авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 |

«..00.02 - « » ...»

-- [ Страница 2 ] --

2. Латентное приказывание. Если попытаться свести суть латентного при казывания к какому-либо одному понятию или феномену, то, бесспорно, таковым окажется феномен убеждения, который выступает в качестве полноправного участ ника «триады» конститутов власти наряду с насилием и приказом. «Социальный контроль неотделим от убеждений. С их помощью осуществляется чувственное воздействие на индивида, которое, в свою очередь, мобилизует его волю.

Убеждение представляет собой, на первый взгляд, достаточное мягкое средство воздействия на людей. С его помощью достаточно эффективно создается автори тет, например главам государств. Убеждение играет незаменимую роль в навязы вании той или иной формы политического господства. Его достигают не при помощи «штыка» и прямого физического насилия, а силой слова. Воздействие последнего в случае, когда правит харизматический лидер, усиливается его особым даром влиять на людей. (...) Власть, основанная на убеждении (...), обладает высокой устойчивостью»1. Убеждение-от-власти имеет ярко выраженную особенность, порождаемую перформативностью большинства речевых актов власти и в корне отличающую этот процесс от политического, индивидуального и других видов убеждения. Убеждая и, как бы на время отказываясь от прямого императива, власть тем не менее совершает акт приказывания хотя бы только потому, что само убеждение в момент окончания его временных, физических рамок по умолчанию считается успешно совершенным и требует соответствующей реакции и подчинения, точно так же, как прямой приказ начиная с момента его оглашения считается опубликованным и требует исполнения. Этот феномен всегда сохраняет свою актуальность благодаря разделяемой и адресантами, и адресатами приказа вере в действенность императива власти2.

Можно утверждать, что одной из основных причин, побуждающих власть при реализации публичности останавливать свой выбор на виде латентного приказывания, бесспорно является решение задачи достижения максимальной эффективности реализации императива и – шире – эффективности осуществле ния власти. «Именно убеждение – самая полноценная форма речевого воздействия, она предполагает и логическую прозрачность, и яркую образность, которая усиливает эту прозрачность и делает речь запоминающейся. В этом смысле убеждени «двуполушарно». Приказ и манипулирование односторонни:

первый аппелирует к рассудку – необходимо подчиниться, второе – к воображе нию»3. Как мы увидели при помощи приведенных выше примеров, во-первых, латентное приказывание в плане экспрессивности императива практически не уступает прямому приказыванию, а в некоторых случаях и опережает его в плане эффективности, во-вторых, устная императивная речь первого лица обладает целым рядом преимуществ в плане эффективности коммуникации по сравнению с опосредованно распространяемыми письменными приказами, и наконец, в третьих, в современном мире множество видов императива имеют единственно возможный способ быть опубликованными в качестве таковых – латентный, скрытый в оболочке политических контекстов.

Желтов В.В. Теория власти. – М.: Флинта, 2008. – с. см. Вульф К. К генезису социального. – С.-Пб.: Интерсоцис, 2009. – с. Хазагеров Г.Г. Партия, власть и риторика. – М.: Европа, 2006. – с. В то же время, оперирование этим видом на практике вызывает ряд сложностей, связанных, в первую очередь, с определением и последующим вер бальным оформлением надлежащей, более или менее доступной для декодировки адресатами степени латентности приказов (от максимально возможной для этого жанра прозрачности до глубокой эзотеричности), а так же с определением аудитории, на которую направлен императив.

Что касается направленности текстов латентных приказов на те или иные аудитории, то здесь существует, как минимум, два метода: а/ дифференциация ау диторий и одновременная публичная реализация одинаковых по сути, но различ ных по своей форме императивов;

это означает применение властью практики употребления жанра латентного приказывания только для избранных аудиторий;

б/ создание многофункциональных и разноплановых текстов, императивная суть которых в идеале будет постижимой для каждого адресата публичности власти, что означает применение предметного жанра наравне с прямым приказыванием, превращение его в продукт массового потребления.

3. Ритуальное приказывание. О том, насколько большое значение имеет ритуал для власти, как и о том, что ритуал есть тип власти и ее технология, сказано и написано много: целый ряд исследователей (Дж. Фрейзер, Д. Кэннэдайн, Р. Уортман, Дж. Гуди, У. Робертсон-Смит, М. Глакмен, Н. Хачатурян и др.) посвятили теме ритуала власти отдельные труды. Вслед за этими авторами по пунктно отметим основные цели ритуала власти: сакрализация института власти и носителей власти, объяснение социальной детерминации путем «обнаружения»

фатальной данности, утверждение незыблемости границы между властью и под даными, признание суверенного права власти на аутопойезис, а так же иррациона лизирование политической действительности. «Русские правители и их советники считали символику и образность церемоний насущно необходимыми для осуществления власти. (...) Хотя императорский двор представлял собой непрекращающееся театральное действо, театр власти, мы не должны смешивать происходящее там с тем, что мы сегодня понимаем под словом «развлечения».

Конечно, придворные церемонии подчас аппелировали к чувствам восхищения и удивления. Но участники этих мероприятий, в значительной мере составлявшие и аудиторию, присутствовали там не с целью повеселиться – на это указывает нередкое недовольство обременительными обязанностями церемониала. Скорее, они предпринимали старательные и сознательные усилия представить правителя как верховное начало и наделить его сакральными качествами. (...) Этот процесс, который я называю «вознесением», возносил государей в иную сферу мироздания, где они проявляли высшие качества, дающие им право на власть. Вознося, пусть и не до уровня монарха, тех, кто правит, церемониальная сфера устанавливала критическую символическую дистанцию между ними и теми, кем они правили, представляя обладание властью и привелегиями как факт, коренящийся в естественном порядке вещей»1, - пишет в своей книге «Мифы и церемонии русской монархии» Р. Уортман. «Сакрализация власти явилась одним из проявлений религиозной креативности народов мира, к тому же старейшим в осмыслении ими политической жизни и ее институтов. Воспринимая Бога как отправную точку и программу функционирования мира, человек проецировал эту систему на земную Уортман Р. Мифы и церемонии русской монархии. Т.1. М.: ОГИ, 2004. – с. 19. См. об этом также: Лядов П.Ф. История Российского протокола. – М.: Международные отношения, 2004. – сс. 12- обыденную жизнь с монархом во главе. Именно монарх должен был разрешить проблемы, связанные с самыми глубокими эмоциями человека, его страхом и надеждами, — феномен, осмысленный в литературе формулой: «институт власти спущен с небес». Древние тексты шумеров в Месопотамии, которые оставили нам первые письменные свидетельства о политической и религиозной жизни человеческой общности, содержали концепцию божественной сущности власти.

Представления о сакральной природе монарха в зависимости от места и времени обожествляли царя (как в случаях с египетскими фараонами, императорами Востока, царями дореспубликанского Рима), но чаще отводили ему роль посредни ка между Богом и людьми, разъединяя функции жреца и царя»1, - отмечает Н.

Хачатурян.

Здесь, минуя иные целепоставления ритуала, следует обратить особое вни мание на иррационализацию политической действительности: кажется, есть все основания утверждать, что в демократических (и, естественно, трансформирую щих) государствах именно эта цель ритуала власти может рассматриваться в качестве возможно достижимой и актуальной. Понятно, что о фатальной данности, результатом которой может быть существование той или иной власти, об утверждении незыблемости границы между народом и властью, как и о существо вании суверенного права на самовоспроизведение власти в условиях действия демократических режимов серьезного разговора быть не может. Что касается сакрализации власти и ее носителей, то этот процесс в современных демократиях хоть и наблюдается в различных формах ритуала с участием носителей власти, (например, то же вставание при появлении главы государства, предусмотренное официальным протоколом;

специальные молебны в христианских церквях, посвя щенные прославлению нового главы государства и др.), однако воспринимается адресатами именно как ритуальная форма без регистрирования конкретного со держания, как образная дань исторической традиции.

Интенциональность индивида к подчинению ритуальным приказам и вре менному игнорированию аспекта рациональности совершаемых действий можно считать бесспорной: традиционность ритуала, его конвенциональность и прецедентность, закрепленная в сознании индивида, либо «обставленность»

ритуала, его обрамление, указывающее на существование ритуального микромира и на собственное нахождение в нем, как и природная склонность человека к миметическому поведению обеспечивают его действенность. Ритуал, будучи одним из важнейших элементов социальной реальности, вне зависимости от смены поколений в той или иной стране, воспринимается как историческая дан ность, существующая в конкретном социуме. «Ребенок растет в культуре, где он или она просто впитывает социальную реальность, как данную. Мы учимся воспри нимать и использовать ванны, автомобили, здания, деньги, рестораны и школы не задумываясь о специфической природе их онтологии и не осознавая, что они имеют специфическую онтологию. Они кажутся нам такими же естественными, как камни, вода или деревья»2.

