авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 45 |

«[Эта страница воспроизводит соответствующую страницу книги, подготовленную издательством] Владимир Андреевич Успенский ...»

-- [ Страница 34 ] --

в этом случае принятие указа за держивалось и вопрос выносился для обсуждения на заседание ПВС. В тот день речь шла о дополнительных льготах для работников Крайнего Севера. (В СССР были, а в современной России есть как районы Крайнего Севера, так и местности, при равненные к районам Крайнего Севера. Не знаю, как сейчас в России, но в СССР некоторые из льгот, действующих для жителей районов Крайнего Севера, не дей ствовали для жителей местностей, приравненных к районам Крайнего Севера. Это к вопросу о семантике слова приравненный.) 45 Оно происходило ещё в старом актовом зале на Моховой: Главное здание МГУ на Воробьёвых (тогда Ленинских) горах было торжественно открыто кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС Пантелеймоном Кондратьевичем Пономаренко (быв Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

тором мне был вручён диплом об окончании Университета. «Давайте пошлём письмо товарищу Сталину», | сказал ректор Петровский;

эта безупречная, с грамматической точки зрения, форма повелительного наклонения первого лица множественного числа глагола запомнилась мне своей необычностью:

принято было произносить в таких случаях ритуальную формулу: «Поступи ло предложение послать письмо...». Как сейчас вижу Петровского, несколько опасливо идущего по фойе Главного здания на Ленинских горах и первым здоровающегося чуть ли не с каждым встречным (это чтобы его не заподо зрили в надменности, надо полагать). В моём конфликте с филологическим факультетом | теперь, начиная с сентября 1967 г., уже не со Звегинцевым, а с факультетом | он как математик не мог не поддержать математику и он же как математик боялся быть обвинённым в великоматематическом шови низме, т. е. в том, что математик возобладал в нём над ректором. Он, конеч но, понимал, что по существу я прав (или, если плюралистически допустить возможность моей неправоты, он заблуждался, считая меня правым), но дол жен был блюсти дипломатический баланс собственных взаимоотношений с филологическим факультетом. Полагаю, что моя бескомпромиссность, если даже была ему понятна, выглядела в его глазах мальчишеской, тактически вредной и к тому же создающей лично ему досадную помеху в многотрудном деле управления Московским университетом. (Конец отступления.) 4 октября я был снова вызван к Петровскому. Явившись в его кабинет в назначенный час, я встретил там Звегинцева. Произошла тройственная бесе да, во время которой Звегинцев заявил, что уйдёт с заведования кафедрой, если объём математики будет увеличен по сравнению с его планом. (Ду маю, что на его месте я заявил бы то же самое.) Тем не менее Петровский звонит декану и даёт указание прибавить к звегинцевскому плану 90 часов математики (что на целых 4 часа больше компромиссной половины от раз ности между 856 и 684 часами). Звегинцев просит Петровского выдать хоть какие§нибудь указания в письменной форме, но Петровский отказывается.

На мой взгляд, это желание моего оппонента Звегинцева было совершенно справедливым, а любимый мною Петровский повёл себя в данном случае, как инструктор ЦК КПСС: из ЦК КПСС, как известно, указания поступали в большинстве случаев в виде не оставляющих следов телефонных звонков.

Мне следовало бы тогда обратить внимание на эту деталь, дающую ключ к последующему вязкому ходу событий. Но я не обратил, а точнее было бы сказать | не пожелал обратить. Подсознательно я уцепился за предоста вившуюся мне, как мне тогда ошибочно казалось, возможность вернуться на филологический факультет. Поведение человека, откуда§то, от чего§то или от кого§то ушедшего (неважно, вытолкнутого или вырвавшегося) и обратно шим тогда министром культуры, которому подчинялось всё высшее образование) лишь 1 сентября 1953 г.

Воспоминания и наблюдения туда же засасываемого, представляет собой довольно стандартную тему ху дожественной литературы;

в литературе т, что покидает герой, чаще всего о бывает объятиями любимой женщины, опостылевшей жены или приворожив шей героя ведьмы. Во всех случаях поведение это достаточно однообразно и заслуживает иногда жалости, а иногда и презрения. Моё поведение, начи ная с 23 сентября, не выделялось из общего поведенческого ряда. И когда 4 октября Звегинцев покинул кабинет Петровского, я в нём остался (чего, возможно, не следовало делать | хотя бы из этических, по отношению к Звегинцеву, соображений). Более того, я не удержался и продемонстрировал Петровскому приведённый выше в 3 рапорт Звегинцева от 29.IX.65, каковой я захватил с собою в числе других бумаг, извлечённых из антресольной пап ки Пандоры. Мне показалось, что реакция Петровского на этот рапорт была близка к моей. Во всяком случае, он стал хвататься за телефонную трубку (по-видимому, чтобы звонить декану Соколову), но я его удержал. Удержал потому, что не хотел быть мелким кляузником, | а честнее было бы ска зать, что не хотел в ы г л я д е т ь таковым, потому что н е б ы т ь им я уже не мог: как только я показал Петровскому звегинцевский рапорт, я уже сделался тем самым кляузником. Но главное | я не без оснований опасался, что, позвонив, Петровский выпустит пар и его звонком всё и ограничит ся. В конце концов, присутствие или отсутствие посторонних на занятиях по математике было важно не само по себе, а потому, что вопрос этот был той лакмусовой бумажкой, которая наглядно регистрировала принципиаль ное различие в подходах к тому, как должно функционировать отделение структурной и прикладной лингвистики.

Я попытался | но, надо сказать, чрезвычайно неудачно | разъяснить Петровскому общую обстановку на кафедре и отделении, т. е. опять§таки осуществить некую стандартную литературную функцию: «раскрыть на чальству глаза» или «сказать царю горькую правду». А закончил я тем, что предложил Петровскому назначить заведующим кафедрой Николая Иванови ча Жинкина 46 или Юрия Дерениковича Апресяна. (Со стороны Петровского был достаточно ясный намёк на возможность смены руководства кафедры.) Своим разговором с Петровским я остался весьма неудовлетворён. Ра на только разбередилась, а лечения не последовало. На самом деле надо было ограничиться тем, что довести до сведения Петровского ровно одну простую идею: наша со Звегинцевым психологическая несовместимость настолько ве 46 Психолог Н. И. Жинкин (1893{1979) состоял профессором кафедры структурной и прикладной лингвистики. Он был специалист по системам коммуникации и, в част ности, по звуковым сигналам обезьян (некогда работал в знаменитом Сухумском обезьяньем питомнике). Некоторые из современных психолингвистов видят в нём классика науки. В письме ко мне от 29.12.1964 А. Н. Колмогоров одобрительно ото звался о статье Жинкина «О кодовых переходах во внутренней речи» (см. с. настоящего издания).

Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

лика, что никакая сколько§нибудь разумная форма совместной работы невоз можна. Но это я понял позже. А тогда мною овладело следующее дурацкое (но достаточно стандартное) чувство: я виноват лишь в том, что плохо объяснил Петровскому ситуацию, а если ему всё правильно объяснить, то он примет правильные решения, и всё будет хорошо. (Здесь | сочетание двух психопа тологических синдромов: синдрома «доброго царя» и ещё одного, которому затрудняюсь дать имя. Этот второй, довольно распространённый синдром заключается в убеждении, что все беды проистекают от плохого объяснения и что если только правильно объяснить, то все всё правильно поймут, уми лённо прослезятся и немедленно начнут правильно поступать.47 ) Несколько раз я пытался зайти к Петровскому, но его не заставал. В пятницу 20 октя бря, не застав его в очередной раз, я прямо в приёмной написал и оставил ему письмо следующего содержания:

Глубокоуважаемый Иван Георгиевич, я глубоко взволнован нашим разговором 4 октября. Я несколько раз заходил к Вам, но Вы были заняты (то на сессии Верховного совета, а сегодня встречей Куранта 48 ). Прошу Вас вызвать меня.

С глубоким уважением В. Успенский На этот раз я решил более тщательно подготовиться к предстоящему разговору и потому на вырванном листке из тетради в косую линейку на печатал на машинке т, что я должен сказать Петровскому. Этот листок я о сейчас извлёк всё из той же антресольной папки (которая 23 сентября 1967 г.

оказалась папкой Пандоры). Он так и озаглавлен: «Что я должен сказать И. Г. Петровскому». Разумеется, листок заключал в себе не текст, который я должен был зачесть Петровскому буквально, а | как и в случае аналогично го листа бумаги, подготовленного Светланой для моего весеннего разговора с А. Г. Соколовым (см. предыдущий параграф) | список основных тезисов.

Перечитывая сейчас эти тезисы, я вижу, что они довольно чётко делятся на две части.

47 В моём тогдашнем умонастроении было что§то общее с умонастроением некоего му жика, сидевшего в камере, соседней с той, в которую был заключён В. Г. Короленко.

О нём Короленко упоминает в своих воспоминаниях, которые я сейчас пересказываю по памяти и потому прошу прощения за возможные неточности. Мужик, о котором вспоминал Короленко, был посажен за распространение им крамолы. Крамола же состояла в том, что, как заявлял мужик, имелась государева грамота, в которой собственной рукой царя написано Быть по тому и быть по сему, а больше уже ни чего и не написано;

и вот эту§то государеву грамоту злодеи§министры скрывают от народа. Здесь всё замечательно: и текст грамоты, и мужиково убеждение, что будь она распубликована, мир немедленно изменился бы к лучшему, и т, что власти за о это убеждение держали его в тюрьме.

