авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

«Вестник Брянского государственного университета. №2 (2008): История. Литературоведение. Право. Языкознание. Брянск: РИО БГУ, 2008. 193 с. ...»

-- [ Страница 5 ] --

«Житие Евдокии-великомученицы» - чисто византийский образец агиографической литературы. Кто же такие великомученики и великомученицы? Так христианская церковь называет страдальцев и страдалиц, претерпевших особо тяжкие и продолжительные муки за Христа. Среди русских великомучениц, чтимых православной церковью, следует назвать Варвару, Екатерину, Параскеву Пятницу. Однако в древнерусской литературе мы не встре тим их жития, равно как и «Житие Евдокии-великомученицы». В древнерусской литерату ре есть «Житие преподобной Евдокии». Преподобный – это святой, достигший высоты мо нашеского делания и являющийся образцом поста и молитвы как основы монашеской жиз ни. Речь идет о монашеской аскезе как типе святости, которая предполагает отказ от мирских привязанностей, забот и стремлений и выбор следования Христу. Закономерен во прос о том, почему в древнерусском житии речь идет о преподобной Евдокии. Если вспом нить историю, то христианство как одна из трех мировых религий возникло в Римской им перии. Гонения на первых христиан были именно там. С жестокостью римских правителей в Европе могли поспорить только суды инквизиции. Русь же приняла христианство в году по византийскому образцу и тем самым предостерегла себя от социально политических процессов, протекавших в Европе. Именно поэтому такая агиографическая форма, как житие мучеников, не получила распространение в России. Аналогичные явле ния связывались, прежде всего, с почитанием на Руси так называемых юродивых.

Не следует забывать о том, что речь идет о женских житиях, в частности, о житиях мучениц – мартириях. Это особый тип жития, для которого существует определенная агио графическая схема. Одним из канонов архитектоники названного типа жития является пря Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) мое указание на физическую красоту героини: «Лицо ее было настолько красиво, что и ху дожник затруднился бы изобразить эту красоту» [4, с.36]. Находим соответствие в подглав ке Абрамова: «Высокая, рослая, румяная, зубы – как белые жернова, ну а глаза, когда без грозы, - небеса на землю спустились» [5, с.311]. Непременный атрибут житийной топики в мартириях – описание мучений святой: «После долгого препирательства святая осталась неодоленной в слове и непреклонной в вере. Тогда наместник велел повесить ее на дереве и четырем воинам жестоко бичевать. Воины взяли ее, обнажили до пояса и повесили» [4, с.65]. Подобное место отмечаем и у Абрамова: «Да, через все прошла. Через леса и степи, через пустыни и болота. От жары погибала, песком засыпало, на Колыме замерзала» [5, с.315].

В подглавке «Из жития Евдокии-великомученицы» содержится намек автора на ха рактер времени: Абрамов обращает читателей к многострадальному прошлому России – ре волюциям, репрессиям – через соотнесение с древними событиями.

Калина Иванович и его жена Евдокия подобны библейскому герою Иову, который претерпел множество лишений, ниспосланных Господом. Но это не стало основанием для того, чтобы отречься от Бога. Не отрекся от собственных жизненных принципов и Калина Иванович: «Да, я считал, что братская помощь – это первейший долг…» [5, с.397]. Несмот ря на все испытания Евдокия неотступно следует за мужем, осознавая, что это ее жизнен ный путь. И как подтверждение этому звучат слова Михаила Пряслина в разговоре с братом Петром: «… Я иной раз скажу: с умом надо было замуж выходить, Дусенька! … Дак знаешь она что? Как почнет-почнет чесать меня…» [5, с.400].

Помимо вышеназванных героев, которых можно отнести к великомученикам, следу ет назвать Евсея Мошкина. Евсей Мошкин – старик, возвратившийся в Пекашино по окон чании войны. Этот образ дан в восприятии Михаила Пряслина: «Он-то думал увидеть како го-нибудь доходягу, тень от человека, раз столько в лагерях отбухал, а тут – держите ноги:

пень смоляной. Щеки румяные, … в рыжей окладной бороде ни единой пожухлой волоси ны, и голова тоже медная, в скобку стрижена, подрубом» [1, с.222]. Данное описание созда ет в воображении образ некоего святителя. Таково было первое впечатление Михаила. Че рез некоторое время Пряслин увидел, что перед ним старик: «… И рука правая в трясучке, и кожа на шее сзади потрескалась…. Но все равно – впечатление засмолевшего, забуревшего пня, с которого, как вода, стекают и время, и всякие житейские невзгоды, осталось» [1, с.222]. Это потенциальный аргумент, позволяющий говорить о том, что перед нами, дейст вительно, человек, находящийся вне темпорально-событийного поля.

Много испытаний выпало на долю Евсея Тихоновича: «… Колхозники жалели Евсея.

Старик. Двух сыновей на войне потерял. Да сколько же еще мытарить и мучить человека?»

[1, с.419]. Оказалось, что это не последнее испытание. Мошкин был арестован за распро странение религии. Весьма ярок эпизод ареста Евсея, во время которого он уподобляется древним мученикам. И опять-таки эта сцена преломляется через воображение Михаила Пряслина, который, узнав об аресте Мошкина, спешит к нему и не застает дома: «Михаил вдруг вспомнил, как, подъезжая к сенопункту, он увидел трех человек,… а теперь он знал, что это были за люди. Конвой и Евсей…. Четкие, еще не смытые дождем следы казенных сапог виднелись в заулке. Следы вели на задворки – значит, Евсея увели задами» [1, с.418].

Образ «светло светлой и украсно украшенной» русской земли, могучего государства, которое сияет «светло», «аки в небе солнце» - один из центральных в древнерусской лите ратуре [3, с.8].

Мотив света в древнерусских литературных памятниках был ведущим компонентом формы произведений. Сам метафорический образ «света», «зари» заимствован из византий ской агиографической литературы. В древнерусской литературе функционирование данного образа было обусловлено необходимостью прославления христианской Руси, князей, защи щающих землю Русскую и приносящих славу ей, также необходимостью прославления под вигов ревностных поборников веры.

Литературоведение Слово «свет» с лингвистической точки зрения является полисемным, то есть много значным. Однако какое бы значение не было рассмотрено, в структуре каждого из них со держится архисема: свет есть не что иное, как лучистая энергия – энергия, исходящая в виде лучей и способная сделать видимым окружающее. Одним из значений лексемы «светлый»

как производной от вышеуказанной лексемы является значение «излучающий сильный свет». Таковы прямые значения слова «свет».

Как уже отмечалось, образ «света» выступает в качестве метафорического образа.

Метафора – это скрытое образное сравнение, уподобление одного предмета, явления друго му. Чаще всего речь идет о внешнем сходстве сравниваемых объектов. В древнерусской ли тературе метафоры иного типа: они касаются внутренней сущности сравниваемых объектов по преимуществу [6, с.455]. Так, в «Песнопении-похвале в честь Бориса и Глеба» отмечаем следующие строки:

Радуйтася, лукавого змия поправша, луча светозарна явистася, яко светило озаряюща всю землю Русьскую, всегда тму отгоняща, валяющася верою неуклоненою [7, с.24].

Приведенные сравнения «луч светозарный», «светило» не позволяют наглядно представить внешний облик Бориса и Глеба. Они направлены на выявление «сущности зна чения» русских князей: князья-братья прославляются за добродетель, за высокое чувство верности земле Русской.

Образ «света» имеет богословскую подоплеку. В Библии – в книге «Бытие» - написа но: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош;

и отделил Бог свет от тьмы» [8, с.1]. Традиционно святые представали окруженные ореолом – свето вой каймой, похожей на сияние. Наличие такой световой каймы служило указанием на бо гоизбранность.

Мотив света выступает важным компонентом структуры образов в тетралогии «Пряслины». Можно говорить о светоносных героях Абрамова. Причем элементы «света»

во внешнем облике героев представляют своего рода ключ к открытию их внутреннего ми ра. Среди таких героев – Лиза Пряслина. В одной из глав романа «Две зимы и три лета» на ходим строки: «Он [Михаил] посмотрел на мать, посмотрел на светлую голову сестры… Лизка еще ниже опустила голову. Светлые и крупные, как дробь, слезы катились по ее пы лающим щекам» [1, с.428-429]. Не случайно в данном эпизоде автор использует эпитет «светлый». Функция эпитета такова, что он незримо указывает на невиновность героини в сложившейся ситуации. Михаил смотрит на склоненную светлую голову сестры. Речь идет, конечно же, о цвете волос. Если исходить из того, что действие разворачивается в вечернее время и героиня занимает положение возле окна, то последние лучи солнца, возможно, па дают на ее склоненную голову, делая цвет волос ярче.

В словосочетании «светлые слезы» визуализируется одно из значений лексемы «светлый» - «яркий, прозрачный». Общеизвестно, что слезы представляют прозрачную жидкость. Но автору важно сделать акцент на то, что это искренние, «чистые» слезы. В этом случае контекстуальным синонимом слова «светлый» может стать слово «искренний».

Имя героини тетралогии отражает суть ее натуры. Если обратиться к этимологии данного имени, то следует отметить, что в переводе с еврейского Елизавета есть «почитаю щая Бога». Кроме того, в истории православия есть праведная Елисавета – супруга пророка Захарии, мать Иоанна Предтечи. Вполне обоснованно то, что во всех собственных действи ях Лиза Пряслина рукодствуется Законом Божьим: «Смятение охватило Лизу. Она подняла глаза к божнице в красном углу…» [5, с.275].

Через многое пришлось пройти Лизе и в военные и в послевоенные годы, но не очер ствела ее душа. По-прежнему героиня излучает внутренний свет, который озаряет дома, по ля – все, к чему она прикасается. Самое главное – сердца других людей. Неудивительно, что в одном из вариантов финала романа «Дом» представлен следующий эпизод: «Михаил Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) смотрит на Лизу в больнице, на ее глаза. Где, где он видел такие глаза? На иконе. И хотя он неверующий, но перед этой иконой он встал бы на колени. Когда были у людей такие глаза?

В войну. У Лизы они сохранились и после войны… И он снова почувствовал себя легким, живым…» [8, 78].