Таким образом, система отношений между подданными и властью в риту альной ситуации сохраняет свою основную суть (приказывание-подчинение), одна ко, в плане качества политической деятельности и ее насущной актуальности Хачатурян Н.А. Сакральное в человеческом сознании. Загадки и поиски реальности. // Священное тело короля: ритуалы и мифология власти. М.: Наука, 2006. – с. 8- Searle, J. The Construction of Social Reality. – New-York: Free Press, 1995. – p. существенно отличается от системы отношений в ситуации повседневности. Если в последнем случае власть постоянно вынуждена искать опору для своих действий (при этом – позитивных и рациональных), используя либо традиции, либо механизмы убеждения, то в первом случае действия власти, преимущественно находясь в границах иррациональности, получают массовое одобрение в виде беспрекословного подчинения.

В конце второй главы выводятся ее Основные выводы, в которых отмечается:

Властный императив имеет материальную форму выражения, которая в своих трех трихономиях идентична естественным формам коммуника ции – письменной речи, устной речи и языку жестов. В случае публичности власти это: а/ форма письменной речи – графического, письменного документа, содержащего текст приказа или выступления носителя власти;

б/ форма устной речи – устного выступления носителя власти, обращенного к той или иной аудитории;

в/ форма визуализации, жестов – отправляемого властью ритуала;

формы реализации публичности представляют из себя тексты-знаки, которые в абсолютивном функционировании выступают в качестве знаков-символов;

референтом абсолютивно функционирующих форм-знаков (текстов) императива является не только сам приказ, но и его некоторые характеристики или – его виды, что создает некоторую функциональную «прикрепленность» отдельных форм публичности к отдельным видам публичности;

форма текстов публичности власти, функционируя в пределах указанных выше условий, есть не что иное, как метакоммуникация (Бейтсон), которая задает модус наступающему моменту коммуникации;

существует три вида реализации публичности власти: прямое приказывание, латентное приказывание, ритуальное приказывание.

Третьяя глава диссертационного исследования под названием КОНЦЕПЦИИ И ПРОСТРАНСТВА РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ посвящена исследованию концепций реализации публичности власти и пространств реализации публичности власти;

в ней выводятся и подробным образом исследуются существующие в практической политике концепции реализации публичности власти, определяются их политологические и лингвистические характеристики, анализируется аспект их индикаторной роли для определения характера той или иной конкретной власти, а также даются определения пространствам реализации публичности власти, проводится анализ их генезиса. Глава состоит из шести основных подглав.

В первой подглаве, которая называется ПОНЯТИЕ КОНЦЕПЦИИ РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ отмечается, что если формы и виды публичности есть знаки «языка» власти-в-публичности, то совокупность актов публичности или императивный дискурс власти в целом являются речью власти-в публичности. В этом контексте становится понятным, что типология форм и видов публичности есть ни что иное, как некий словарь, представляющий классификацию ортодоксальных смыслов и базовых значений знаков этого языка. Это «совокупность отпечатков, имеющихся у каждого в голове, наподобие словаря, экземпляры которого, вполне тождественные, находятся в пользовании многих лиц. Это нечто, имеющееся у каждого, вместе с тем общее всем и находящееся вне воли тех, кто им обладает»1. Тогда как речь есть «сумма всего того, что говорят люди;

она включает: а/ индивидуальные комбинации, зависящие от воли говорящих;

б/ акты фонации, равным образом зависящие от воли говорящих и необходимые для реализации этих комбинаций. Речь есть индивидуальный акт воли и разума»2. Примат аспекта воли индивида при оперировании знаками языка в процессе речи уже во многом объясняет и разнообразие способов практического использования форм/видов публичности, и большое количество вариантов их синтеза.

Во-вторых, следует вновь подчеркнуть, что явление «публичность власти»

безусловно принадлежит феномену коммуникации и автоматически присваивает все его характеристики, в том числе – допустимое разнообразие средств и спосо бов выражения в рамках системы языка для достижения взаимопонимания, комму никативной цели. «Ситуация коммуникации — это такая ситуация, в которой от правитель имеет «нечто» (сообщение), что он хочет (намерение) передать получа телю. (...) Когда у отправителя имеется мысль или сообщение, которое он хочет передать, то эта мысль (сообщение) может быть закодирована многими альтерна тивными, но функционально эквивалентными кодами, т. е. одно и то же значение или сообщение может быть передано с помощью нескольких различных выра жений. Содержание «X опоздал» может быть передано и с помощью выражения «X пришел поздно» и с помощью выражения «X не пришел вовремя». Аналогичным образом все три утверждения: «не хватает», «недостаточно» и «слишком мало»

способны передавать идею недостатка чего-либо. (...) Каждый раз, когда мы хотим «нечто» выразить, мы должны выбрать между несколькими альтернативно возможными способами, которыми это «нечто» может быть выражено»3.

Таким образом, любая власть пользуется одним и тем же арсеналом знаков публичности, однако, может оперировать ими в самом процессе транслирования императива в соответствии с индивидуальной манерой или стилем построения дискурса власти-в-публичности. При этом успешность осуществления базовой функции управления, вне зависимости от задействования того или иного стиля, в подавляющем большинстве случаев не вызывает сомнений: так или иначе, тем или иным образом, но «правительство правит» (Хантингтон).

Как известно, «речевой акт, устный или письменный, с точки зрения стилис тики предстает как результат выбора говорящим языковых форм из заранее дан ных языком возможностей – фонетических, грамматических, лексических (слов), синтаксических, и как их комбинация в речевом акте в зависимости от его цели (функции)»4. Проецируя это определение и резюмируя вышесказанное, можно определить, что императивный дискурс власти с точки зрения стилистики есть результат индивидуального выбора основного носителя власти а/ репертуара знаков из «словаря» власти-в-публичности, приемлемых им для приоритетного Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. – Екатеринбург: Издательство Уральского Университета, 1999. – с. Там же Блакар Р. Язык как инструмент социальной власти. // Язык и моделирование социального взаимодействия. – М.: Прогресс, 1987. – с. Степанов Ю. С. Стилистика. // Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Советская Энциклопедия, 1990. Цитируется по сайту «Коллекция текстов», гиперссылка http://tapemark.narod.ru/les/ 492e.html употребления в процессе реализации публичности;

б/ отдельных «смыслов» этих знаков, специально отбираемых в соответствии с основной политической целью из объективно существующего и конвенционально закрепленного в «языке власти»

универсума возможных для данных знаков смыслов;

в/ индивидуального метода комбинирования различных знаков вкупе с закрепленными к ним в результате предыдущего выбора отдельными «смыслами» в процессе реализации публичности для всех гипотетически возможных политических ситуаций. Направ ленная на достижение какой-либо политической цели и структурированная в соответствии с этой направленностью совокупность конститутивных принципов построения дискурса власти-в-публичности и есть концепция реализации пуб личности власти. Это индивидуальный для той или иной власти стиль опери рования рассмотренными прежде формами и видами публичности в продол жительном диалоге с подвластными, результат выбора той или иной конкретной властью особой иерархии инструментов реализации публичности в плане при оритетности и частотности их использования, а также особой системы отношений форма-вид-действительность в актах публичности конкретной власти. Это способ организации самой системы этой коммуникации, особый метод оперирования ее инструментарием, в результате задействования которого рождается характерный для конкретной власти стиль вербального управления.

Во второй подглаве под названием СТРУКТУРА КОНЦЕПЦИЙ РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ И МЕХАНИЗМЫ СТРУКТУРНЫХ МЕТАМОРФОЗ представлена структура так называемой базовой концепции реализации публичности власти, которая условно «обычная речь» власти-в публичности. В случае оперирования ею, власть:

а/ совершает все акты публичности только с использованием тех сочетаний форм/видов, которые определены традицией реализации публичности и приемлемы для конкретных политических ситуаций («повседневность» регулирует ся письменными/устными короткими указами, в которых содержатся только прямые перформативы;

форма убеждения применяется исключительно в случае необходимости достижения конвенции по тем или иным вопросам и содержит в основном косвенные императивы;

ритуалы отправляются только в ограниченных пределах существующей в конкретной стране традиции и содержат исключительно условные приказы);

б/ в качестве приоритетной цели стремится исключительно к достижению успешной реализации публичности в рамках уже существующей, традиционной коммуникативной конвенции без иных параллельных политических целепоставле ний, например – идентификационных (если не учитывать, что сам по себе факт вы бора базовой концепции публичности уже в достаточной мере может служить формированию образа этой власти и обозначить ее характер;

об этом скажем позднее).

Дескрипция конститутивных принципов, составляющих в своей целостности структуру базовой концепции, выглядит следующим образом: 1. все знаки языка власти приемлемы для употребления в императивном дискурсе;

2. среди знаков не существует иерархии по принципу приоритетности использования;

3. все знаки должны использоваться в дискурсе исключительно в комбинациях, закрепленных традицией;

4. использование тех или иных комбинаций должно предопределяться конкретными политическими ситуациями и быть обусловленным реальной необхо димостью. В итоге, структура базовой концепции (как и иных концепций) состоит из четырех конститутивных принципов, идентичных принципам созидания стиля. Это:

принцип приемлемости знаков, принцип иерархии знаков, принцип сочетаемости знаков и, наконец, принцип референтности (имеется ввиду закрепленная в императивном дискурсе конкретной власти референтность сочетаний знаков с теми или иными фактами действительности в зависимости от того, являются ли эти факты объективными или субъективными).