48 © Рихард Курант (1888{1972) | знаменитый математик, в то время американский, за год до того избранный иностранным членом Академии наук СССР.  Воспоминания и наблюдения Первая часть не содержит ничего, кроме эмоций (впрочем, вполне ис кренних), и потому довольно бессмысленна. В ней я сообщаю, что «взволно ван потому, что уже мысленно расстался навсегда (хотя вложил в это лучшие годы и душу). Расставание было болезненным, но я его уже пережил». Да лее я перечисляю, в жанре ламентаций, за что приходилось бороться все эти годы. (Бороться, действительно, приходилось за много чего, но напра шивается вопрос: «А кто тебя просил?». И действительно, многие предметы борьбы далеко выходили за круг обязанностей ответственного за преподава ние математики.) Далее я называю многочисленные причины, по которым я не могу продолжать работать на ОТИПЛе. Единственным содержательным в первой части было утверждение, что студенты не понимают т, чт им оо преподают Шаумян, Отряшенков и Звегинцев. Эти сведения я почерпнул из личных бесед со студентами. Я не допускаю мысли, что я проводил какую§то селекцию и специально отобрал для беседы непонимающих. Но предполагаю, что было бы честнее прибавить к плохо понимаемым дисциплинам и ма тематику. Создаётся впечатление, что вину за непонимание математики я склонен был возлагать на студентов, тогда как вину за непонимание других дисциплин | на лиц, эти дисциплины излагающих.

Вторая часть тезисов содержала мои предложения (по§видимому, с са мого начала бывшие нереалистичными, но я тогда этого не понимал). Они сводились к изменениям в персональном составе кафедры. Я предлагал не медленно назначить временно исполняющим обязанности заведующего кафе дрой структурной и прикладной лингвистики одного из двух профессоров кафедры, П. С. Кузнецова или Н. И. Жинкина. Последние две фразы моих те зисов были таковы: «Приглашаются Апресян, Мельчук, Зализняк и нек. др. | которых в мире считают первыми. Есть все возможности сделать на уровне мира». (Последняя фраза не слишком грамотна, но, надеюсь, понятна.) Однако Петровский меня не вызвал, а вместо этого позвонил мне домой в понедельник 23 октября и поинтересовался, почему я не включился в ра боту на филологическом факультете. «Ничего же не сделано», | возразил я ему. «Я могу издать приказ», | сказал Петровский. (Забегая вперёд: но не издал. Вообще, всё постоянно говорится в будущем времени, которое, как известно, в одном из австралийских языков отсутствует как не имеющее смысла 49.) Я прямо заявил Петровскому, что не хочу работать со Звегинце вым и прошу избавить меня от бессмысленных мучений. В ответ мне было 49 Можно желать, чтобы что-то произошло, надеяться, что что§то произойдёт, опа саться, что что§то произойдёт,и т. п., ибо все эти чувства относятся к настояще му времени. Но утверждение, что что§то произойдёт, как бы не имеет физического смысла. В каких именно австралийских языках отсутствует будущее время, я забыл;

но вот недавно мне сообщили, что оно отсутствует в языке rheo§maohi, на котором говорят на острове Raiatea близ Таити.

Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

обещано избавить меня от бессмысленных мучений в течение учебного года.

Тут неожиданно для меня оказалось, что рядом с Петровским находится де кан Соколов, с которым Петровский велит мне встретиться и которому он передаёт трубку с тем, чтобы мы договорились о встрече. Встреча назнача ется на следующий день, 24 октября.

Вот начиная с этого места повествование и следовало бы передать Каф ке или Войновичу. Как бывают романы в письмах, так роман, который мог бы быть написан, имел бы такое жанровое обозначение: роман в резолю циях, докладных, служебных и пояснительных записках, учебных планах, телефонных и иных переговорах и визитах к начальству. Я участвовал в этой круговерти с угасающим энтузиазмом и возрастающим пониманием её бессмысленности, но не мог не выполнять прямых распоряжений ректора, которого искренне уважал и который, в свою очередь, не менее искренне хо тел, чтобы всё было хорошо. В то же время Петровский не сделал ни одного шага, который можно было бы назвать решительным. Всё, чт он говорил, о говорилось им в будущем времени, в модальности возможности. Я далёк от мысли упрекать Петровского. Наверное, т, что он делал, было правильным.

о Наверное, ректор и не должен вмешиваться слишком детально в дела факуль тета, подменяя собой декана, а должен ждать инициативы снизу. Как бы то ни было, и Петровский оказался одним из действующих лиц кафкианского романа.

Вот я, по указанию Петровского, беседую 24 октября с Соколовым в ка бинете последнего. Разговор чрезвычайно благожелательный. Соколов пору чает мне представить свои предложения в письменном виде, что я и делаю 30 октября. Соколов вносит незначительные поправки, но в целом мой про ект учебного плана встречает благосклонное отношение. 1 ноября я передаю в приёмную Петровского копию бумаг, переданных Соколову двумя днями раньше, с моим сопроводительным письмом;

в тот же день Петровский на чертывает на моём письме «Согласен». Я очень доволен. (Поскольку резо люция Петровского мне нравится, я склонен отвлечься от тех справедливых сомнений в действенности резолюций, о которых я писал в конце 3 в связи с резолюцией Соколова на рапорте Звегинцева.) Однако ничего не происходит.

27 ноября, в день моего тридцатисемилетия, ко мне домой, к полной для меня неожиданности, просто позвонив в дверь, являются под вечер пятеро из 25 студентов ОСИПЛа набора 1965 г.50 Этому набору я преподавал мате матику на первых двух курсах, теперь они третьекурсники. Пришедшие не видели меня с начала учебного года и пришли выразить своё сожаление, что я ушёл с их факультета, и пожелание, чтобы я вернулся, а также поздравить 50 Вот они по алфавиту: Валерий Игоревич Ауссем, Николай Александрович Глтов, о Мария Александровна Ившенцева, Лейл Гасмовна Лахут, Борис Леонидович а а е и Хрмов.

а Воспоминания и наблюдения с днём рождения и передать в подарок розового слона (понятие ‘розовый слон’ каким§то образом фигурировало на наших занятиях). И то, и другое, и третье, и четвёртое трогательно, но ни я, ни Светлана не очень знаем, что делать с неожиданными гостями. И тут около семи вечера мне звонит Петровский. У читателя не должно сложиться впечатление, что ректор ре гулярно звонил мне домой: такой звонок был большой редкостью. Студентов звонок Петровского не удивляет. Им очевидно, что он звонит меня поздра вить. Разумеется, Петровский и не знает, что у меня день рождения. Он опять произносит слово «забастовка» и умоляющим голосом просит пожа леть студентов.51 (Надо ли напоминать читателю, что никакого реального развития событий помимо бумаг и резолюций не произошло.) Я не успеваю ничего ответить, потому что в этот самый момент мой разговор с Петров ским прерывается междугородним звонком | это мне звонит заведующий кафедрой алгебры и математической логики Киевского госуниверситета Лев Аркадьевич Калужнин (тоже не частый звонитель). Пока я разговариваю с Калужниным, Петровский созванивается с Соколовым, и Соколов предлагает назначить на 30 ноября четырёхстороннюю встречу: Петровский, Соколов, Звегинцев и Успенский. Об этом мне сообщает Петровский, когда наш с ним разговор возобновляется. «Вас ещё известят», | говорит мне Петровский.

Если я правильно расставил акценты в своём повествовании, то читатель просто обязан догадаться, что намеченная встреча так и не состоялась. Но это я сейчас расставляю акценты, тогда они, к сожалению, были смещены в моём восприятии и я не подозревал, что предложенной Соколовым встречи не будет. Хотя один только умоляющий тон Петровского должен был явить ся сигналом того, что всё засасывается в какую§то аморфную трясину. Или уходит в песок.

Тем временем в том кафкианском романе, сухой и несовершенный эскиз которого я пытаюсь сейчас набросать, появляются новые действующие лица, помимо только что названных четырёх. Это, в порядке их выхода на сцену:

заведующий той кафедрой математической логики механико§математиче ского факультета, профессором которой я состою, член§корреспондент Анд рей Андреевич Марков (22.09.1903, н. ст.,{11.10.1979), заведующая кафедрой английского языка филологического факультета проф. Ольга Сергеевна Ах манова (1908{8.11.1991) и заведующий отделением математики мехмата (в состав этого отделения входит, в частности, кафедра математической логи ки) академик Павел Сергеевич Александров (7.05.1896, н. ст.,{16.11.1982).

Об интересе А. А. Маркова к математической лингвистике уже говори лось в первом и последнем разделах той статьи «Серебряный век...», к ко 51 Очень характерная для Петровского просьба. Дело в том, что он сам себя ощущал прежде всего ректором студентов. Такая расстановка приоритетов, на мой взгляд, его украшала.

Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

торой пишется настоящее послесловие. Теперь Марков недоволен тем, что происходит на филологическом факультете, и назначает на 24 ноября раз говор о судьбах математической лингвистики со мной и М. В. Ломковской (сотрудницей кафедры математической логики, работавшей по теме «мате матическая лингвистика»). Во время этого разговора Марков предлагает открыть на механико§математическом факультете отделение и кафедру ма тематической лингвистики;

мы с Ломковской с трудом отговариваем его от этой идеи. В таком случае, заявляет Марков, надо идти к ректору. И он договаривается с Петровским о том, что 29 ноября в 14 часов тот примет Маркова и меня. Марков хочет, в частности, выразить Петровскому своё возмущение статьёй Звегинцева в журнале «Вестник высшей школы», Ђ 8 за 1967 г. (в этой статье Маркову не понравились недостаточно, с его точки зрения, уважительные высказывания её автора о математике и математи ческой лингвистике 52 ), книжкой Г. П. Мельникова «Азбука математической логики» и тем, что автор этой книжки читает на филологическом факульте те лекции по математической логике.

Тема Г. П. Мельникова, которая будет поднята в разговоре Маркова с Пе тровским и лишь внесёт в дело дополнительную путаницу, требует некоторо го комментария. В те годы на математическую логику был широкий спрос, а нужной литературы не было. Впрочем, нет её и сейчас. Имевшиеся то гда немногочисленные руководства (да и имеющиеся сейчас) были написаны математиками для математиков и нематематикам были малопонятны. А по нятных текстов математики не писали. Возникшую нишу заполнили книжки, написанные сомнительными авторами. Одной из таких книжек и была толь ко что названная «Азбука...», выпущенная издательством «Знание». Книжка была довольно странной и уж никак не соответствовала своему названию.

