авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

.

.00.02 - « »

- 2014

_

ИНСТИТУТ НАЦИОНАЛЬНЫХ СТРАТЕГИЧЕСКИХ

ИССЛЕДОВАНИЙ ИМЕНИ ДРАСТАМАТА КАНАЯНА МО РА

ВИКТОР ЭРНЕСТОВИЧ СОГОМОНЯН

ПРОБЛЕМЫ ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ

ИНСТИТУТОВ ВЛАСТИ: КОНЦЕПЦИИ И ПРОЦЕССЫ АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора политических наук по специальности 23.00.02 - «Политические процессы и институты»

ЕРЕВАН - 2014, :

`, ` ` 2014. 04- 15:00– - 056 ” ” (0037,.,. 56/6):

:

2014. 31-:

056,..

Тема диссертации утверждена в Институте Философии, социологии и права НАН РА.

Научный консультант:

Член-корреспондент НАН РА, доктор философских наук Манасян Александр Саргисович Официальные оппоненты:

доктор политических наук Маркаров Александр Александрович доктор филологических наук Золян Сурен Тигранович доктор политических наук Гаман-Голутвина Оксана Викторовна Ведущая организация: Ереванский Государственный Университет.

Защита состоится 04-го марта 2014 г., в 15:00 на заседании специализированного совета ВАК РА 056 “Политические науки и международные отношения” при Институте национальных стратегических исследований имени Драстамата Канаяна Министерства обороны Республики Армения (0037, г. Ереван, ул. К. Улнеци, 56/6) С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Института национальных стратегических исследований имени Драстамата Канаяна Министерства обороны Республики Армения Автореферат разослан 31-го января 2014 г.

Ученый секретарь специализированного совета 056, доктор исторических наук П. А. Чобанян ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ Актуальность темы исследования. Любое новое исследование дискурса власти с самого начала наталкивается на две, казалось бы, взаимоисключающие друг друга проблемы.

Проблема первая: детальная исследованность темы и отсутствие, на пер вый взгляд, реальной возможности выявления новых, относительно значимых и ха рактерных граней явления дискурса власти. Целый ряд именитых ученых, а также множество современных политологов и лингвистов исследовали предмет самым детальным образом. Приведем лишь неполный список наиболее детально изученных тем: дискурс нацистской власти (В. Клемперер), дискурс власти в США (Н. Хомский, Ж. Бодрийяр), советский политический дискурс (П. Серио, М.

Кронгауз, А. Чудинов, Э. Будаев, А. Ворожбитова. Т. Балыхина), дискурс власти в условиях сетевой культуры (Г. Зверева), человек в дискурсе власти (Е. Хомич), дискурс демократической власти (В. Постол, А. Трахтенберг), дискурс политического постмодерна (Л. Фишман), дискурс российской власти/оппозиции и дискурс перестройки (Л. Тимофеева) и т.д.

В условиях быстро меняющегося мира и различных метаморфоз, проис ходящих с модерной властью, эта проблема, однако, оказывается вполне решае мой. Современные исследователи с успехом продолжают изучение этого феноме на, обращаясь либо к отдельным особенностям сегодняшнего дискурса власти (глобализация в дискурсе власти;

благодарение независимости в дискурсе пост советской власти;

религия в дискурсе постсоветской власти;

демократия в дис курсе власти среднеазиатских государств;

дискурс президента Обамы и др.), либо прибегая к исследованию конституирующих дискурс единиц – концептов (концепт «свобода» в дискурсе власти;

концепт «независимость» в дискурсе власти;

власть как концепт и категория дискурса (одноименное исследование Е. Шейгал)) и т.д.

Прежде, чем обозначить вторую проблему, в двух словах обратимся к основному научному принципу, лежащему в основе этих трудов, а также уясним предмет их изучения.

Специалистам, знакомым со значительным объемом работ в этой области1, наверняка не составит труда заметить, что так или иначе, тем или иным образом все работы по исследованию дискурса власти за редким исключением имеют В частности: Макаров М. М. Основы теории дискурса. – М.: ИТДК Гнозис, 2003. - 280 с.;

Петрова Н. В. Текст и дискурс // Вопросы языкознания. – М.: ИМЛИ, 2003. - № 6. - с. 123-131.;

Чернявская В. Е. От анализа текста к анализу дискурса: немецкая школа дискурсивно го анализа // Филологические науки. – М.: ФН, 2003. - №3. - с. 68-76.;

Бенвенист Э. Общая лингвистика. – М.: Наука, 1974. – 448 с.;

Лассан Э. Дискурс власти и инакомыслия в СССР:

когнитивно-риторический анализ. - Вильнюс: Изд-во Вильнюсского ун-та, 1995. - 232с.;

Гаврилова М. В. Критический дискурс-анализ в современной зарубежной лингвистике. — С Пб.: Питер, 2002. 42 с.;

Чудинов А. П. Политическая лингвистика: общие вопросы, метафора. Екатеринбург, Вече, 2003. – 242 с.;

Водак Р. Критическая лингвистика и критический анализ дискурса. // Политическая лингвистика. - Екатеринбург, 2011. - № 4 (38). - сс. 286-291;

Деррида Ж. Подпись-событие-контекст // Дискурс. – М.:, Дискурс, 1996. №1. - сс. 5-98.

Русакова О.Ф. PR-Дискурс: теоретико-методологический анализ // О.Ф. Русакова, В.М.

Русаков. – Екатеринбург: Институт философии и права УрО РАН-Институт международных связей, 2008. 282с. Landtsheer Ch. de. Function and the Language of Politics. A Linguistics Uses and Gratification Approach // Communicatuon and Cognition. 1991. - Vol. 24.-№3/4.-P. 299-342.;

Lewis D. Convention. A Philosophical Study. – Oxford: Blackwell Publishers, 2002. – 214p. и др.

частно-эмпирический характер в том плане, что принципом исследования в них практически всегда является анализ тех или иных политических текстов, соз данных конкретной властью с последующим выявлением в них грамматических, лексических, синтаксических или семантических особенностей языка этой кон кретной власти и того эффекта, который может быть достигнут ими в плане политических целепоставлений. Обобщения в этих трудах чаще всего касаются либо лингвистики (в частности – прагматики) политических текстов и обращены к итоговому эффекту использованных в дискурсе власти возможностей языка (отсю да фактически наблюдаемое в современной науке автоматическое отождествле ние понятий «дискурс власти» и «манипуляция»), либо прикладной политологии, и обращены к выявлению характерности оперирования инструментарием языка представителями тех или иных политических режимов/политических групп в раз личных контекстах – исторического времени, политической ситуации, националь ной принадлежности и т.д.

В целом, направление в этих исследованиях полностью обусловлено теми интерпретациями понятий «политический дискурс» и «дискурс власти», согласно которым это «особое использование языка (...) для выражения особой ментальнос ти, в данном случае также особой идеологии;

особое использование влечет активизацию некоторых черт языка и, в конечном счете, особую грамматику и осо бые правила лексики»1. «Дискурс власти (...) есть практика руководства, контроля, манипуляции чувствами, поведением, мышлением людей при помощи тех или иных типов языковых действий»2.

Таким образом и по сути, предметом изучения при данном подходе явля ется не власть, а сам язык3, который применяется той или иной конкретной властью и тем самым а/ обретает удвоенный эффект в плане воздействия, мани пулятивности, в силу уже не только собственных возможностей в сфере осущест вления социальной власти (Блакар), но и по причине обретения им властного субъекта;

б/ становится лакмусовой бумагой некоторых политических качеств той или иной власти, так как преобразовывает способы использования возможностей языка в индикаторы для определения характера этой власти. По сути, это исследование дискурсивных практик власти, которые «с лингвистической точки зрения определяются устойчивыми наборами языковых средств вариативной ин терпретации, свойственными данному политическому субъекту или характерными для обсуждения данного предмета»4.

Научная целесообразность и эффективность такого подхода очевидна и доказана на практике. Множество научных трудов с использованием данного Степанов Ю. С. Альтернативный мир, Дискурс, Факт и принцип Причинности. // Язык и наука конца XX века. – М.: РГГУ, 1995. с.38.

Черепанова С. А. Философия образования и дискурс власти. // Ученые записки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского. Серия «Философия. Культурология.

Политология. Социология». Том 23 (62). 2010. № 2. с. 210.

См. например: Дейк Т. ван. Дискурс и власть: репрезентация доминирования в языке и коммуникации. – М.: Либроком, 2013. – сс. 47-61. Сергеев В. М., Сергеев К.В., Некоторые подходы к анализу языка политики. На примере понятий «хаос», «лидер», «свобода» // Полис.

– М.: Полис, 2001. - №5. - сс.107-115. Ушакова Т.Н., Павлова Н.Д. Слово в действии. Интент анализ политического дискурса. – С.-Пб.: Алетейя, 2000. – 316с.