В рамках вопроса о светоносных героях образ Варвары Иняхиной также представля ет интерес. Если обратиться к имени героини, то следует отметить, что Варвара – имя рели гиозного содержания. Варвара – одна из великомучениц, почитаемых православной церко вью. Согласно преданиям о жизни святой Варвара приняла смерть за веру. Когда ее вели на место казни, то она обратилась к Господу с молитвой: «О Царь, услышь меня, рабу твою, и подай благодать Твою всякому человеку, который будет воспоминать меня и мои страда ния…» [10, с.26]. Во время молитвы раздался голос с небес, обещавший исполнение ее просьбы.

Святая Варвара – одна из тех женщин, на которую снизошла божественная благо дать: «Агнице всеблаженная Варваро, Божественне озарившися светом Святие Троицы Три солнечным» (ИН ТРОПАРЬ, ГЛАС 4).

Варвара Иняхина – героиня Ф. Абрамова – в отдельных эпизодах предстает на фоне солнечного света: «Солнце садится на верхушки розового сосняка. Варвара слегка щурит глаза…» [1, с.84]. Варвара смотрит на заходящее солнце и его отсветы «прикасаются» к смуглому лицу героини.

Общепринятым фактом является то, что свет и тепло, излучаемые солнцем, - виталь ная основа. Свет и тепло дарит жителям Пекашина и Варвара: «Варвара с пресерьезным ви дом поклонилась ей, как послушница игуменье, и первая прыснула со смеху. Женки заворо чались, заулыбались…. Она шагнула к Марфе и вдруг со смехом, дурачась, набросилась на нее, опрокинула навзничь.

- Куча, куча мала!.. – заголосили женки» [1, с.120].

Этой женщине будто бы и незнакомы уныние, тревога, что подчас вызывает осуж дение со стороны других людей: «…Терентия убили в прошлом году, а кто слыхал от нее стон? Правда, женки вписали ей это в строку: сердца нет» [1, с.228].

Кажется, что Варка – так ее называют в Пекашино – не успела попрощаться с юно шескими задором и беззаботностью: «…Варвара опять беззаботно заулыбалась…. Ничто не могло надолго омрачить ее душеньку. Ее и война-то, казалось, обошла стороной…» [1, с.46 47].

Но не скрывается ли за внешней веселостью и беспечностью деликатная, тонко чув ствующая натура? «А может, она назло всем чертям так делает? Слезу пускать да реветь – это каждый умеет. А ты вот попробуй рот скалить, когда у тебя сердце кровью обливается»

[1, с.228].

Необыкновенное жизнелюбие и непрекращающаяся молодость Варвары будут удив лять одних и раздражать других. В числе первых окажется юный Михаил Пряслин: «И, гля дя на ее моложавое, высветленное вечерним солнцем лицо, Михаил вдруг вспомнил давеш ние слова Егорши…» [1, с.228]. В структуре данной фразы отмечаем лексему «высветлен ное» - производную лексемы «свет». Солнце ярко освещает лицо героини, тем самым подчеркивается ее природная красота. В этом эпизоде Варвара не просто появляется на фо не солнечного света – само солнце высвечивает ее.

Весьма красноречив еще один эпизод: «Она [Варвара] шла по красной от вечернего солнца дорожке, и красиво, сполохами переливалось на ней голубое платье с белыми на шивками по подолу» [1, с.258]. Дорожка, «обрызганная» лучами закатного солнца, словно дорожка, озаренная небесным светом;

одежда пастельных тонов, переливы которой подоб ны северному сиянию, - все это рисует в воображении неземной образ. Следует подчерк нуть, что свет идет сверху и озаряет человека. Это своеобразная благодать, ниспосланная Богом избранным людям.

Обратимся к названиям романов, составляющих тетралогию «Пряслины». Заголовок, как правило, является словесным обозначением сути чего-то. Однако не всегда перед нами Литературоведение буквальное словесное воплощение содержания, то есть пропорциональное соотношение «внешней» и внутренней формы. Подчас название произведения исполнено глубокого сим волического смысла. Название закодировано автором, и нужно расшифровать его.

Первый роман тетралогии – «Братья и сестры». Данное название многоаспектно.

Среди прочих аспектов можно выделить следующий: приведенное название относит нас к временам Древней Руси. Оно обнаруживает связь с церковным богослужением и монастыр ским обиходом. «Братья и сестры» - это типичное обращение священнослужителей к пастве.

Такого рода «формулы» церковного этикета отражают сущность одной из догм христианст ва: все люди равны друг перед другом, являются братьями и сестрами. Подобные взаимоот ношения предопределяют и соответствующий тип поведения: взаимопонимание, помощь, часто способность к великому самоотречению и самопожертвованию ради близкого челове ка.

Кроме того, вышеуказанное сочетание слов звучало в речах князей-правителей, адре сованных жителям государства и содержащих призыв к объединению сил и защите не толь ко территориальной целостности, но и христианской веры в борьбе с врагом: «… лепо естъ нам, братие, положите главы своя за правоверную веру християньскую, да не прияти будуть грады наши погаными, не запустеють святыя божия церкви, и не разсеяни будем по лицу всея земля…»;

«Снидемся, братия и друзи и сынове рускии, составим слово к слову, возве селим Русскую землю… и воздадим поганому Мамаю победу…» [7, с.150, 130].

В названии романа Ф. Абрамова заключено указание на семейство Пряслиных – дей ствующих лиц всей тетралогии – 3 братьев и 3 сестер. На протяжении романного повество вания мы наблюдаем формирование, развитие и становление отношений внутри этой семьи – между братьями и сестрами. Следует отметить ряд временных изменений в структуре от ношений этих героев, ведущих к разобщению: «Сестры, о которой вы тут про себя вздыхае те, у меня больше нету. Скоро два года, как к дому своему близко не подпускаю» [5, с.270].

Эти слова произносит старший брат Михаил, и говорит он о сестре Лизе – человеке, с кото рым прошел через все испытания военных и первых послевоенных лет.

Братские распри имели место и в Древней Руси: «… Приде Володимиръ съ варяги Ноугороду, и рече посадникомъ Ярополчимъ: «Идете къ брату моему и рцете ему: «Воло димеръ ти идеть на тя, пристраивайся противу биться…» [7, с.218]. Они «ослабляли» людей, поскольку люди могут представлять реальную «силу» только тогда, когда являют собой единство, когда нет расхождений между их мыслями и действиями: «Тогда… сеяшется и растяшеть усобицами;

погибашетъ жизнь Даждьбожа внука;

въ княжихъ крамолахъ, веци человекомь скратишась» [11, с.79].

Подобное прослеживаем и в тетралогии Ф. Абрамова: непонимание между Михаи лом Пряслиным и Лизой дистанциирует их. Вследствие этого в отношениях между братом и сестрой образуется своеобразная брешь, которая делает уязвимым каждого из героев перед испытаниями временем. Речь идет о послевоенных годах, когда на первый план для людей выдвигается удовлетворение материальных потребностей, но не духовных. Некоторое разъ единение в силу жизненных обстоятельств между героями приводит к тому, что брешь на чинает заполняться эгоцентрическим началом, которое направлено на удовлетворение мате риальных потребностей: «… И вслед за тем горделивым взглядом он [Михаил] обвел гор ницу, или гостиную, как сказали бы в городе. Все новенькое, все блестит…» [5, с.267].

Подчеркиваем в структуре приведенной фразы словосочетание «горделивым взглядом», в семантике которого можно выявить коннотативный компонент: «горделивым взглядом об вести» значит обвести взглядом, преисполненным гордости за то, чем владеешь, надменно сти. Контрастным по отношению к данному описанию дома Пряслиных выступает описа ние их старого дома: «… Стены в избе еще голые – нечем оклеить, газету с трудом на куре во раздобудешь…. И еще раз он [Михаил] улыбнулся, когда… наткнулся глазами на новый стояк у печи с карандашными пометками и ножевыми зарубками. Живут Пряслины!» [1, с.214]. Сразу же отмечаем в этом эпизоде отсыл к древнему времени, когда письменность не Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) была распространена. В то время люди оставляли метки в разных местах и тем самым осу ществлялась связь поколений.

Говоря о разъединении между героями, важно отметить, что это некоторое разъеди нение. Значит, не все потеряно для Михаила. Как доказательство этого в записи одного из возможных вариантов финала романа «Дом» находим момент, когда Михаил Пряслин, на ходясь у постели умирающей сестры, осознает собственные ошибки: «К черту сытость, дом.

Верните прошлое. Верните согласие в душе, братство. Сделайте меня опять таким, чтобы я нес все муки и заботы за братьев, за сестер. Сделайте меня человеком…. Сыт я, господи, набито брюхо хлебом. Хлеба духовного дай» [9, с.65].

В романе «Братья и сестры» речь идет не только о собственно родственных отноше ниях, в которых состоят герои. События, представленные на страницах этого романа, воз вращают нас к военному 1942 году. Именно название произведения «вводит» читателей в атмосферу военного лихолетья и сразу же указывает на духовную силу, которая была глав ной опорой людей, настигнутых такой трагедией. Эта духовная сила стала возможной бла годаря людской сплоченности. В этом плане знаковым является диалог Новожилова и Лу кашина – людей, занимающих руководящие должности. В речи Новожилова фигурирует лексема «брат», выполняющая функцию обращения. В данном обращении содержится ак цент на равноправное положение участников диалога.

Существует устойчивое выражение «на войне как на войне», в котором визуализи руются два лексических значения. Одно из них – «война со всеми ее тяготами и последст виями». Война – это всегда борьба, ориентированная на достижение цели. Часто борьба вы зывает к жизни «чувства», ранее неизвестные человеку, или обостряет имеющиеся. Как пра вило, это деструктивные «чувства», к числу которых относятся жестокость, предательство.

