встречаются в текстах исследуемых памятников. Более частотны для житий XI–XIV вв.

представления о последствиях мучения для мученика, вербализованные язы ковыми единицами зоны ближней периферии рассматриваемого сектора ЛФП «Мученичество». В структуре их значений содержится сложная сема ‘нравственные последствия процесса мучения’.

Зона ближней периферии вербализаторов сектора «Последствия мученичества для мученика»

Ближняя периферия описываемого сектора состоит из шести групп единиц словного и сверхсловного характера.

Первую группу зоны дальней периферии сектора «Физическое муче ничество» формируют три УСК, в структуре значения которых выделяется сложная сема ‘избавиться от боли, физических страданий’: помиловати самъ себе, избhжати моукъ и избыти моукъ. Как и в языке рассмотренных старо славянских рукописей, каждая из них характеризуется единичным употреб лением: осознание страдания как ценности, пути к спасению души не пред полагало избавления от страданий, и потому употребление языковых единиц данной семантики нехарактерно для средневековых текстов. УСК, состав ляющие данную подгруппу, употребляются в древнерусских памятниках не для обозначения мук, которых удалось избежать, а для обозначения потенци альной возможности избавиться от страданий, которой мученики не восполь зовались: «... не мни бо, яко избежиши сих мук... Но помилуи сам себе и отложи измождальныа сиа ризы и облецися въ многоцhнныа ризы, и избуди ожидающих тебе мук, донелhже не коснемся плоти твоей» [Сл. 30: 550].

Вторую группу формируют три УСК со значением ‘останки человека, умершего в результате принятия мучений за веру’, – мощи св#таго/блаженьнаго, тhло св#таго/блаженьнаго, чьстьно~ тhло: «И взя князь Юрий множество сребра, а мощи блаженнаго Михаила повелh от пустити въ Тферь. Послаша на Москву бояръ своихъ со игумены и со про звитеры, привезоша мощи святаго въ Тферь со многою честию...» [ЖМЯТ:

90];

«И без милости прободено бысть чьстьное и многомилостивое тhло святаго и блаженнаго Христова страстотьрпца Бориса» [СБГ: 286]. Эти УСК обозначают не физические, а нравственные последствия мученичества, так как мощами в христианской традиции признаются не любые останки че ловека, а только тела официально признанных церковью святых: «мощи свя тыхъ, т. е. останки техъ храмовъ тhлесныхъ, въ коихъ особенною благодатию Богъ водворялся, при томъ нетлениемъ ихъ прославилъ преестественными и другими дарованиями Святаго Духа» [Алексеев 1817–1819: 3: 45].

Останки людей, признанных церковью святыми, судя по текстам древ нерусских памятников, были объектом почитания и поклонения христиан. Об этом свидетельствует употребление языковых единиц третьей и четвёртой групп слов и УСК периферийной зоны сектора «Последствия мученичества для мученика». В исследуемых текстах нами зафиксированы три слова, объе динённых значением ‘почитать останки человека, принявшего смерть в ре зультате мучений за веру’: въсхвалити, съхранити, съпрятати, – и семь язы ковых единиц, называющих атрибуты и формы почитания останков мучени ка: крьст, похвала, хвала, чьсть, пhснь благохвальная, плачь великыи и слово приснопам#тьныи. Почитание останков мученика, как правило, начинается с момента смерти святого, ещё до официального признания его святым. В это время поклонение останкам мученика было связано с опасностью для жизни христиан: мучители, как правило, стремились уничтожить память о мучени ках и предотвратить поклонение им, не отдавая их останки близким. Поэтому первоначально почитание святого предполагало сохранение его останков в месте, недоступном для мучителя: «Святhи же и честнhи телеси ею нhкими христьяны богобоязнивыми схранены бысть» [СОМЧ: 234]. После того, как тело святого было сохранено, его требовалось захоронить в почи таемом месте, причём пышность похорон была символом преклонения перед святым: чем более торжественными были похороны, тем ярче они свидетель ствовали о преклонении перед мучеником: «И тако плакася по нhмь(Андрее Боголюбском – Л. М.) весь градъ и, спрятавше тhло его, съ честью и с писньми благохвальными положиша его у чюдноh, хвалы достоинои, у святоh Богородицh златоверхой, юже бh самъ создалъ» [ПУАБ: 336];