52 Автор статьи заявлял, в частности, что «возможности математики в лингвистике явно преувеличены» и | говоря об учебном плане ОСИПЛа | что «на первых порах... чрезмерно много времени было отведено математике». Возможности матема тики в лингвистике действительно ограничены, с этим я согласен, но не знаю, кто их преувеличивал. Что касается места математики в учебном плане, то об этом уже достаточно было сказано в настоящем Послесловии. С остальными же положе ниями статьи Звегинцева | в частности, с разграничением понятий ‘прикладная лингвистика’ и ‘математическая лингвистика’ | я был готов согласиться, и вообще находил эту статью довольно умеренной. Марков же был настроен куда более не примиримо. Для Звегинцева на первом плане стояла прикладная лингвистика, для Маркова же | математическая лингвистика. Марков был выдающийся математик и порядочный человек, но славился своим неуживчивым характером и агрессивной радикальностью своих научных взглядов. (Вот характерное для него заявление: «Я готов к компромиссу с Павлом Сергеевичем [Александровым]. Компромисс должен состоять в том, что Павел Сергеевич примет мою точку зрения».) И хотя в моём споре со Звегинцевым Марков решительно поддерживал меня, от его вмешательства в конфликт я ничего хорошего не ждал.

Воспоминания и наблюдения Вместо изложения азбучных истин математической логики её автор, канди дат технических наук Геннадий Прокопьевич Мельников, изложил в ней свои оригинальные философские взгляды на математическую логику. К сожале нию, для Звегинцева было естественным пригласить Г. П. Мельникова про читать курс математической логики. Маркова это глубоко (и, надо сказать, справедливо) возмущало. Какие§то математические курсы был приглашён вести и Д. Ю. Панов (один из пионеров машинного перевода в СССР, но не математик) и инженеры его учреждения.

На среду 29 ноября мы с Марковым назначили друг другу встречу в при ёмной Петровского. Я прихожу первым, и Петровский завлекает меня в свой кабинет.53 Я пытаюсь объяснить ему, что у меня не забастовка, а простое и ясное нежелание работать на филологическом факультете. Входит Марков.

Он говорит о важности математики и о том, что на филологическом факуль тете её теснят;

не забыта была и звегинцевская «циновка» (о ней было сказано в 11 статьи «Серебряный век...»). «Где не уважают математику (как это бы ло в биологии), | говорит Марков, | там всегда плохо». Наконец, Марков упрекает звегинцевскую кафедру в низком научном уровне и провинциализ ме. «Правильно ли, что Г. П. Мельников и Д. Ю. Панов определяют уровень математики в МГУ?» | риторически вопрошает Марков Петровского. Пе тровский любит всё решать немедленно и потому тут же звонит Соколову.

Соколов же отвечает, что не знает никакого Мельникова. На фоне проблемы Мельникова все другие проблемы как-то тускнеют. Петровский говорит Со колову, что надо создать комиссию по рассмотрению деятельности ОСИПЛа в таком составе: О. С. Ахманова (председатель), А. А. Марков, И. А. Мельчук, А. А. Зализняк, В. Ю. Розенцвейг, В. В. Шеворошкин 54, А. В. Гладкий;

Соко лов решительно отводит Мельчука и предлагает вместо него Р. А. Будагова (заведующего кафедрой романского языкознания филфака). Не могу вспо 53 У Петровского была такая манера: он выходил из своего кабинета и сам отбирал из сидевших на диванах в приёмной того, с кем хотел разговаривать в своём кабинете.

Так же продолжалось и при Хохлове, попасть к которому было довольно просто. С приходом к власти Логунова всё изменилось и был введён нормальный бюрократи ческий порядок: запись на приём с объяснением причины, побуждающей записаться на оный, и с фильтрацией, осуществляемой помощниками.

54 Виталий Викторович Шеворошкин (р. 1932 г.) имел в то время славу человека, рас шифровавшего один из древних языков Малой Азии, представленный небольшим числом коротких надписей. Мне вспоминается какое§то относительно многолюд ное собрание студентов филологического факультета, перед которым Шеворошкин выступил со своим сообщением. А после него с комментарием выступил Самуил Борисович Бернштейн. «Вот Шеворошкин расшифровал карийский язык, | ска зал Бернштейн. | А, спрашивается, зачем? Надписи, которые он прочёл, оказались совершенно неинтересными. Вот если бы он указал место карийского в системе хет то§лувийских языков...». Теперь В. В. Шеворошкин работает в University of Michigan, Ann Arbor, где я его и видел осенью 1989 г.

Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

мнить, откуда взялся этот перечень имён;

однако именно в этот момент в список действующих лиц оказывается включённой Ахманова. (В тот же или на следующий день Ахмановой звонят, чтобы сообщить о комиссии, и Пе тровский, и Соколов. Тем не менее комиссия семи так и осталась даже не на бумаге, а лишь в электрических сигналах телефонных переговоров.) «Так раньше Вы соглашались работать при условии прибавки часов на математи ку, а теперь вообще не хотите», | недовольно спрашивает меня Петровский.

И тут я совершаю непоправимую ошибку, о которой сожалею до сих пор: я проявляю малодушие и соглашаюсь. Получив моё согласие, Петровский сно ва звонит Соколову и приказывает ему дать в учебном плане 838 часов на математику (в моей папке Пандоры сохранилась бумажка с крупно написан ными цифрами часов, которую я успел соорудить и показать Петровскому во время этого телефонного разговора). «Пусть теперь они меня позовут», | говорю я Петровскому. «Нет, Вы идите и сообщите мне при малейших шеро ховатостях», | не соглашается он. «Я могу работать при двух условиях, | заявляю я ему. | Это, во§первых, Ваша поддержка. А во§вторых, выполне ние Ваших приказов;

вот увидите, что этот Ваш приказ не будет выполнен».

Петровский обещает поддержку и выражает готовность издать приказ в письменной форме;

как и прежде, эта готовность так и осталась благим намерением.

Вечером того же дня я звоню Соколову. Уже одно только это моё дей ствие было глубоко ошибочным. Несмотря на прямое указание ректора, мне не следовало проявлять инициативу, а надо было дожидаться приглашения от филологического факультета. Соколов говорит: «Я получил приказ о 838 ча сах. Приходите в пятницу 1 декабря, будем его выполнять».

С этого момента я начал совершать одну ошибку за другой. От усталости я утерял лучшие интеллектуальные качества австралийских аборигенов и по верил в реальность будущего времени. Слова «будем выполнять» я воспринял слишком буквально. Тут сказались и моё подсознательное желание так их воспринять, и моя математическая ограниченность. Математики буквально понимают смысл своих формул и склонны распространять этот буквализм на естественный язык. Филологи же (в особенности же литературоведы, к которым принадлежал и А. Г. Соколов) привыкли воспринимать речения во всей прелести их многозначности. «Будем выполнять» Соколова могло зна чить для него: ‘посмотрим, что можно сделать с учётом новых пожеланий нашего ректора’. Однажды, во время моего довольно напряжённого обсу ждения с Соколовым проблем ОСИПЛа и роли математики на этом отделе нии, он мне сказал примерно следующее: «А вообше неизвестно, сохранится ли это отделение. Вот в Ленинграде отделение математической лингвистики уже закрыли». Я испытал шок от этой неожиданной и неприятной новости и был деморализован. Выйдя от Соколова, я стал соображать, кому бы позво нить в Ленинград, чтобы получить наиболее компетентную информацию о Воспоминания и наблюдения причинах ликвидации отделения. Когда, наконец, я дозвонился в Ленинград, оказалось, что нет даже намёка на сообщённое мне Соколовым событие. Не думаю, чтобы он меня сознательно обманывал. Просто он имел более широ кое, нежели я, более гуманитарное вдение действительности. Мне бы вспо и мнить этот эпизод и принять его во внимание. Но я не вспомнил и не принял.

Когда 1 декабря я явился к Соколову, мне следовало бы попросить его вы дать мне утверждённый им учебный план. Вместо этого я стал настаивать, чтобы учебный план был утверждён ректором. Меня можно было понять: я хотел, чтобы бумага, по словам профессора Филиппа Филипповича Преобра женского, была окончательной и фактической, | но моё требование сразу обидело Соколова. Наверное, надо было ничего не требовать и даже не про сить, а послушать, чт скажет декан, и потом доложить ректору. Но я уже о безумно устал от этого бессмысленного качания маятника. К тому же весь разговор мне сразу стал не нравиться. Оказалось, что пресловутые 838 ча сов Соколовым как бы забыты, и мне стали называться другие, меньшие цифры, которые, постепенно возрастая в ходе разговора, дошли до цифры в 784 часа (т. е. до той цифры, которую я предлагал весной в своих поправках к учебному плану, представленному Звегинцевым на заседание Учёного со вета 26 мая). Окончательно же я потерял равновесие, когда понял, что эта последняя цифра выдаётся за тот объём, в котором происходит преподава ние математики на момент разговора;

на самом же деле реальный объём был значительно меньше, так как его сокращение произошло сразу для всех годов обучения (чт, как я уже отмечал в 3, было недопустимо с организа о ционной точки зрения). Мало по малу тон нашего разговора становился всё более резким (за что я себя виню). Масло в огонь подлил мой категориче ский отказ принимать в зимнюю сессию зачёты и экзамены у тех, кто был провален Шихановичем. Я сообщил Соколову, что обо всём доложу ректору (вспомним его напутствие мне за два дня до того), и тщательно согласовал с Соколовым, чт именно я доложу. К концу нашего разговора в кабинет о вошла О. С. Ахманова, которая потом сообщила мне, что после моего ухо да Соколов сидел молча бледный, а потом прервал молчание и проговорил:

«Чт, он издеваться надо мной приходил?». На следующий день он написал о на официальном бланке факультета злую бумагу на имя ректора, каковую бумагу отнёс ректору, показал ему, но не оставил.