Именно эту мысль высказывает Новожилов: «Вот, говорят, война инстинкты разные пробу ждает в человеке. Приходилось, наверно, и тебе читывать. А я смотрю – у нас совсем на оборот» [1, с.129]. Как бы парадоксально это ни звучало, но «люди из последнего помогают друг другу». В речи Новожилова прослеживаем ключевую религиозно-философскую мысль не только романа «Братья и сестры», но и всей тетралогии: «… И такая совесть в народе пробудилась – душу у каждого насквозь просвечивает. И заметь: ссоры, дрязги там – ведь почти нет. Ну как тебе сказать? Понимаешь, братья и сестры… Ну, понимаешь, о чем я ду маю?» [1, с.199]. Благодаря чему во время войны сложился союз, внутри которого все люди были братьями и сестрами? Это произошло благодаря наличию древнейшей духовной ос новы крестьянского бытия – христианской этики с ее непреходящими заветами добра, люб ви, сострадания, прощения.

Эти суждения показались Лукашину несколько наивными и путаными, но при этом взволновали его: «… Ему показалось, что секретарь выразил примерно те самые мысли, ко торые не раз приходили в голову и ему» [1, с.199]. Действительно, Лукашин размышлял не однократно над вопросом о том, что дает такую силу жителям Пекашино: «… Другая, вели кая, неведомого доселе размаха сила двигала людьми…» [1, с.148]. Именно согласие и еди нение людей, предполагающие «гармонию полной слитности с общим каждого человека», хранит в себе огромный духовный потенциал, который в полной мере реализуется в экстра ординарных ситуациях, подобных 1942 году. Кажется, ответ на вопрос Лукашина был най ден.

Название второго романа тетралогии – «Две зимы и три лета» - также представляет интерес. В составе этой номинации лексема «лето» требует некоторых уточнений. С точки зрения современного русского языка слово «лето» однозначное: лето – самое теплое время года, следующее за весной и предшествующее осени. Однако в древнерусской литературе данная лексема входила в структуру так называемой погодной записи в летописи: «В лето 6391. Поча Олег воевати деревляны, и примучив а, имаше на них дань, по черне куне» [7, с.123]. Если исходить из этого контекста, в семантическом плане слово «лето» обнаружива ет еще одно значение – «год». В названии абрамовского романа приведенная лексема вы ступает именно в значении «год»: «три лета», то есть три послевоенных года. Это особое Литературоведение время – время восстановления духовных и физических сил, растраченных в годы войны.

Кроме того, подтверждение этому можно найти и в текстовой структуре тетралогии: «… Да и что такое одно лето? А за этим летом был сорок третий год, а за сорок третьим был сорок четвертый. Ух год! Мох ели, заболонь сосновую толкли. А за сорок четвертым – сорок пя тый» [1, с.423]. В приведенной цитате под «летом» подразумевается 1942 год – самый на пряженный в рамках военных четырех лет.

Издревле военные события расценивались как незаконно нарушающие размеренный ход жизни. При этом сами люди – разумные создания – позволяют им вторгаться в пределы собственной мирной жизни. В связи с этим следует вспомнить «Слово о полку Игореве».

Автор «Слова» подводит к мысли о том, что все конфликты военного характера наносят ущерб, в первую очередь, народу – «ратаям» (пахарям в Древней Руси), их земледельческо му труду: «… Тогда по Русской земли ретко ратаеве кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче…» [11, с.78]. В первом романе тетралогии Абрамова «Братья и сестры»

выявляем аналогичную мысль: «Сначала было руки опускались: нет народа…. А тут, как на грех, еще поломалась косилка…. В двадцатых числах июля… подкатило неожиданное сча стье…. выехала группа Софрона Игнатьевича… Под горой стало людно, как до войны» [1, с.118].

Батальные сцены в древнерусской литературе сопровождались яркими картинами природы, исполненными глубокого символического значения. Достаточно вспомнить «Сло во о полку Игореве». В структуру эпизода накануне второго сражения князя Игоря автор вводит символический пейзаж: кровавые зори, тучи полны зловещих предзнаменований:

«Другаго дни велми рано кровавыя зори светъ поведаютъ;

чръныя тучя съ моря идутъ, хо тятъ прикрытии четыре солнца, а въ нихъ трепещуть синии млънии» [11, с.94]. В природе заря – это яркое освещение горизонта перед восходом или после захода солнца. В эти мо менты горизонт всегда окрашен в красный цвет. Но в вышеназванном эпизоде этот цвет не воспринимается как природный. Это цвет крови. Абрамов в романе «Братья и сестры» дает аналогичный пейзаж: «По вечерам, когда над черной хребтиной заречного леса вставала лу на – огромная, докрасна раскаленная, жуть охватывала людей» [1, с.77]. Кровавая луна над сибирскими лесами – символ несчастий, которые войдут в дома практически каждого жите ля Пекашина. Кровь близких людей, проливающаяся на полях битвы, окрашивает огромную сибирскую луну, далекую от этих событий.

Средневековье пронизало мир сложной символикой, связывавшей все в единую ап риорную систему. В большинстве сами символы были одинаковы, традиционно сохраня лись в течение веков, создавая там самым художественную образность литературы. Издавна на Руси черные вороны символизировали приближающееся несчастье. В «Слове о полку Игореве» перед нами предстают образы «черных воронов», которые являются символами врагов-половцев: «Не было оно обиде порождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, чръный воронъ, поганый половчине!» [11, с.94]. В тексте романа Абрамова отмечаем следующий эпизод: «Откуда-то с перелесков стаями налетало голодное воронье и всю ночь до утра, ог лашая деревню зловещим карканьем, кружило над скотными дворами» [1, с.77]. Абрамов ведет повествование о Великой Отечественной войне 1941 – 1945 годов. События, изобра женные в «Слове о полку Игореве» и в тетралогии «Пряслины», разделяют века, но по прежнему узнаваем образ «черных воронов», которые традиционно считаются символами неудачи, кровопролития.

Творческие устремления Ф.А. Абрамова всегда были ориентированы на поиск глу бинных основ духовного существования. В них выражено желание автора «прозреть в не посредственно данном жизненном материале символы Вечного» [12, с.80-81]. Этот аспект обнаруживает взаимосвязь с одним из принципов художественного метода древнерусской литературы – абстрагированием. Абстрагирование в литературе Древней Руси вызывалось попытками увидеть во всем «временном» и «тленном», в явлениях человеческой жизни, в исторических событиях символы и знаки вечного, «духовного».

Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) Абрамов пытается найти религиозные устои жизни, то есть те основы, которые яв ляются фундаментом духовного мира отдельного человека, народа в целом – понятия Бога, святости, духовного подвига.

Понятия Бога, святости, духовного подвига чаще всего материализуются у Абрамова в микро- и макрообразах предметного мира. Так, понятия Бога, святости обретают плоть в микрообразе «иконы»: «На божнице в переднем углу теплится красная лампадка, медные иконы отсвечивают…» [1, с.275]. Иконы являются своеобразной матрицей древнерусской литературы. Божий образ, запечатленный на иконе, всегда вызывал благоговение среди мирских людей. Грешники испытывали страх перед ликами святых. В иконном изображе нии особое значение имел мистический контакт его с молящимся. Молящийся обращался к изображению со словами, он как бы требовал ответа себе, он ждал чуда, действия, совета, прощения или осуждения. И вместе с тем это иконное изображение было изображением святого или события вообще: святой писался не в какой-либо определенный, более или ме нее случайный момент его жизни, а во вневременной сущности.

Ascertained and reasoned from point of view of modern literature studies, traditions of genre system, poetic style of Old Russian literature in the structure of tetralogy «Pryasliny» by Ph.A. Abramov are viewed in the article.

The key words: chronicle, agiography, luminiferous, symbology, abstracting.

Список литературы 1. Абрамов Ф. Пряслины. Трилогия / Ф. Абрамов. Л., 1978. 472 с.

2. Памятники литературы Древней Руси: Начало русской литературы. XI – начало XII века. М., 1978. 413 с.

3. Кусков В.В. История древнерусской литературы: Учеб. для филол. спец. вузов / В.В. Кусков. М., 2003. 395 с.

4. Житие и страдания преподобной святомученицы Евдокии // http: // pravoslavie.

name / index.php?download / saints / Mar / 01 / life 01 / htm /.

5. Абрамов Ф.А. Пути-перепутья. Дом: Романы / Ф.А. Абрамов. Ижевск, 1985. 506 с.

6. Лихачев Д.С. Избранные работы: В 3 т. Т. 1: Развитие русской литературы X – XII веков. Поэтика древнерусской литературы: Монографии / Д.С. Лихачев. Л., 1987. 656 с.

7. Древняя русская литература: Хрестоматия / Сост. Н.И. Прокофьев. М., 1980.

399 с.

8. Библия: Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. Канонические.

Минск, 1996. 296 с.

9. Тема России в творчестве Ф. Абрамова («Пряслины») // http: // www/ history. ru / index. php?option=com_ewriting&Itemid=0&func=chapteinfo /.

10. Тайна вашего имени и его святые покровители / Сост. И.Б. Мороз. Харьков, Бел город, 2008.

11. Слово о полку Игореве: Древнерусский текст и переводы. М., 1981. 137 с.

12. Лейдерман Н.Л., Липовецкий М.Н. Современная русская литература: 1950-1990-е годы: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений: В 2 т. Т. 2: 1968 – 1990 / Н.Л. Лейдер ман, М.Н. Липовецкий. М., 2003. 688 с.

Об авторе К.М. Карасева – аспирант, Брянский государственный университет им. академика И.Г. Петровского, bryanskgu@ mail.ru Литературоведение УДК 809. ИСКУССТВО СЛОВЕСНОГО ПОРТРЕТИРОВАНИЯ В МЕМУАРАХ Г.С. ВИНСКОГО И.С. Руднева В статье рассматривается поэтика словесного портрета в мемуарах Г.С. Винского. Через описания современни ков выявляется авторская позиция ко многим общественным явлениям эпохи. Проводится мысль о многофунк циональности словесного портрета в мемуарах Г.С. Винского. Выделяются отличительные черты словесных портретов Г.С. Винского.

Ключевые слова: русская литература XVIII века, мемуары, портрет, Г.С. Винский, поэтика.

XVIII век знаменует наступление нового этапа в русском искусстве. В период петров ских преобразований понимание значимости личности и ее возможностей обусловило актив ное развитие портретного жанра, как живописного, так и литературного. Он не только пер венец среди других светских жанров Нового времени, но на протяжении более столетия – самый чуткий индикатор измерения умонастроений человека и общества. Все движение портрета как живописного, так и словесного, «обнаруживает постепенное «настраивание»

интереса к человеческой личности» [3, с. 214]. При этом мало изученным вопросом в лите ратуроведении остается проблема поэтики словесного портрета XVIII столетия. Наш инте рес обращен к исследованию становления словесного портрета в мемуарно автобиографических произведениях XVIII века.