Цитируется по он-лайн энциклопедии «Кругосвет», гиперссылка:

http://www.krugosvet.ru/enc/gumanitarnye_ nauki /lingvistika/PRIKLADNAYA_LINGVISTIKA.html?page=2, принципа принесли очевидную пользу в практической политике и по праву считаются золотыми страницами политической лингвистики и политологии.

Однако здесь и на фоне сказанного становится очевидным существование второй проблемы – это смутность или, по крайней мере, многоплановость пред ставлений о явлении дискурса власти в более широком его смысле. Ознакомив шись с большим объемом литературы по политологии и политической лингвистике, можно придти к более или менее ясному пониманию особенностей и характеристик различных властных дискурсов, точнее – дискурсов различных политических режи мов, однако вопросы относительно явления дискурса власти-вообще, т.е. власти как института, как правило игнорируются и остаются без ответов. Как это ни странно, но само понятие «дискурс власти» в его абсолютивном понимании до сих пор нельзя считать определенным;

этот факт омечают многие современные иссле дователи. «Несмотря на то, что термин «дискурс власти» широко используется в постмодернистской литературе, до сих пор не существует его четкого опреде ления. Видимо, это связано с тем, что его дефиниция считается самоочевидной»1, - пишет О. Данилова.

Кажется, что ключевой проблемой здесь действительно является самооче видность дефиниции этого термина, которая, однако, даже при поверхностном анализе оказывается весьма сомнительной.

Начнем с того, что «слово «дискурс» столь же популярно, сколько неопре деленно»2 и «в многообразии созначений понятия «дискурс» очень трудно выявить базовое значение (этого) слова»3, а тем более – в синтезированном употреблении со словом «власть». Можно ли здесь иметь ввиду, что дискурс – это инструмент языковой коммуникации (Бенвенист)4, и говоря о дискурсе власти речь идет о коммуникативном инструменте (инструментарии) власти? Или же что дискурс – это речь, вписанная в коммуникативную ситуацию и обусловленная социальным содержанием по сравнению с речью индивида, речь, «погруженная в жизнь»

(Арутюнова)5, и, следовательно, дискурс власти есть комплекс текстов «от власти», рассматриваемых в строгой привязке к актуальной для этих текстов коммуникативной и политической ситуации? Или же что дискурс – это актуально произнесенный текст (ван Дейк)6, и дискурс власти следует понимать как некий набор озвученных властью текстов в различных – политологических, ситуативных, психологических и др. контекстах? Этот ряд безусловно соприкасающихся, но все же принципиально различных дефиниций понятия дискурса можно продолжать очень долго. Более того, в этом контексте актуализуются некоторые определения диксурса, в которых проводится прямое отождествление этого понятия с феноме Данилова О.Л. Социально-философский анализ дискурса власти: гендерный аспект.

Диссертация. Цитируется по сайту «DisserCat – электронная библиотека диссертаций», гиперссылка: http://www.dissercat. com/content/sotsialno-filosofskii-analiz-diskursa-vlasti gendernyi-aspekt Русакова О.Ф., Спасский А.Е. Дискурсология как новая дисциплина. // Современные теории дискурса. – Екатеринбург: Дискурс Пи, 2006. с. Романов А. А. К соотношению понятий «дискурс» vs «текст» в гуманитарной парадигме:

обзор, оценка и размышления. Цитируется по сайту электронного научного журнала тверского Института прикладной лингвистики и массовых коммуникаций «Мир лингвистики и коммуникации»;

гиперссылка: http://tverlingua.by.ru/archive/001/01_6-001.htm См. Бенвенист Э. Общая лингвистика. – М.: Наука, 1974. – 448 с.

Арутюнова Н.Д. Дискурс. // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: 2000. с. См. Ван Дейк Т. Язык. Познание. Коммуникация. – М.: Прогресс, 1989. с. ном власти, что еще более усложняет конкретизацию возможного определения:

дискурс уже сам по себе является средством и источником власти (Фуко)1, дискурс есть власть социальных знаковых форм (Бодрийяр)2 и т.п.

Кроме этого, при применении рассмотренного выше подхода термин «власть» в понятии «дискурс власти» всегда оказывается половинчатым, недоста точным, так как, исходя из особенностей «режимного» принципа исследования дискурса власти, требует обязательного уточнения характера этой власти – тоталитарная, демократическая и т.д. Вопрос гипотетически возможного сущест вования некоего над-дискурса власти – дискурса «чистой власти» (pouvoir per se), власти как института, как бы автоматически игнорируется.

Год за годом появля ются новые исследования, которые предлагают новые «раздробления» института власти для изучения их дискурсов вкупе с принадлежащими им концептами (или особенностями употреблений и значений «общих» концептов в этих дискурсах), однако суть объемлющего изучаемый предмет эпиявления (Хомский) остается нераскрытой. Тогда как очевидно, что «тексты, высказывания и речевые акты при всей их важности составляют только часть подобных дискурсов (власти и политики – В.С.). Основная же их часть, смысловой стержень, образована волевыми интен циями и действиями, которые, безусловно, обладают смыслом, но далеко не всегда облекаются в слова, хотя, как правило, обретают конвенционально знако вую форму»3. В терминах Р. Карнапа, Г. Фреге и Ж. Пиаже, здесь фактически наблюдается постоянно процессирующая ассимиляция ограниченных в количестве по своей природе практических концептов без уяснения сути их экстенсионала.

Можно констатировать, что понятие «дискурс власти» в наиболее широком смысле этого термина до сих пор остается неопределенным;

в политологии и политической лингвистике его дефиниции как бы по умолчанию заменены дескрипциями характерных особенностей публичной деятельности власти в условиях разных политических режимов и степеней манипулятивных возможностей языка в употреблении со стороны той или иной власти.

Тем временем, очевидно, что преодоление данной проблемы может представлять серьезный научный интерес сразу в нескольких планах, чем и обусловлена актуальность данного научного исследования: а/ в целом, в плане изучения природы института власти;

б/ в частности, в плане выявления и детального изучения некоего свойства института власти, присущего любой власти независимо от ее характера, момента истории, в котором она действовала, личности ее носителей и т.д.;

в/ в плане определения эпиявления «дискурс власти» и, тем самым, создания экстенсионала, который объединит «режимные»

дискурсы власти вкупе с конституирующими их или гипотетически используемые в них концепты.

Объектом данного диссертационного исследования является дискурс власти и публичная деятельность власти, направленная на осуществление институциональной функции власти – функции управления, а предметом исследования являются вербальная деятельность института власти, направленная на транслирование императива с целью осуществления ненасильственного См. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. // Работы разных лет. – М.: 1996г.

См. Бодрийяр Ж. Система вещей. – М.: 2001. – 172 с.

Ильин М.В. Политический дискурс как предмет анализа. // Журнал «Политическая наука», #3.

– М.: 2002. с. управления, а также публичная деятельность власти, направленная на осущест вление той же функции при помощи системы знаков обычного языка и системы знаков специального языка власти.

Материалом для исследования служат публичные действия – выступления, интервью, указы, приказы, распоряжения и др. – глав разных государств (Армении, России, Грузии, Беларуси, Казахстана, США и др.), а также аналогичные действия пресс-секретарей глав государств.

Целью данной диссертационной работы является а/ подробное изучение одного из конституирующих феноменов института власти – феномена «публичности власти»;

б/ создание классификации форм/видов и концепций реализации публичности власти и, вместе с тем, создание целого ряда политологических индикаторов-механизмов, позволяющих распознавать характер той или иной власти при помощи изучения аспектов публичной деятельности этой власти;

в/ представление комплексного практического путеводителя деятельности одного из основных акторов процесса информационного обеспечения института власти – пресс-секретаря главы государства.

Достижение этой цели предполагает решение ряда задач, главными из которых являются следующие:

1. Выведение наиболее корректного определения понятия «дискурс власти» с обеспечением безусловной отнесенности последнего к институту власти в целом;

2. Выведение правильного определения понятия «публичность власти» с демонстрированием свойственности этого понятия институту власти;

3. Выведение и классификация форм и видов реализации публичности власти вкупе и изучением присущих им особенностей как в абсолютивном, так и синтезированном применении на практике;

4. Определение и классификация концепций реализации публичности власти;

5. Анализ генезиса пространств реализации публичности власти;

6. Разработка методов работы пресс-секретаря главы государства и представление особенностей осуществления его деятельности на основе практического опыта.

Для решения вышеперечисленных задач на разных этапах исследования в основном применялись следующие методы: комплексного лингвистического и политологического анализа терминов, фигурирующих в качестве основных для понятий, которым посвящено данное диссертационное исследование;

лингвистичекого и семиотического анализа текстов, представляющих детали публичной деятельности основных носителей власти в указанных странах;

политологического и сравнительно-исторического анализа характера публичной деятельности этих носителей власти.