«... и, вземше тhло его (Андрея Боголюбского – Л. М.), привезоша Володимhрю со честью и съ плачемь великымъ» [ПУАБ: 334];

«А епископъ Варсунофей съ крьсты и съ игумены, и с попы, и дияконы, и с бесчисленое множество на рода срhтоша его (Михаила Тверского – Л. М.) у святаго Михаила на березh» [ЖМЯТ: 90]. После официального признания церковью мученика святым в обязанности верующих входило прославление святого: «Слово но восвятую мученику, Михаила князя русскаго и Феодора воеводы перваго въ княжении его. Сложено въкратцh на похвалу святыми отцемь Андреем»

[СОМЧ: 228]. В соответствии с древнерусским литературным этикетом, вос хваление святого, прославление его достоинств сопровождалось самоуничи жением автора, повествующего о жизни мученика: «Да како можемъ по достоянию въсхвалити, блаженный княже...» [ЖМЯТ: 90]. Почитание свя тых как вневременных, вечных образцов праведной жизни должно было быть постоянным, вечным. Необходимость постоянного почитания святых зало жена в значении эпитета приснопам#тьныи (‘достопамятный, достойный вечной памяти’, ‘тот, кто достоин вечной памяти’ [Сл. рус. яз. XI–XVII вв.:

20: 20]), примыкающего к вышеописанной группе: «Сей блаженый, присно памятныи и боголюбивый великий князь Михайло бысть сынъ великого князя Ярослава...» [ЖМЯТ: 70].

Поклонение мученикам, признание их власти над собой почитателями святых вызывало ответную реакцию со стороны мучителей. В древнерусских житиях в роли мучителя выступает, как правило, князь, который стремится, отобрав власть у законного правителя, захватить чужой престол. Чтобы дока зать своё превосходство над мучеником, мучитель стремится унизить его, в том числе и надругавшись над телом противника после его смерти. В состав вербализаторов сектора «Последствия мученичества для мученика» входит группа из одного слова и 7 УСК, объединённых семой ‘надругаться над те лом святого’: повергноути, выверечи пьсомъ, въ море въвергати, повергно ути пьсомъ на снhдь, прhдати на пороугани~ оузамъ, прhдати тьмьни цамъ, поставити въ хлhвинh, покрыти котыгою. Как правило, унижая тело святого, мучитель пытается возвысить себя, поэтому в древнерусских житиях святых языковые единицы, в состав значения которых входит сложная сема ‘надругаться над телом святого’, могут быть связаны противительной связью с языковыми единицами, в состав которых входит сема ‘величие’: «...лежить ти выволоченъ в огородъ, но не мози имати его! Тако ти молвять, вси хоче мы и выверечи псомъ!... И рече Кузмище: «О, еретиче! уже псомъ выве речи! Помнишь ли, жидовине, вь которыхъ порътhхъ пришелъ бяшеть? Ты нынh в оксамитh стоиши, а князь нагъ лежить...» [ПУАБ: 332]. Иногда мучитель совершает действия, внешне сходные с обрядом почитания остан ков святого, но в реальности они оказываются направленными на унижение мученика. Так, мучитель Михаила Ярославича Тверского, князь Юрий, отда ёт приказ прикрыть тело святого, которое палачи бросили обнажённым, но прикрыть своей старой одеждой, в то время как обряд захоронения святого предполагал богатое убранство: «... а честное тhло его повергоша наго, ни кимже небрегому... Ковгадый же и князь Юрей всhдше на кони, приеха ша въскорh к тhлу святаго и видhша тhло святаго наго, браняше и съ яро стию князю Юрию: «Не отець ли сей тебе бяшет князь великий? Да чему тако лежит тhло наго повержено?» Князь же Юрий повелh своимъ по крыти единою котыгою, еже ношаше при дhдh его, а другыя кыптом сво им» [ЖМЯТ: 86].