Я решил посоветоваться со своим приятелем Владимиром Георгиевичем Кармановым, административную опытность которого ценил чрезвычайно высоко. Формально Карманов числился доцентом мехмата и заместителем заведующего отделением математики, но эти скромные должности не отра жали его подлинного величия. В августе 1966 г. в Москве проходил очеред ной Международный конгресс математиков (такие конгрессы происходят раз в четыре года);

Петровский был председателем Оргкомитета Конгрес са, а Карманов | его генеральным секретарём, и именно на нём лежала Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

вся организационная работа по проведению Конгресса. Карманов дал мне разумный совет. По его мнению, параметры математической части учебно го плана ОСИПЛа должны исходить не от меня, а от наиболее компетент ного в области математики подразделения МГУ | отделения математики механико§математического факультета. И вечером 6 декабря мы с Карма новым сидели в приёмной заведующего отделением математики академика П. С. Александрова. Художественная деталь. Пока мы с Кармановым ждём приёма, прибегает | именно прибегает, а не приходит, | лаборантка кафе дры математической логики и вручает мне конверт, на котором надписано:

«Лично Владимиру Андреевичу Успенскому от И. Г. Петровского». Я холо дею | но внутри конверта всего лишь просьба прочесть несколько лекций для студентов гуманитарных факультетов (на мехмате аналогичные конвер ты получили А. Н. Колмогоров, П. С. Александров и Б. В. Гнеденко.) Я вышел от Александрова, унося с собой подписанный им документ Ђ 21§185 от 6 декабря 1967 г., напечатанный на официальном бланке ме ханико§математического факультета. Привожу его с купюрами, которым, чтобы не утомлять читателя, я подверг аннотации всех перечисленных в документе дисциплин, кроме первой:

РЕКОМЕНДАЦИИ отделения математики механико§математического факультета МГУ относительно математических дисциплин, преподаваемых студентам отделения структурной и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ.

Отделение математики рекомендует включить, в качестве отдельных дисциплин, в учебный план отделения структурной и прикладной лингви стики следующие дисциплины:

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ГЛАВЫ ЭЛЕМЕНТАРНОЙ МАТЕМАТИКИ Введение в математический язык (уточнение логических союзов, употре бление переменных, основные знаки), понятие о множестве, комбинато рика, метод координат, графики функций.

(5 часов в неделю в 1§м семестре.) ЭЛЕМЕНТЫ ВЫСШЕЙ МАТЕМАТИКИ..

.

(6 часов в неделю во 2§м семестре и 6 часов в неделю в 3§м семестре).

ТЕОРИЯ ВЕРОЯТНОСТЕЙ (С МАТЕМАТИЧЕСКОЙ СТАТИСТИ КОЙ И ТЕОРИЕЙ ИНФОРМАЦИИ)..

.

(5 часов в неделю в 4§м семестре и 6 часов в неделю в 5§м семестре.) Воспоминания и наблюдения ВВЕДЕНИЕ В СОВРЕМЕННУЮ АЛГЕБРУ..

.

(5 часов в неделю в 6§м семестре.) ТЕОРИЯ АЛГОРИФМОВ..

.

(6 часов в неделю в 7§м семестре.) МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА..

.

(6 часов в неделю в 8§м семестре и 4 часа в неделю в 9§м семестре.) В конце каждого семестра целесообразно проводить как зачёт, так и экзамен по соответствующей математической дисциплине.

Заведующий отделением математики академик (П. С. АЛЕКСАНДРОВ) Вот с этими авторитетными рекомендациями я на следующий день, 7 де кабря, отправился к Петровскому. В его кабинете уже находился Алексан дров, пришедший по своим делам, но оказавший мне во время аудиенции моральную поддержку. Петровский встретил меня сурово. Он объявил мне, что я поставил его в тяжёлое положение, так как обидел Соколова. Кровь ударила мне в голову. Мне показалось, что Петровский меня предал. Разве не он послал меня к Соколову с чрезвычайными (так мне казалось) полномочия ми? Разве не он не пожелал внять моим предупреждениям, что его указания Соколову не будут выполнены? Т, как глупо я вёл себя 1 декабря в кабинете о Соколова, было мною начисто забыто. И я стал чуть ли не кричать на Пе тровского. Александров меня успокаивал. Зашедший в кабинет могуществен ный проректор по общим вопросам Унанян, отвечавший за хозяйственную и финансовую работу, ретировался, увидев столь нестандартную сцену. Как она, эта сцена выглядела со стороны, было потом описано Александровым.

«Маленький ректор а Петровский был невысокого роста. | В. У. вжался в большое кожаное кресло, а Успенский наступал на него, бессвязно что§то выкрикивая». Этот эпизод я не могу вспоминать без стыда. (Может быть, если я сейчас выговорюсь, то, как учит психоанализ, буду вспоминать его с меньшим мучением.) В тот день моё безумие продолжалось ещё несколько часов. Петровский ушёл по своим ректорским делам на биолого§почвенный факультет, а я ме тался, то оставляя в кабинете Петровского какие§то бумаги, то их же оттуда забирая. Около 8 вечера Петровский вернулся. Он принял нескольких чело век, а затем, по моей настоятельной просьбе, меня. К этому времени я уже Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

проглотил три таблетки срочно купленного в университетской аптеке ада лина (сегодня упоминание об этом успокоительном можно найти только в старых фармацевтических справочниках). Я извинился перед ним и сказал, что готов, если будет на то воля Петровского, извиниться перед Соколовым.

Однако этим я не ограничился. Я объявил, что считаю себя наказанным за то, что поверил ему, Петровскому. Что не могу согласиться с тем, что одного только визита декана к ректору оказалось достаточным, чтобы он, ректор, поменял своё мнение. Что умею работать только в условиях жёсткого регла мента, а не того хаоса, который имеет место на филологическом факультете.

Что т, что происходит, это маленький участок борьбы за правду (сегодня, о через 34 года, усматриваю в этом своём заявлении элементы демагогии). И что я и так уже пошёл на компромисс и дальнейшие уступки с моей стороны невозможны. И много чего ещё я говорил | возможно, впервые столь отчё тливо. Кончилось всё тем, что Петровский позвонил Соколову и велел ему и мне явиться к нему в субботу 9 декабря в 11 часов 30 минут.

И вот настаёт суббота. В половине двенадцатого мы с деканом Соколо вым сидим в приёмной ректора МГУ и ведём вежливый разговор о погоде. В полдень Петровский нас принимает. В присутствии Петровского я извиня юсь перед Соколовым. Петровский берёт в руки «Рекомендации» отделения математики и пишет на них три резолюции, снабжая каждую из них датой и своей подписью. Примерные тексты этих резолюций таковы:

«А. Г. Соколову. К 5.I.68 представить уточнённый план ОСИПЛа, преду смотрев не менее 800 ч. математики».

«Для составления плана создать комиссию в составе: Ахманова, Звегин цев, Зализняк.» (Мне было предложено войти в состав комиссии, но я отка зался.) «С рекомендациями отделения математики в основном согласен».

Соколов говорит, что план будет готов к последнему в текущем году заседанию Совета филологического факультета, каковое назначено на 22 де кабря, и приглашает меня принять участие в этом заседании. Я отказываюсь весьма решительно. И даже Петровский, к которому Соколов обращается за помощью, не может меня переубедить. «Вы ведёте себя, как женщина», | в сердцах говорит мне Петровский. Аудиенция окончена. Документ со своими резолюциями Петровский вручает Соколову, а тот (очень грамотно!) немед ленно передаёт его референту ректора Анастасии Порфирьевне Новичковой и просит, чтобы документ был направлен ему официально. Анастасия Пор фирьевна при мне списывает в специальную книгу резолюции Петровского.

Выйдя из приёмной, мы с Соколовым ещё около часа довольно дружелюбно разговариваем в коридоре. Тут я впервые узнаю о существовании его письма Петровскому от 2 декабря с жалобой на меня. А мне Соколов жалуется на Шихановича. А также говорит, что теперь вся ответственность ляжет на только что созданную комиссию трёх.

Воспоминания и наблюдения 14 декабря я по другим делам кратко вижусь с Петровским, он спраши вает, как дела, я отвечаю: «Надеюсь, что всё в порядке». Как оказалось, мой ответ был поспешным.

Все документы поступили к Ахмановой как к главе комиссии. К ней по ступили все варианты учебных планов, вся моя переписка с ректором, реко мендации отделения математики с ректорскими резолюциями. Кроме того, к ней поступили документы, которых я ранее не видел: подлинник письма Соколова ректору от 2 декабря с жалобой на меня;

письмо Звегинцева Соко лову с возражениями на мой проект учебного плана, с замечанием (отчасти, подозреваю, справедливым), что я присваиваю себе функции руководителя отделения, и с заключением, что контакт его кафедры со мною невозможен;

письмо Соколова Ахмановой, Звегинцеву и Зализняку с сообщением о всех трёх резолюциях ректора. Всё это я узнаю от Ахмановой.

С Ольгой Сергеевной Ахмановой я был знаком через своего брата Бориса Андреевича Успенского, чьим научным руководителем по аспирантуре она была. Она была яркой личностью. Кафедру английского языка, которой она заведовала 36 лет (с 1946 г. по 1982 г.), она держала железной рукой. В 1954 г.