Методологической основой работы послужили подходы и концепции, разработанные в политологии, лингвистике, политической лингвистике, семиологии, историографии: политической и кратологической концептологии (Аристотель, А. Кожев, М. Фуко, Г. Лассвелл, Х. Ортега-и-Гассет, А.И. Исаев, С.Г. Кара-Мурза, В.В. Желтов);

политической лингвистики (В. Клемперер, Р. Блакар, Р. Барт, П.

Серио, Г. Лассуэлл, Н. Хомский);

психолинвистики (Ж. Пиаже, Л.С. Выготский);

дискурсологии (Э. Бенвенист, Н.Д. Арутюнова, Т. Ван Дейк, Дж. Серль, Ю.

Хабермас);

семиологии (Ч. С. Пирс, Дж. Остин, Ю.М. Лотман, У. Эко, Ю.С.

Степанов);

политической семиотики (М. Эдельманн, М.В. Ильин) кратологической дискурсологии (Э. Канетти, Ж. Бодрийяр);

истории государственного и политического ритуала (Р. Уортман, Дж. Гуди, М. Ямпольский, М. Рольф), социологии (Н. Луман). Данные концепции обращаются к исследуемой теме лишь отчасти и не затрагиваются комплексно ни в одной работе представленных авторов.

Основные положения диссертации, выносимые на защиту:

1. Дискурс власти – это комплекс совершаемых носителями власти публичных коммуникативных актов императивного характера при помощи знаков «обычного» языка и специальной системы знаков «языка» власти.

2. Понятие «публичность власти», имеющее почти что полное дескриптивное тождество с понятием «дискурс власти», нужно определять как комплекс тех действий власти, которые осуществляются в рамках следующих двух процессов: а/ перманентного информативного процесса распространения кодов управления, то есть – процесса распространения всеобщих приказов. На лингвистическом уровне - это процесс оперирования перформативами, реализация которых имеет смысл и возможна лишь в полностью открытом публичном пространстве. В итоге, это комплекс необходимых для осуществления управления государством речевых действий власти, которые для достижения цели должны совершаться открыто, публично;

б/ процесса совершения ритуальных и церемониальных действий, которые имеют целью создание или подтверждение легитимности/экзистенции власти.

3. Публичность власти имеет три материальные формы реализации, идентичные формам обычной коммуникации;

формы реализации публичности представляют из себя тексты-знаки, которые в абсо лютивном функционировании выступают в качестве знаков-символов;

референтом абсолютивно функционирующих форм-знаков (текстов) императива является не только сам приказ, но и его некоторые характеристики или – его виды, что создает некоторую функциональную «прикрепленность» отдельных форм публичности к отдельным видам публичности;

г/ форма текстов публичности власти, функционируя в пределах указанных выше условий, есть не что иное, как метакоммуни кация, которая задает модус наступающему моменту коммуникации.

4. Видами публичности власти являются: прямое приказывание, латентное приказывание, ритуальное приказывание. Формы и виды публичности власти взаимосвязаны и закреплены в общественном сознании благодаря опыту транзакций власть-подданные (социальная вообра жаемость).

5. Существуют две основные концепции реализации публичности власти, основанных на так называемой «базовой концепции»: концепция господства и дисциплинарная концепция. На практике наблюдаются также гибридные концепции, создаваемые в результате политической необходимости при помощи синтезирования двух указанных основных концепций.

6. Пространство функционирования публичного императива есть син тезированное явление, соединение двух равнозначных составляющих:

физического, реально существующего пространства официальной публичности и психологического пространства восприятия властного сигнала. Последнее, исходя из своих характеристик, явно предшествует возникновению феномена физического пространства императива.

7. Деятельность пресс-секретаря главы государства как одного из акторов информационного обеспечения институтов власти в целях придания ей наибольшей эффективности должна строиться по определенным схемам работы и проводиться в соответствии со специальными методами распространения информации.

Научная новизна исследования заключается в следующем:

1. Скорректированы и вновь определены ключевые составляющие про цесса информационного обеспечения институтов власти – понятия «дискурс власти» и «публичность власти», доказан их статус характерного свойства, принадлежащего институту власти вне зависимости от политологических и иных характеристик той или иной власти. В частности, определено, что дискурс института власти – это комплекс совершаемых носителями власти публичных коммуникативных актов императивного характера при помощи знаков «обычного»

языка и специальной системы знаков «языка» власти. Выделен ряд видов коммуникативных актов, входящих в комплекс императивных коммуникативных актов (и составляющих его), которые в обязательном порядке совершаются любой властью и, таким образом, являются неотъемлемой частью природы института власти. Это все разнообразие жанров приказывания – от устного публичного выступления носителя власти до распространения письменных указов и исполнения ритуалов. Показано, что такое понимание дискурса власти становится экстенсионалом для всех «режимных» дискурсов: любая власть (тоталитарная, авторитарная или демократическая) использует виды-конституты указанного комлекса – публикует письменные указы и распоряжения, носители власти выступают с обращениями, используют жанр выступления, являются централь ными фигурами государственных ритуалов. Кроме того, доказано, что феномен «публичность власти» представляет из себя комплекс тех действий власти, которые осуществляются в рамках следующих двух процессов: а/ перманентного информативного процесса распространения кодов управления, то есть – процесса распространения всеобщих приказов (весь комплекс необходимых для осуществления управления государством речевых действий власти, которые для достижения цели должны совершаться открыто, публично);

б/ процесса совершения ритуальных и церемониальных действий, которые имеют целью создание или подтверждение легитимности/экзистенции власти.

2. Выведены, определены и классифицированы формы и виды публич ности власти, их взаимосвязь;

концепции реализации публичности власти;

пространства реализации публичности власти. В частности, определено, что а/ публичность власти имеет три материальные формы реализации, идентичные формам обычной коммуникации;

б/ формы реализации публичности представляют из себя тексты-знаки, которые в абсолютивном функционировании выступают в качестве знаков-символов;

в/ референтом абсолютивно функционирующих форм знаков (текстов) императива является не только сам приказ, но и его некоторые характеристики или – его виды, что создает некоторую функциональную «прикрепленность» отдельных форм публичности к отдельным видам публичности;

г/ форма текстов публичности власти есть не что иное, как метакоммуникация, которая задает модус наступающему моменту коммуникации.

Кроме того, определяется существование трех видов реализации публичности власти: прямое приказывание, латентное приказывание, ритуальное приказывание. В работе впервые вводится понятие концепции реализации публичности власти. Определяется, что направленная на достижение какой-либо политической цели и структурированная в соответствии с этой направленностью совокупность конститутивных принципов построения дискурса власти-в-публичнос ти есть концепция реализации публичности власти. В работе показывается также, что пространства реализации императива являются составной частью общего информационно-коммуникативного поля (ИКП), однако, являются обособленными в пределах данного пространства и обладают «суверенной территорией» в рамках ИКП. Показано, что конструктивное правило обладания носителей власти знаками специального «языка» власти и инсигниями, создающее легитимную власть, од новременно создает и ряд единственно приемлемых (вновь легитимных), специ альных, «инсигийных» пространств власти. площадь, как основное пространство публичной жизни города или государства, принадлежащее одновременно и социуму, и власти, является архетипичным пространством реализации императива. Все иные подобные пространства, появившиеся впоследствии – будь то представительское/иерархически организованное собрание, специальные издания для публикования актов императива или масс-медиа – функционируют именно по правилам коммуникационной организации площади/агоры: это террито рия, на которой осуществляется власть.

3. Выявлены новые и полноценные индикаторы для политологического анализа дискурса власти;

речь, в частности, идет о двух концепциях реализации публичности власти – дисциплинарной концепции и концепции господства. В частности, показывается, что концепция господства в силу своих особенностей в той или иной степени гегемонизирует личную роль главы государства в политическом процессе, в повседневной жизни граждан;

способствует форми рованию структурированных или аутопойетических, «стихийных» государственных идеологий;

существенно повышает значение ритуалов и церемоний для реа лизации публичности в ущерб более «приземленным» и понятным механизмам осуществления императивного дискурса;

вносит некоторый «шум» в систему коммуникации власть-общество. В итоге, применение концепции господства указывает, как минимум, на склонность данной власти к политическому популизму, а как максимум – на нежелание или неумение данной власти осуществлять продуктивное управление. Что касается дисциплинарной концепции, то оперирование ею позволяет власти придать наибольшую материальность политическому процессу, избегать неуместной идеологизации общественной жизни, наладить в целом простую и понятную систему коммуникации с обществом.

В то же время, при неумелом или чрезмерно педантичном применении дисциплинарная концепция может создать ситуацию оторванности, отчуждения власти от общества;

превратить процесс реализации публичности власти в периодически повторяющуюся вереницу формальных действий, не отражающих истинное положение дел во власти и в государстве. Применение властью концепции дисциплины в ее чистом виде может указывать, с одной стороны, на стремление власти к рутинизации, десакрализации политического процесса и к созданию ситуации т.н. «государственной стабильности» как наиболее благопри ятной атмосферы для воплощения в жизнь своих политических программ, с другой стороны – на стремление власти к ограничению степени общественного контроля над собой и к понижению существующего (предполагаемого) уровня политического диалога с обществом с вытекающими из этого последствиями и возможностями, например – злоупотребления властью.