Появление любой иной цели для императивного дискурса власти – второстепенной, равнозначной или доминирующей – кроме осуществления адекватного (патетичнее – «справедливого») управления в соответствии с ситуациями жизненного мира, подвергает коммуникативную структуру базовой концепции реализации публичности коренным изменениям. Перед нами возникает уже совершенно иная концепция построения этого дискурса, конститутивные прин ципы которой имеют примерно следующие дескрипции: 1. для употребления в императивном дискурсе форма прямого приказа неприемлема;

2. среди знаков существует иерархия по принципу приоритетности использования;

3. в императив ном дискурсе допустимы сочетания всех видов перформативов ислючительно в рамках одной формы;

4. использование тех или иных видов должно предо пределяться назначенной целью.

Оперирование формами-знаками публичности именно в качестве конвенциональных символов, известных из общего исторического опыта подобных интеракций, играет в базовой концепции ключевую роль;

это «определенный запас культурных самоочевидностей, из которого участники коммуникаций в своих интерпретативных усилиях заимствуют устраивающий всех образец истолкова ния»1. Распознаваемый при помощи опыта, идентифицируясь как метакоммуника тор, задающий модус наступающего акта, комбинированный знак публичности в рамках данной концепции практически всегда успешно достигает цели и с достаточной точностью указывает на вид императива. Так, наблюдая выступление главы иностранного государства в местном парламенте на незнакомом нам языке, мы, тем не менее, можем с большей или меньшей точностью определить, что он выступает с речью, в которой затрагивает вопросы политики, выходящие за рамки повседневности, иначе он не стал бы выступать перед народными представителя ми или не стал бы выступать вообще. Или же, если нам предложат рассмотреть подписанный главой некоего государства документ на том же незнакомом языке, то, определив его форму (письменный документ, содержащий одно развернутое предложение и подпись), то мы сможем утверждать, что перед нами его указ или распоряжение. «Общество неизбежно продавливает в человеке свои основные черты, оно научает людей жить по нормам и правилам, созданным предшествующими поколениями. (...) Процесс понимания «политической ситуации»

часто строится в ходе соприкосновения индивида не с самими политическими объектами, а с кодами, т.е. их символическими или вербальными обозначениями»2.

Именно в этом контексте и при таком положении дел и возникает возмож ность так называемого «намеренного злоупотребления знаком» (Луман), измене ния истинности референтной соотнесенности знаков «языка» власти к тем или иным «объектам» политической действительности. Понятно, что власть, исходя из Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. – С.-Пб.: Наука, 2000. – с.

Пушкарева Г.В. Политическое поведение: теория, методология и практические возможности когнитивного подхода. // Ученые труды Факультета государственного управления МГУ. – М.:

Университетский гуманитарный лицей, 2004. – с. 173, поставленных перед собой тех или иных политических целей и используя направление приспособления «от слов к миру», практически в любой ситуации может зажигать любую из «лампочек» и актуализовывать действие конкретного символа, конкретной формы, и уже этим достигать предопределенной перлокутив ной цели, однако, вопреки конвенциии или, скорее, злоупотребляя ею, наполнять эту форму совершенно иным содержанием.

Сказанное рассматривается на условных примерах.

Формы императива обозначаются буквами А («документ»), В (речь) и С (ри туал);

виды императива буквами А1 (прямой перформатив), В1 (косвенный пер форматив) и С1 (условный перформатив). Кроме того, определяется, что каждое сочетание создаваясь путем эквивалентности внутренного соответствия (А сочета ется только с А1 и т.д.) имеет отнесенность к какой-либо ситуации («слова к миру») и, в свою очередь, создает какую-либо ситуацию («мир к словам»), а так же то, что одна из ситуаций предстоит акту императива и кодируется (как минимум – сознается) властью (иллокутив), а другая – является ее следствием и декоди руется подданными (перлокутив). Обозначаются три пары таких ситуаций: Х – обычно, Х1 – «повседневность», Y – важно, Y1 – «событие», Z – традиционно, Z1 – «праздник». Параллельно вводится коэффицент частотности или повторяемости, который обозначается буквой О;

соответственно, коэффиценты О1, О2 и О3 будут указывать на место той или иной формулы в иерархии конкретной концепции Как понятно, в случае функционирования базовой концепции мы имеем дело с формулами Х-АА1-X1(О1), Y-ВВ1-Y1(О2) и Z-СС1-Z1(О3), каждая из кото рых практически зеркально отражает положение в жизненном мире и имеет диктуемую опытом повторяемости таких ситуаций частотность.

Далее следует обращение к возможностям иных сочетаний и наблюдение за возможными метаморфозами рассматриваемой структуры.

Для разбора берется следующий случай: Х-ВВ1-Y1. Носитель власти, совершив прежде некое обычное действие в рамках своих повседневных обязан ностей (скажем, назначив нового министра по вопросам экологии), в тот же день лично выступает по телевидению, представляет мотивации своего решения и заявляет об ожидающихся результатах от этой перемены. Это действие главы государства естественным образом вызовет у подданных впечатление важности происходящего, так как актуализована соответствующая форма императива. Сама суть последнего может оказаться, как это ни странно, не столь важной: в неполити ческой (скорее – аполитичной) среде внешний эффект этого выступления может затмить его смысл и скрыть явную несоразмерность события с действиями первого лица. В итоге, носитель власти может с успехом достичь, как минимум, идентификационной цели: он продемонстрирует свою коммуникабельность и го товность входить в диалог с подданными по всем вопросам управления как позитивно отличное качество, не присущее, скажем, прежнему главе государства.

Вместе с тем, такой образ действий, став перманентным (О1), очевидно приведет к девальвации характеристик формы устной речи первого лица: если с этого момента он будет лично комментировать смену каждого министра, то появится определенная практика, которая со временем станет обозначаться все той же формулой Х-АА1-X1. Со временем, как понятно, индекс частотности О1 подвергнет метаморфозе всю цепь: вне зависимости от того, какой перлокутивный эффект запрограммировала власть, при частом использовании этой формы он обретет признаки Х1. Президент Венесуэлы Уго Чавес ведет ежедневную телепередачу по нескольку часов в сутки;

понятно что в этой стране пара ВВ1 с предполагаемым результатом Y1 трансформировалась в пару АА1 с фактическим результатом X1.

Но это лишь односторонее отклонение от «нормы»;

теперь представим, что одновременно актуализуются два отклонения: истинности кода и эквивалентности сочетания. В этом случае мы можем, например, получить формулу X-BC1-Z1: в процессе чего-либо повседневного (очередная поездка по стране) носитель власти использует форму устной речи, однако оперирует лишь условными перформа тивами. В итоге (вновь при условии вхождения в обычную практику), как не трудно догадаться, изменится восприятие поездок носителя власти по стране: рабочие поездки и устные выступления главы государства приобретут характер ритуала.

Наконец, предположим, что в процессе ритуала носитель власти начинает лично транслировать прямые или косвенные перформативы наряду с условными.

В этом случае иллокутивная цель конкретного акта может остаться непонятой (? AC1-?) и тем самым сделать бессмысленным совершение самого акта, так как его перлокутивная цель не будет достигнута. Кроме того, при вхождении в обычную практику, такой способ реализации публичности приведет к неоднозначному отношению к публичности конкретной власти как таковой в восприятии ее адресатов. Не требующий особых усилий и автоматически совершаемый ежедневный процесс декодировки сути властного императива превратится в сложный процесс разгадывания «ребусов» от власти.

В третьей подглаве КЛАССИФИКАЦИЯ КОНЦЕПЦИЙ РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ, автор диссертационного исследования, опираясь на классификацию типов власти Мишеля Фуко, выводит два вида концепций: это дисциплинарная концепция реализации публичности власти и концепция господства.

При оперировании концепцией господства, власть-в-публичности, во-пер вых, обретает некоторую стихийность: ритуальные «явления» и политические выс тупления носителя власти неожиданны, темы его предстоящих выступлений – иногда даже по традиционным случаям – незивестны, тексты речей – эклектичны, так как содержат одновременно ряд как совершенно простых, так и эзотерических мыслей. Такая власть, что очевидно, стихийным, в каком-то смысле – даже насиль ственным образом «изымает» время и внимание подданных, возвращая взамен в качестве «дара» каждый раз по разному эффектные встречи с первым лицом. Во вторых, в дискурсе этой власти, как понятно, личности первого лица уделяется особое внимание;

носитель власти выступает в подчеркнутом образе государственного властителя, одного из продолжателей «династии» первых лиц данной страны, продолжателя истории этого государства, наследника «основопо лагающего прошлого»1. Одновременно, такая власть предлагает «множество пос тоянно возникающих отношений дифференциации»: однажды первое лицо пози ционирует в качестве гражданина и «первого среди равных», в другом случае яв ляется представителем какого-либо профессионального цеха (спортсмен, фило лог, врач и др.), в третьем – лидером отдельной партии, стоящей особняком и име ющей «особую решающую роль» в политической элите конкретной страны и т.д.