Однако чаще всего мучители стремились избавиться от тел мучеников, чтобы предотвратить поклонение их останкам и уничтожить память о свя тых: «Тhло же святаго въ море вержено бысть...» [Сл. 16: 490];

«Святhи же телеси ею повержhне быстh псомъ на снhдь» [СОМЧ: 234].

Обряд почитания тел святых отразился в древнерусском языке в виде нии двух участников процесса мучения – мучителя и почитателя мученика: с точки зрения мучителя, поклонения святому нужно было избежать, с точки зрения почитателя мученика – поклонение останкам святого является обя занностью, которую должны выполнять все христиане. Таким образом, в древнерусских житиях появляется третий участник описываемых в произве дении событий: в ситуации мучения оказываются три человека – мучитель, мученик и почитатель мученика (как правило, автор жития). Мученичество предстаёт перед нами с точки зрения почитателя мученика, он оценивает двух других субъектов мученичества, однако мы не можем назвать его на блюдателем, так как он выполняет обязанность почитания мученика, т. е. яв ляется участником описываемого им действия.

Пятую группу периферийных языковых единиц сектора «Последствия мучения для мученика» составляют слова и УСК, в значениях которых при сутствует сложная сема ‘признак превращения в святого в результате муче ний во имя веры’: вhньць, чоудо, чоудо сътворити, а также 104 различные синтаксические конструкции, являющиеся описанием конкретных чудес, ко торые происходили после смерти мучеников (всего 129 употреблений).

Слово вhньць в исследуемых древнерусских житиях имело значение ‘символ превращения в святого в результате мучений’. Венец в православии является символом власти и символом святости. Принятие венца, следова тельно, символизирует принятие истинной, с точки зрения христианина, вла сти – небесной, вечной, противоположной земной, временной, которая доста ётся мучителю. На вечность, истинность небесной власти указывает эпитет неувядаемыи, который сочетается в древнерусских текстах с существитель ным вhньць: «И приятъ венецъ неувядаемый от рукы Господня, егоже въжделh» [ЖМЯТ: 86];

«И се увhдhвъ Святоплъкъ, пославъ два варяга и прободоста и мечемь въ сердьце. И тако съконьчася и въсприятъ неувядае мыи вhнець» [СБГ: 288]. Значение превосходства святого, который в земной жизни оказался физически слабее мучителя, уступил ему в борьбе за власть, но с точки зрения приобретения вечной жизни на небесах являлся победите лем, передаёт эпитет побhдныи: «Тhмь достоино от бога побhдныи вhнhць приялъ еси, княже Андрhю, мужьству тhзоимените братома благоумныма, святыма страстотерпцема вьслhдовалъ еси, кровью умы вси страдания ти» [ПУАБ: 328].

Свидетельством превращения человека в святого в православии явля ется его способность творить чудеса или чудеса, происходящие после смерти с его телом [Скляревская 2000: 411]. Для официального признания право славной церковью мученика святым чудо являлось обязательным условием:

как отмечает Г. П. Федотов, византийская церковь долго не признавала Бори са и Глеба святыми в том числе по той причине, что на месте их захоронения не происходили чудеса [Федотов 2000: 150]. Поэтому, чтобы засвидетельст вовать истинность превращения мучеников в святых, авторы древнерусских житий обязательно упоминали о чудесах, происходивших с мощами святых.

Для описания чудес, происходивших в местах захоронения святых после их смерти, в текстах исследованных древнерусских житий использовались слово чоудо, УСК чоудо сътворити и 104 сочетания слов различной степени син таксической и семантической устойчивости. Как правило, они характеризу ются единичным употреблением, что связано со спецификой описываемых явлений: каждое чудо является уникальным сверхъестественным, непости жимым событием, свидетельствующим о всемогуществе христианского бога [Скляревская 2000: 411], и поэтому оно не повторяется даже тогда, когда чу до несколько раз происходит около гроба одного святого, – совершение большого числа чудес являлось показателем святости мученика: «И яко на чаша стеречи телеси святаго, яко страхъ великъ и ужасъ приятъ, не мо гуще трьпhти, отбhгоша въ станы... Мнози же вhрнии и от невhрных тое нощи видhша чюдо преславно: два облака свhтла всю нощь осhняета над телесем преблаженнаго, раступающася и паки ступающася вмhсто, осhняющи, яко солнце» [ЖМЯТ: 88];