Теоретическая значимость данного исследования, помимо предложенных новых подходов для исследования дискурса власти, в первую очередь заключается в выведении и изучении феномена публичности власти как свойства, безусловно присущего институту власти и представляющего из себя один из конститутов, созидающих этот институт как антропологический феномен. Этот новый подход открывает новые же возможности для кратологических исследований, так как впервые очерчивает и отделяет некую сферу деятельности власти, которая, безотносительно к характеру той или иной власти, к моменту истории, в котором действовала та или иная власть, к особенностям разного характера /этническим, территориальным и др./ является одним из важнейших креаторов института власти, одним из его безусловных основ. Кроме того, выведение, детальное изучение конститутов рассматриваемого феномена в отдельности и в целостности, как и понимание его особенностей, может стать новым методологическим базисом для иных научных исследований в области политологии, кратологии, политической лингвистики и дискурсологии.

Практическое значение работы определяется как возможностью использования результатов исследования в процессе преподавания политологии, кратологии, обществоведения и дискурсологии, так и возможностью использования этих результатов в практической деятельности носителей власти и их полномочных представителей, ответственных за информационное обеспечение институтов власти. Результаты данного исследования могут быть использованы в научном плане наряду с другими исследованиями для уточнения дефиниций целого ряда политологических терминов и наиболее глубокого и точного понимания явлений и процессов, описываемых этими терминами. Кроме того, в практическом плане, результаты данного исследования могут быть использованы для построения со стороны властных и государственных структур, а также, в частности, пресс-секретарей глав государств, максимально эффективной системы коммуникации власть-общество с учетом неукоснительного формирования информационных обществ в современном мире.

Апробация исследования. Основные положения и научные выводы исследования были представлены и апробированы в процессе преподавательской деятельности в Республике Армения (ЕрГЛУ им. В. Брюсова) и в Российской Федерации (МГИМО (У) МИД РФ). Научная апробация диссертации состоялась в Институте Философии, социологии и права Национальной Академии Наук Республики Армения 10 сентября 2013 г. В рамках тематики исследования автором опубликовано 2 монографии и 9 научных статей в научных журналах, рекомендуемых ВАК Армении (на русском и английском языках), России и Молдовы. В 2009 году в московском издательстве АСТ опубликована книга “Пресс секретарь президента: все о работе пресс-секретаря главы государства” с предисловием доктора политических наук, академика РАН, ректора МГИМО (У) МИД РФ А.В. Торкунова.

Структура диссертационного исследования. Диссертация состоит из введения, четырех глав, заключения и списка использованной литературы.

Общий объем диссертации 225 страниц.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИОННОЙ РАБОТЫ Во ВВЕДЕНИИ обосновывается выбор темы, представлена актуальность данного научного исследования, а также объект, предмет и цель диссертации.

Кроме того, представлен материал, на основе которого проведено исследование, а также методологическая основа диссертации, научная новизна исследования, представлены основные положения диссертации, выносимые на защиту, а также приводится общее описание работы.

В ПЕРВОЙ ГЛАВЕ, озаглавленной ДИСКУРС ВЛАСТИ И ПУБЛИЧНОСТЬ ВЛАСТИ. ОНТОЛОГИИ рассматриваются бытующие дефиниции этих двух тер минов, проводится детальный анализ этих терминов на предмет соответствия обозначаемым феноменам;

в результате, выводятся наиболее корректные определения для понятий «дискурс власти» и «публичность власти», приводятся онтологические характеристики этих явлений, обозначается основа и направления для развития исследования. Она состоит из двух основных подглав.

Первая подглава ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОНЯТИЯ ДИСКУРС ВЛАСТИ рассматривает феномен «дискурс власти». Отмечается, что бытующее опре деление этого феномена не является правильно определенным, что создает множество проблем в его исследовании. Выводится наиболее корректное определение этого понятия.

Утверждается, что любой дискурс, содержащий публичные приказы, адресованные всему сообществу подвластных/подданных отдельного государст венного образования может принадлежать только власти как его институционально незаменимому субъекту.

«Дискурс – это коммуникативное событие, происходящее между говорящим и слушателем (наблюдающим и др.) в процессе коммуникативного действия в определенном временном, пространственном и проч. контексте. Это коммуни кативное действие может быть речевым, письменным, иметь вербальные и невер бальные составляющие»1. Это определение дискурса, введенное Т.А. ван Дейком, кажется наиболее подходящим базисом для описания того понимания дискурса власти, которое заложено в основу данного исследования. А именно: дискурс власти есть комплекс коммуникативных событий, происходящих между властью и подданными (подвластными) в процессе коммуникативной деятель ности власти.

Здесь речь идет уже не о дискурсе какой-либо конкретной власти, характеризуемой тем или иным политическим режимом, а о дискурсе власти вообще, о коммуникативной деятельности власти как института. Автоматически здесь унифицируется содержание конститутов комлекса (как и всего комплекса в целом) коммуникативных событий, так как речь идет, повторюсь, о любой власти, являющейся субъектом данного дискурса. Следовательно, имеется ввиду некий общий для любой власти коммуникативный модус, который был бы характерен для института власти вне зависимости от момента истории, ее политологических определений, личности носителей и т.д. Существование такого общего и единственного в своем роде2 модуса бесспорно: любая власть приказывает и, Ван Дейк Т.А. К определению дискурса. // Teun Van Dijk. Ideology: A Multidisciplinary Approach.

– London: Sage, 1998. – p. Отправление специальных властных ритуалов, на мой взгляд, является разновидностью транслирования императива;

об этом будет подробнее сказано в следующих двух главах.

следовательно, будучи единственным образом коммуникативного действия, безусловно присущего любой власти, приказ является базовым содержанием ком плекса этих коммуникативных событий.

В итоге, сделан вывод относительно того, что дискурс власти пред ставляет из себя совокупность актов публичного транслирования императива;

комплекс коммуникативных актов различных видое1, где иллокутивной целью субъекта-власти является приказывание.

Таким образом, раскрывается не только суть, но и структура рассматривае мого дискурса (это вербальный инструментарий приказывания – формы и виды приказа;

аспект сочетаемости и механизм сочетания этих форм и видов в дискурсе;

стиль оперирования формами и видами приказа в целостном коммуникативном процессе и др.), и появляется возможность выделить соответ ствующий этой структуре ряд направлений для исследования явления «дискурс власти». В первом приближении может показаться, что речь идет о чисто техничес ких или технологических аспектах, не вполне достойных научного изучения, однако это не так: исследование техники осуществления власти через коммуникацию может позволить уяснить многие вопросы относительно самой природы института власти, которые до сих пор остаются без ответов. А именно: что представляет из себя вербальный инструментарий транслирования императива, которым обладает власть;

является ли этот инструментарий исключительно языковым или же существуют его внеязыковые формы2;

что представляют из себя формы осущест вления дискурса власти;

существуют ли оформленные в процессе истории стили (концепции) оперирования инструментарием императива в целостном процессе коммуникативной деятельности власти и др.

Утверждается, что это определение позволяет отодвинуть на второй план (но, естественно, не игнорировать вообще) аспект прагматики и политического дейксиса, и исследовать «язык» власти без особого акцентирования и без гегемонизации манипулятивного плана. Предметом исследования здесь преимущественно становятся отношения власти и языка, а не отношения «языка власти» и его адресатов, хотя понятно, что отношения власть-язык a priori сформированы и продолжают формироваться исходя исключительно из потребностей, обоюдно возникающих в процессе отношения «язык власти» подданные.

Общий контекст введенного выше определения дискурса власти и аспекта уникальной субъектности власти в этом дискурсе приводит к пониманию того, что власть является единственным правомочным обладателем системы знаков, при помощи которой и конструируется ее коммуникативная (и публичная в смысле обязательной направленности вовне) деятельность (или дискурс) по поступательно организованной схеме конструирования коммуникации знак-язык Понятно, что коммуникативные акты приказывания имеют различные виды в соответствии с видами коммуникации – письменная речь, устная речь, язык жестов-визуализация.

«Приказ старше, чем язык, иначе его не понимали бы собаки. Дрессировка животных заключается как раз в том, что бы они, не зная языка, научились понимать, чего от них хочет человек. В коротких ясных приказах, которые в принципе ничем не отличаются от приказов, адресуемых людям, животным объявляется воля дрессировщика. Они ее исполняют, соблюдая также запреты. Поэтому с полным основанием корни приказа можно искать в древности;

по крайней мере ясно, что в каких-то формах он существует и вне человеческого общества». Канетти Э. Масса и власть. – М.: Ad marginem, 1997. – с. 325.

коммуникативный акт.