При использовании концепции господства все формы и виды публичности как бы сами собой обретают некоторую степень ритуальности, а церемониал становится доминирующим фактором общественной жизни, неким субститутом политического процесса. Наконец, в-третьих, при функционировании концепции господства См.: Краснов Б.И. Теория власти и властных отношений // Социально-политический журнал.

1994. - № 3-6. - с. 76 - 84.

власть-в-публичности имеет только лишь одного основного легитимного спикера, репрезентатора власти в лице лидера этой власти;

фигурирование иных спикеров здесь практически исключено. Власть здесь оказывается всегда и везде именно в устах и в «теле» первого лица, предпочитая найти в нем завершающую и высшую точку всей символичекой пирамиды властвования1.

При использовании концепции дисциплины или дисциплинарной концепции, власть, во-первых, сама подчиняется дисциплине – это «дисциплина системы» с определенной долей субъективизма: выступления первого лица, других представи телей власти, а также государственные ритуалы совершаются только в случае крайней необходимости, определяемой самой властью, хоть и в основном имеют соответствующее форме наполнение. Здесь власть действительно становится «исчерпывающим охватом – тела, жестов, времени, поведения индивида», так как при помощи постоянно и периодически исполняемых «упражнений» публичности заранее устанавливает «дисциплину» и наиболее точный график требуемого от подданных внимания к актам публичности и соответствующего поведения (реак ции, перлокутива) на весь этап своего правления. Адресаты дисциплинарной кон цепции пребывают в некоем рутинном процессе реализации властного императи ва, они практически лишены возможности созерцания эффектных поступков перво го лица или новых церемониалов с его участием. Во-вторых, вместо правителя-су верена, наделенного сакральностью, в дисциплинарной концепции выступает пра витель-функция;

это власть, которая в восприятии подданных правит потому, что умеет править, а не власть, которая правит потому, что должна делать это исходя из «основополагающего прошлого» или некоего иррационального права. Наконец, в-третьих, реализация публичности при помощи дисциплинарной концепции является многоакторовым процессом с несоизмеримо большим по сравнению с концепцией господства количеством легитимных репрезентаторов;

здесь под данные лишены возможности идентифицирования власти в лице только лишь одного правителя (misterium ministerium), хоть и ощущают его бесспорное лидер ство во властной вертикали.

Кажется понятным, что каждая из концепций имеет свои преимущества и недостатки, которые, в то же время, весьма трудно однозначно охарактеризовать в качестве таковых в отрыве от конкретной политической действительности в от дельно взятой стране и конкретного периода времени2. Проблемные стороны концепции господства могут преобразиться в положительные, как это было в пе риод Великой Депрессии в США (на фоне «дисциплины» немногословного прези дента Гувера «господство» президента Рузвельта с его частыми выступлениями в формате «беседы у камина»), положительные – в отрицательные («господство»

Горбачева на фоне «дисциплины» советских правителей в доперестроечный пе риод, превратившееся, однако, в «говорильню»), как и выгодные качества дис циплинарной концепции могут преобразиться в проблемные, как это было в Кир гизии накануне так называемой Тюльпановой революции («невозмутимая дисцип лина» президента Акаева на фоне обостряющихся социально-экономических и внутриполитических проблем), а проблемные – в выгодные (сдержанная «дисциплина» президента Ширака с настойчивым и дипломатичным продвижением См. Бурдье П. Символическое пространство и генезис классов. // Социология социального пространства. – М.: Прогресс, 1997. – с. 41- См. Лейпхарт А. Демократия в многосоставных обществах: сравнительное исследование. – М.: Аспект-Пресс, 1997. – с. идеологии «дирижизма» на фоне «господства» с умеренно-националистическим уклоном президента Миттерана). Более того: даже если оценивать те или иные аспекты двух концепций в отрыве от действительности, в некоем чистом, «лабораторном» виде, то и здесь показатель положительности/отрицательности в различных политологических прочтениях даже в более или менее очевидных случаях (например, если утверждать, что предсказуемость действий власти есть положительное качество, а рутинизация процесса реализации публичности – отрицательное) будет иметь совершенно разные маркировки. «Чем более откры той и прозрачной является власть, тем меньший эффект она производит на под данных;

чем менее значимые и более банальные задачи она ставит перед ними, тем меньшим уважением у них она пользуется. Власть всегда должна оставаться тайной, быть загадочной и недосягаемой, ее цели должны быть глобальными и не до конца постигаемыми;

в истории тайная политика всегда кажется людям более могущественной и притягательной, чем открытые обсуждения и дискуссии по поводу принятия публичных решений. Доверившись и подчинившись власти, люди ждут от нее уверенных и решительных, подчас даже жестоких действий, они гото вы даже жертвовать своим благополучием для того, чтобы ощущать эту силу и всемогущество стоящей над ними власти, которая в конечном счете обеспечивает их существование»1, - пишет Жозеф де Местр. «Важнейшим механизмом повсе дневной коммуникации является рутинизация, т.е. перевод ряда действий в вос производящийся, циклический процесс, совершающийся частично на уровне кол лективного бессознательного и коллективной памяти. Рутины – устоявшийся поря док коммуникации, не требующий самостоятельных решений и фильтров на входе.

Гидденс (Энтони Гидденс, английский социолог – В.С.) считает рутинизацию одним из главных механизмов социальной структурации: «Исследование рутинизации дает нам главный ключ к объяснению типовых форм взаимоотношений, су ществующей между базисной системой безопасности, с одной стороны, и реф лексивно создаваемыми процессами, свойственными эпизодическому характеру социальных взаимоотношений, с другой». Рутинизация взаимодействий имеет первостепенное значение для сочленения мимолетного коммуникативного стол кновения с социальным воспроизводством. Рутина является важной предпосылкой стабильности институциональных взаимодействий»2.

Однако, так или иначе, выбор конкретной власти в пользу той или иной кон цепции реализации публичности, особенно в «мирное» для государства и самой власти время – без войн, разного рода катаклизмов и внутриполитических кризи сов3 – как кажется, все же может раскрыть некоторые характеристики этой власти, Цит. по кн. Исаев А. И. Господство. Очерки политической философии. – М.: Норма, 2008. – с. Назарчук А.В. Теория коммуникации в современной философии. – М.: Прогресс-Традиция, 2009. – с Аспект «политического форс-мажора» уже по определению вызывает потребность в изменении тех способов и методов реализации публичности, которыми руководствуется власть в «мирный» для себя или для государства период. Так, после начала военных действий в Южной Осетии (август 2008 года) в Соединенных Штатах резко увеличилось количество выступлений первых лиц: как свидетельствуют официальные данные пресс-служб Госдепартамента США и Белого Дома, в течение 13 дней – с 8 по 20 августа – госcекретарь США Кондолиза Райс выступила шестнадцать раз (в том числе дала семь интервью пяти ведущим телекомпаниям США – ABC, NBC, CBS (дважды), Fox и CNN, а также выступила в эфире британской телекомпании BBC), а президент США Джордж Буш – восемь раз, в том в зависимости от конкретного случая с большей или меньшей точностью указать на ее исконную политическую сущность. Так, видится совершенно очевидным, что концепция господства придает некоторую условность и патетичность как дискурсу самой власти, так и общеполитическому процессу в целом со всеми вытекающими отсюда последствиями. Концепция господства в силу своих особенностей в той или иной степени гегемонизирует личную роль главы государства в политическом процессе, в повседневной жизни подданных;

волей или неволей способствует формированию структурированных или аутопойетических, «стихийных»

государственных идеологий;

существенно повышает значение ритуалов и цере моний для реализации публичности в ущерб более «приземленным» и понятным механизмам осуществления императивного дискурса;

вносит некоторый «шум» в систему коммуникации власть-общество. В итоге, применение концепции господства в чистом виде указывает, как минимум, на склонность данной власти к политическому популизму, а как максимум – на нежелание или неумение данной власти осуществлять продуктивное управление. Что касается дисциплинарной концепции, то оперирование ею позволяет власти придать наибольшую матери альность политическому процессу, избегать неуместной идеологизации общест венной жизни, наладить в целом простую и понятную систему коммуникации с обществом. В то же время, при неумелом или чрезмерно педантичном применении концепция господства может создать ситуацию оторванности, отчуждения власти от общества;

превратить процесс реализации публичности власти в периодически повторяющуюся вереницу формальных действий, не отражающих истинное положение дел во власти и в государстве. В итоге, применение властью концепции дисциплины в ее чистом виде может указывать, с одной стороны, на стремление власти к рутинизации, десакрализации политического процесса и к созданию ситуации т.н. «государственной стабильности» как наиболее благоприятной атмосферы для воплощения в жизнь своих политических программ, с другой стороны – на стремление власти к ограничению степени общественного контроля над собой и к понижению существующего (предполагаемого) уровня политического диалога с обществом с вытекающими из этого последствиями и возможностями, например – злоупотребления властью.

