авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ

УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

«САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

ИМЕНИ

ГАГАРИНА Ю.А.»

На правах рукописи

ЗАХАРОВА МАРИЯ ЕВГЕНЬЕВНА

ВЛИЯНИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1812 г. НА КУЛЬТУРУ

РОССИЙСКОЙ ПРОВИНЦИИ

(по материалам Пензенской губернии)

Специальность 24.00.01 Теория и история культуры Диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологии

Научный руководитель:

доктор философских наук

, профессор Волошинов А. В.

Саратов 2014 Оглавление Введение………………………………………………………………………………. Глава 1. Война 1812 года и формирование национального самосознания в культурном пространстве провинции……………………………………........ 1.1. Восприятие российским провинциальным обществом войны с наполеоновской Францией………………………………………………………… 1.2. Отношение жителей российской провинции к пленным солдатам и офицерам наполеоновской армии……………………………………………………………... Глава 2. Влияние войны 1812 года на провинциальную художественную культуру……………………………………………………………………………… 2.1. Отражение Отечественной войны в дворянской художественной культуре российской провинции……………………………………………………………… 2.2. Формы и характер изображения войны и её участников в народном искусстве…………………………………………………………………………….. Глава 3. Память о войне в провинциальном общественном сознании (по материалам прессы Пензенской губернии 1912 года)…………………………. 3.1. Юбилейные торжества 1912 года и российское провинциальное общество…………………………………………………………………………… 3.2. Воспитательный аспект празднования 100-летия победы над Наполеоном………………………………………………………………………… Заключение………………………………………………………………………… Список литературы………………………………………..……………………….. Введение Актуальность темы исследования. Человечество не может совершать путешествия в прошлое, поэтому любая попытка понять то, что происходило с предшествующими поколениями, всегда превращается в мысленную реконструкцию, которая является всего лишь более или менее точной копией оригинала. Речь в данном случае не идёт о материальной культуре, оставляющей после себя множество артефактов. Что касается сферы духовного производства, а именно создания духовных ценностей, т.е. философских, политических, научных и религиозных концепций, правовых и эстетических теорий, то здесь многое утрачивается вместе с уходом субъекта творчества. Мысли, чувства, эмоции людей, их восприятие самих себя и окружающего мира зачастую безвозвратно исчезают, если они вовремя не фиксируются с помощью какого-либо материального носителя.

Причина утраты заключается также и в том, что на духовное производство всегда оказывают влияние не только вкусы и предпочтения создателей и потребителей духовной культуры, но и реалии конкретного исторического периода, в который эта культура создаётся. Духовное производство всегда конкретно, так как «обслуживает» людей определённой исторической эпохи, а следовательно, отражает потребности и интересы, свойственные именно этому времени.

Вместе с тем в духовной сфере дольше сохраняются всевозможные реалии, социальная причина которых давным-давно исчезла, что обычно толкуется как консервативность и некоторое временное отставание общественного сознания от общественного бытия. Но ни индивид, если только он не известный гоголевский герой, ни человечество в целом не хранят то, в чём не испытывают потребность.

Если же духовные явления «задерживаются» в постоянно меняющемся общественном сознании на века или даже тысячелетия, этому всегда можно найти объяснение в областях, смежных с ним, а именно, в политике и сфере социальных отношений.

Рассматривая произведения духовной культуры, созданные в ходе и под непосредственным впечатлением Отечественной войны 1812 года и сохранявшиеся в духовной сфере жизни российского общества на протяжении всего ХIХ века, мы имеем дело со своеобразным культурным наследием. Оно выдержало испытание временем и передавалось следующим поколениям как ценность, способная сплотить нацию, особенно в периоды социальных и политических кризисов. Более того, потребность в сохранении в исторической памяти россиян событий войны и тех чувств, которые составляли сущностную характеристику русского национального самосознания в начале ХIХ века, ощущается и в веке ХХI. Недаром 2012 год был объявлен годом российской истории, а 200-летний юбилей Бородинского сражения отмечался по всей стране как важная памятная дата в истории России.

Современное российское общество находится в состоянии деидеологизации:

старые ценности утрачены, новые не выработаны. Это таит в себе опасность утраты цели социального развития. Поэтому сейчас так много внимания уделяется пропаганде патриотизма, которую лучше всего осуществлять на героических примерах нашей истории. Поиск идеалов заставляет нас вспомнить, что мы – граждане великой страны, в историческом прошлом которой было немало славных страниц. Одной из них и является Отечественная война 1812 г.