в издательстве Московского университета вышло её «пособие для филоло гических факультетов» под названием «Английский язык» и под титульной редакцией В. А. Звегинцева;

эта содержательная книга, снабжённая примера ми, упражнениями и «основным словарём первого концентра», замечательна малостью своего объёма | 119 страниц, из коих собственно грамматика за нимает страницы с 63 по 79 (правда, с вклеенной таблицей спряжения). Её «Словарь лингвистических терминов» (М.: «Советская энциклопедия», 1966) я нахожу чрезвычайно полезным (и к тому же хорошо организованным). Усто явшаяся точка зрения на её английский, причём со ссылкой на природных англичан, состояла в том, что лучше неё говорит по§английски лишь коро лева. Она дружила с послом Её Величества, ходила с ним на ипподром и принимала его в своей коммунальной квартире в многоквартирном доме по улице Чайковского (ныне Новинский бульвар), что тогда воспринималось как нечто невероятное. На ежегодно снимаемой ею на лето даче в деревне Екатериновка (на Рублёвском шоссе, но ещё в черте Москвы) я встречался с Романом Якобсоном. В начавшейся впоследствии войне влиятельных фа культетских лингвистов со Звегинцевым 55 (в которой я сочувствовал Зве гинцеву) поведение Ахмановой было непристойным | близким к поведению партийной фурии. В 1967 г. общелингвистические и политические взгляды Ахмановой были мне ещё неизвестны. Было видно лишь, что Звегинцева она 55 Война началась после того, как в 1973 г. вышла книга Звегинцева «Язык и лин гвистическая теория», в которой, по словам А. Е. Кибрика, «автор мимоходом, но в довольно свободной форме высказывался о том, что он думает по поводу научных достижений некоторых своих коллег» ([ФФМУ], с. 359).

Серебряный век / Послесловие: 6. Осень 1967 г.

недолюбливает. Вскоре выяснилось, однако, что она недолюбливает и тех представителей «нового» языкознания, которых я надеялся увидеть привле чёнными к работе кафедры структурной и прикладной лингвистики.

Выяснилось также, что Ахманова хочет кардинально изменить учебный план в его лингвистической части, а эта лингвистическая часть мне в целом нравилась. Первоначальный её вариант был составлен при моём участии;

из менения же, внесённые в этот первоначальный вариант Звегинцевым, хотя и вызывали у меня возражения, были сравнительно немногочисленны и не меняли общей картины. Лингвистическая часть учебного плана была мне не менее | а, может, даже и более | дорога, чем часть математическая.

Поэтому позиция, занятая Ахмановой как по кадровым вопросам, так и по вопросам учебного плана, начинала меня пугать. Меня Ахманова упрекала в отсутствии чувства юмора в отношении складывающейся ситуации и убе ждала не относиться ко всему слишком серьёзно;

чувствуя её правоту в дан ном вопросе, я, однако же, не находил в себе сил последовать её советам. Но через несколько дней (19 декабря) Ахманова произнесла пророческие слова:

«Я предвижу, что всё останется по-старому». А вечером 22§го она позвонила мне домой, но, не застав, передала просьбу ей позвонить.

И вот, в субботу утром 23 декабря я позвонил Ахмановой чтобы, услы шать от неё следующее: «Вы будете смеяться, но Саррочка тоже умерла.

Алёша Соколов сказал мне в пятницу, держась за животик: "Мне позвонил Петровский и сказал: «Алексей Георгиевич, зачем эти комиссии?»\».

28 декабря я позвонил Соколову, и он объявил мне, что Петровский от менил комиссию. На мой вопрос, отменяется ли всё другое, Соколов отвечал:

«По§видимому.» | «Должен ли я организовывать преподавание в весеннем семестре?» | «Нет».

На следующий день, 29 декабря, я зашёл к Соколову с целью посмотреть его письменную жалобу на меня. Соколов показал мне этот документ | за нимающее почти две страницы письмо декана Соколова ректору Петровско му на официальном бланке филологического факультета с датой 2 декабря.

Однако списать письмо Соколов мне не дал, а дал только прочесть. Через несколько дней я составил по памяти краткое изложение письма:

Вы отдали мне распоряжение увеличить число часов по математике Но не говорится, до какого объёма! Цифра «838» в письме отсутству ет! | В. У., чтобы проф. Успенский мог вернуться на факультет. Проф.

Успенский разговаривал в ультимативном тоне, требовал утверждённый Вами план, не соглашался на им же предложенные 784 часа;

сказал, что не знает, что сейчас преподают, и потому не может принимать зачёты;

не входил в положение факультета и отказывался помочь. Поэтому сотруд ничество деканата с проф. Успенским невозможно;

последствия этого на Воспоминания и наблюдения совести проф. Успенского;

прошу передать преподавание математики на экономический факультет.

Вот так бесславно и бессмысленно закончилась для меня эта эпопея. В весеннем семестре 1967 г. я проиграл бой на ясно обозначенном ринге;

что же касается осеннего семестра того же года, то у меня возникло ощущение, что всё это время я просто махал руками и в результате проиграл бой с тенью.

Мне было грустно, что даже мой любимый ректор, при всём авторитете, которым он пользовался в Университете, даже он не смог ничего сделать.

Где§то я читал, что военный начальник отличается от гражданского тем, что должен добиваться исполнения своих распоряжений даже тогда, когда он уже сам осознал их неразумность. Петровский в моём ненаписанном романе уж точно не действовал по§военному. Мне было жалко потерянного времени и обидно, что я потерпел поражение в борьбе за правое, как мне казалось, дело. Но было ли моё дело правым? Ведь каждый склонен считать правым то дело, за которое он борется. И есть ли объективный критерий, отличающий правые дела от неправых? «Самих себя мы судим по нашим намерениям, а других по их действиям», | сказал американский юрист и дипломат Дуйт а Мроу. о Утром 14 февраля 1968 г. Александр Сергеевич Есенин§Вольпин был на сильственно увезён из своей квартиры в психиатрическую больницу (он на ходился на принудительном лечении почти три месяца и был выписан 12 мая 1968 г., в день своего 44§летия). Письмо с протестом, адресованное Мини стру здравоохранения СССР и Генеральному прокурору СССР и датирован ное 9 марта 1968 г., подписали девяносто шесть человек (по ряду причин это письмо часто называют «письмом девяноста девяти»). На подписантов (так в то время именовали лиц, подписывавших коллективные протестные письма) обрушились репрессии. В частности, на филологическом факультете нача лась кампания за увольнение Ю. А. Шихановича, бывшего в числе девяноста шести;

эта кампания завершилась его увольнением в конце июня 1968 г. с формулировкой «по профессиональной непригодности». Увольнение Шиха новича привело к дальнейшему ослаблению роли математики на ОСИПЛе.

Репрессии обрушились не только на каждого подписанта в отдельности, но и на механико§математический факультет в целом.57 Неприятности нача лись и у ректора, допустившего крамолу во вверенном ему партией и прави тельством Университете («партия и правительство» | ритуальная формула 56 Dwight Morrow (1873{1931): \We judge ourselves by our motives and others by their actions".

57 Причину этого обычно видят в том, что большинство подписантов были математи ками, а из этого большинства многие (полагаю, что не более тридцати) были со трудниками мехмата. На мой же взгляд, главная причина заключалась в последнем абзаце письма:

Серебряный век / Послесловие: 7. Физики и лирики тех времён). И для Петровского, и для декана механико§математического факультета Н. В. Ефимова 58, всё это время демонстрировавшего мне свою поддержку, вопрос о математике на филологическом факультете отошёл на третий, а то и на четвёртый план.

Физики и лирики 7.

Что§то физики в почёте, Что§то лирики в загоне.

Дело не в сухом расчёте, Дело в мировом законе, | написал Борис Слуцкий в 1959 г. в своём культовом 59 стихотворении «Физики и лирики». В печати шестидесятых годов возникла дискуссия, кто главнее, физики или лирики;

мир как бы разделился на физиков и лириков.

Разумеется, и слово лирики, и слово физики понимались в обобщённом смы сле | для обозначения, соответственно, гуманитариев и негуманитариев, так что, скажем химики, биологи и математики были физиками, а литера туроведы, историки и философы | лириками. («В соседнем подъезде живёт один мальчик, он тоже химик», | сказала мне, второкурснику отделения математики механико§математического факультета, первокурсница класси ческого отделения филологического факультета в октябре 1948 г.) Возможно, что мой описанный выше конфликт со Звегинцевым следует рассматривать в более широком контексте конфликта цивилизаций | циви лизации физиков с цивилизацией лириков. Мои действия в этом конфликте Ответ просим присылать по адресу: Москва-234, Ленинские горы, Московский государственный университет имени Ломоносова, механико-математический фа культет, на имя любого из числа подписавших это письмо.

58 А в декабре 1969 г. беспартийный и либеральный Николай Владимирович Ефимов [18(31).05.1910{14.08.1982], хороший декан и хороший человек, был смещён с поста декана и его место занял Пётр Матвеевич Огибалов. Про Огибалова говорили, что он обладает погонами генерала КГБ;

проверить это невозможно, но известно, что до войны он занимал должность начальника Первого (т. е. осуществляющего связь с госбезопасностью) отдела МГУ. Огибалов был знаменит, в частности, своим заявле нием, что национальный состав студентов мехмата должен отражать в процентном отношении национальный состав населения СССР;

на практике это означало про центную норму для евреев, так как не был замечено, чтобы Огибалов добивался должного (т. е. достаточно высокого) представительства, скажем, украинцев или узбеков.

59 Слово культовый употреблено здесь в значении, широко распространённом среди литературоведов и культурологов, но не обнаруженном мною в имеющихся под ру кой словарях. Вот какое толкование этого значения предложил Владимир Иванович Новиков: ‘являющийся одновременно и знаковым для определённой среды, и извест ным’.

Воспоминания и наблюдения можно охарактеризовать как неуклюжую попытку перетащить лингвистику из стана лириков в стан физиков или, ещё точнее, как ещё более неуклю жую попытку объяснить лингвистам, что хотя они родились внутри нации лириков и потому, естественно, считают себя лириками, на самом деле, он тологически, они суть физики.

Но даже если бы не было этих неуклюжей и ещё более неуклюжей по пыток, то сам по себе контакт математиков и филологов сопровождается если не конфликтом, то определённой дозой взаимонепонимания. И это со вершенно естественно: ведь они говорят на разных языках, с иной семан тикой и прагматикой. Единство плана выражения этих двух языков только усугубляет указанное взаимонепонимание.