Четвертая подглава диссертационного исследования под названием ПРОСТРАНСТВА РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ в целом завершает цикл исследований инструментов реализации и инфраструктуры феномена публичности института власти, так как следующие две подглавы полностью посвящены изучению отдельных особенностей пространств реализации публичности власти на основе обширного исторического материала.

Как известно, понятие пространства заимствовано политологией и социоло гией из физики, где оно обозначает возможность сосуществования различного ро да явлений и факторов. Применительно к политической сфере это понятие в наиболее популярном определении обозначает среду распространения информа ции в обществе вне зависимости от статусов, ресурсов и целей акторов. Здесь час то употребляется термин «информационно-коммуникативное поле» (ИКП), под которым понимается пространство или совокупность пространств публичной поли числе одно заявление из Пекина, три из Белого дома, одно на ранчо под Кроуфордом в штате Техас и одно в штаб-квартире ЦРУ;

при этом все заявления транслировались в прямом эфире ведущими телекомпаниями США (по материалам информационного сайта «Дневник.ру», гиперссылка: http://www.dnevnik.lv/2/374108).

тической деятельности, специально упорядоченное для осуществления и обес печения успешности общественной и политической коммуникации1.

Несмотря на функционирование в пределах ИКП и общей информационной среды (имеется ввиду почти что ежедневная представленность властного импера тива в СМИ), публичность власти, в то же время, процессирует в некоем парра лельном, практически полностью обособленном информационном поле. На любом информационном портале или в газете могут быть одновременно размещены и сообщение о действиях отдельного политика, и информация об указе главы госу дарства, однако на официальном сайте президента или правительства самостоя тельное информационное функционирование первого исключено: это эксклюзив ная территория правительственности (Фуко), которая с успехом может заменить собой пространство масс-медиа. «Общеполитическое» ИКП в основном есть прос транство действия публичной политики, а не власти;

тех многочисленных акторов, которые либо не являются властью, либо обладают ею не в полной мере, либо, обладая властью, намеренно входят в коммуникацию на правах равного участника.

Пространство же публичности власти, его собственное информационное поле, в отличие от ИКП, принадлежит исключительно императиву и является неприкос новенным: никто, кроме власти, не может аналогичным образом и легитимно функционировать в нем2. Как справедливо отмечают авторы книги «Политические коммуникации», «информационное поле традиционного социума распадалось (и распадается – В.С.) на два довольно автономных информационных поля: власти и общества»3. Соответствующее пространство власти обнаруживает прина длежность к ИКП по двум совпадающим опциям – политическому характеру дискурса и информативности, направленной на социум. В плане же продуцируе мой коммуникации, как и в плане ее восприятия потребителями, оно имеет весьма существенные различия.

Во-первых, различна сама суть коммуникации: если все другие акторы ИКП распространяют информацию для «свободного пользования», то власть-в-публич ности оперирует исключительно приказами с направленностью на достижение кон кретного перлокутивного эффекта. Следовательно, и во-вторых, существенно различается восприятие потребителями деятельности власти и других акторов ИКП. Восприятие и потребление информации последних может быть вариабель ным. «В целом информационно-коммуникативные поля представляют собой обоб щенную характеристику внешней по отношению к человеку информационной сре ды, связанной с выполнением им определенных политических функций (избирате ля, консультанта в процессе принятия политических решений, гражданина и т.д.)»4.

Очевидно, что представитель социума может и не выполнять некоторые из этих функций: не интересоваться политической жизнью, не участвовать в принятии политических решений и не вести общественно активный образ жизни, не участ См. Политические коммуникации. Учебное пособие. Под редакцией профессора А.Со ловьева. – М.: Аспект-пресс, 2004. – с. 32. О важности правильного формирования ИКП см.

также Котанджян Г.С. Этнополитология конфликта. Основы военной политики и нацио нальной безопасности Армении. – Ереван: Институт Национальных стратегических иссле дований им. Драстамата Канаяна МО РА, 2008. – с. См. Колоницкий Б.И. Символы и борьба за власть. К изучению политической культуры Российской революции 1917 года. — СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. — сс. 211- Политические коммуникации. Учебное пособие. Под редакцией профессора А.Соловьева. – М.: Аспект-пресс, 2004. – с. Там же – с. вовать в голосованиях и т.д. То есть, в целом, намеренно или невольно игнорировать окружающую его информационную среду, многочисленные потоки информации, «обитающие» в ИКП. Тем более, что современный человек «стал кивается с валом информации, перенасыщенностью картины мира политики разно образными сведениями. Поскольку возможности человеческого сознания небезгра ничны, нарастание информационного давления снижает качество отбора сообще ний. В потоке сообщений о политических событиях человек зачастую не может отличить существенное от вторичного и теряет способность ориентироваться в политике в целом. Понятно также, что в таких условиях нередко «проскакивает»

мимо необходимой ему информации. Сегодня, по подсчетам специалистов, соот ношение распространяемой и усваиваемой информации составляет 10 000 000 :

1»1. Однако, если неучастие в общественно-политической жизни или неосведом ленность о жизни социума могло и может считаться осознанным выбором инди вида, допустимой и приемлемой формой частной жизни, то неведение о приказах, относящихся к каждому, ни в одной стране мира никогда не освобождало от от ветственности за неповиновение2. Стремление человека быть осведомленным о приказах власти всегда требовало от него особых действий: оно приводило его на площадь, заставляло читать газеты, слушать радио, смотреть выпуски новостей и просматривать информационные и правительственные сайты. Именно этим объясняется однозначность восприятия и потребления информации от власти, обособленность пространства императива от всех других публичных пространств, в том числе и т.н. «общеполитического» ИКП.

В этом контексте видится очевидным, что пространство функционирования публичного императива есть синтезированное явление, соединение двух равно значных составляющих: физического, реально существующего пространства офи циальной публичности (официальная государственная периодика, государствен ные СМИ, официальные сайты, нередко – «первое место» в выпусках новостей других СМИ или первые страницы негосударственных газет) и психологического пространства восприятия властного сигнала. Последнее, исходя из своих характеристик, явно предшествует возникновению феномена физического пространства императива. Оно формируется психологией социума, коллективной и индивидуальной интенциональностью к существованию власти, волей человека к подчинению. «Власть и подчинение – решающие условия существования любого общества. Когда становится непонятно, кто правит и кто подчиняется, все идет бестолково, вкривь и вкось. Даже самое личное, святая святых каждого человека, кроме гениальных исключений, искажается и уродуется»3.

Таким образом, наряду с обозначением пространства реализации импера тива в качестве составной части ИКП, следует говорить об обособленности первого в пределах данного пространства, об обладании им «суверенной территорией» в рамках ИКП, постоянно находящейся в центре общественного внимания. Кстати, в плане коммуникационного поведения акторов политики, обретение власти есть переход актора ИКП на территорию императива, т.е. от производства дискуссий к производству приказов.

Политические коммуникации. Учебное пособие. Под редакцией профессора А.Соловьева. – М.: Аспект-пресс, 2004 – с. «Незнанием закона никто не отговаривайся», - гласит русская пословица.

Ортега-и-Гассет, Х. Восстание масс. // Ортега-и-Гассет, Х. Восстание масс. – М.: АСТ, 2003.

– с. В пятой подглаве под названием ГЕНЕЗИС ПРОСТРАНСТВ РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ отмечается, что конструктивное правило обладания носителей власти знаками специального «языка» власти и инсигниями, создающее легитимную власть, одновременно создает и ряд единственно приемлемых (вновь легитимных), специальных, «инсигийных» пространств власти. Так, это специальное пространство официального пребывания (столица, дворец, трон);

специальное пространство отправления властных ритуалов (в истории это в основном религиозные объекты, напр. Реймский кафедральный собор во Франции;

Вестминстерское аббатство в Англии;

Успенский собор в России и др.)1, специальное «пространство» текстов со специальной же лексикой (напр. специаль ный текст, произносимый императором во время коронации, современные инау гурационные тексты и др.);

и, наконец, специальное пространство распространения приказов (например, в России – Ивановская площадь Кремля). Примером последнего в современном понимании может служить уже упомянутая официальная периодика конкретной страны или официальный веб-сайт главы государства. Информация о том или ином указе президента или решении правительства может быть распространена по многим каналам и различным СМИ, однако указы глав государств или подписанные ими законы считаются обнародованными и вошедшими в силу уже после их опубликования в официальной прессе/специальных официальных изданиях (в Республике Армения это «Официальный бюллетень», издающийся Правительством РА);

именно тогда опубликование официально признается известным. Так, например, в России, согласно Указу Президента РФ «О порядке опубликования и вступления в силу актов Президента Российской Федерации, Правительства Российской Федерации и нормативных правовых актов Федеральных органов исполнительной власти», «официальным опубликованием актов Президента Российской Федерации и актов Правительства Российской Федерации считается публикация их текстов в «Российской газете» или в Собрании законодательства Российской Федерации.