В мемуаристике этого периода тенденции к эмансипации человеческой личности на шли своё яркое отражение. Талантливый автобиограф - это своего рода летописец, часто за писывающий не столько свою жизнь, сколько саму эпоху. Уловить и запечатлеть состояние эпохи века восемнадцатого сумел в своих мемуарах и Григорий Степанович Винский. Ши рокую панораму жизни провинциального общества в России конца XVIII века рисует ме муарист. Не случайно, что сам автор одну из частей своей рукописи назвал «Мое время», так как в центре повествования не просто автобиография, а описание эпохи, в которой жил Г.С. Винский. Он описывает период своего секретарства «…при винномъ распутномъ откупщикh, учительства у губернаторовъ, помhщичьей жизни въ городахъ и въ деревняхъ;

обхожденiе дворянъ съ крестьянами и съ дворовыми…портреты помhщиковъ, женъ и дhтей ихъ: «жизнь Русская домашняя» [4, с. 77]. Повествовательное пространство книги наполне но словесными портретами реальных исторических людей (помещиков, дворян, чиновников, крестьян, учителей), которых мемуарист встречал на своём жизненном пути. Важно, что все они отражают историческую эпоху конца XVIII столетия, а авторская позиция Г.С. Винского выражена здесь наиболее отчетливо. На эту особенность портрета указывает Ю.М. Лотман:

«на сюжетном полотне динамика распределяется в больших пространствах и как бы размыта, портрет же подносит нам ее в фокусном сосредоточении, что делает его динамизм более скрытым, но потенциально еще более действенным» [5, с. 503], - это замечание одинаково справедливо и для живописного и для литературного портрета.

В начале повествования автор представляет автопортрет своих первых заблуждений и страстей: «…Как бы я ни желалъ начертать первые признаки моего разсудка, первhйшiя ощущенiя моего сердца, начальные порывы моихъ страстей, но все мое о семъ старанiе тщетно: едва могу припомнить, что по многократному моему сложенiю, преданный весело стямъ, разсhянiю, забавамъ, я точно не былъ ни золъ, ни скупъ, ни завистливъ. Въ детскихъ играхъ душевно равнялся съ низшими;

но господствовать ни самъ не любилъ, ни надъ собою не терпhлъ…» [6, с. 82]. Индивидуальных черт в этом портрете практически нет, всё внима Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) ние здесь сосредоточенно именно на душевных и нравственных качествах, внутренняя жизнь автора, самоанализ - самое главное в этом отрывке.

Одними из первых в портретной галерее, созданной Г.С. Винским, предстают портре ты его учителей пана Мушинского и пана Дворецкого, первого из них, пишет автор, «гораз до болhе помню, не по его ученiю, а потому, что онъ былъ охотникъ стрhлять, удить рыбу, ловить птичекъ и меня нерhдко съ собою важивалъ, и что онъ былъ крайне золъ и насъ сhкалъ безъ милости» [6, с. 82], второй «нрава былъ тихаго, и я его душевно любилъ;

быва ли и отъ него наказанiя, но и рhдко и ненапрасно и нежестоко…» [6, с. 82]. Следуя эстети ческому принципу подобия натуре, он изображает именно то, что видит. Такие учителя вряд ли могли воспитать в молодом Винском какие-то высокие душевные и нравственные качест ва, и это проблема целого поколения того времени, воспитанием и образованием которого зачастую занимались случайные люди. В этом мемуарист продолжает традиции Д.И. Фонви зина, что говорит о типичности общественного явления, описываемого и в «Недоросле»

Фонвизина, и в мемуарах Г.С. Винского. В конце XIX века исследователь истории культуры и нравов В.О. Михнович, изучая систему воспитания и образования в России XVIII столетия, приходит к выводу о том, что наёмные воспитатели и воспитательницы «…эти сомнитель ные педагоги, какъ увидимъ, гораздо чаще развращали дhтей, чhмъ развивали» [7, с. 63].

Часто в русских почтенных семействах детей воспитывали совершенно чуждые педагогике люди, право на это им давало высокое звание «иностранца», миф об исключительной обра зованности иностранца-учителя долго поддерживался в российском обществе. Сами ино странцы нимало не стеснялись пользоваться случаем легкого заработка, обрабатывая умы и сердца молодых людей, однако следует отметить, что и среди них встречались талантливые и образованные людей. Г.С. Винский, который волею судеб сам стал «учительствовать», так описывает одного своего «собрата»: «…учитель изъ чадъ Гаронны, старикъ вызванный въ Россiю для поселенiя, не умhвши совладhть съ нашею землею, рhшился лучше обработы вать умы и сердца молодыхъ дворянъ, рhшился и успhлъ: ибо имhлъ мhсто, приносящее ему 500 р. годоваго жалованья и все содержанiе. А какъ воспитывалъ? Чему училъ? О! это дhло совсhмъ было ему чуждое. Въ сей домъ для дhтей надобенъ былъ Французъ;

онъ Французъ, и по рукамъ!» [6, с. 176]. В этом портрете индивидуальных черт практически нет, на переднем плане здесь выступают типические черты - черты самой эпохи. Далее мемуарист все-таки добавляет некоторые индивидуальные характеристики этого человека, хотя и они граничат между личным и типичным, отделить одно от другого сложно: «…Старик Ганiо хо тя истинный мужикъ, но по мhрh просвhщенiя его отечества, держался въ семъ домh до вольно изрядно: для дhтей онъ былъ угодливая нянюшка, для князя забавникъ…» [6, с. 176].

«Истинный мужик», «нянюшка», «забавник», но никак не учитель, воспитатель!

Тема воспитания поднимается в мемуарах не случайно. Ведь значение образования и воспитания для подрастающей личности переоценить нельзя, главная задача воспитания и образования - передать культурный и исторический опыт предшествующих поколений, что бы молодое поколение смогло принести действительную пользу своему отечеству. Образо вание и воспитание в российском обществе XVIII столетия - это привилегия, которая была дарована далеко не всем социальным слоям. Конечно, главным привилегированным сосло вием являлось дворянство, именно оно должно было своими силами поддерживать государ ственный аппарат, власть «на местах». В реальности же происходило то, что эта привилегия для иных дворянских семейств была равноценна повинности, вспомним госпожу Простако ву: «В Москве же приняли иноземца на пять лет… Подрядился учить, чему мы хотим, а по нас учи чему сам умеешь. Мы весь родительский долг исполнили, немца приняли и деньги по третям наперед ему платим» [8, с. 75], а чему выучил Вральман Митрофанушку всем из вестно. Ключевский В.О. отмечает, что «Фонвизин взял героев Недоросля прямо из житей ского омута, и взял, в чем застал, да так и поставил их на сцену со всей неурядицей их от ношений, со всем содомом их неприбранных инстинктов и интересов» [9, с. 345], здесь на сцене они играют роли, и они смешны, но в жизни – это люди, таких много, и тогда они – Литературоведение страшны. Те же исторические факты замечает и Г.С. Винский, в портретах учителей много «страшного», и совершенно нет ничего «смешного».

Портреты дворян мемуаристом нарисованы более подробно, часто Г.С. Винский дает портрет целого дворянского семейства. Предваряя рассказ об одном таком благородном се мействе, автор пишет: «Знавши до сего Русскихъ въ столицахъ или на улицахъ, теперь же начавши жить съ ними поближе и что называется въ ихъ домашнемъ быту, я многое увидалъ неожиданное и многое узналъ, чему бы никогда не повhрил» [6, с. 181]. В этом замечании на первый план выдвигается историческая правдивость, все что дальше будет описывать Г.С. Винский - это то, что он увидел и узнал о дворянах непосредственно сам, в их домаш нем быту. Домашняя жизнь провинциального дворянства поразила автора до глубины души, здесь пороки социальной иерархии обнажаются с большой выразительностью. Так, мемуа рист описывает старинное дворянское семейство Булгаковых: «Николай Михайловичъ Бул гаковъ, его супруга Прасковья Михайловна, трое дhтей и до 60-ти обоего пола челядинцевъ, составляли въ настоящемъ видh Русскiй дворянскiй домъ. Господинъ былъ за 40 лhтъ, кро токъ, снисходителенъ, искателенъ, не корыстолюбивъ, хотя и не щедръ. Госпожа подъ лhтъ, ласкательна сначала безъ мhры, искательна до низости, услужлива до подлости, за видлива, скупа, сварлива, тщеславна, болтунья, безстыдница и къ людямъ жестока. Дhти, какъ избалованные барчата;

сынъ Александръ 9 лhтъ, истинный ососокъ;

дочь Анна лhтъ, уже, что первое меня удивило, заглядывалась на мужчинъ;

Аленушка 4-хъ лhтъ съ рожкомъ во рту» [6, с. 181]. С этого портрета начинает разворачиваться всё повествование об этом дворянском доме, хозяйствует в котором Прасковья Михайловна, причем хозяйствует она «…самовластно, или лучше самовольно» [6, с. 181], управление это «…есть дело до вольно любопытное, ибо тутъ непрестанно незнанiе сражается съ невhжествомъ» [6, с.

181]. Быт и культура высшего привилегированного сословия в стране, безусловно обладаю щего всеми возможностями для просвещения и процветания, в жизни оказались далеки от идеала. Действительно, и смешно, и жалко смотреть «споръ незнающей госпожи съ невhжею поваромъ» [6, с.181], и уже совсем не смешно смотреть, как «за малhшiе проступ ки, часто по одному своенравiю госпожи, лилась кровь несчастныхъ» [6, с. 182]. Таким об разом, портрет в экспозиции истории об этом семействе является центром авторской оценки всего происходящего, наблюдая бесчинства и самовластие господ, Г.С. Винский начинает свой рассказ с краткого описания этих людей и их характеров, которые сформировались под действием законов, запрещающих крепостному человеку иметь голос против своего госпо дина, что делало крепостных «безотвhтными скотами», а в самих господах порождало «звhрство» [6, с. 181]. Словесный портрет, в данном случае, словно увеличительное стекло с глубокой экспрессией высвечивает социальные пороки своего времени.