«На многи же дни лежащимъ, божи ею благодатию сблюденh быстh невреженh», «Чловеколюбець же господь милосердный богъ нашь, прославляя святыя своя угодники... столпъ ог ненъ от земля до небесе явися над телесема ею, сияющь пресвhтлыми лу чами на утвержение христьяном а на обличение тhмъ, иже оставиша бога и поклоняются твари и на устрашение поганым» [СОМЧ: 234];

«И сему убо святууму лежащю дълго время, не остави въ невhдhнии и небрежении оти нудь пребыти неврежену, нъ показа: овогда бо видhша стълпъ огньнъ, ово гда свhщh горущh и пакы пhния ангельская слышааху мимоходящии...»

[СБГ: 296–298]. В тексте «Сказания о чудесах святых страстотерпцев христо вых Романа и Давида» перечисляются шесть различных чудес, совершённых в месте погребения святых, в день их памяти или вследствие их посмертного явления христианам: «Чюдо 1-ое: о хромемь» [Сказание...: 72], «Чюдо 2-ое: о слепьци» [Сказание...: 73], «Чюдо 3-ое: о хромемь» [Сказание...: 72] (обстоя тельства исцеления отличаются от описанных в первом контексте: исцеление отрока с сухой ногой и полностью парализованного человека), «Чюдо 4-ое: о хромемь и о неме» [Сказание...: 74], «Чюдо 5-ое: о женh соухороуцh» [Ска зание...: 75], «Чюдо 6-ое: о слепьци–св#тоую моученикоу Романа и Давида и св#того Георгиа» [Сказание...: 76].

Шестую группу периферийных языковых единиц сектора «Последст вия мученичества для мученика» составляют пять слов и УСК, объединён ных сложной семой ‘превращение в покровителя родной земли’. В её состав входят языковые единицы, имеющие в структуре значения следующие семы:

‘наименования соотечественников’ (градолюбьць, гражанинъ);

‘быть при численным к лику русских святых’ (съпричьсти с# съ сродникома своима Борисомь и Глhбомь, съпричьсти с# съ тезоименитымь своимь съ Михай ломь съ Черниговьскымь);

‘заступаться за соотечественников’ (молити с# къ богоу о племени своемь).

Наличие данной группы единиц характерно только для древнерусского ЛФП «Мученичество», в старославянском языке она отсутствует. Можно предположить, что это связано со спецификой политической ситуации, кото рая сложилась в Древней Руси во время создания собственно русских житий:

для обретения независимости русской церкви требовалось создание пантеона собственно русских святых.

Впервые представление о святом как заступнике соотечественников, а не всех христиан, отражено в «Житии Дмитрия Солунского»: святой в нём охарактеризован как градолюбьць: «Азъ же... въсклонихъся мало и узрhхъ человhколюбное и милостивое то лице сущаго поистинh щедраго и градо любца мученика...» [ЖДС: 184]. После смерти он превращается в покровите ля родного города – Солуни, и его заступничество перед христианским богом распространяется прежде всего на сограждан-солунян: «... коимь лицемь узрю погубление отечьства моего? Кая же жизнь гражаномь моимь гибну щимъ?» [ЖДС: 186].

В древнерусских житиях мотив превращения мученика в покровителя прежде всего родной земли ещё более усиливается. Если в старославянском языке причисление мученика к лику святых обозначал УСК ghbxmcnb r+ kb ru cdnsb+, то в древнерусских житиях значение ‘причислить к лику свя тых’ сужается, трансформируясь в значение ‘причислить к лику русских свя тых’: «И тако предастъ святую свою блаженую душю в руцh Господеви ве ликий христолюбивый князь Михайло Ярославичь месяца ноября в 22 день, в среду, въ 7 дни и спричтеся съ сродникома своима, з Борисом и Глhбом, и с тезоименитым своимъ с Михайлом с Черниговьскым» [ЖМЯТ: 86].