Вторая подглава ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОНЯТИЯ ПУБЛИЧНОСТЬ ВЛАСТИ рассматривает феномен «публичности власти». Отмечается, что бытующее определение этого феномена, который во многом тождественен понятию «дискурс власти», не отражает его глубинной сути.

1. «Публичность власти» часто определяется как транспарентность и гласность деятельности власти в совокупности этих состояний, как открытость власти с наличием реальной возможности участия граждан в управлении государством. Украинский политолог Виктор Степаненко в статье «Политическая публичность в трансформации: дискурсы, символизации и практики в Украине в 2000-х гг.» точно формулирует эти определения публичности1: «1) как открытость функционирования властной бюрократии и государственных институтов, прозрачность принятия ими политических решений и подотчетность властных институтов гражданам и 2) участие граждан в формировании политической повестки дня и властных решений, в частности посредством таких практик и процедур, как дебаты, обсуждения и комментарии общественно значимых вопросов в прессе, функционирование и представительство института общественного мнения при достаточном уровне развития конструктивного социального критицизма, общественные инициативы, движения и манифестации, цивилизованный лоббизм различных групп интересов и другие практики»2.

2. Под «публичностью власти» понимается периодическое совершение властью открытых перед общественностью действий, материализующееся через взаимодействие с масс-медиа;

в итоге – субъектное/объектное фигурирование власти в СМИ, «медийность власти», уровень которой можно измерить при помощи конкретного статистического индикатора – количеству упоминаний в масс медиа3.

В первом приближении, эти определения как нельзя лучше подходят для объяснения понятия «публичности власти». Что же еще называть «публичностью», если не открытость, гласность, постоянную транспарентную деятельность и медийность власти? Однако, более детальное рассмотрение этих определений, как и факта их совместного процессирования в отношении к одному и тому же понятию, выявляет целый ряд сомнений.

1. В первую очередь следует заметить, что оба определения лишены уни кальности означающего: в обоих случаях термин «публичность» без труда может быть заменен иными терминами, кстати – во многом более точными. В первом случае это может быть термин «транспарентность», или «гласность», во втором, как и было указано – «медийность». Как кажется, применение здесь термина «публичность» сильно расширяет круг явлений, к которым может относиться означающее: все равно, если рассказывая о встрече с преподавателем универси тета говорить о встрече с представителем Человечества.

см. также статьи: В. Степаненко «Публичность власти, или Как усмирить революционного джинна?» на сайте украинской ежедневной газеты «День», гиперссылка:

http://www.day.kiev.ua/134935/;

Шматко Н.А. Феномен публичной политики // Социс. – М.:

Социс, 2001. - №7. - сс. 106-112;

монографию Вершинина М. С. Политическая коммуникация в информационном обществе. – С.-Пб: Изд-во Михайлова В.А., 2001. – 253 с.

Постсоветская публичность: Беларусь, Украина. Сборник научных трудов под редакцией М.

Соколовой, В. Фурса. – Вильнюс: ЕГУ, 2008. – с. см. рейтинг публичности российской власти журнала «Ъ-Власть».

2. О первом определении. Если допустить, что термин «публичность» все же может быть использован для обозначения транспарентности и гласности деятельности власти, то первое определение сохранит свою истинность только в применении к демократическому режиму и не может быть применено к любой другой власти. Трудно представить себе авторитарную или тоталитарную власть, к которой хотя бы одна из приведенных дескрипций этого определения может иметь реальное отношение. Это определение более обращено к описанию признака политической системы. Здесь очевидно акцентирование самой системы транспарентного управления, в которой власть вынуждена действовать согласно определенным правилам и традициям т.н. «публичности». Именно поэтому, здесь наблюдается практически полное совпадение дескрипций с хрестоматийными определениями демократии: «Демократия в современном смысле этого понятия означает формально равное участие полноправных граждан в формировании и осуществлении государственной власти. Принцип демократии — это формальное равенство в политике, формальное равенство политических идеологий и объединений, партий, формально равная для всех субъектов государственно правового общения возможность участвовать в формировании государственной воли. Признаком современной демократии прежде всего являются политические свободы — идеологический и политический плюрализм, многопартийность, свобода выражения мнений, свобода средств массовой информации, свободы объединений, собраний и манифестаций, всеобщее и равное избирательное право, право петиций»1. «В условиях демократии правительство должно быть прозрачным в той степени, в которой это возможно – то есть, результаты его обсуждений и решения должны быть открыты для народа... Граждане имеют право знать, на что расходуются их налоги, является ли отправление правосудия эф фективным и законным, и насколько ответственно подходят к выполнению своих обязанностей избранные ими представители. Способы распространения такой информации в разных странах отличаются, но ни одно демократическое правительство не может функционировать в обстановке отсутствия гласности»2.

Кроме того, в контексте фактически наблюдаемого совместного, синтезированного процессирования первого определения со вторым, автоматически выводимое из первого суждение о том, что публичность есть исключительный признак демократической власти, становится ложным. Медийность власти, вновь интерпретируемая как «публичность власти», с учетом того, что единицей медийности считается любой вид фигурирования представителей власти в масс медиа вне зависимости от содержательного наполнения, фактора субъектности объектности представленности и др., может наблюдаться при любом политическом режиме. Так, известно, что в Советском Союзе центральное телевидение и пресса в обязательном порядке передавали официальные сообщения о заседаниях фактического высшего органа власти – Политбюро ЦК КПСС, о принятых им решениях и постановлениях, а все руководители Советского государства постоянно фигурировали в масс-медиа. Таким образом, эти два определения по Проблемы общей теории права и государства: Учебник для вузов / Под общ. ред. академика РАН, д. ю. и., проф. В. С. Нерсесянца. — М.: Норма, 2004. – с. 609.

Юрофски, Мелвин И. Право граждан на получение информации: «прозрачность»

деятельности государственных органов. Опубликовано на официальном сайте Бюро международных информационных программ (БМИП) Государственного департамента США.

Гиперссылка: http://www.infousa.ru/ government/ dmpaper1. htm.

сути взаимоисключают друг друга в плане абсолютной отнесенности к одному и тому же понятию.

3. Если условно допустить не синтезированное и пересекающееся, а параллельное функционирование этих интерпретаций в их различающихся смыслах но с одним и тем же означающим (что для политологического понятия выглядит, как минимум, необычно) и определять «публичность власти»

одновременно или избирательно как транспарентность и/или как медийность, то, так или иначе, существующий «системный» конфликт между рассматриваемыми определениями преодолен не будет. Дело в том, что хоть оба определения и совпадают в плане указывания на способы деятельности власти в публичном пространстве, но в них заложено кардинально иное понимание отношения власти к этому пространству и действий в нем. В одном случае это создание или сохранение своего пространства открытости и его практически полного отождест вления с уже объективно существующим публичным пространством, подчинением ему;

в другом – периодический, но временный выход из своего закрытого пространства и волевое периодическое участие в объективно существующем публичном пространстве. Здесь, конечно же, налицо принципиальная разница:

одно дело жить в доме со стеклянными незанавешенными стенами и постоянно открытыми дверьми (открытость функционирования властной бюрократии и государственных институтов, прозрачность принятия ими политических решений, подотчетность властных институтов гражданам и др.), где протяженность «публичности» имеет признак бесконечности, другое дело, руководствуясь собственными решениями или политической необходимостью, проводить часть жизни на тротуаре перед домом (периодическое совершение властью открытых перед общественностью действий).

Таким образом, можно констатировать, что бытующие в современной поли тологической лексике определения и интерпретации понятия «публичность влас ти» соответствуют его форме и сущностной семантике лишь отчасти, только в некоторых, поверхностных или ситуативных характеристиках. Суждения, выводи мые из этих определений (публичность есть исключительный признак демокра тической власти и фигурирование власти в масс-медиа является публич ностью) могут считаться истинными либо со значительными оговорками, либо в случае совпадения множества дейктических контекстов. Согласно кантовской тер минологии, это синтетические суждения, так как здесь предикат В (публичность в смысле транспарентности или медийности) не принадлежит субъекту А (власти) как нечто содержащееся в его понятии, а целиком находится вне этого понятия А, хоть и некоторым образом связан с ним.

Такое положение дел, естественно, устраивать не может: обладание столь обширным категорическим термином, как «публичность власти», требует от его наполнителя максимально полного соответствия, не обусловленного вариабель ным поведением субъекта или в целом подходящим, но по сути очень приблизительным обозначением. Так, феномен театра не может объясняться лишь отдельными особенностями взаимодействия актеров с публикой. Актер (режиссер, драматург) может использовать зрительский зал в качестве сцены или входить в диалог со зрителями, но может и не делать этого;

спектакль с успехом может разыгрываться только на основной сцене, и аспект использова ния/неиспользования зрительского зала не может быть решающим для определения того, является ли происходящее театральным искусством. Это всего лишь вариативный метод, дополнительное средство выражения;

оно не может заменить собой стержневое для театра действо на центральной сцене, которое так или иначе полностью направлено на взаимодействие с публикой и обретает смысл исключительно благодаря присутствию зрителей. Точно так же, в случае с понятием «публичности власти», аспекты медийности и демократичности не могут быть приняты как однозначные индикаторы определения наличия/отсутствия «публичности власти»;

на примере театра, как и в контексте грамматического и семантического анализа становится очевидно, что это понятие должно обозначать нечто уникальное, неотъемлемо присущее исключительно данному институту вне зависимости от его вариабельных характеристик.