В предыдущем параграфе я уже отмечал более широкое, чем у меня, более гуманитарное вдение действительности филологом А. Г. Соколовым.

и К сказанному там стоит прибавить, что для математиков (которые в вос приятии лириков являли собою, возможно, высшую степень физиков) харак терно одномерное различение истины и лжи;


они, математики, верят, что каждое осмысленное утверждение непременно является либо истинным, ли бо ложным. Математические суждения, действительно, очень чётко делятся на истинные и ложные, при том, что в процессах обычной человеческой ком муникации подобное деление часто размазывается. Эту бескомпромиссность своих профессиональных суждений математики непроизвольно переносят и на суждения иной природы. А потому для них граница между истиной и ло жью проходит с резкостью лунного терминатора. В этом смысле можно ска зать, что математики свалились с Луны. Таким образом, на риторический вопрос «Ты что, с Луны свалился?» математик должен, стыдливо потупясь, отвечать утвердительно.

Математики всё это понимают, отчасти своей лунностью гордятся и лю бят рассказывать такой анекдот про себя самих. Летящие на воздушном шаре попали в бурю, потеряли ориентацию и находятся в бедственном поло жении. Им важно понять, где они находятся, чтобы решить, совершить ли немедленное приземление или, напротив, лететь дальше в надежде на лучшее.

Они летят низко над землёй и замечают внизу людей. «Где мы?» | кричат они вниз. И получают ответ: «Вы на воздушном шаре». Порыв ветра уносит их дальше. «Мы не узнали, где мы, зато узнали профессию этих людей, | утешают они себя. | Это математики». | «Но почему?» | «Потому что их ответ был совершенно точным и совершенно бессмысленным».

Чужие, непохожие цивилизации всегда притягивали путешественников.

Таким путешественником ощущал себя и я, переходя в конце сороковых го дов улицу Герцена (ныне это Большая Никитская) и попадая с механико§ма тематического факультета (Моховая, 9), где я был студентом, на филологи ческий факультет (Моховая, 11), на искусствоведческом отделении которого учились мои друзья. Один только узкий и неоднократно переламывающийся Серебряный век / Послесловие: 7. Физики и лирики коридор филфака, столь резко отличающийся от широких коридоров мех мата, создавал особую атмосферу. По крайней мере на одном из изломов в филфаковском коридоре возникал, выражаясь медицинским языком, дивер тикул, образующий как бы проходную аудиторию, не отделённую от кори дора стеной, а потому и дверью;

впоследствии, в начале 60§х годов, в этом дивертикуле происходили занятия А. А. Зализняка по русской морфологии.

Производила впечатление и факультетская стенная газета «Комсомолия», длина которой не позволяла ей ограничиться лишь одним коленом коридо ра и принуждала её переламываться вместе с последним. При такой форме газеты воспринималось как нечто естественное сопутствующее объявление, гласящее (с точностью до дней недели): «Очередной литературный вторник "Комсомолии\ переносится с четверга на пятницу».

Некая присущая коридору загадочность, сочетаемая с его же многолюд ностью, устраняла сомнения в достоверности предания о пари на сдачу экза мена по неизвестному предмету. Суть пари была такова. Участника пари ве ли с завязанными глазами по коридору и внезапно, сняв повязку, вталкивали в аудиторию, в которой шёл экзамен по предмету, название которого не было заранее известно втолкнутому. Он должен был, сориентировавашись на ме сте, сдать этот предмет на положительную оценку. Само собой, на мехмате такое было бы совершенно невозможно;

максимум, что могли позволить себе мехматяне (не от трусости, а просто с учётом реальности) | это конкурс на то, кто громче выкрикнет слово жопа на занятии по военному делу. Поэтому условия филологического пари не могли не вызвать у мехматян почтитель ного восхищения. Впоследствии злые языки, развивая эту тему, предлага ли открыть на гуманитарных факультетах аспирантуру по специальности «оппонирование»: соискание учёной степени по этой специальности должно было состоять в том, что соискателю предлагается выступить оппонентом по диссертации, которую он не только не читал, но и не знает, о чём она, и название которой ему сообщают лишь в момент оппонирования | а, может быть, даже и вовсе не сообщают.

Почтительное восхищение вызывало у меня | в тех же сороковых го дах | и объявление следующего содержания: «Лица, желающие слушать про педевтический курс санскрита, благоволят поставить свои имена ниже». И подпись: «профессор М. Н. Петерсон». И так мало поставивших свои имена!

(Кажется, среди них были Т. В. Булыгина, Т. Я. Елизаренкова, В. Н. Топоров, Вяч. Вс. Ивнов.) Объявление было написано от руки на небольшом листке а бумаги: автор объявления как бы и не предполагал, что понадобится много места для записавшихся.

В 1950 г. отделение искусствознания было передано на исторический фа культет и я перестал бывать на филологическом факультете.

Ныне меня занимает вопрос, сам ли Михаил Николаевич Петерсон вы вешивал своё объявление или же это делала кафедральная лаборантка. Дело Воспоминания и наблюдения в том, что когда я вернулся на филологический факультет уже не в каче стве праздного визитёра, а в качестве действующего лица | сперва осенью 1956 г. как один из руководителей семинара по математической лингвистике, а затем осенью 1960 г. как один из преподавателей ОТИПЛа | я заметил, что профессора не вывешивают объявлений сами. Для профессора филологии невместно самому, запасшись кнопками (да и где их держать? в кармане? в кулаке?) идти к доске объявлений и прикнопливать к ней бумажку. Не цар ское это дело. В математике же, как отмечалось в 3, «царского пути» нет, и там всё демократичнее. Там профессор не гнушался вывесить объявление сам. Когда Самуил Борисович Бернштейн 60 шёл по коридору филфака в бобрах и в почти боярской шапке, сразу было видно, что он профессор. На мехмате таких величественных профессоров не было 61. Вообще на шкале профессорства филологические профессора находились где§то между мате матическими и медицинскими. Тому из побывавших в клинике читателей, кому повезло увидеть там профессора, известно, что профессора сопрово ждает свита, а особо доверенная медсестра несёт на растопыренных руках накрахмаленное полотенце.

Этими мелкими штрихами я хочу подвести читателю к пониманию то го, что физик, приходящий к лирикам, испытывает культурный шок. Основу всякого культурного шока составляет, как известно, нарушение презумпций.

Если бы я вовремя понял, что я навязываю филологам презумпции, образо вавшиеся у меня вследствие пребывания в математической среде, всем было 60 С целью отличить слависта Самуила Борисовича Бернштейна (1911{1997) от Сергея Игнатьевича Бернштейна [2(14).01.1892{28.10.1970], автора замечательной статьи «Фонема» во 2§м издании Большой Советской Энциклопедии, первый именовался в филологических кулуарах Бернштейн красивый, а второй | Бернштейн умный.

61 Разве что Александр Геннадиевич Курош [6(19).01.1908{18.05.1971] выделялся вели чественностью осанки и внушающим уважение оглушительным сморканием в про странный носовой платок во время своих лекций (кстати сказать, блестящих). А, скажем, Андрей Николаевич Колмогоров никак не тянул на академика и, кажется, был этим обстоятельством весьма доволен. Во всяком случае, он с удовольствием рассказывал две истории про самого себя. Первая | о том, как в сороковых годах, когда он с рюкзачком шёл через лес со станции Тарасовка к себе в Комаровку, его ограбили (в частности, сняли с него часы | надо думать, единственный сравни тельно ценный предмет, который при нём был). Грабители вскоре были изловлены местной милицией;

они долго не могли поверить, что ограбили академика, а пове рив, заявили очень искренне, что если бы они только могли себе представить, что встреченный ими путник является академиком, то, конечно же, остереглись бы его грабить. Вторая история была о том, как в столовой какого§то южного санатория Колмогоров сидел за одним столом с неким майором. Железнодорожные билеты для выезда с курорта были в дефиците. Майор объявил, что он | как лицо, состоящее в майорском чине, | билет несомненно получит, а вот его соседу по столу билета, скорее всего, не достанется. Майор был изумлён, когда всё произошло в точности наоборот.

Серебряный век / Послесловие: 7. Физики и лирики бы легче. К числу таких навязываемых презумпций принадлежали не толь ко такие фундаментальные эпистемологические парадигмы, как отличение осмысленного от бессмысленного, истинного от ложного и т. п., но и неко торые чисто организационные представления. Ну, например, что занятия должны идти согласно имеющемуся учебному плану, что учебный план дол жен быть относительно стабилен, что при введении нового учебного плана этот новый план должен действовать лишь начиная с нового набора студен тов и т. п. Если бы я осознал, что все эти организационные представления, казавшиеся мне очевидными (а презумпции и обязаны казаться очевидны ми), на самом деле суть всего лишь продукт моего воспитания, если бы я вовремя это осознал... Ну, и что бы тогда было? Не знаю.

Вот ещё один пример небольшого культурного шока. Как§то в шестиде сятых годах я волею случая оказался на заседании одной из языковедческих кафедр филологического факультета. Обсуждалась кандидатская диссерта ция одного из аспирантов. Обсуждение шло доброжелательно, и рекоменда ция к защите вот§вот должна была быть принята. И вдруг кто§то из коллег кандидата в кандидаты наук задал вопрос | не из вредности, а от про стодушия: «Я только не пойму, какая у тебя диссертация, лексическая или грамматическая?». Эффект от этого невинного, казалось бы, вопроса был оглушительный. Оказалось, что без ответа на этот вопрос, на каковой автор диссертации затруднился ответить, не может быть и речи о рекомендации диссертации к защите. (Вот тут и был культурный шок: для «физика» совер шенно другие факторы могли бы служить препятствием к защите: ошибка;


недостаточная убедительность;

слабость результатов;

плагиат, наконец;

| но ничего этого здесь не было.) В комнате воцарилась тягостная атмосфера:

все искренне сочувствовали молодому человеку и сопереживали постигшее его несчастье. Как вдруг кто-то из присутствующих радостно воскликнул:

«Так она же лексико§грамматическая!». Все испытали ощущение миновавшей беды и заулыбались. Диссертация была немедленно рекомендована к защите.