Официальными являются также тексты актов Президента Российской Федерации и актов Правительства Российской Федерации, распространяемые в машино читаемом виде научно-техническим центром правовой информации «Система».

Акты Президента Российской Федерации и акты Правительства Российской Федерации могут быть (курсив мой – В.С.) опубликованы в иных печатных изда ниях, а также доведены до всеобщего сведения по телевидению и радио, ра зосланы государственным органам, органам местного самоуправления, должност ным лицам, предприятиям, учреждениям, организациям, переданы по каналам связи»2. Подобные нормативные акты, связанные с опубликованием указов, распо ряжений и др., а также специальные издания для легитимного опубликования императива существуют сегодня во всех государствах;

они определяют границы специального пространства распространения приказов. Следует особо подчер кнуть, что в аналогичных актах различных стран все остальные, не официальные пространства распространения императива считаются вариабельными в плане ис См. Сулимов В.А., Фадеева И.Е. Коммуникативное пространство современной культуры:

знаки и символы. – М.: Философские науки, 2004. - №4. сс.28-42.

«Указ Президента Российской Федерации о порядке опубликования и в ступления в силу актов Президента Российской Федерации, Правительства Российской Федерации и нормативных правовых актов Федеральных органов исполнительной власти», 23 мая года, N 763. Цитируется по сайту www.consultant.ru пользования, они всего лишь могут быть использованы;

опубликование приказов в официозе считается достаточным. Это обстоятельство весьма существенно, так как оно выявляет упомянутую выше обоюдную направленность на достижение цели приказов власти: для последней надлежащее распространение приказов, естественно, имеет принципиальное значение, однако власть может удовлетворяться даже несколько инертным опубликованием публичного императива, так как здесь учитывается коллективную интенциональность социума к подчинению. Адресат императива настолько же заинтересован в своевременной и верной доставке приказов, как и его отправитель, чем и объясняется «тяготение»

первого к официальным пространствам публичности и доказанная практикой ус пешность этой коммуникации.

В шестой подглаве под названием ПЛОЩАДЬ КАК АРХЕТИП РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ ВЛАСТИ исследуется феномен площади как основного, территориально очерченного и, одновременно, психологического пространства реализации властного императива.

Здесь отмечается, что этот содержательный дуализм агоры-площади закрепился за ней навсегда: площадь была и остается как центром городской архитектуры, «сердцем города», так и бесспорным олицетворением общественного пространства, собирательным образом города;

местом, где творится история (Хабермас).

Однако, содержательная и символическая многозначность площади этим не исчерпывается.

а/ Пушкинская фраза из «Бориса Годунова» «...народ на площади кипел»

может иметь разные прочтения в плане точного определения здесь субъек та/подлежащего (Народ на площади кипел (т.е. присутствовавшие на площади люди) или же Народ на площади кипел (т.е. весь народ)). Кажется, что Пушкин образно имел ввиду второе, особенно если учесть предыдущую фразу «...мне видилась Москва, как муравейник» и употребленное им далее в тексте (рассказ об избрании Бориса) выражение «...вся Москва//Сперлася здесь...». Исторические и литературные тексты донесли до нас множество подтверждений того, что собрав шийся на площади народ сначала по факту, а затем в силу традиции считался «всем народом», «всем миром». «Император разделил на равные, как показалось ему и его людям, доли всю свою империю, кроме Баварии, которую он оставил Людовику и потому никому ничего не уступил из его части. Когда раздел закончили, собрались [на площади – В.С.] сыновья и весь народ (курсив мой – В.С.);

Лотарю предоставили выбор, и он выбрал себе в держание земли к югу от реки Маас, а западные оставил брату Карлу, и подтвердил перед всем народом, что он так хочет. Император этому порадовался и весь народ рукоплескал такому поступку и одобрял его»1. «И весь народ как один человек собрался на площади (курсив мой – В.С.) перед Водными воротами, и сказали они Эзре-писцу, чтобы принесли книгу Торы Моше, которую Бог заповедал Исраэлю»2. «Пилат же, созвав первосвя щенников и начальников и народ (курсив мой – В.С.), сказал им: вы привели ко мне человека сего, как развращающего народ;

и вот, я при вас исследовал и не нашел человека сего виновным ни в чем том, в чем вы обвиняете Его;

и Ирод также, ибо я Аноним. Жизнь Императора Людовика. Пер. с лат. А.В.Тарасова. // Историки эпохи Каролингов. – М.: РОССПЭН, 1999. – с. Тора. Нэхемия 7 73, 8 1-12. Цитируется по сайту http://www.judaicaru.org/metoda/istoch_zion_main_8.htm посылал Его к нему;

и ничего не найдено в Нем достойного смерти;

итак, наказав Его, отпущу. А ему и нужно было для праздника отпустить им одного [узника]. Но весь народ (курсив мой – В.С.) стал кричать: смерть Ему! а отпусти нам Варавву»1.

Площадь в восприятии власти была территорией народа, постоянным или гипотетическим «местом пребывания» социума. Именно поэтому выбор конкретных площадей-площадок публичности, как можно представить, не всегда проводился той или иной властью намеренным образом;

чаще всего правители не имели здесь альтернативы. Пространствами публичности с течением времени становились и закреплялись таковыми в традиции того или иного города площади, которые имели в основном естественное (имеется ввиду градостроительное) происхождение и, как уже было отмечено, естественным же образом были местами скопления наибольшего количества людей;

площади, как правило, были и центрами торговли, местом проведения ярмарок, карнавалов и др. «Площадь была средоточием всего неофициального, она пользовалась как бы правами «экстерриториальности» в мире официального порядка и официальной идеологии, она всегда оставалась «за народом». Конечно, эти стороны площади раскрывались полностью именно в праздничные дни. Особое значение имели периоды ярмарок, которые приурочивались к праздникам, но тянулись обычно довольно долго. Например, знаменитая ярмарка в Лионе происходила четыре раза в году и продолжалась каждый раз по пятнадцати дней;

таким образом, целых два месяца в году Лион жил ярмарочною и, следовательно, в значительной мере карнавальной жизнью»2. Площадь воспринималась как пространство абсолютной свободы, раскрепощенности. Здесь вырабатывалась особая городская культура, особые формы именно площадной речи и площадного жеста, откровенные и вольные, не признающие никаких дистанций между общающимися, свободные от обычных норм этикета и пристойности3. В толковом словаре Владимира Даля площади посвящена относительно большая статья со множеством дескрипций, смежных понятий и поговорок: «...площадной шут, т.е. балаганный, грубый, пошлый, вообще, все пошлое, непристойное, что говорится площадными торгов ками, в черном народе, площадная брань, площадные шутки, остроты. Топтать площадь – болтаться без дела» и т.д.

б/ В том же словаре Даля основное определение площади – это «возвы шенное, плоское и ровное место, лобное место, лобная площадка в Москве, откуда читались народу грамоты и указы». Сегодня невозможно точно определить, когда именно площади стали использоваться властью в качестве пространства распространения императива, однако практически во всех историографических исследованиях площадь фигурирует именно как таковое. «Со времен Филиппа II сохранилась площадь Grand Major, квадратное пространство, окруженное непре рывным четырехэтажным домом с аркадами. Здесь зачитывались королевские указы и совершались аутодафе»4. «Постепенно сложился совершенно определен ный тип колониального испанского и португальского города с характерной прямо угольной планировкой. Центром города служила главная площадь, она находилась Лук. 23:13- Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. – М.: Художественная литература, 1990. – с. См. там же Рупперт М. Л. Испанские впечатления. Цитируется по сайту Lib.ru «Сервер Заграница», гиперссылка: http://world.lib.ru/r/ruppert_m_l/spanien1.shtml или в топографическом центре города, или близ порта (в приморских городах). На площади располагались здания, символизирующие единство королевской власти и церкви;

— собор, ратуша, дворец губернатора. Площадь была центром общественной жизни города: здесь зачитывались королевские указы, шествовали процессии во время королевских праздников, устраивались ярмарки, корриды»1.