Другое почтенное дворянское семейство Оренбурга – семейство Рычковых, глава ко торого Петр Иванович управлял казенными ямбургскими и жабинскими стеклянными заво дами, позже заведовал Оренбургской губернской канцелярией, в конце жизни был «главным правителем оренбургских соляных дел», а при Панине управлял и «заграничными делами и инородцами в крае», оставил после себя несколько интересных литературных трудов, из ко торых самый известный – «Оренбургская топография» (1762). Г.С. Винский рисует портрет этого дворянского семейства в саркастических красках, внешность этих людей отображает их внутреннюю сущность: «Хозяинъ былъ около 50-ти лhтъ, физiономiи самой непривлека тельной: косъ, слюняй и до крайности неопрятенъ. Нравственно онъ былъ того рода чу дакъ, которыхъ учатъ будто нарочно, чтобы яснhе обнаружить ихъ глупость, заставляютъ служить, даютъ мhста, дабы показать ихъ ничтожество, но не злой, и иногда даже добрый.

Супруга его, барыня лhтъ подъ 30-ть, бhлотhлая, жирная, веселая, самолюбивая и само вольная во всемъ…» [6, с. 193], в каменномъ доме жила старая барыня, Елена Денисовна, вдова Петра Ивановича Рычкова, «старуха была изъ богатаго Симбирскаго дворянскаго до ма;

обхожденiя весьма привhтливаго, хлhбосолка и обязательная съ чужими, но къ своимъ Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) крайне жестока, скупа и своенравна. По кончинh супруга, добрые люди попеклись поселить въ ней страсть къ игрh, и старушка ночи, а часто и дни просиживала за ломберомъ» [6, с.

193];

и, наконец, сын старой барыни Василий Петрович Рычков, иногда навещающий доброе семейство, однако имеющий в их доме великое влияние, в привычке которого было сначала осыпать людей учтивостями и лаской, а потом заставлять почувствовать всю тяжесть «… самыхъ горькихъ непрiятностей, по одной своей запальчивости и тщеславiю» [6, с. 194].

Вообще «сiя послhдняя добродhтель, можно сказать, всей семьh была общею» [1, с. 194], замечает Г.С. Винский. Причину тому, автор видит в том, что «…они, будучи не изъ стараго дворянства, а по одному Петру Ивановичу ихъ отцу, во всhхъ своихъ поступкахъ, дhлахъ, даже рhчахъ, являли, какъ будто они боятся урониться» [6, с. 194], вследствие чего с ними часто происходили самые «досадныя и смhшныя приключенiя» [6, с. 194].

И опять внешнее описание самого лица и его характера сопряжено с историческими причинами, обусловившими такое поведение. Одной из таких причин Г.С. Винский считает принадлежность Рычковых к «новому дворянству», что вселяло в них неуверенность своего положения в обществе, компенсацией этому служили чрезмерное тщеславие и запальчи вость, а вместе с тем и жестокость. Прения между старым и новым дворянством в конце века все еще продолжались, «коренному дворянству кололи глаза указы Петра I о возведении в потомственные дворяне разночинцев, дослужившихся до офицерского чина» [9, с. 87], и как следствие такового противостояния: новое дворянство в попытке самоутверждения пытало подвластное ему крепостное сословие, по крайней мере, так видит ситуацию в доме Рычко вых Г.С. Винский.

Продолжает галерею дворянских портретов портрет семейства надворного советника и совестного судьи Сергея Яковлевича Левашова, принадлежавшего к старинному русскому дворянскому и графскому роду, который происходит, по преданию, от Христофора Карла Дола, выехавшего «из Немец» во Псков, принявшего крещение и переселившегося в Тверь к великому князю Александру Михайловичу (1324 - 1327), у которого он был боярином. Пра правнук его, Александр Викулович, по прозванию Леваш, тверской боярин, был родоначаль ником Левашевых. Федор Васильевич Левашев был воеводою в Балахме (1610) и в 1612 г.

сподвижником князя Д.М. Пожарского. Перед нами портрет дворянина, который по праву может гордиться своими предками, однако С.Я. Левашев предстает в мемуарах, как человек, разорвавший связь со своим семейством, со своими корнями. Лаконичными и афористич ными фразами автор описывает «добродетели» этого дворянина, индивидуальные характе ристики становятся типическими. Социальный статус, представленный в экспозиции, и нрав ственные качества этого человека, выражают несоответствие: «Сергhй Яковлевича Лева шовъ, надворный совhтникъ и совhстный судья, былъ чедовhкъ крайне странный. Въ юношествh безъ всякаго воспитанiя, въ молодости безъ малhйшаго образованiя, въ муже скихъ лhтахъ безъ нравственности, достаточный Казансiй дворянинъ, посему родными и знакомыми въ его своеволiи тамъ нhсколько стhсняемый, оставивъ молодую жену и пяте рыхъ любезныхъ дhтей, переселился въ Башкирiю…» [6, с. 194]. Это сведения биографиче ского характера, восстанавливающие генетическую связь с характером и нравом этого чело века в теперешнем его «достославном» состоянии: «…почти безграмотенъ, охотникъ превеликiй былъ диктовать письмы, особенно наставленiя прикащикамъ, садовникамъ, ко нюхамъ и другимъ своимъ чиновникамъ. Щедръ, даже мотъ бывалъ изъ тщеславiя, скупъ же по природh, нрава самаго крутаго и жестакаго;

но къ сентиментальному разговору всегда приставалъ, выдавая себя за Стерна…» [6, с. 195]. Контрастно на этом фоне нарисованы де ти, которые своим прилежанием заслужили любовь своего учителя, пансион Г.С. Винского в этом доме составлял четверо детей, две дочери и два сына, портреты их обрисованы очень кратко, схематично: «Средняя дочь Наталья, 15-ти лhтняя девушка, одарена была отличною способностiю и охотою къ ученiю;

старшiй сынъ Николай былъ также понятенъ и приле женъ, да и прочiе довольно изрядно учились, что, при ихъ ласковости, поселило во мнh неимовhрную ревность споспhшествовать ихъ успhхамъ» [6, с. 195]. Портрет этого семей Литературоведение ства более походит на парсуну, в которой главное лицо изображалось более выпукло, объ ёмно, а фигуры детей изображены неподвижно, плоскостно, в портрете же главы семейства есть и динамика (развитие характера, обусловленность некоторых черт характера воспита нием и образованием), есть и психологические штрихи, - все это отвечает творческому за мыслу автора.

Отдельный важный пласт жизни российского общества XVIII столетия отражен в сло весных описаниях чиновников. Так, в ярких сатирических красках предстает взорам «задер жанного» Винского глава каземат Петропавловской крепости: «…Вышедши въ коридоръ, мы тутъ увидhли образину человhка самаго скареднаго, нhтъ не человhка, а истиннаго стара го сатира, котораго на ту пору голова обвернута была бhлою окровавленною тряпкою.

Такъ мнh показалося, а въ самомъ дhлh онъ отъ головной боли привязалъ себh на лобъ клюквы» [6, с. 122]. Индивидуальные черты лица здесь представлены в сравнении с образом «старого сатира», как известно, сатир в древнегреческой мифологии: низшее божество, су щество с хвостом, рогами и козлиными ногами, развратный спутник бога вина и веселья.

Кровавая повязка на лбу «сатира» очень символична. Это один из немногих примеров сло весного портретирования, в котором Г.С. Винский применяет цветопись, обычно его порт реты выполнены в графическом стиле. Окровавленная повязка очень яркая художественная деталь, красный цвет – это один из самых архаичных цветов, он имеет сильную символику.

Цвет крови неразрывно связан с древнейшими обрядами приношения жертвы;

красный цвет познается как импульсивное и агрессивное начало, это цвет воинов, вместе с тем он симво лизирует опасность, тревогу, это также цвет порока, сатаны (красными чернилами или кро вью подписывают договор с дьяволом) [10, с. 42-44]. Старый сатир в кровавой повязке – об раз в таком освещение приобретает явно демонические черты. Художественная деталь ста новится многозначным символом. Вообще художественные детали в произведении, наряду с портретом, и как составная часть его, имеют очень важное значение, «символическая же деталь имеет свои преимущества, в ней удобно выражать общее впечатление о предмете или явлении, с её помощью хорошо улавливается общий психологический тон…часто с большой ясностью передает и авторское отношение к изображаемому» [11, с. 76].

Портрет председателя тюрьмы господина Терского описывается в тех же сатириче ских приемах. Особую роль здесь играют яркие образные сравнения:

«…Предсhдательствующiй, съ мясничьею рожею и взорами цhловальника, былъ г. Терскiй, во всемъ Петербургh извhстный подъ именемъ багра, въ знаменитое отличiе отъ его братiи мелкихъ крючковъ» [6, с. 152]. На первом плане сначала указывается социальный статус это го господина, позже последует его имя, поэтому само употребление слова «предсhдательствующiй» уже несет некую ироническую усмешку, вспомним стихотворение Владимира Маяковского «Прозаседавшиеся», когда от «прозаседавшихся» чиновников ос тался только лишь один их социальный статус. Следующее за этим наименованием сарка стическое сравнение лица с «мясничьею рожею» и взгляда с «взорами цhловальника», очень сильная доминанта всего словесного портрета. В этом сравнении, которое относится вроде бы к внешности персонажа, социальный статус высокопоставленного лица снижается еще больше, возникает семантическая связь «Судья» = «Мясник» = «Целовальник». Причем сло во «целовальник» имеет два значения: 1. В России 15-18 вв.: должностное лицо, занимаю щееся сбором податей и некоторыми судебно-полицейскими делами. 2. Продавец в питейном заведении, кабаке (устаревшее) [12, с. 873]. В каком именно значении употреблено здесь это слово, установить достоверно трудно, представляется, что во втором, в пользу этого говорит сам контекст: «мясничья рожа» - принадлежащая мяснику, последнее в свою очередь имеет значение «торговец мясом, продавец в мясном магазине» [12, с.