Война – это не только кровь и взрывы снарядов, война – это время, испытывающее народ на стойкость духа. Именно таким испытанием стал для русского народа 1812 год.

Обычно оценка значения Отечественной войны 1812 г. и последующих заграничных походов русской армии ограничивается либо констатацией тех изменений, которые произошли на политической карте Европы, либо определением влияния этого события на зарождавшееся российское революционное движение в лице будущих декабристов. Иногда к этому добавляют и революционизирующий эффект от пребывания за границей простых русских солдат, увидевших на миг, что такое «воля», а затем вновь возвращённых в крепостную кабалу [177, c. 398-401]. Но российское общество образца 1812 года – это не только офицеры-дворяне и солдаты из простонародья. Конечно, именно они были главным субъектом освободительной войны, и их мужество и героизм стали основным фактором победы над «великой армией двунадесяти языков», что не могло не изменить и не революционизировать их мировоззрение. Этот аспект войны достаточно хорошо разработан в отечественной историографии [147;

164;

192;

197].

Однако то, как события войны повлияли на умонастроения других социальных слоёв и групп, удалённых от театра военных действий прежде всего территориально, т. е. находившихся в провинциальном тылу, а также то, как война отразилась в сознании и в быту провинциалов различных социальных уровней, ещё не было предметом специального комплексного исследования.

Взаимосвязь войны 1812 года и культуры российского провинциального общества всегда оставалась в тени или, в лучшем случае, трактовалась очень узко, с позиций искусствоведения [155, c. 301-337].

Между тем, как верно замечает О. А. Савченко, «победа над наполеоновскими полчищами в 1812 г. вдохнула в русское общество веру в свои силы, вызвала прилив оптимизма и патриотического настроения» [249, c. 149].

Более того, именно в ходе войны впервые в российской истории угнетённый класс объединился с классом своих угнетателей, чтобы защитить общую Родину. Это свидетельствовало о том, что в общественном сознании произошёл качественный скачок, результатом которого стало завершение начавшегося в 1380 г. на Куликовом поле процесса формирования национального самосознания. Именно с 1812 года патриотизм стал одной из детерминирующих характеристик мировоззрения россиян.

Необходимостью возрождения чувства патриотизма объясняется вновь возникший в начале ХХI века интерес к изучению «осевой» для России эпохи 1812 года, и потребность определения её долгосрочного воздействия на духовную культуру российского общества, в массе своей – провинциального. Как и 200 лет назад, российское общество переживает период социально экономической нестабильности и духовного перелома, только вызван он не внешнеполитическими причинами, а глубоким системным кризисом, выход из которого без создания нового идеала невозможен. Поэтому так важен сегодня поиск идеи, которая не только объединила бы россиян, но и помогла бы нашей стране обрести новую цель общественного развития. Главным претендентом на эту роль, как и в 1812 году, выступает идеал общегражданского патриотизма.

Таким образом, необходимость данного исследования продиктована, во первых, актуальностью проблемы формирования у современных россиян чувства патриотизма с помощью героических образцов из прошлого нашей Родины, а во вторых, тем, что влияние Отечественной войны 1812 года на провинциальную культуру ещё не рассматривалось.

Объектом исследования в данной диссертации является провинциальное общество и провинциальная культура России в период с 1812 г. по 1912 г. 100 лет – это достаточный срок для того, чтобы, рассмотрев процесс развития духовной культуры российской провинции, обнаружить в нём определённые закономерности и абстрагироваться от всего случайного.

Предметом исследования в данной работе стало воздействие Отечественной войны 1812 года на провинциальную культуру. В диссертации рассматриваются такие вопросы как реакция различных социальных групп провинциалов на войну с Францией, неоднозначное отношение жителей провинции к военнопленным, новшества, возникшие под влиянием войны в провинциальной художественной культуре, и отдалённая по времени на сто лет память о войне, ставшая в 1912 году доминирующим фактором культурной жизни российской провинции.

Гипотеза исследования состоит в следующем:

Процесс формирования российского национального самосознания шёл на протяжении четырёх с лишним веков: началом его следует считать Куликовскую битву 1380 г., а окончанием – 1812-1814 гг. Отечественная война стала тем «осевым» событием, которое качественно изменило мировосприятие народа, сделав патриотизм одним из главных чувств россиян, детерминантой российского общественного сознания вплоть до 1916 года. Патриотизм в этот период – это сложное явление, которое по-разному интерпретировался и фиксировался в различных социальных слоях российского общества. Этот культурологический феномен зависел от многих факторов, в том числе, от культурного уровня носителей патриотического чувства, их пространственно-временной локализации, от их социального статуса и положения на стратификационной лестнице.