«В Самарии, которую археологи считают самым населенным городом древнего Израиля, проживало в невероятной тесноте около 30 тыс. человек. К воротам примыкала квадратная площадь не более 100 кв. м, всегда многолюдная. На ней собирались старейшины города, зачитывались царские указы и собирался народ во время торжеств и в экстренных случаях»2. «Власть использовала площади, и весьма активно, для оповещений, «криков». «Криками под звуки труб» сообщали обо всем подряд, от мира с англичанами или папой и покорения Милана, до, например, наступления голода в Париже. Или даже, в весьма неофициальной форме, о смерти Генриха III в 1589 году. «И тут же она направилась к мадам де Немур, своей матери (которая выказала не меньшую радость), а затем обе взобрались в их карету и стали ездить по городу, и на всех перекрестках и площадях, где они видели собравшийся народ, они громко кричали: «Хорошие новости, друзья! Тиран умер! Во Франции больше нет Генриха Валуа!». Стоит заметить, что в этом случае чаще всего используется не термин place, а carrefours (перекресток). Хотя, в некоторых источниках, например, нотариальных актах из собрания Куайека ясно сказано, что площади использовались для объявлений»3.


Площади использовались властью и для различных церемоний, тех, где участие народа считалось необходимым4. Известно, что площади были местами для проведения экзекуций, казней. «Педагогическое» значение казни считалось одной из главных причин ее публичного проведения. С точки зрения государства, публичность казни была важным средством воспитания подданных в духе послушания. Зрелище казни, мучений преступника служило предупреждением всем настоящим и будущим нарушителям законов. Ссылка на «примерность»

наказания весьма часто встречается, например, в российской истории, в приговорах преступникам и вообще в законах: «В страх других», «Прочим в страх», «Дабы впредь, на то смотря, другим никому делать было неповадно» и т.д5. «В ряду контекстов (имеются ввиду контексты разных исторических источников – В.С.), где фигурируют площади, уверенно лидируют казни. Не торговля, не народные праздники, не театральные представления, не прогулки, не какие-либо акции самоуправления, не официальные торжества. Площади в контексте «казнь»

упоминаются чаще, чем во всех прочих контекстах вместе взятых... Вплоть до начала XVII века площади и казни как бы сливались: это наиболее надежная ассоциация (можно сказать и до начала XX в. и вспомнить, например, о роли Федотова Е.С. Демографическое развитие и расселение в странах Латинской Америки.

Цитируется по сайту Tarefer.ru, гиперссылка: http://works.tarefer.ru/101/100006/index.html Земля Израиля («Эрец-Исраэль»). Исторический очерк. Цитируется по Электронной еврейской энциклопедии, гиперссылка: http://www.eleven.co.il/article/ Лазарев А. Городское пространство Парижа XVI века. Философско-литературный журнал «Логос». #3. – М.: Логос, 2008. – с. См. Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII – начало XX века. – М.: Искусство, 1984. – с. см. Анисимов Е. Русская пытка. Политический сыск в России XVIII века. – С-Пб.: Норинт, 2004. – с. площади Согласия во время Французской революции)»1. «В Москве казнили в трех основных местах: на торговой площади – Красной, «у Лобного места… пред Спасских ворот»;

перед зданиями приказов в Кремле, реже – на пустыре у Москвы реки, известном как Козье болото или просто Болото»2.

В разных странах в разные моменты истории власть не без успеха присваивала площади городскую территорию, превращая ее в место своих ритуалов и празднеств. Для этого нередко строились новые площади. Так, во Франции, площади как элемент городской реальности оставались закрытыми для власти вплоть до осуществления строительных проектов Генриха IV, при котором была построена Королевская площадь. «В апреле 1612 г. на только что закон ченной Королевской площади (теперь она называется площадь Вогезов, строилась Генрихом IV с 1605 г.) была отпразднована помолвка нового юного короля Людовика XIII с Анной Австрийской. Само венчание, правда, произошло в Бордо в 1615 г. Но 1612 г. было торжественное, всепарижское празднество, с особым кон ным представлением, «каруселью», которую устроил Антуан де Плювинель, глава Академии конной езды. Нам важно, что в первый раз официальные, государ ственные торжества проходили на площади, театрализовано, с толпами зрителей, с большим размахом3. После этого на двух площадях, Королевской и Дофина (1611), и еще двух, построенных уже при Людовике XIV (площадь Побед (1685) и Вандомская (1699)) чего только не устраивали: праздники, парады, турниры, даже выставки живописи (в XVIII в.). В каком-то смысле, именно «королевские площади»

Парижа стали воплощением королевской власти нового типа (абсолютизма), наравне с дворцами»4. 22 августа 1826 года, в день коронации императора Николая I, Красная площадь была впервые использована как одна из офици альных территорий коронационной церемонии. «Появление императора на пло щади сигнализировало о расширении этой части церемонии, о включении в сам ритуал коронации тех, кто там находился, а не только людей высшего ранга»5. С Лобного места в 1547 г. обращался к народу Иван Грозный, а бояре Борис Годунов и Василий Шуйский были провозглашены царями. По обычаю, достигнувших 14 лет наследников престола выносили сюда на руках, чтобы народ воочию видел своего будущего законного царя и не позволил вступить на русский трон самозванцам.

Таким образом, площадь была и территорией власти. Само «лобное место», как правило, являлось своеобразной вершиной площади, его отделенной частью, «площадью» площади. Понятно, что помосты или эшафоты возводились властью, и прежде всего из рациональных соображений – чтобы обращаться к народу «...с Лазарев А. Городское пространство Парижа XVI века. Философско-литературный журнал «Логос». #3. – М.: Логос, 2008. – с. Анисимов Е. Русская пытка. Политический сыск в России XVIII века. – С-Пб.: Норинт, 2004. – с. «Королевская власть в 1612 году впервые «присвоила» и «использовала» площадь в полном объеме. Это была совершенно новая культурная практика, сохранившаяся до наших дней. До Генриха IV площади не ассоциировались с церемониями и торжествами. В данном случае восприятие отражало, скорее всего, реальность: власть не использовала площади для торжеств. Требовалось построить новые площади, чтобы возникла новая ассоциация в реальности и новый контекст в источниках», - отмечает А. Лазарев. Ук. соч., с. Там же, с. Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. Т.2. – М.: ОГИ, 2004. – с.

некоторого возвышения, далеко кругом видимого»1. Площади с «лобными местами» на символическом уровне воспринимались именно как пространство власти, обладание которым было равнозначно обладанию власти;

именно поэтому многие восстания начинались с захвата и соответственного использования площадного пространства. «1 марта гилевщики собрались на площадь, выбрали между собою начальных людей (все курсивы цитаты мои – В.С.): площадного подьячего Томилку Васильева Слепого, стрельцов Прошку Козу, Сорокоума Копыто. Начальники эти стали распоряжаться: велели привести Нумменса, поставили на площади два огромных чана и стали на них с Нумменсом, чтоб всему народу было видно. Несчастного шведа снова допрашивали, а, чтоб язык у него был развязнее, подле него стояли палачи с кнутьями;

читали во весь мир бумаги, взятые у Нумменса;

потом все эти бумаги перед всем миром положили в коробки, запечатали и поставили на Снетогорском подворье, а ненужные письма отдали Нумменсу»2.

Таким образом, площадь, как основное пространство публичной жизни города или государства, принадлежащее одновременно и социуму, и власти, является архетипичным пространством реализации императива. Без понимания особой функциональности площади в плане рассматриваемого предмета анализ сущности пространств публичности очевидно привел бы к ошибочным результатам. Ведь все иные подобные пространства, появившиеся впоследствии – будь то представительское/иерархически организованное собрание, специальные издания для публикования актов императива или масс-медиа – функционируют именно по правилам коммуникационной организации площади: это территория со свободным доступом для «всего народа» и, одновременно, «лобное место»;

территория, на которой осуществляется власть в самом прямом смысле этого слова. Так, представительское собрание (парламент), которое также является легитимным пространством реализации публичности власти, приобрело в процессе исторического развития соответствующий статус по двум причинам: а/ на фоне значительного количественного изменения аудитории адресатов публичности власти следовало решить вопрос всеобъемлемости императива, тем более – в условиях отсутствия сформированных средств массовой информации;

б/ прототипы парламентов в разных странах организовывались по принципу полной репрезентативности и включали в себя представителей большинства общественных классов, что позволяло власти по праву считать эти собрания «всем народом». «Так как римский народ умножился, и его нельзя собрать в одном месте, чтобы узнать его мнение, то вместо этого справедливо обратиться к мнению его представителей, сенаторов»3, - писал император Юстиниан во Введении к известному «Кодексу законов» (529г. н.э.). Со временем представительские собрания не только не утратили эту функцию, но и окончательно закрепили ее за собой. До сих пор выступление носителей власти в парламентах считается одной из основных и обязательных форм реализации публичности власти;

выступление глав государств перед народными Григорий Богослов. Первое обличительное на царя Юлиана. Собрание творений в 2т. Т.1. — Мн.: Харвест, М.: АСТ, 2000. – с. Соловьев С. История России с древнейших времен. Царствование Алексея Михайловича.

Мятеж в Сольвычегодске, в Устюге. Том 10, глава вторая (часть 2). Цитируется по сайту:

www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/ Solov/10_2_2.php Цитируется по: Алексеев Н.Н. Идея государства. – С-Пб.: Наука, 2001. – с. представителями по умолчанию считается выступлением перед «всем народом».