373]. Далее мемуарист все таки представляет имя господина, вернее его фамилию, знаменательно и то, что у этого че ловека нет ни имени, ни отчества (а значит нет уважительного отношения), вместо него есть кличка, причем хорошо известная в Петербурге, - «багор», что обозначает «шест с металли ческим крюком и острием» [12, с. 33], эти прозвища служат некоторым показателем характе ра допроса обвиняемых. Кличка, как и имя – это всегда значимый момент в поэтике произве Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) дения, ничего уважительного для судьи в таком наименовании нет, и это мнение не только задержанного Винского, это мнение общественное - всего Петербурга. Кстати, воспоминания Г.С. Винского послужили ценным историческим материалом для исследования истории Царской тюрьмы (многотомный труд М.Н. Гернета). Историческая основа мемуаров Г.С. Винского была подтверждена и архивными, и документальными материалами эпохи [13, т. 1]. Далее портрет продолжается в более динамичной форме: Г.С. Винский впервые в своих мемуарах использует речевую характеристику, жесты и мимику в создании образа: «…-Тутъ сбhленился мой Терскiй, заревhлъ страшнымъ голосомъ…» [6, с. 153];

«…Послh сего Терскiй, посмотрhвши написанное, сказалъ мнh съ сатанинскою улыбкою: «Посему ты свя той? Ась?.. - Святой, не святой, да не очень и грhшенъ… -Ты еще и пошучиваешь (нахму ривши харю) …» [6, с. 154]. В «звероподобном» портрет Терского, как и в портрете главы каземат, тоже присутствуют демонические черты, такое совпадение не случайно. Период пребывания Винского в Петропавловской крепости – одно из самых горьких и страшных воспоминаний в жизни, когда сама обстановка нагнетала тяжелые мысли. Естественно, что глава каземат и председательствующий, отличившиеся особым радением в исполнении своих служебных обязанностей, могли оставить в памяти «пострадавшего» Винского только самые горькие воспоминания. Все зло, связанное с этим карательным учреждением, отождествляет ся прежде всего с ними, а зло чаще всего ассоциируется с нечистыми силами. Эти портреты многофункциональны по своей сущности. Социальная, нравственная, отчасти религиозная и философская, проблематика текста получила в них своё отражение. Многофункциональ ность заключается в неразрывном единстве, взаимодополняемости и подвижном сосущест вовании характерологической, оценочной, идейно-художественной функций. Все указанные функции словесного портрета объединяет и систематизирует эстетическая функция, так как главное назначение портрета - служить средством создания образа.

Обобщенно типический, почти «семейный», портрет могущественных «властителей от купа», обособленного «общества» внутри общества, выполнен в ярких иронических красках, впечатление от этого общества передано с большим мастерством: «…Откупщиковъ нашелъ я за благословенною трапезою. Человhкъ распудренный въ прахъ, сидhвшiй въ заглавiи правой стороны, сказалъ мнh: конечно вы отъ его сiятельства? и просилъ тотчасъ садиться съ ними обедать. Увернуться было нельзя;

сhлъ и, окинувши взорами честную бесhду, увидhлъ, что оная составлялась изъ двухъ пудреныхъ, нhсколькихъ бородатыхъ, нhсколькихъ съ пучками, большой частiи стриженныхъ - и ихъ дражайшихъ половинъ...» [6, с. 177]. Портрет госпо дина Астраханцева уже более индивидуализирован: «Онъ-то былъ распудренный, краснорожiй, съ вытяжкою произносящiй свои глаголы, главный и важнhщiй всего откупа повелитель…» [6, с. 178]. Типическое обобщение в портретах Винского дает представление об эпохе, о нравах в обществе, ведь за всем типическим стоит все неописанное индивидуаль но. Об особой роли портрета в реализации отношения автора к своему герою в структуре ху дожественного целого писал в начале XX века А. Сидоров, утверждая, что «первое, незыб лемое … в портрете есть то, что он есть своеобразная повесть или сообщение человека о человеке» [14, с. 6].

Особая заслуга Винского-портретиста состоит в том, что одним из первых в своих мемуарах создал целый ряд женских портретов, причем социальный спектр здесь представ лен как никогда широко (крестьянка, дочь священника, дворянка). Портрет крестьянки, встретившейся на пути «ссыльного» Винского, выполнен легкими штрихами: «…Хозяйка простая, даже глупая, но добрая крестьянка, вышедши къ намъ спрашивала: не угодно – ли намъ чего поhсть, расхваляя свою капусту, рhдьку, огурцы и прочее…» [6, с. 175], этот портрет носит характер путевого замечания, но сам факт его включения в текст воспомина ний очень важен. Портрет дочери священника уже совмещает внешние и внутренние харак теристики, так Г.С. Винский знакомится с «…дhвушкою лhтъ 20-ти, полною, румяною, ве селою, рhзвою, простодушною…» [6, с. 89], обращают на себя внимание слова «простота» и «простодушие» как смысловая доминанта обоих портретов.

Литературоведение Портрет дворянки Лорхинь – одно из наиболее лирических мест воспоминаний, он выполнен в сентиментальных тонах, внимание автора сосредоточено и на внешних деталях и на внутренних качествах: «…вдругъ является между нами молоденькая Нhмочка, которая, сдhлавши весьма проворно книксена … Пятнадцати-лhтняя, бhленькая, какъ фарфоръ, съ голубыми глазами дhвочка, по малому росту довольно стройная, по взорамъ и всемъ движенiямъ истинная невинность, по бhленькому Англинскому съ зеленым тафтянымъ пе редникомъ платьицу, весьма опрятно одhтая, рhзвая и веселая по отвhтам на братнины шу точки…» [6, с. 112]. Достаточно яркая цветопись портрета, изобилие эмоционально экспрессивных средств: «молоденька», «Нhмочка», «бhленькая», «дhвочка», «бhленькому…платьицу», - все выдает симпатию автора, желание запечатлеть даже самые незначительные детали облика своей будущей жены. Действительно, в этом образе «…в те лесных видах сокрываются тончайшие качества душевные…» (А.П. Сумароков), эти душев ные качества автор будет дорисовывать к портрету на всем протяжении повествования. Здесь же Г.С. Винский впервые использует элементы психологического портрета, когда жесты и мимика героини в один из самых волнительных моментов её жизни говорят о её напряжен ном психологическом состояние: «…Я витiйствовалъ о семъ довольно долго, сидя на канапе;

она предо мною стояла, не прерывая меня ни однимъ словомъ, и когда я былъ въ самомъ жа ру разглагольствованiя, вдругъ вижу, она бросается ко мнh и, обхватя крhпко мою шею своими ручонками, удушаемая рыданiями, съ нуждою выговариваетъ: «Ахъ! Я думала, вы меня себh берете» [6, с. 114]. Портрет Лорхинь разворачивается во времени и пространстве, Винский постоянно дописывает его, как бы укрупняет в нем самое важное: «…Жена моя, воспитанная въ бhдном, но честномъ Нhмецкомъ семействh, подъ неизмhннымъ назиранiемъ матери, не знавшая не только русских нравовъ, ниже ихъ разговора, плохо чи тавшая на своемъ языкh, а писать почти не умhвшая, доставшись мнh почти 15-ти лhтнею, точно была дщерь природы… Отъ сего, съ самого начала, примhтивши въ любезной Лорхинъ безпримhрную стыдливость, я не только не попекся ее истребить…» [6, с. 116], «…Жена, примhтив мое унынiе, подошла ко мне и своимъ ангельскимъ взоромъ и нhжнhйшими лас ками разогнала весь мрак моей души…» [6, с. 175]. Г.С. Винский создал поистине поэтиче ский образ своей жены, неизменной спутницы и помощницы во всех его злоключениях.

Г.С. Винский на страницах своих воспоминаний сумел запечатлеть целую эпоху XVIII столетия, самое важное и характерное, что было в ней. Именно в портретах современников наиболее отчетливо отразилась авторская позиция ко многим общественным явлениям, ца рящим в российском обществе этого периода. В искусстве портретирования Г.С. Винским были сделаны значительные успехи в изображении человека, личное и индивидуальное ста ли в центре изображения, ради чего собственно и создавался портрет того или иного челове ка. Описание внешности исторического лица чаще всего дается во взаимосвязи с его внут ренним миром, что согласовывается с философской системой шандеизма, приверженцем ко торой был Г.С. Винский. Портрет в мемуарах Г.С. Винского многофункционален, в нем отражаются социальная, нравственная, эстетическая функции, что в свою очередь помогает восприятию произведения в целом и отдельного персонажа внутри этого целого. Яркий об разный слог, языковые средства, комические приемы, образные сравнения отличают словес ные портреты Г.С. Винского.

In the article under examination is the poetics of the portrait in G.S. Vinsky’s memoirs. The author’s attitude to many social phenomena if the epoch is exposed through the contemporaries’ descriptions. The idea of the manyfunctional structure of the verbal portrait in G.S. Vinsky’s memoirs is advanced in this article. The distinctive features of G.S. Vinsky’s verbal portraits are also singled out.

The key words: russian literature of the XVIII century, memoirs, portrait, G.S. Vinsky, poetics.

Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) Список литературы 1. Чебанюк Г.А. Человек и эпоха в русском портрете XVIII века. Владивосток, 1999.

2. Тургенев А.И. Предисловие к запискам Г.С. Винского // Русский архив. 1877. Кн. 1.

С. 76- 77.

3. Лотман Ю.М. Портрет // Лотман Ю.М. Об Искусстве. СПБ, 2005. С. 507-518.

4. Винский Г.С. Записки Г.С. Винского // Русский архив. 1877. Кн. 1. С. 76-123;

Кн. 2.

С. 150-197.

5. Михнович В.О. Русская женщина XVIII столетия. М.: Панорама, 1990 (репринтное издание 1895 г.) 6. Фонвизин Д.И. Бригадир. Недоросль. Свердловск: Средне-уральское книжное из дательство, 1972.

7. Ключевский В.О. Недоросль Фонвизина (Опыт исторического объяснения учебной пьесы) / Исторические портреты. Деятели исторической мысли / Сост., вступ. ст. и прим.

В.А. Александрова. М.: Правда, 1990.

8. Обухов Я.Л. Красный цвет // Журнал практического психолога. 1996. № 5. С. 39 47.