Разумеется, культурный шок испытывает и лирик, приходя к физикам.

На рубеже 60§х и 70§х годов я вёл на мехмате семинар по теории вычисли мых функций. Как§то в нашу аудиторию заглянула студентка философского факультета, получившая двойку по математике и пришедшая на мехмат с це лью попытаться повторно сдать экзамен. Мне вспоминается её раскрытый от удивления рот. «Чт это, | прошептала она, | почему только мальчи о ки?» 62 В систему презумпций этой студентки входило выработанное ею за время пребывания на философском факультете представление о преоблада нии женского пола на любом занятии.

62 Страха ради иудейска, читай феминистска, заявляю: отсутствие девочек на моём семинаре надлежит объяснять не тем, что предмет превосходил их возможности, а тем, что он был недостоин их интереса.

Воспоминания и наблюдения Если ограничиться науками (и к тому же считать философию наукой), то философы, вне сомнения, представляют собою крайнюю степень лириков (подобно тому, как математики | крайнюю степень физиков). В 1954 г.

Московское математическое общество удостоило меня избрания в свои чле ны. Об этом я был извещён официальным письмом, напечатанным на бланке Общества;

письмо было составлено в изысканных выражениях и подписано Президентом Общества П. С. Александровым. У меня возникла презумпция, что так всегда и бывает. В конце 50§х годов А. Р. Лурия 63 предложил мне вступить в члены Московского психологического общества. Это предложе ние было сделано мне в стенах философского факультета, потому что до создания в 1966 г. отдельного факультета психологии все университетские психологи состояли на философском факультете;

психология считалась как бы частью философии (с вытекающими из такой точки зрения последстви ями). Я с благодарностью согласился и написал под диктовку Александра Романовича соответствующее прошение, которое ему и передал. В силу при сутствия у меня вышеуказанной презумпции я ожидал официального изве щения о моём новом статусе. Ничего не получив, я решил, что дело заглохло.

Однако через несколько лет мне было прислано уведомление о наличии у меня многолетней задолженности по членским взносам. Потом эти уведом ления повторялись. Последний раз, чуть ли не через десять лет после моего прошения, я получил грозное предупреждение, что если я немедленно не по гашу задолженность, то буду лишён права избирать и быть избранным на Всесоюзный съезд психологов. По§видимому, все эти годы я был членом Мо сковского психологического общества. Впрочем, о своём исключении из него я тоже не получил уведомления.

Однако, отмечая культурные (или культурологические, т. е. с удовлетво рением фиксируемые культурологией) различия между физиками и лирика ми вообще и математиками и филологами в частности, не упустим и заме чательных примеров их плодотворного единения, а точнее | личной унии.

Мы приведём три такие примера, два из XVIII века и один из наших дней.

Пример первый: Ададуров Откроем на с. 660 «Математический энциклопедический словарь» (М.:

«Советская энциклопедия», 1988). Читаем:

АДАДУРОВ, А д о д у р о в Василий Евдокимович [15(26).3.1709, Новгород, | 5(16).11.1780, Петербург] | русский математик, почётный 63 Александр Романович Лрия (1902{1977) | психолог, один из основателей нейро у психологии, профессор философского факультета МГУ с 1945 г. Впоследствии | зав. кафедрой нейропсихологии психологического факультета МГУ (с 1967 г.), ино странный член Национальной академии наук США (с 1968 г.).

Серебряный век / Послесловие: 7. Физики и лирики чл. Петербургской АН (1778), первый русский учёный, избранный адъ юнктом АН (1733{41) 64 Был попечителем Московского ун§та. Занимался вопросами преподавания математич. наук. Перевёл (СПБ, 1740) на рус ский язык 1§ю часть «Арифметики» Л. Эйлера. Издал первые правила русской орфографии.

• Ю ш к е в и ч А. П. История математики в России до 1917 года, М., 1968.

Там же | силуэт Ададурова работы неизвестного художника.

Итак, заслуги Ададурова перед математикой достаточны для того, что бы ему была посвящена статья в биографическом разделе «Математического энциклопедического словаря». Однако заслуги Ададурова перед отечествен ным языкознанием никак не меньше, чем перед отечественной математикой.

Могут возразить, что факт издания Ададуровым правил орфографии нельзя считать доказанным. «Но независимо от того, было ли и з д а н о сочине ние Адодурова о правилах российской орфографии, самый факт написания им подобного сочинения... не подлежит сомнению. Соотнося показания Адодурова и [Н. И.] Новиква, мы можем заключить, что это сочинение было о закончено в 1740 или в 1741 г., но начато было до этого» ([Б.У.] 65, с. 30{31).

В приведённой статье из «Математического энциклопедического словаря»

сказано, хотя и весьма сжато, о роли Ададурова (Адодурова) в преподавании математики. О его преподавательской роли в языкознании читаем в [Б.У.] на с. 45{46:

По сенатскому указу в июле 1737 г. Адодурову было поручено дважды в неделю обучать при сенате сенатских и коллежских юнкеров «граммати ки славянской и латыни читать»;

можно полагать, однако, что речь шла в действительности об обучении р у с с к о м у языку, так как в акаде мическом реестре на 1737 г. (от 31 декабря 1737 г.) указывается. что адъюнкт Адодуров «обретающихся при правительствующем сенате юн керов обучает по дважды в неделе в чтении и писании р о с с и й с к о г о д и а л е к т а». Уже в следующем 1738 г. Адодуров должен «российско му языку учить» в публичных лекциях, возобновляемых с 1 июня 1738 г.

в так называемом академическом университете, причём, по свидетель ству самого Адодурова, он принуждён «всё, что до того надлежит, с а м в н о в ь с о ч и н я т ь»..

64 «В 1733 г. А. первый из русских был признан адъюнктом математики», указывает «Новый энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона (т. 1, стлб. 414). | В. У.

65 Здесь и в дальнейшем так обозначается книга: Б. А. У с п е н с к и й, Первая рус ская грамматика на родном языке (Доломоносовский период отечественной руси стики). | М.: «Наука», 1975. | 232 с. Это лучшая из читанных мною книг моего брата, недостаточно, на мой взгляд, оценённая.

Воспоминания и наблюдения И там же в сноске на с. 45:

Достаточно знаменательно, наконец, и то, что именно Адодурову бы ло поручено в 1744 г. преподавать русский язык невесте наследника пре стола | будущей императрице Екатерине II.... Екатерина сообщает между прочим, что она по ночам «заучивала наизусть тетради», которые оставлял ей Адодуров.

Обратимся теперь к статье «Ададуровы (в старину Ододуровы)» в 1§м томе «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона. Мы узнаем про Василия Евдокимовича, что он... обратил на себя внимание знаменитого Бернулли 66, сделан был адъюнктом по кафедре математики и переводчиком при Академии.

... Кроме математических исследований, А. издал немало полезнейших переводов с иностранных языков и составил русскую грамматику.

Под русской грамматикой, упоминаемой в этой цитате из словаря Брокгауза{Ефрона, подразумевается, надо полагать, «краткая грамматика В. Е. Адодурова, изданная (... без указания автора) в качестве приложе ния к лексикону Вейсманна 1731 г. | на н е м е ц к о м языке» ([Б.У.], с. 8).

Лишь много спустя было обнаружено, что Ададуров является также автором первой русской грамматики на р у с с к о м же языке. Эту грамматику Ада дуров начал писать в 1738 г. и закончил не позже первой половины 1741 г.

([Б.У.], с. 49). Затем она была переведена Михаилом Грёнингом (Michael Groening) на шведский язык и издана в 1750 г. в Стокгольме под его именем, отчего и была известна в течение более двухсот лет как грамматика Грёнин га. Т, что подлинным автором грамматики Грёнинга является Ададуров, | о это замечательное открытие принадлежит Борису Андреевичу Успенскому, обнаружившему в Библиотеке Академии наук СССР написанную разными почерками рукопись, содержащую фрагменты ададуровского текста. Своё открытие его автор подробно обосновывает в монографии [Б.У.]:

Настоящая работа посвящена доказательству того, что первая грам матика русского языка, предназначенная непосредственно для самого его носителя, была написана не Ломоносовым 67 | как это считалось до по следнего времени | но ещё в 30§е годы XVIII в.

66 Имеется в виду Даниил Бернулли (1700{1782), автор основного уравнения гидро динамики (называемого уравнением Бернулли), работавший в 1725{1733 гг. в Пе тербургской академии наук (сначала на кафедре физиологии, а затем на кафедре механики). | В. У.

67 Как указывается в [Б.У.] на с. 11, «грамматика Ломоносова, хотя и обозначена на титульном листе 1755 годом, вышла первым изданием в январе 1757 г. Рукопис ный экземпляр этой грамматики был поднесён великому князю Павлу Петровичу 20 сентября 1755 г.» | В. У.

Серебряный век / Послесловие: 7. Физики и лирики...

Понятно, что данный вопрос имеет принципиальное значение: появле ние грамматики на родном языке знаменует кодификацию норм живой речи и представляет собой тем самым кардинальный этап в истории ли тературного языка.

([Б.У.], сс. 4 и 11) Прибавлю ещё, что проведённое в [Б.У.] доказательство является одновре менно и убедительным, и увлекательным.

Пример второй: Барсов Если Василий Ададуров определяется в энциклопедической статье как математик, то Антон Барсов, напротив, как лингвист. Читаем в 3§м томе 3§го издания «Большой Советской Энциклопедии»:

БАРСОВ Антон Алексеевич (1730, Москва, | 21.1.1791, там же) 68, русский учёный§лингвист и общественный деятель. Акад. Росс. АН (1783), проф. Моск. ун§та (1755).... Его гл. труд | «Краткие правила российской грамматики» (1 изд. 1771) в течение нескольких десятилетий служил осн. учебником рус. яз.... Б. принадлежит «Обстоятельная российская грамматика» (1783{88, неопубл. 69 )....