Патриотизм в годы Отечественной войны и заграничных походов 1813-1814 гг.

проявился не только в героизме русской армии, но и в новых культурных тенденциях, распространившихся, в том числе, и в провинции. Он стал устойчивой и длительной объединяющей характеристикой российской провинциальной культуры, создателями которой на равных были представители всех социальных слоёв: дворянства, зарождавшейся разночинной интеллигенции и крестьянства.

Теоретико-методологической основой диссертационного исследования являются принципы научности, объективности, историзма, принцип диалектической связи и взаимозависимости социальных процессов и тех культурных явлений, которые на протяжении 100 лет характеризовали жизнь российской провинции, а также принципы диахронии и синхронии, позволяющие проследить развитие целостного комплекса социокультурных явлений, порождённых Отечественной войной 1812 года, и особенности их взаимосвязи.

Исследование велось в русле сочетания культурологического и деятельностного подходов, как наиболее плодотворного способа, позволяющего, во-первых, описать, сравнить и систематизировать эмпирический материал, являющийся культурным наследием российской провинции первой половины ХIХ века, а во-вторых, рассмотреть его как результат созидательной творческой деятельности людей, вызванной к жизни патриотическим подъёмом 1812 года.

При изучении проблемы автор придерживался также и междисциплинарного подхода, который позволил использовать целостную систему социально гуманитарного знания, созданную, в частности, такими науками, как история, культурология, искусствоведение, литературоведение, а также философией.

Феномен провинциальной культуры, менявшейся под влиянием Отечественной войны 1812 года, изучался с помощью следующих методов:

аксиологического, который позволяет рассмотреть различные культурные явления начала ХIХ-ХХ вв. через призму моральных, правовых и политических норм, а также дать оценку эстетическим взглядам и вкусам дворянства и простого народа;

генетического, с помощью которого можно проследить истоки тех культурных явлений, которые трансформировались под влиянием Отечественной войны 1812 г.;

компаративного, в рамках которого проводится сравнительно исторический анализ общественного сознания и феноменов культуры в период до и после войны 1812 года.

Степень изученности проблемы. Необходимость данного исследования продиктована не только актуальностью проблемы формирования у современных россиян чувства патриотизма на примере героических образцов из прошлого нашей Родины, но и тем, что влияние Отечественной войны 1812 года на провинциальную культуру не было ещё объектом социального познания.

Ближе всего к данной теме в историческом аспекте подходят исследования С. В. Белоусова, В. А. Бессонова, В. П. Тотфалушина. Так, работы С. В. Белоусова «Провинциальное общество и Отечественная война 1812 года (по материалам Среднего Поволжья)» [150], «Недаром помнит вся Россия…»: Пензенцы – участники Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии» [147] и «Отличаться противу неприятеля отменною храбростию»:

пензенцы кавалеры знака отличия военного ордена Св. Георгия (1807-1856). Часть II» [148] содержат ценный материал о том, как именно «гроза двенадцатого года»

коснулась провинциального пензенского общества. В них приводится важная информация о численности и социальной принадлежности пензенцев – участников Отечественной войны 1812 г., а также о том, откуда они родом и в каких войсках служили 1. Большой интерес для изучения российской провинции в 1812 году представляет монография В. П. Тотфалушина «Саратовский край и наполеоновские войны» [216], в которой содержатся сведения о пребывании военнопленных наполеоновской армии в Саратовской губернии, а также вкратце Опираясь на эту информацию, мы смогли предположительно указать один из источников абашевской игрушки-всадника.

рассматривается отражение событий войны в народном фольклоре Саратовского края.

Из узкоспециальных исторических исследований нужно отметить статьи В. А. Бессонова и В. П. Тотфалушина, в которых рассматривается положение военнопленных солдат и офицеров «Великой армии» и предпринимается попытка анализа их взаимоотношений с населением российской провинции [151;

152].

Важной представляется и диссертация О. А. Савченко «Гуманитарно культурологические аспекты формирования русского национального самосознания: первая половина ХIХ века», в которой не только даётся определение понятия «национальная идея» [249, c. 11], но и подчёркивается, что её формирование в 30-40-х годах ХIХ века происходило в том числе и под влиянием побед в Отечественной войне [249, c. 149-150].