9. Есин А.Б. Принципы и приёмы анализа литературного произведения. М.: Флинта, 2005.

10. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка / Российская ака демия наук, Институт русского языка им. В. В. Виноградова. 4-е изд., дополненное. М.: Аз буковник, 1999.

11. Гернет М.Н. История царской тюрьмы. В 5-ти тт. М.: Государственное издатель ство юридической литературы, 1960.

12. Сидоров А.А. Портрет как проблема социологии искусств (Опыт проблематическо го анализа). М.: Искусство, 1927.

Об авторе И.С. Руднева – аспирант, Брянский государственный университет им. академика И.Г. Петровского, rudnewa@bk.ru УДК 80.015.

ОТРАЖЕНИЕ ТИПОВ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ ПРОЗЫ Л.Н. ТОЛСТОГО В ВОЕННОЙ ПРОЗЕ КОНЦА 1950-х – СЕРЕДИНЫ 1880-х гг.

Г.Ф. Хасанова В работе рассматривается воздействие традиций цикла «Севастопольские рассказы» и эпопеи «Война и мир»

Л.Н. Толстого на творчество писателей фронтового поколения. На материале произведений Л.Н. Толстого, по вестей и романов Г. Бакланова, Ю. Бондарева, А. Ананьева выявляется типология персонажей («труженик вой ны», «маленький Наполеон», полководец кутузовского типа, герой, восходящий к образу Пети Ростова).

Ключевые слова: традиция, военная проза, типология героя, концепция личности.

М. Заградка определяет толстовскую традицию как «супертрадицию», как «тип реа листического искусства вообще» [1, с. 11]. Несмотря на большое количество работ, посвя щенных проблеме толстовской традиции в прозе о Великой Отечественной войне, вопрос о влиянии типов солдат и офицеров, описанных в произведениях Л.Н. Толстого, на становле Литературоведение ние и развитие образной системы прозы фронтового поколения требует уточнения и обоб щения.

Военная проза успешно разрабатывает тип «труженика войны», полководца кутузов ского типа, «маленького Наполеона», «тылового аристократа», героя, сближающегося с об разом Пети Ростова.

Г.Я. Бакланов отмечал, что «за Тушиным целая литература пришла в мир» [2, с. 344].

К типичным «труженикам войны» можно отнести полковника Прищемихина (Г. Бакланов «Июль 41 года»), солдата Ефима Сафонова (А. Ананьев «Танки идут ромбом»), Бульбанюка (Ю.Бондарев «Батальоны просят огня»), сержанта Кудрявчикова (А. Злобин «Самый далекий берег») и др. Для этих героев война представляется как тяжелая ежедневная работа, которую необходимо завершить ради восстановления мира. Создавая образы тружеников, авторы не редко используют прием противопоставления неприметной внешности человека его силе ду ха, что также является свидетельством влияния прозы Л.Н. Толстого, для героев которой, как отмечал А.И. Кузьмин, «характерен контраст неприметной внешности и высокого героиче ского духа» [3, с. 553]. Например, полковник Прищемихин (Г. Бакланов «Июль 41 года») по хож на нескладного подростка с «мужской душой». Ефим Сафонов (А. Ананьев «Танки идут ромбом») принадлежит к числу «тех спокойных и нерасторопных на вид русских солдат, ко торых ругают на формировках, но которые … оказываются стойкими и незаменимыми в бою». Отличительной чертой характера «труженика войны» является скромность и повы шенная требовательность к себе. Сержант Кудрявчиков (А. Злобин «Самый далекий берег») пугается, услышав о своем представлении к ордену. Раненый безымянный наводчик (Г. Бакланов «Южнее главного удара») испытывает робость и стыд перед капитаном Бели ченко только потому, что был вынужден оставить пушку и выйти из боя (солдат стрелял по танкам противника до тех пор, пока не закончились снаряды). Приведенные примеры пере кликаются с поведением Тушина во время совещания генералов в ставке Багратиона: робость при виде начальства, чувство вины за разбитые орудия, боязнь подвести своим признанием другого человека. Нередко за склонность к размышлениям «тружеников войны» называют «философами». Г. Бакланов с долей юмора подчеркивает, что Прищемихин не «думает», не «предполагает», а «мыслит». Данная черта также соотносится с характером капитана Туши на, который осмысливает и объясняет события, исходя из своего народного мировоззрения.

Как отмечает Н.Л. Лейдерман, именно благодаря солдатам – труженикам «лирический герой приобщается к народу и осознает его нравственное величие» [4, с. 99]. В. Астафьев, рассуж дая о роли «взрослого» поколения, признавал, что «для Победы, для достижения мира … сделали больше … они, эти трудяги войны…» [5, с. 30].

Концептуальное значение в военной прозе ХХ века обретает видение и оценка Л.Н. Толстым личности Кутузова и Наполеона. О. Михайлов предположил, что именно Л.Н.

Толстой «показал Кутузова воплощением народной мудрости», «дал самый острый шарж на французского императора» [6, с. 74]. Литературоведы рассматривают в качестве «кутузов ской традиции» создание писателями образа героя, понимающего войну как величайшее бед ствие, которое одолеет не талантливый военачальник, а сознающий свою нравственную пра воту народ. Следует отметить, что в литературоведении нет единой интерпретации образа Кутузова, изображенного в романе-эпопее «Война и мир». Например, Д.С. Мережковский называл героя «Войны и мира» «героем бездействия», который отрекается от собственной воли и полагается на волю рока [7, с. 71]. Тогда как А. Скафтымов [8], В. Асмус [9, с. 99] считали, что Л.Н. Толстой показал в поведении Кутузова на военном совете и во время сра жения проявление «особого характера, особого типа деятельности» [8, с. 77].

В повести Ю. Бондарева «Батальоны просят огня» полководцем кутузовского типа яв ляется полковник Гуляев. Бездействие, пассивность характерны для Гуляева, который объяс няет свое поведение пониманием ряда невозможностей при планировании операции (напри мер, побежит или не побежит солдат). На совещании в штабе дивизии во время обсуждения поставленной задачи полковник Гуляев, понимая, что приказ о наступлении уже не отменят, выступает в роли пассивного слушателя и не предпринимает попыток адаптировать план Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) действий к изменившейся обстановке. Полковник понимает, что ход войны зависит не толь ко от приказов и воли военачальников: «… Судьба его полка, его батальонов теперь в боль шей степени зависела не от него, командира полка, а от какой – то всезнающей высшей силы, которая управляла и Иверзевым, и им, полковником Гуляевым, и его людьми…» [10, с. 180].

Гуляев видит себя не автором истории, инициативным полководцем, а вынужденным подчи няться чужой воле «безотказным работягой фронта». Как и для Кутузова в романе «Война и мир», для неторопливого в принятии решений Гуляева характерна оборонительная тактика ведения войны. Единственной ценностью для героя является человеческая жизнь, поэтому он не торопится отпускать капитана Ермакова на передовую («была бы шея, а хомут найдет ся…»), отдает для перевозки раненых свою машину. В ответ на донесение Кондратьева об уничтожении орудийных прицелов Гуляев отвечает: «Что мне прицелы, сынок! … Орудия будут, а вот люди…». Невозможно переоценить значимость данного высказывания для рас крытия образа Гуляева. Оставление орудий в тылу врага строго каралось военным трибуна лом. В литературе подобные ситуации разрешалась однозначно: вывод орудия, уничтожение прицелов ценой нечеловеческих усилий – это не просто сохранение воинской чести, но и спасение вышедших из окружения солдат и офицеров от преследования НКВД (Г.Я. Бакла нов «Южнее главного удара»).

Если Кутузов является эталоном полководца, то Наполеон становится олицетворени ем эгоизма, мелочной жажды власти. С Наполеоном сравниваются отрицательные персона жи. Вслед за Л.Н. Толстым проза фронтового поколения активно исследует тип «маленького Наполеона» (полковник Славин (роман А. Злобина «Самый далекий берег»), лейтенант Дроздовский (роман Ю. Бондарева «Горячий снег»)). Образ полковника Славина переклика ется с образами «маленьких Наполеонов» в «Севастопольских рассказах» Л.Н. Толстого не только чертами характера (карьеризм, тщеславие, готовность «затеять сражение, чтоб запо лучить лишнюю звездочку»), но и сходством во внешности. Акцент ставится на гипертрофи рованной чистоте (белизне), которая становится характерным внешним признаком персона жа: «чистый свежевыглаженный маскировочный халат», «белоснежный бинт». В романе А.

Злобина «маленький Наполеон» показан через поступки и характеристику других героев, то гда как в произведении Ю. Бондарева «Горячий снег» внимание сконцентрировано на внут реннем мире человека, становлении его характера. Мелочный эгоизм, болезненное самолю бие, истеричность, развившаяся в результате тяжелой психологической травмы, стремление к абсолютной власти над окружающими составляют доминанту характера лейтенанта Дроз довского. Для Дроздовского карьера военного становится быстрым способом получить власть над окружающими. В разговоре он часто употребляет в речи изящные фразы и калам буры, подобные тем, которые произносились свитой Наполеона в «Войне и мире» (например, «готовы умереть на этом рубеже», «на войне везде пулеметы», «или грудь в крестах, или … »

и т.д.). В этих фразах Дроздовский видит суть войны, рисует образ военного человека. По ступки героя несут разрушительное воздействие: гибнут Сергунков и Зоя (не успевший по взрослеть ребенок и женщина, самые беззащитные «бойцы» батареи).