Древнерусскими авторами святые воспринимаются прежде всего как заступ ники Русской земли: «Ты же, страстотерпьче, молися къ богоу о племени своемь и о сродьницhхъ, и о землh руськои дати миръ» [ПУАБ: 328]. По добное понимание роли святого несколько притиворечит традиционному для христианства отрицанию различий между национальностями, признанию всех народов равными перед богом, и может быть объяснено тем, что иссле дуемые нами произведения создавались в период становления древнерусско го государства. Все созданные в этот период литературные произведения ха рактеризует «высокое историческое, политическое … самосознание, соз нание единства народа, что особенно ценно в период, когда в политической жизни уже началось дробление Руси, и Русь стала разделяться междоусоб ными войнами князей» [Ячменёв 1999: 556]. Следовательно, представление о мученике как о покровителе родной земли призвано не противопоставить Русь остальному христианскому миру, а воспитать у читателей житий чувст во национального самосознания, понимания единства народа, необходимости его объединения для сохранения государственности.

Таким образом, слова и УСК, находящиеся на периферии сектора «По следствия мученичества для мученика», отражают представление о двух зна чимых для авторов древнерусских житий сторонах жизни. С одной стороны, это представления о христианской религии, с другой – о политической си туации в современном авторам Русском государстве.

2.4.2. Вербализаторы сектора «Последствия мученичества для мучителя»

Данный сектор ЛФП «Мученичество» является специфическим для древнерусского языка: среди вербализаторов концепта «Мученичество» в из вестных на данный момент старославянских рукописях языковые единицы со значением ‘последствия мученичества для мучителя’ отсутствуют. Появле ние лексем и УСК, характеризующих последствия мученичества для мучени ка, можно объяснить стремлением авторов житий выстроить до конца чёткую антитезу мучитель – мученик. Данная антитеза является основой сюжето строения многих древнерусских произведений, в том числе житий святых:

«центральным героем... является князь-воин – защитник рубежей своей страны, строитель храмов, ревнитель просвещения, праведный судья своих подданных. Его антипод – князь-крамольник, нарушающий феодальный пра вопорядок подчинения вассала своему сюзерену, старшему в роде, ведущий кровопролитные междоусобные войны, стремящийся добыть себе власть си лой» [Ячменёв 1999: 584]. Противопоставление мучителя мученику позволя ло подчеркнуть совершенство второго;

описание возмездия или вознаграж дения, которые ожидали героев житий после смерти, позволяло довести до логического завершения характеристику мучителя как грешника и мученика как праведника.

Все составляющие данный сектор языковые единицы находятся на пе риферии ЛФП «Мученичество». Помимо имени существительного смьрть, они могут быть объединены в две группы. Первая группа представлена гла голом оубити и УСК процессуального характера, в значении которых содер жится сема ‘предать смерти’: зълою смьртию оумьрhти, зълh испровьргъно ути животъ – ‘умереть жестокой смертью’, зълh оубити – ‘предать жесто кой смерти’. Смерть мучителя в сознании носителей древнерусского языка обязательно должна была быть жестокой: «Въ едину убо нощь Болеславъ на прасно умре, и бысть мятежь великъ въ всей Лядской земли, и въставше лю дие избиша епископы своя и боляре своя, якоже в Лhтописци повhдаеть. То гда и сию жену убиша» [Сл. 30: 552];

«И отвеща Моисей:... Ты же что ми обhщаваеши славу и честь, ея же ты сам скоро отпадеши, и гробъ тя приимет, ничто же имуща! И сиа сквернаа жена злh убьена будеть» Яко же и бысть по проречению преподобнаго» [Сл. 30: 550–552].