Из всего сказанного можно сделать как минимум два вывода: 1.

«публичность власти» не может быть определена как способ действия власти или как уровень открытости канала коммуникации власть – общество. Это приводит, как мы убедились, к искажению смыслов, к подмене общего понятия частным, pars pro toto;

2. ключ к глубинному определению понятия «публичности власти» следует искать не в ряду характеристик или качеств власти, а в ее свойствах и природе, в системе потребностей власти, тех, которые необходимы для осуществления основной и определяющей ее функции – функции управления.

Следовательно, для того, чтобы сформулировать правильное определение понятия «публичность власти», следует ввести некое аналитическое суждение, где предикат B будет принадлежать субъекту A как нечто содержащееся в этом понятии А. Это суждение, как кажется, должно выглядеть следующим образом:

публичность есть неотъемлемое свойство любой власти.

В итоге, констатируется:

а/ отправление властных ритуалов и проведение государственных церемо ний, а так же постоянный процесс транслирования властного сигнала, относящего ся ко всем, т.е. приказывание – прямое или латентное – являются действиями в рамках исключительной прерогативы власти, которые должны обязательно совершаться любой властью для официального обретения легитимности и реализации институциональной функции управления государством;

б/ эти действия власти, вне зависимости от ее характера и процессирующе го политического режима, в отличие от всех других действий должны осущест вляться открыто, исключительно в публичном пространстве и не могут осущест вляться в другом.

В этом контексте полностью обосновывается и обретает бесспорную истинность введенное выше суждение о том, что публичность есть неотъемлемое свойство любой власти. Это обратная сторона закрытости власти;

та часть ее деятельности, которая не просто вариабельно может, но должна осуществляться исключительно в публичном пространстве и не может осуществляться в другом. Это уже реальная, а не синтетическая или системная «публичность власти»: в оперировании ею решающую роль играет не воля того или иного правителя, не степень демократичности управляемого им государства, а насущная необходимость, порожденная природой власти и поддерживаемая интенциональностью социума к власти (Серль), то есть воли к подчинению. Можно сказать, что приказная и ритуальная публичность, как каждая в отдельности, так и в синтезе – это инсигния власти. Любая власть просто обречена на публичность в данном понимании;

именно в силу этого политическая история мира изобилует примерами публичного императива и церемониала, если не сказать, что она состоит из них. Для обретения легитимности и осуществления функции всеобщего управления иного пространства, чем абсолютная публичность, не существует.

Следовательно, «публичность власти» нужно определять как комплекс тех действий власти, которые осуществляются в рамках следующих двух процессов:

1. перманентного информативного процесса распространения кодов управ ления, то есть – процесса распространения всеобщих приказов. На лингвистичес ком уровне - это процесс оперирования перформативами, реализация которых имеет смысл и возможна лишь в полностью открытом публичном пространстве. В итоге, это комплекс необходимых для осуществления управления государством речевых действий власти, которые для достижения цели должны совершаться открыто, публично;

2. процесса совершения ритуальных и церемониальных действий, которые имеют целью создание или подтверждение легитимности/экзистенции власти.

В конце первой главы выводятся ее Основные выводы, в которых отмечается:

любой дискурс, содержащий публичные приказы, адресованные всему сообществу подвластных/подданных отдельного государственного обра зования может принадлежать только власти как его институционально незаменимому субъекту;

власть является единственным правомочным обладателем системы знаков, при помощи которой и конструируется ее коммуникативная (и публичная в смысле обязательной направленности вовне) деятельность (или дискурс) по поступательно организованной схеме конструирования коммуникации знак-язык-коммуникативный акт;

дискурс власти – это процесс коммуникативной актуализации конвенционально закрепленных и обладающих императивной интенцией смыслов, явлений, идей и идеологий, порождаемых системой специальных знаков-оповещений «языка» власти;

системой, неотъемлемо принадлежащей институту власти как субъекту императивной коммуникации, вне пределов которой не могут происходить реальные и легитимные коммуникативные события между властью и ее подданными;

для рассматриваемого феномена «дискурс власти» видится необ ходимым ввести второе название – публичность власти. Это название, сохраняя почти что полное дескриптивное тождество с понятием «дискурс власти», позволяет не только в формальном плане решить вопрос «чистоты» политологического термина, но и максимально расши рить круг исследования предмета и включить в него все аспекты взаимоотношений института власти не только с языком, но и системой публичной коммуникации в целом;

бытующие в современной политологической лексике определения и интерпретации понятия «публичность власти» соответствуют его форме и сущностной семантике лишь отчасти, только в некоторых, поверхностных или ситуативных характеристиках;

«публичность власти» не может быть определена как способ действия власти или как уровень открытости канала коммуникации власть – общество. Это приводит к искажению смыслов, к подмене общего понятия частным;

ключ к глубинному определению понятия «публичности власти» следует искать не в ряду характеристик или качеств власти, а в ее свойствах и природе, в системе потребностей власти, тех, которые необходимы для осуществления основной и определяющей ее функции – функции управления;

отправление властных ритуалов и проведение государственных церемо ний, а так же постоянный процесс транслирования властного сигнала, относящегося ко всем, т.е. приказывание – прямое или латентное – являются действиями в рамках исключительной прерогативы власти, которые должны обязательно совершаться любой властью для официального обретения легитимности и реализации институциональ ной функции управления государством;

эти действия власти, вне зависимости от ее характера и процессирую щего политического режима, в отличие от всех других действий должны осуществляться открыто, исключительно в публичном пространстве и не могут осуществляться в другом;

«публичность власти» нужно определять как комплекс тех действий власти, которые осуществляются в рамках следующих двух процессов:

1. перманентного информативного процесса распространения кодов управ ления, то есть – процесса распространения всеобщих приказов. На лингвистичес ком уровне - это процесс оперирования перформативами, реализация которых имеет смысл и возможна лишь в полностью открытом публичном пространстве. В итоге, это комплекс необходимых для осуществления управления государством речевых действий власти, которые для достижения цели должны совершаться открыто, публично;

2. процесса совершения ритуальных и церемониальных действий, которые имеют целью создание или подтверждение легитимности/экзистенции власти.

Во второй главе диссертационной работы под названием ТИПОЛОГИЯ ИНСТРУМЕНТОВ РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ выводится и исследуется инструментарий публичности власти. Здесь представлены дефиниции форм и видов публичности власти, описаны их естественная в рамках опыта транзакций власть-подданные взаимосвязь и аспекты действенности/эффектив ности, а также результаты прагматического плана, которые достигаются властью при применении как классических (естественных) гибридов, так и при применении иных композиций-синтезов форм/видов публичности. Вторая глава состоит из трех основных подглав.

В первой подглаве под названием ФОРМЫ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ отмечается:

1. Властный императив имеет материальную форму выражения, которая в своих трех трихономиях идентична формам «обычной» коммуникации – письмен ной речи, устной речи и языку жестов. В случае публичности власти это:

а/ форма письменной речи – графического, письменного документа, содер жащего текст приказа или выступления носителя власти;

б/ форма устной речи – устного выступления носителя власти, обращенного к той или иной аудитории;

в/ форма визуализации, жестов – отправляемого властью ритуала.

2. Вербальный характер публичности (можно даже сказать исключительно вербальный, если учесть, что при отправлении ритуалов власть вновь оперирует текстами) однозначно позволяет рассматривать целостную «массу» публичности власти в совокупности подавляющего большинства возможных проявлений в качестве некоего набора единиц коммуникации, прежде всего – текстов. «Слова и власть тесно связаны между собой, поскольку показатели власти во многом носят вербальный характер (приказание - выполнение приказа, предложение – одобре ние, и т.п.)»1. Как точно определяет Никлас Луман, «власть есть управляемая ко дом коммуникация»2. Если представить, например, подведение итогов деятельнос ти какой-либо власти с направленностью на выведение тех или иных закономер ностей ее законченного во времени функционирования (то, что является пред метом политической истории), то этот процесс будет представлять из себя именно анализ единиц коммуникации власть-подданные в виде различных общедоступных текстов в форме приказов, распоряжений и различного рода выступлений. При этом репертуар форм этих текстов в силу известных объективных причин достаточно ограничен;


приведенный выше список можно с уверенностью считать завершенным. В итоге, публичность власти, в целостности ее материального выражения, следует рассматривать как некий набор текстов, имеющих строго определенные (три) формы, которые хоть и могут подвергаться некоторым метаморфозам, но в целом сохраняют свои фиксированные контуры.