При этом, в некоторых странах представительское собрание переняло и функции специальных пространств для осуществления различных властных ритуалов (например – инаугураций).

Что же касается масс-медиа, которые в современной практике по праву считаются основными пространствами публичности власти, то в плане коммуникационной модели они вновь организованы по принципу площади (свободный доступ для каждого;

общественная площадка, принадлежащая как социуму, так и власти;

естественное пространство «встречи» и т.д.). Здесь можно провести множество аналогий, и каждая из них будет указывать на сущностное подобие «площадной» деятельности власти и ее идентичных действий в современных пространствах реализации публичности (использование существующих «площадей» - отдельные интервью, пресс-конференции носителей власти или их представителей, ритуалы, совершаемые в режиме прямого эфира ТВ;

создание собственных площадей-площадок публичности – создание государственных масс-медиа;

ведение блогов;

создание каналов в YouTube и в других видео-порталах;

создание собственных страниц в социальных сетях и т.п).

В конце третьей главы выводятся ее Основные выводы, в которых отмечается:

концепция реализации публичности власти – это направленная на дос тижение какой-либо политической цели и структурированная в соответствии с этой направленностью совокупность конститутивных принципов построения императивного дискурса власти при помощи существующих знаков «языка» публичности;

структура концепций реализации публичности состоит из четырех кон ститутивных принципов, идентичных принципам созидания стиля. Это принципы: приемлемости знаков, иерархии знаков, сочетаемости знаков и, наконец, принцип референтности;

базовая концепция реализации публичности является «обычной речью»

власти-в-публичности;

она преследует исключительную цель обеспечить адекватное информирование подданных о ситуации в «жизненном мире» и столь же адекватное управление при помощи отдания рациональных приказов, комбинации форм/видов которых закреплены традиционной коммуникативной конвенцией;

естественное стремление власти к одновременному достижению иных политических целей в рамках процесса реализации публичности требует изменений в структуре построения императивного дискурса и, следовательно, приводит к оперированию иными концепциями реализа ции публичности;

отдаление от базовой концепции и движение в сторону создания иных концепций реализации публичности для достижения тех или иных политических целей, предполагает совершение конкретной властью следующих (осознанных и специальных или нет) действий: а/ определение неких политических целей, достижение которых возможно уже в процессе (или с помощью процесса) реализации публичности власти;

б/ изменение и последующее закрепление в повседневном дискурсе интерпретативного подхода к метакоммуникативной соотнесенности формы-текста к виду реализации императива;

это «уничтожение» существующих и/или параллельное созидание иных символов для текстов-знаков публичности;

в/ увеличение количества референтов-видов того или иного символа, обозначаемого формой текстом;

это достижение ограниченной или максимально возможной многозначности символов формы-текста, публичности в целом, модуляции сосуществования (Мерло-Понти) двух и более «политических референтов» в пределах одного и того же означающего;

г/ создание относительно или принципиально иных пар форм-текстов/видов публичности и придания традиционности соотнесения новых метакоммуникантов к неким новым или уже существующим видам;

это разрушение функционирующей прежде системы публичности или, по крайней мере, «силовое» вторжение в нее;

д/ использование кон венционально закрепленных метакоммуникативных свойств существующих форм-текстов для наполнения их иными видами с сохранением претензии на соответствие формы содержанию;

это девальвирование существующих прежде символов императивной коммуникации;

пространства реализации императива являются составной частью общего информационно-коммуникативного поля, однако, являются обособленными в пределах данного пространства и обладают «суверенной территорией» в рамках ИКП;

конструктивное правило обладания носителей власти знаками специального «языка» власти и инсигниями, создающее легитимную власть, одновременно создает и ряд единственно приемлемых (вновь легитимных), специальных, «инсигийных» пространств власти;

площадь, как основное пространство публичной жизни города или государства, принадлежащее одновременно и социуму, и власти, является архетипичным пространством реализации императива. Все иные подобные пространства, появившиеся впоследствии – будь то представительское/иерархически организованное собрание, специаль ные издания для публикования актов императива или масс-медиа – функционируют именно по правилам коммуникационной организации площади: это территория со свободным доступом для «всего народа» и, одновременно, «лобное место»;

территория, на которой осуществляется власть.

В четвертой главе под названием ПРАКТИКА ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ ИНСТИТУТОВ ВЛАСТИ: ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА представлен обширный практический материал, посвященный деятельности одного из основных акторов процесса информационного обеспечения института власти, а именно – официального представителя главы государства, пресс-секретаря. Здесь дано определение пресс-секретаря, обозначены его основные функции, описаны и рассмотрены наиболее эффективные методы его работы, а также способы трансляции императива в различных жанрах информации. Глава состоит из трех основных подглав.

В первой подглаве под названием ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПРЕСС-СЕКРЕТАРЯ выводится многоуровневое определение, согласно которому пресс-секретарь президента - это официальный представитель государства и власти, личный представитель президента, наиболее доступный по определению источник, постоянно обладающий существенным объемом интересующей общество/сооб щество/группу информации о действиях власти и уполномоченный выдавать эту информацию в виде информационных спотов, заявлений и интервью. A priori ясно, что эта информация опосредована, не является, скажем так, интеллектуальной собственностью или продуктом политической деятельности пресс-секретаря, хотя и может иметь четкую личностную окраску. Пресс-секретарь всего лишь по мере необходимости озвучивает власть путем распространения нужной информации, транслирования императива. Естественно, что серьезные отклонения от этого правила, проще говоря – самодеятельность, ставят под вопрос целесообразность функционирования конкретного пресс-секретаря. Известно множество случаев, когда став постоянным образом действия, эти отклонения приводили к отстранению споксмена от должности, что совершенно справедливо. Пресс секретарь президента или фактического главы государства должен периодически излагать позицию своей страны по разным вопросам, но при этом должен делать это исключительно в том смысловом и эмоциональном контексте, который определен принимающим политические решения его руководителем.

Пресс-секретарь имеет высокую подверженность к изменениям объема функций в зависимости от изменения ситуации. Уровень публичной активности пресс-секретаря полностью зависит от уровня публичной активности президента (в большинстве случаев речь идет об обратной пропорциональности) и от представ лений последнего о допустимой степени публичности представителя власти.

Исходя именно из этого конкретный президент выбирает конкретного кандидата на роль споксмена. Выступающему в день по несколько раз и часто общающемуся с журналистами президенту (концепция господства) пресс-секретарь более нужен как функционер, либо как специалист в сфере масс-медиа. В данном случае это даже может быть просто человек команды, наделенный представительскими качествами. В другом случае, президенту, не придающем особого значения публичному компоненту своей деятельности (модификации дисциплинарной концепции), нужен активный пресс-секретарь, который сможет избавить его от «лишнего» общения с журналистами и т.д..

В президентских администрациях множества стран пресс-секретарь ответственен за всю информацию от высшей власти: он отвечает за содержание официального веб-сайта президента, контролирует весь объем исходящей из администрации информации, в том числе – интервью, пресс-конференции и отдельные встречи с журналистами ответственных работников аппарата президента. В соответствии с политической системой страны споксмен может курировать работу пресс-служб и отделов по связям с общественностью всех министерств и ведомств.

Наконец, пресс-секретарь – высокопоставленное должностное лицо из команды президента, публичный политик. Имея доступ практически ко всей информации от власти и обладая статусом (в зависимости от аппаратных традиций конкретной страны) помощника или советника президента, пресс секретарь обычно имеет и другие, не связанные с прямой деятельностью, нагрузки, в соответствии с распоряжениями главы государства.

Во второй подглаве под названием МЕТОДЫ РАБОТЫ ПРЕСС-СЕКРЕТАРЯ отмечается, что за исключением некоторых новых возможностей, появившихся благодаря Интернету (например, транслирование видеоматериалов по YouTube, ведение президентского блога и др.), за последние десятилетия для пресс секретарей инструменты информирования (формы и виды реализации публичности) практически не изменились. Это официальные заявления, пресс конференции, интервью и др. Другое дело, что год от года меняются потребности общества в плане качества и разнообразия предоставляемой информации.

Многочисленность СМИ, изменение критериев восприятия информации, формирование информационного общества, множество других - социальных и психологических - факторов, более не позволяют ответственным по связям с общественностью работать примитивными методами с использованием скудного арсенала средств и при этом рассчитывать на успех. Возникает необходимость применения максимально эффективных методов информирования, внедрения налаженных систем «производства» и распространения информации. Здесь подробно описан метод работы под названием «перманентный брифинг», который предполагает постоянную работу по сбору и распространению информации вне зависимости от конкретного спроса со стороны общественности.

Третьяя подглава под заглавием ЖАНРЫ РЕАЛИЗАЦИИ ПУБЛИЧНОСТИ.



Pages:     | 1 || 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.