В произведениях Ю. Бондарева, Г. Бакланова, В. Быкова, А. Злобина, В. Кондратьева официальному показному патриотизму всегда противопоставлен истинный патриотизм. Не случайно военная проза конца 1950-х – середины 1980-х гг. вводит в систему образов тип «тылового аристократа», выделенного Л.Н. Толстым в «Севастопольских рассказах». К это му типу относятся «фронтовой барин» Разумовский (В.П. Астафьев «Пастух и пастушка»), «фронтовой аристократ» Скорик (Ю.В. Бондарев «Горячий снег»), «тыловой лодырь» Ме зенцев (Г.Я. Бакланов «Пядь земли»). «Болевой» точкой военной прозы, становится противо стояние «своих против своих» [11]. Если в «Севастопольских рассказах» противостояние «боевые офицеры» – «тыловые аристократы» обусловлено социальными причинами (богат ством, знатностью, связями), то во второй половине ХХ века конфликт приобретает полити ческое звучание. Оппозицию составляют не только люди, воюющие ради награды или жало вания, но и сотрудники НКВД, СМЕРШа. Проза показывает тип особого героя – «чужого»

(командир заградительного отряда в повести К. Воробьева «Убиты под Москвой», Шалаев в Литературоведение романе Г. Бакланова «Июль 41 года», капитан Сахно, Горбатюк в повести В. Быкова «Мерт вым не больно» и др.). В повести В. Быкова «Мертвым не больно» председатель военного трибунала Горбатюк выражает взгляд «чужого» на войну:

1) победа любой ценой («На войне с этим (людскими потерями) не считаются...»);

2) командир должен неукоснительно выполнять все приказы, быть строг к подчинен ным («На войне жестокость – не грех. Война – не мать родная. Там твердая рука нужна. Чтоб боялись…»);

3) над армией необходим строгий надзор, так как в военное время многие «распусти лись» (под «распущенностью» Горбатюк подразумевает стремление людей понять истинные причины войны или несогласие с приказом).

«Чужие» находятся в тылу войск, избегают передовой, стоят вне армейской иерархии.

В контексте военной прозы действия «чужих» направлены не на борьбу с немецкой армией, а на истребление советских людей. Не случайно герои считают «чужих» опаснее немцев. В повести В. Быкова «Мертвым не больно» чужие поставлены в один ряд с военными преступ никами, осужденными в Нюрнберге. В романе Г.Я. Бакланова «Июль 41 года» знаковой ста новится ситуация отсутствия понимания героями, кто свой, кто чужой в системе отношений «представитель системы – контролируемый системой человек». Автомобиль майора Шалае ва останавливают советские разведчики для проверки документов. Шофер в первые же ми нуты узнает в незнакомцах «своих», пытается непринужденно вступить в разговор. Можно предположить, что разведчики тоже бы «распознали» в шофере русского человека и отпус тили после проверки документов, если бы рядом не было майора Шалаева (тип «чужого»).

Шалаев и командир разведчиков не узнали друг в друге «своих» («И за это короткое время, пока они так стояли и смотрели друг на друга, общая мысль, одна и та же, успела проскочить между ними из глаз в глаза и быть понятой, и снова проскочить»). Привыкший всех подозре вать, во всем видеть диверсии и провокации, Шалаев считает, что остановившие его совет ские солдаты на самом деле являются переодетыми немцами. Начальнику особого отдела кажется, что на незнакомых солдатах форма сидит «как с чужого плеча», глаза и походка – «не русские». Настороженное поведение Шалаева приводит к тому, что разведчики прини мают его за врага и убивают. Таким образом, для героев военной прозы конца 1950-х – сере дины 1980-х гг. не существует грани, разделяющей внешнего врага и сотрудника системы («чужого»), который воспринимается как враг внутренний. Офицеры старшего поколения боятся «чужих». Тогда как молодые герои, в силу незнания системы, не испытывают страха перед «чужими». Например, лейтенант Третьяков, рассказывая о том, как его заподозрили в членовредительстве и чуть было не судили, считает случившееся смешным приключением (Г. Бакланов «Навеки – девятнадцатилетние»). Если в военной прозе конца 1950-х – середи ны 1980-х гг. конфликт «свои против своих» начинает зарождаться, сопутствует основной цели – рассказать о противостоянии против внешнего агрессора, то в прозе конца ХХ века он выходит на первый план (В. Астафьев «Прокляты и убиты», В. Аксенов «Московская са га», Г. Владимов «Генерал и его армия»).

В типологии солдат и офицеров, разрабатываемой военной прозой конца 1950-х – се редины 1980-х годов, особое место занимает тип героя, восходящий к образу Пети Ростова.

Этот тип отражает переходное состояние от ребенка к романтику войны, который в даль нейшем становится или противником войны (воюет за прекращение войн) или «маленьким Наполеоном». К переходному типу относится командир огневого взвода Назаров (Г.Я. Бак ланов «Южнее главного удара»), командир взвода Никольский (Г.Я. Бакланов «Пядь зем ли»), лейтенант Давлатян (Ю. Бондарев «Горячий снег»), лейтенант Ерошин (Ю. Бондарев «Батальоны просят огня»), лейтенант Алешин (Ю. Бондарев «Последние залпы»), Саня Ма лешкин (В. Курочкин «На войне как на войне»), лейтенант Володин (А. Ананьев «Танки идут ромбом») и др. Между главным героем военной прозы и выделенным типом нет суще ственной разницы в возрасте. Чертой, разделяющих героев, становится боевой опыт. Напри мер, в повести Г.Я. Бакланова «Пядь земли» Мотовилов старше Никольского только на один год, что не препятствует Мотовилову видеть в Никольском ребенка. Главный герой чувству Вестник Брянского госуниверситета. №2 (2008) ет себя старше не по возрасту, а в силу пережитого (три года, проведенные Мотовиловым на фронте, стали гранью, мешающей командирам «распознать» друг в друге ровесников). Рас крывая отношение героя к окружающим людям и событиям, авторы подчеркивают дет скость, жизнерадостность (веселость), искренность и одновременно ранимость героев. Отли чительной чертой героя данного типа является подражание: они быстро находят кумиров, с мальчишеской преданностью и постоянством копируют особенности поведения выбранных «образцов». Однако отношение к перечисленным героям со стороны солдат и офицеров не однозначно. Во-первых, окружающие не могут не оценить душевной чистоты и искренности юного командира. Во-вторых, опытные боевые офицеры не могут не признать опасность по ступков и приказов «юных полководцев», мечтающих возглавить атаку, умереть или просла виться в бою. Из-за этих фантазий окружающие настороженно относятся к юным команди рам. Например, сомнение в профессиональной годности Ерошина выражает проницательный Бульбанюк, который понимает, что лейтенант Ерошин живет книжной войной и, возможно, в бою поведет себя «по-книжному». Описанный тип героя закономерно вызывал у читатель ской аудитории ассоциации с образом Пети Ростова. Например, Сергей Федякин в предисло вии к повести В. Курочкина «На войне как на войне» цитирует частное письмо А. Яшина к писателю, в котором есть следующие строки: «…я не почувствовал никаких влияний. Саня Малешкин имеет лишь одного предшественника – Петю Ростова…» [12, с. 7]. Н.Н. Ромашко сравнивает лейтенанта Володина (А. Ананьев «Танки идут ромбом») с Петей Ростовым по наличию в персонажах «юношеского романтического восприятия действительности» [13, с.

88]. В детской непосредственности, зависти - восхищении Алешина к капитану Новикову Ю.

Идашкин заметил «интонации Пети Ростова» [14, с. 60].

В прозе фронтового поколения прослеживается тенденция наделять положительных героев чертами Андрея Болконского. Для главного героя военной прозы конца 1960-х – сере дины 1980-х гг. Андрей Болконский является «литературным образцом». Высшей похвалой в произведениях для молодых лейтенантов становится сравнение с героем Л.Н. Толстого. Чер ты князя Андрея можно увидеть и в характере, и поведении персонажей. Лейтенант Володин отмечает сходство черт характера Пашенцева с князем Болконским, сравнивает поведение капитана при обстреле с поведением князя Андрея во время бомбардировки (А. Ананьев «Танки идут ромбом»). Борис Брянцев характеризует Дмитриева как «Болконского в байро ническом плаще» (Ю. Бондарев «Юность командиров»).

Таким образом, на прозу фронтового поколения оказала влияние не только типология солдат и офицеров, разработанная в произведениях Л.Н. Толстого, но и толстовская оценка исторических лиц.

In the article “The reflection of the officers’ and soldiers’ types of L.N.Tolstoy’s works in the military prose of the late fifties – middle eighties” under examination is the influence of the traditions of the series “Sevastopol stories” and the epopee “War and Piece” by L.N.Tolstoy on the front generation writers’ works.

On the material of L.N.Tolstoy’s works, G.Baklanov’s, U.Bondarev’s, A.Ananyev’s narratives and stories one can re veal the typology of such characters as “The war toiler”, “Little Napoleon”, “the military leader of Kutuzov’s type”, “the character, which is traced back to Petya Rostov’s image”.

The key words: tradition, military prose, character’s typology, personal conception.

Литература 1. Заградка М. Об изменчивости и устойчивости традиций русской классической ли тературы // Поэтика художественного произведения: Межвузовский научный сборник. Уфа.

1983.

2. Бакланов Г. Как возникают книги // Бакланов, Г. Собр. соч.: В 4-х т. Т. 4. М., 1983.

3. Кузьмин А.И. Человек и война // Сравнительное изучение литератур. Л., 1976.

4.Лейдерман Н.Л. Современная художественная проза о Великой Отечественной вой не (историко-литературный процесс и развитие жанров 1955-1970). Пособие по спецкурсу.

Ч.1. Свердловск, 1973.

5. Астафьев В.П. Всему свой час. М., 1985.

Литературоведение 6. Михайлов О. В чужом монастыре // Родина. 1994. № 9.

7. Мережковский Д. Толстой и Достоевский. М., 1995.

8. Скафтымов А. Образ Кутузова и философия истории в романе Л.Н. Толстого «Вой на и мир» // Русская литература. 1956. № 2.

9. Асмус В.Ф. Философия истории в романе «Война и мир» // Яснополянский сборник.

1976. Статьи. Материалы. Публикации. Тула, 1976.

10. Бондарев Ю. Батальоны просят огня // Бондарев, Ю. Собр. соч. в 4-х т. Т. 1. М., 1973.

11. Дедков И. Василь Быков. Повесть о человеке, который выстоял. М.: Советский пи сатель, 1990.

12. Курочкин В. На войне как на войне. СПб., 2005.

13. Ромашко Н.Н. Традиции и современность. Минск, 1974.

14. Идашкин Ю. Грани таланта. О творчестве Юрия Бондарева. М., 1983.

Об авторе Г.Ф. Хасанова – аспирант, Брянский государственный университет им. академика И.Г. Петровского, bryanskgu@ mail.ru.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.