3. Семиосоциопсихология изучает текст не как единицу языка, а как знак коммуникации, коммуникативную единицу наиболее высокого порядка, «являю щую собой не только продукт, но также и образ и объект мотивированной и целенаправленной коммуникативно-познавательной деятельности»3. Детермина ция текста как знака коммуникации подробна исследована и в лингвистике, в частности в трудах Чарльза Пирса. Рассматривая текст как репрезентамен (означающее), Пирс отмечает его полифункциональность с точки зрения отно шения к объекту (референту). Текст может выступать и как символ, и как индекс, и как иконический знак. Если доминирует его апеллятивная функция (в случае инструкции, приказа или вопроса) или репрезентативная функция (текст указывает на некоторую конкретную действительность), то текст – в первую очередь знак индекс. Такое преобладание индексальности наблюдается в драме и в реалисти ческой литературе. В качестве иконического знака текст выступает, например, в визуальной поэзии. Тексты, в которых последовательность знаков соответствует хронологии репрезентируемых событий (ordo naturalis), представляют собой диа грамматический знак-индекс (пример Якобсона: слова Цезаря «пришёл, увидел, победил»)4. Однако, как омечает Пирс, в качестве языкового знака текст – это прежде всего символ5. Это утверждение Пирса в контексте предметной темы кажется наиболее важным.

Известно, что знак-символ образует отношение между означающим и означаемым на основе предписанной, конвенциональной, условной смежности. С первого взгляда, форма императива в момент абсолютивного функционирования должна обнаруживать такую смежность исключительно с самим императивом как онтологическим фактом по простой логике: актуализация формы императива Лассвелл Г. Язык власти. // Журнал «Политическая лингвистика». - Вып. 20. – Екатеринбург:

2006. – с. Луман Н. Власть. – М.: Праксис, 2001. – с. Костюк В.В. Анализ документов и текстов. Курс лекций. Цитируется по сайту факультета философии и социальных наук Белорусского Государственного Университета, гиперссылка:

//www.ffsn.bsu.by/infocom/ kostuk/document_analysis/lectures.html см. Нёт В. Чарлз Сандерс Пирс. // Журнал «Критика и семиотика». – Новосибирск, 2001. # 3/4. – с. 5- см. там же, с. означает наступающий акт приказывания. Иначе говоря, если глава государства собирается выступать, то он будет приказывать. Однако это лишь постоянный, либо пассивный референт формы реализации публичности;

не следует забывать, что речь идет о вербальных действиях, содержательным смыслом которых так или иначе является приказ вне зависимости от способа или вида его реализации.

Ведь вместе с определением «языка» власти как набора перформативов, мы сталкиваемся не с репертуаром символов (Эко) или пар означающих/означаемых, как в обычном языке, а с одним-единственным мега-означаемым, универсальным для всех означающих этого языка – с императивом, с приказом. Точно так же, увидев какую-либо книгу, еще до ознакомления с ее названием или содержанием, мы можем с уверенностью говорить, что имеем дело с письменностью;

это постоянный референт формы-книги. Любое речевое «произведение» власти в границах осуществления публичности так или иначе сводится к приказам, будь то прямым, латентным, дискурсивным, побудительным и др.

Другое дело, что та же форма книги (фолиант, альбом, брошюра и т.д.) может более или менее определенно указывать на вид письменности: обширное произведение, иллюстрированный текст, фрагмент творчества и др. Это уже ее актуальный референт. По той же аналогии, формы-тексты императива, функцио нируя в самом моменте «рождения» акта публичности абсолютивно (т.е. до пере хода к содержанию, безотносительно к нему;

это несколько мгновений эксклюзив ного функционирования формы)1, со временем конвенционально приобретают (скорее – уже приобрели) характеристики относительно самостоятельных символических знаков, которые «не только «замещают» реальные объекты, но и задают программу деятельности и поведения своим истолкователям. Иными словами, эти знаки не просто ментальны – они коммуникативны по своей природе и функции»2. В данном контексте форма императивного текста имеет особую значимость: помимо того, что здесь «форма, обымая содержание извне, овнешняет его, то есть воплощает»3, она – что важнее – «указывает на различие данного содержания от всего иного»4, то есть, в данном случае, указывает на некоторые характеристики приказа, отличающие его от всех других заранее, до ознакомления с гипотетическим смыслом. Таким образом, форма приказа, в контексте традиционности восприятия жизненного мира (Хабермас) адресантами и адересатами, их общего опыта, конвенциональности относительно существующего подобия, еще и (в границах некоторой нормы) может указывать на вид приказа как на актуальный референт;

форма императива – это ожидание вида приказа, наполняющееся – благодаря известным из опыта особенностям формы – относительно точным предвосхищением его общей сути.

Исходя из сказанного, можно с уверенностью рассматривать заключенный в одну из трех форм текст публичности как содержательный знак коммуникации Переход к содержанию меняет характер формы-знака: перед нами выступает уже знак индекс.

Дридзе Т.М. Социальная коммуникация как текстовая деятельность в семиосоциопсихологи // Электронный журнал федерального образовательного портала РФ, гиперссылка:

http://ecsocman.hse.ru/data/931/005/1218 /016_Dridze.pdf Бахтин М.М. Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве. // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. – М.: Наука, 1975. – с. Лотман Ю.М. Об искусстве: структура художественного текста. Семиотика, кино и киноэстетика. – С.-Пб.: Искусство, 1998. – с. власть-подданные, знак-символ, способный иметь самостоятельную семантичес кую нагрузку и успешно достигать первой части коммуникативной цели публичнос ти – обозначить общий характер события, задать его модус. Так, увидев в выпуске телевизионных новостей на некоем иностранном языке, которым мы не владеем, выступление главы иностранного государства в местном парламенте, мы, тем не менее, можем с большей или меньшей точностью определить, что он выступает с речью, в которой затрагивает более или менее важные вопросы политики, иначе он не стал бы выступать перед народными представителями (или не стал бы выступать вообще). Если мы знаем, что недавно в этом государстве прошли выборы, то сможем предположить, что носитель власти выступает с программной речью или же, подметив некоторые элементы специального церемониала (он облачен в специальную мантию, у него на груди президентский знак и т.д.), предположить процессирование инаугурации и, соответственно, инаугурационного выступления. Таким же образом, сама форма телевыступления главы государства, которое прерывает запланированные эфирные передачи в поздний час, может однозначно указывать на грядущее сообщение о чем-то экстраординарном, например – о военной агрессии и приказе о всеобщей мобилизации;

вряд ли носитель власти станет обращаться к подданным в это время и в этой форме, чтобы сообщить, что решил назначить нового министра финансов.

Таким образом, а/ публичность власти имеет три материальные формы реализации, идентичные формам обычной коммуникации;

б/ формы реализации публичности представляют из себя тексты-знаки, которые в абсолютивном функционировании выступают в качестве знаков-символов;

в/ референтом абсолютивно функциониру ющих форм-знаков (текстов) императива является не только сам приказ, но и его некоторые характеристики или – его виды, что создает некоторую функциональную «прикрепленность» отдельных форм публичности к отдельным видам публичности;

г/ форма текстов публичности власти, функционируя в пределах указанных выше условий, есть не что иное, как метакоммуникация, которая задает модус наступающему моменту коммуникации.

Как отмечается во второй подглаве под названием ВИДЫ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ, базовая дескрипция понятия «публичность власти» (комплекс обязатель ных действий власти, которые осуществляются в рамках двух основных процессов – публичного распространения всеобщих приказов и публичного совершения ритуальных и церемониальных действий) может служить в качестве твердой основы для выведения типологии видов публичности власти. Здесь можно однозначно указывать на следующие виды:

1. Прямое приказывание, материализующееся путем распространения письменных или устных приказов, тексты которых оформляются при помощи прямых перформативов и не содержат контекстуальных оболочек, в которых некоторым образом «спрятан» приказ. Это наиболее простой вид приказывания, как правило реализующийся в форме письменного документа или выступления носителя власти. Здесь главой государства или его официальным представителем отдаются прямые приказы, распоряжения, вводятся запреты, ограничения, установляются ответственные за выполнение приказа, иногда определяется способ и мера наказания за невыполнение приказа и др.

2. Латентное приказывание, материализующееся путем условного диало га подданных и носителей власти. Здесь, при помощи специально конструируемой ситуации, инсценируется диалог, идентифицирующийся присутствующими именно как таковой, однако право речи принадлежит лишь одному участнику этой «сцены»

диалога. Эти тексты публичного императива содержат приказы (косвенный императив), облаченные в иные, не всегда присущие приказному тексту, формы.

Наиболее распространенными формами для реализации этого вида императива являются формы политической речи или протокольного выступления.