«XVIII в. в истории Московского университета осенён именами великих филологов М. В. Ломоносова и А. А. Барсова», | читаем мы во вступитель ной статье М. Л. Ремнёвой и А. Г. Соколова к неоднократно цитировавшемуся уже в настоящем Послесловии сборнику [ФФМУ]. В этой же статье напоми нается, что именно магистр Антон Барсов произнёс первую, после молебна, речь на состоявшемся 26 апреля (7 мая) 1755 г. торжественном открытии Мо сковского университета, причём сказал её на русском языке (последуюшие три оратора говорили соответственно на латинском, французском и немец ком языках).

Однако Барсов славен не только как филолог и оратор. С Барсова на чалось преподавание математики в Московском университете. Говоря со временным языком, Барсов был первым заведующим кафедрой математики Московского университета. Читаем в 5§м полутоме «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона:

Барсов (Антон Алексеевич) | ординарный профессор красноречия Московского университета, действительный член Академии наук...

68 Даты даются по старому стилю. | В. У.

69 Ныне опубликована под названием «Российская грамматика», см. ниже. | В. У.

Воспоминания и наблюдения получил под руководством отца своего основательное классическое обра зование;

учился сначала в Славяно§греко§латинской академии, а с 1748 г.

в С.§Петербургской академии наук. Получив степень магистра филосо фии и свободных наук, Б. преподавал некоторое время математику в академической гимназии и был корректором «Ведомостей», издаваемых Академиею;

в 1755 г. занял, во вновь основанном Московском университе те, кафедру математики, а в 1761 г. определён профессором красноречия.

...

И снова возвращаемся к статье М. Л. Ремнёвой и А. Г. Соколова:

Антон Алексеевич Барсов | учёный энциклопедической образован ности: прежде чем стать профессором по кафедре красноречия, он чи тал математику, сначала в Академии наук в Санкт§Петербурге, затем в Москве, при этом его уход из Петербургской Академии наук был вос принят как бедствие | в математике его некем было заменить. С другой стороны, полученное в Славяно§греко§латинской академии образование обеспечило ему глубокую филологическую подготовку. Один из первых русских математиков, он оказался талантливым и тончайшим филологом, способным педагогом, переводчиком, редактором. Он создал капиталь ный труд | «Российскую грамматику», которая, к сожалению, не была опубликована при жизни учёного и увидела свет лишь в наши дни.70 Эта работа свидетельствует о том, что, будучи последователем Ломоносова, Барсов пошёл дальше своего учителя в осознании и описании специфики норм русского литературного языка в их противопоставленности нормам как церковно§славянского языка, так и русского предшествующей поры.

Пример третий: четыре пары Браки, как известно, заключаются на небесах. Если принять эту пара дигму, то можно сказать, что само Небо благословило союз лингвистики и математики. Поясню сказанное.

Не без моего участия, механико§математический факультет МГУ еже годно направлял и направляет своих сотрудников и аспирантов на филоло гический факультет для преподавания на ОСИПЛе / ОТИПЛе. В результате счастливым образом сложились четыре супружеские пары, в каждой из ко их жена | выпускница ОСИПЛа / ОТИПЛа, муж которой в её студенческие годы преподавал ей математику. Вот эти пары:

Александра Александровна Раскина (выпуск 1965 г.) и Александр Дми триевич Вентцель;

70 Вот описание этого издания: А. А. Б а р с о в. Российская грамматика / Подготов ка текста и текстологич. комментарий М. П. Тоболовой;

Под ред. и с предисловием Б. А. Успенского. | М.: Изд§во Московского ун§та, 1981. | 776 c. | В. У.

Серебряный век / Послесловие: 7. Физики и лирики Марина Игоревна Воронцова (выпуск 1980 г.) и Валентин Борисович Шехтман;

Елена Игоревна Булин§Соколова (выпуск 1985 г.) и Алексей Львович Се мёнов;

Ксения Алексеевна Гилярова (выпуск 1998 г.) и Лев Дмитриевич Бекле мишев.

Все названные мужья стали учёными мужами, известными математика ми, докторами физико§математических наук.

Колмогоров, каким я его помню С чего начать?

Все трещит и качается.

Воздух дрожит от сравнений.

....

Ни одно слово не лучше другого О. Мандельштам, «Нашедший подкову»

1. Колмогоров на экране | 2. Колмогоров как чудо | 3. Колмогоров | оратор | 4. Письма Колмогорова | 5. Как я познакомился c Колмого ровым | 6. Колмогоров делает меня своим учеником | 7. Встречи с Колмогоровым в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах | 8. Болезнь и кончина Колмогорова 1. Колмогоров на экране Начну с письма читателя А. Лунина из Севастополя, опубликованного в газете «Известия» Ђ278 за 1985 г. на странице 6. Привожу его полностью:

«Советского математика Андрея Николаевича Колмогорова знает весь мир.

Один из создателей кибернетики Норберт Винер называл его своим учите лем, а у нас о нём, о его математической школе знают далеко не все. Три года назад я написал об этом руководителям программы "Очевидное | неверо ятное\. Со мной согласились. Редактор программы Лев Николаев сообщил, что такую передачу подготовят. Но её всё нет...»

Письмо это свидетельствует, что если действительно «мы ленивы и не любопытны», как укорял нас Пушкин, то всё§таки не поголовно. В письме Опубликовано в сборнике: Колмогоров в воспоминаниях / Ред.§сост. А. Н. Ширяев. | М.: Физматлит. | 1993. | С. 280{384.

Колмогоров, каким я его помню: 1. Колмогоров на экране слышна тревога, которую разделяю и я: как же так, среди нас жил (а к мо менту опубликования письма можно было сказать и «живёт» 1 ) великий учё ный, единственный, может быть, великий учёный, живший на территории нашей страны в качестве современника нашего послевоенного поколения, а мы | одни этого просто не знали, другие не понимали, третьи недопо нимали, а четвёртые, которые и знали, и понимали, не смогли донести до остальных. А ведь, если говорить честно, в Академии наук должна была бы быть Колмогоровская комиссия, как есть Пушкинская комиссия, и наряду с пушкиноведением должно существовать колмогороведение.

Писателю легче, чем учёному, быть знаменитым. Писатель воздействует на людей непосредственно, учёный же весьма косвенно (кроме того, писа тель скорее придумывает, чем открывает, а учёный скорее открывает, чем придумывает, и потому возникает ощущение, часто несправедливое, что от крыть мог бы и кто§либо другой).

Я не знаю, показали или нет сюжет про Колмогорова в программе «Оче видное | невероятное». Может быть, кто§нибудь это знает и сообщит мне.

Вообще этот текст включает в себя призыв ко всем, кто его прочтёт, вно сить свои поправки, уточнения и дополнения. Присылайте их, пожалуйста, автору по адресу: 119899 ГСП§3, Москва, Московский университет, Меха нико§математический факультет, Кафедра математической логики (это та кафедра, которой заведовал А. Н. Колмогоров на день своей смерти 2 ). Од нако 17 апреля 1988 г. по второй программе Центрального телевидения, в рамках цикла «Жизнь замечательных людей», была показана передача «Ака демик А. Н. Колмогоров». В передачу почти целиком вошёл фильм «Рассказы о Колмогорове» режиссёра Александра Николаевича Марутяна, выпущенный студией «Центрнаучфильм» в первой половине 1984 г.

В этом фильме, пока на экране показывают какие§то пейзажи, за ка дром у Колмогорова берут интервью. Голоса Колмогорова, впрочем, в филь ме нет: колмогоровские ответы произносит артист Э. С. Геллер 3 (хотя это и не оговорено в титрах). Пишу это для того, чтобы потомки, обнаружив этот фильм, не думали бы, что слышали голос Колмогорова 4. Первый во 1 Письмо опубликовано в московском выпуске «Известий» 5 октября, т. е. за два с не большим года до смерти Колмогорова.

2 © Теперь она называется «кафедра математической логики и теории алгорит мов».  3 Я никогда не видел Э. С. Геллера. Мне сказали, что это пожилой человек, за интел лигентность голоса выбранный для чтения колмогоровского текста.

4 Если уж говорить о неточностях, следует сказать ещё вот о чём. В фильме «Рассказы о Колмогорове» приведена схема путешествий Колмогорова. Эта схема дана на фоне географической карты. Так вот, показанная в фильме схема является зеркальным отображением истинной схемы, а потому её наложение на карту не соответствует Воспоминания и наблюдения прос интервьюера: «Кем Вы хотели стать в юности, Андрей Николаевич?»

Ответ: «Первой взрослой идеей моей будущей профессии было лесоводство.

Был довольно длинный период, когда наиболее увлекавшей меня перспек тивой было положение директора школы». Здесь я вспоминаю, что весной 1965 г. во время подмосковной прогулки между Комаровкой и Загорянкой Колмогоров сказал мне примерно следующее: «Для меня наиболее почтен на профессия и позиция сельского агронома, готового работать при любых условиях». Следующий вопрос, обращённый в фильме к Колмогорову: «Анд рей Николаевич! Как Вы относитесь к тому, что большинство людей не по нимает сущности предмета, которым Вы занимаетесь всю жизнь?» Вопрос правильный. Ответ Колмогорова: «Спокойно отношусь. Человечеству дости жения математики оказались нужными, ну и математикам она доставляет такое внутреннее наслаждение. По§моему, самое лучшее решение | мирное сосуществование. У меня был приятель, гуманитарий, с его точки зрения математики | такие полезные домашние животные;

надо относиться к ним именно с такой, утилитарной точки зрения».



Pages:     | 1 |   ...   | 32 | 33 || 35 | 36 |   ...   | 45 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.