Жестокая смерть мучителя описывается как зеркальное отражение му чительной смерти святого, однако, если мученика после смерти, по словам авторов житий, ждало вознаграждение от христианского бога, то мучителя – возмездие и вечное мучение в загробной жизни. Об этом свидетельствуют языковые единицы второй группы, характеризующие нравственные послед ствия мученичества для мучителей. В неё входят два УСК со значением ‘по лучить возмездие от бога’ (богъ отомьститъ/сътворитъ отьмщени~) и один – со значением ‘понести наказание в загробной жизни’ (при#ти вhчьныя моуки). Возмездие от бога в представлении древних русичей должно было быть скорым и неотвратимым: «Богъ же сътвори отмьщение рабом своим въскорh» [Сл. 30: 552]. У мучителя существует возможность избавить ся от вечных мук, которые будут посланы ему в наказание за смерть святого:

мученик предупреждает своих палачей о возмездии со стороны бога: «О, горе вамъ, нечестивии, что уподобистеся Горясhру? что вы зло учинихъ? Аще кровь мою прольясте на землh, да богъ отомьстить вы и мои хлhбъ!»

[ПУАБ: 330]. Однако мучитель не прислушивается к словам святого и под вергается со стороны христианского бога наказанию за свои преступления.

Чтобы подчеркнуть тяжесть этого возмездия, авторы житий, как правило, го ворят о том, что мучителя ожидают три наказания – возмездие от христиан ского бога при жизни, жестокая смерть и вечные муки после смерти: «И не можааше [Святополк] тьрпеhти на едномъ мhстh, и пробhже Лядьску землю гонимъ гнhвъмъ божиемь. И прибhже въ пустыню межю Чехы и Ляхы, и ту испроврьже животъ свои зълh. И приятъ възмьздие от госпо да, яко же показася посъланая на нь погубьная рана и по съмьрти муку вhчьную» [СБГ: 296];

«... смерть же грhшьникомъ люта. Еже и бысть треклятому и беззаконому Кавгадыю: не пребывъ ни до полулhта, злh ис проверже окаянный животъ свой, приятъ вhчныя муки» [ЖМЯТ: 88];

«...

оканеныh же убиицh огнемь крhстяться конhчнымь, и сжигаеть всякого грhха купину, рекьше дhянья» [ПУАБ: 328].

Языковые единицы, обозначающие последствия мученичества для му чителя, помогают противопоставить субъектов мученичества: грешника и праведника. Их наличие в структуре ЛФП «Мученичество» свидетельствует о том, что авторы древнерусских житий стремились показать читателю обра зец не только праведной жизни, но и предостеречь от жизни греховной. Не избежное наказание, которое ожидало грешников после смерти, должно было отвратить читателей житий от греховной жизни, утвердить их уверенность в необходимости жить праведно.

Выводы по 2 главе Концепт «Мученичество» в анализируемых произведениях древнерус ской литературы XI–XIV вв. вербализован 310 словами и УСК в 1761 упот реблении. Ядерными единицами ЛФП «Мученичество» являются слова моука, моучени~, томлени~, страсть, обозначающие страдания, претерпе ваемые святыми за веру. Остальные языковые единицы, составляющие дан ное поле, распределяются по следующим зонам: 1) единицы, в значении ко торых есть указание на процесс мученичества;

2) единицы, в значении кото рых есть указание на субъектов мученичества;

3) единицы, в значении кото рых есть указание на последствия мученичества;

4) периферийные единицы, имеющие ослабленную, обусловленную контекстом употребления связь со значением ядерных слов и УСК.

Анализ употребления ядерных языковых единиц позволяет говорить о том, что в древнерусском языке начало формироваться представление о му чении как о процессе, не имеющем непосредственного отношения к страда ниям за веру. При помощи ядерных лексем описываются любые мучения, но осмысляются они пока как принятые во имя веры в Христа.

Самую большую группу образуют вербализаторы представлений о фи зических мучениях за веру. Для древнерусского концепта характерна верба лизация представлений о мучениях высшей степени жестокости, которых нельзя было избежать и которые обязательно заканчивались смертью муче ника. Следовательно, в концептосфере носителя древнерусского языка физи ческое мученичество понималось в большей степени как принятие смерти, и в меньшей – как принятие физических страданий за Христа.

Меньшей по количеству вербализаторов, но чрезвычайно значимой яв ляется группа единиц, объединённых семой ‘нравственное страдание во имя христианской веры’, появившейся именно в древнерусском языке XI–XIV вв.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.