Важно отметить, что в силу ряда аспектов, существующих в отношениях власть-подданные, а конкретнее – правитель-подданный (авторитетность первого лица, его идентификация подданными как умного и мудрого правителя страны, его избранность в прямом и переносном смысле этого слова, его харизматичность и др.) форма косвенного императива при условии его надлежащего оформления, озвучивания и распространения нисколько не умаляет ни степень императивности самих приказов, ни степень интенциональности (Серль) подданных на их испол нение. Это «эмоциональное воздействие на граждан страны и побуждение их к политическим действиям»1 нередко становится более эффективным, чем прямое приказывание2, тем более, что в современном мире для некоторых видов приказов форма прямого перформатива неприемлема.

3. Ритуальное приказывание, материализующееся в ритуальной ситуации, ритуальном микромире, где в течение определенного отрезка времени пребывают подданные власти и в рамках которого властью отдаются приказы (как правило – вновь в форме выступления, устной речи носителя власти), направленные как бы на правильное и успешное совершение самого ритуала. Фраза «Встать, суд идет!»

является, пожалуй, наилучшим примером такого приказа, так как здесь мы имеем дело со своего рода прямым опубликованием, проще говоря – озвучиванием императива в ритуальной ситуации. В некоторых случаях, которые также можно определять как ритуальное приказывание, императив даже не озвучивается, однако исполняется в силу установившейся традиции: подданные того или иного государства, идентифицируя ритуальную ситуацию, без какого-либо приказа встают, например, при исполнении национального гимна, появлении главы государства и др. – сам ритуал в целом становится перформативом. Назовем этот вид публичности условным перформативом, имея ввиду условность действий в момент процессировния ритуала как тех, кто отдает приказы, так и тех, кто их исполняет.

В третьей подглаве под названием О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ КОНСТИТУТОВ ТИПОЛОГИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ сделано подробное обращение к некоторым аспектам приведенной типологии, так как они представляют особый интерес для исследования и, к тому же, требуют комментариев для рассмотрения в дальнейшем концепций реализации публичности.

1. Прямое приказывание. Разделение прямого приказывания на письмен ный и устный сегменты не является надуманным. Здесь налицо принципиальное различие в том, отдается ли тот или иной приказ представителем власти в письменной форме, в устной форме, либо в сочетании этих форм. Может показаться, что речь идет о лишь о разнице в наличии какого-либо комментария отданного приказа и лежащего в его основе политического решения, что возможно Чудинов А. П. Политическая линвистика. – М.: Флинта, Наука, 2007. – с. См. Ленуар Р. Социальная власть публичного выступления // Альманах Российско французского центра социологии и философии института социологии российской Академии наук. - М.: Институт экспериментальной социологии;

- С.-Пб.: Алетейя, 1999. - сс. 167 - 192.

только при устном приказывании. Однако, это не так: отдельный вид письменных приказов может (а иногда – и должен) иметь констатирующую, интерпретационную составляющую. Вот, например, начало текста указа президента РФ от 24 декабря 2009 года «О мерах по совершенствованию деятельности органов внутренних дел Российской Федерации»: «Органы внутренних дел Российской Федерации выполняют важнейшую государственную функцию по защите жизни, здоровья, прав и свобод граждан. Принимая во внимание, что в последнее время участились случаи нарушения сотрудниками милиции законности и служебной дисциплины, которые вызывают обоснованную негативную реакцию в обществе и умаляют авторитет власти, а также что существующая структура органов внутренних дел Российской Федерации, организация их деятельности, кадровое, финансовое, материально-техническое обеспечение милиции не отвечают современным требованиям и нуждаются в модернизации, постановляю...» и далее по тексту, где вводится прямой приказ1. Как видим, письменный приказ содержит констатирующую часть, предшествующую перформативу постановляю, где приводится обоснование появления конкретного приказа и, в свою очередь, обосновывается принятое решение. В той же Республике Беларусь существует традиция распространения пресс-службой главы государства официальных комментариев по поводу отдельных указов президента2. Таким образом, аспект наличия комментария не может быть принят в качестве критерия различия между устной и письменной формами приказа и стать причиной для выбора той или иной формы. Другое дело, что существует значительное различие а/ в плане экспрессивности устного приказа по сравнению с приказом письменным, возникающее из-за личной и полной вовлеченности носителя власти, физического «тела короля»3 в совершаемый императивный акт;

это преодоление a priori существующей в восприятии современного общества безличности власти, ее структур и текстов.

Следует так же отметить, что в некоторых странах, например – в США, существует практика публичного подписания президентом страны того или иного указа, при этом, по протоколу мероприятия выступление президента или же его общение с присутствующими журналистами может и не быть предусмотрено. Сам факт демонстрирования момента подписания указа президентом, очевидно, может значительно уменьшить ощущение безличности властного акта и подчеркнуть личную вовлеченность главы государства;

это нечто среднее между письменным и устным приказыванием.

Далее – в нескольких словах говорится о критерии введения/исключения констатаций, комментариев и объяснений в письменных приказах.

Как известно, в некоторых случаях императив, изложенный в письменной форме, не сопровождается ни комментариями, ни какой-либо формой личной вовлеченности носителя власти;

при этом, такой способ оформления публичного императива воспринимается адресатами как норма. Попытаемся определить, в каких случаях и в силу каких обстоятельств это происходит.

Цитируется по официальному сайту президента РФ, гиперссылка:

http://www.kremlin.ru/acts/ См. официальный сайт Президента Республики Беларусь, гиперссылка:

http://www.president.gov.by Подробнее о двух – физическом и символическом – «телах» правителя см. в кн. Ямпольский М. Физиология символического. Возвращение Левиафана. – М.: НЛО, 2004. – с. Обратимся к одной из притч Иисуса Христа – «О двух сыновьях» - текст которой изложен в Евангелии от Матфея. Приказ здесь, как можно представить, излагается адресантом в устной форме, однако его суть, сводящаяся к отданию короткого приказа в простой синтаксической конструкции и без разъяснительных комментариев, точно повторяет форму современных письменных указов. «У одного человека было два сына;

и он, подойдя к первому, сказал: сын! пойди сегодня работай в винограднике моем. Но он сказал в ответ: не хочу;

а после, раскаявшись, пошел. И подойдя к другому, он сказал то же. Этот сказал в ответ:

иду, государь, и не пошел»1.

Для сравнения параллельно приведем текст одного из указов президента Республики Армения: «Руководствуясь 4-м пунктом статьи 55-й Конституции Рес публики Армения, постановляю: назначить Д. Локяна министром сельского хозяй ства РА. Президент Республики Армения С. Саргсян. 16 апреля 2008 года»2.

Если прокомментировать лексические единицы приказного предложения «сын! пойди сегодня работай в винограднике моем» для определения их семанти ческих фреймов, то можно получить следующую картину: «сын! (подданный) пойди работай (приказ и наименование действия подданного) сегодня (время исполнения приказа) в винограднике моем (место совершения действия и исполнения приказа)». Не трудно заметить, что та же картина наличествует и в современном приказе: Д. Локяна (подданный) назначить министром (приказ и наименование действия) сельского хозяйства (место совершения действия и исполнения при каза). Что касается первой части современного приказа – «Руководствуясь...» и т.д.

– то здесь, как понятно, вводится ссылка на правомочность действий главы государства, определяемая Основным законом;

отсутствие этого компонента в речи отца из Евангельской притчи кажется естественным. Право отца как родителя отдавать приказы своим сыновьям и рассчитывать на повиновение рассматривается само собой разумеющимся в рамках общепринятой семейной иерархии и исторической традиции: не случайно один из сыновей именует отца «государем». Как отмечает А. Кожев, «Власть Отца есть именно Власть истори ческой причины или традиции»3. В современных терминах это явление можно назвать легитимностью, признанным правом на осуществление власти: ссылка на Конституцию в современном приказе призвана лишь подчеркнуть это.

Обобщая, здесь следует обратить внимание на три следующих аспекта: а/ отец (власть, правитель) имеет право приказывать сыновьям и факт приказывания воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Он не требует обоснования и комментариев и находится в рамках иерархических (конституционных) традиций;

б/ интенциональность сыновей (подданных) к подчинению приказу отца, как минимум – гипотетическая – бесспорна: оба случая в притче идентифицируются сыновьями-подданными как отклонение от правильного поведения – подчинения воле, a priori зафиксированного в их сознании;

в/ суть приказа в силу его прецедентости и априорной обоснованности не подлежит обсуждению: работа на отцовском винограднике (членом правительства в государстве) входит (и всегда входила) в круг возможных обязанностей подданных (сыновей), естественно, в соответствии с их способностями и возможностями: отец (государство, власть в Мф.21: 28: Цитируется с сокращениями по сайту «Система правовой информации Армении», гиперссылка www.arlis.am Кожев А. Понятие Власти. – М.: Праксис, 2007. – с. лице президента) не стал бы отправлять сына (подданного) на работу в виноград ник, не будучи уверен в его способностях и достаточных физических возможнос тях.



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.