Проблема провинции и провинциального общества в философском, историческом и культурологическом аспектах в последние годы стала популярным объектом научного исследования. Так, понятия «провинция» и «провинциальная культура» рассматриваются, в частности, в работах В. В. Балахонского [142], И. Л. Беленького [144], Н. М. Инюшкина [173], Е. А. Сайко [250], Н. Д. Чечулина [222] и других авторов. Однако когда речь идёт об отражении войны в культуре русской провинции XIX века, то объектом рассмотрения становится либо русская литература [194], либо общественно политическая мысль [192, c. 18-20;

164, c. 4;

197, c. 92-100], либо отдельные художественные артефакты [101, c. 33, 35].

Попытки комплексного изучения воздействия войны с Наполеоном на русскую культуру немногочисленны. Одной из них можно считать 7-томный сборник статей «Отечественная война и русское общество. 1812-1912», изданный в 1911 г. к 100-летнему юбилею Отечественной войны. В томе V имеется раздел «Отражение войны в литературе и искусстве» [195], однако почти все очерки, входящие в него, посвящены исключительно столичной дворянской культуре.

Правда, наряду с журналистикой, театром, дворянской литературой и живописью, рассматривается и посвящённая войне народная поэзия, но краткий обзор народных песен, содержащий попытки найти наиболее очевидные аналогии с фольклором ХVIII в., не может, на наш взгляд, считаться полноценным исследованием. Не получил в этом сборнике объективной оценки и роман М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году». Автор очерка «Отголоски 12-го года в русской повести и романе» ограничился только резко отрицательной характеристикой данного произведения, которая была традиционной для русской литературной критики ХIХ-ХХ веков [195].

Обзорный характер имеет и исследование влияния Отечественной войны 1812 г. на русскую культуру, содержащееся в юбилейной коллективной монографии, посвящённой 175-летию Бородинского сражения, «Бородино, 1812» [155]. В главе «Гимн защитникам Отечества» кратко рассказывается об отражении ключевых событий войны с Наполеоном в русской литературе, музыкальном и изобразительном искусстве с 1812 г. до 80-х годов ХХ века [155, c. 301-337] без выделения провинциальной составляющей.

Из недавних исследований можно отметить коллективную монографию «Отечественная война 1812 года в культурной памяти России» [193]. Её авторы предприняли попытку обзорного показа влияния Отечественной войны на русскую культуру с 1812 г. до конца ХХ в. Однако исключительная широта круга вопросов, рассматриваемых в данной работе, привела к тому, что монография носит описательный характер без попыток анализа материала, и не рассматривает культуру российской провинции как самостоятельное явление.

Более многочисленны узкоспециальные труды, рассматривающие отдельные формы провинциальной культуры, в которых нашла отражение Отечественная война. Так, отдельному жанру народного искусства – песне посвящена статья Т. Т. Алявдиной «Эпоха Отечественной войны 1812 года и русская музыка» [137].

В ней даётся условная классификация народного песенного фольклора по сюжетам, что позволяет автору примерно указать период возникновения той или иной песни.

О. П. Мартыненко в своей работе «Фольклор Пензенской области» [186] не только приводит образцы народных песен, восходящих к 1812-1814 годам, но и подробно сообщает, кем, где и когда была записана та или иная песня.

Что касается других частных искусствоведческих исследований, то можно отметить работу А. В. Корниловой «Картинные книги» [179], в которой очень подробно освещена история русского лубка в период Отечественной войны г., его превращение из забавной картинки в средство наглядной агитации. Та тщательность, с которой описаны некоторые лубки, позволяет рассматривать эту книгу и как важный источник.

Диссертация Г. Н. Рябовой «Провинциальная культура России в конце ХVIII – первой половине ХIХ века (на материалах Пензенской губернии)» [248] рисует весьма полную картину быта дворянской провинциальной усадьбы.

Общую характеристику глиняного игрушечного промысла даёт в своей работе «Чудо-кони, чудо-птицы» [153] известный отечественный коллекционер и исследователь народной игрушки Г. М. Блинов. В ней очень подробно изложена история абашевского и дымковского гончарных ремёсел.

В работе И. Я. Богуславской «Русская глиняная игрушка» [154] показано формирование местных особенностей этого искусства, в том числе и на примере абашевского и дымковского промыслов.

Целью работы является изучение влияния Отечественной войны 1812 г. на культуру российского провинциального общества ХIХ-начала ХХ веков.

В соответствии с поставленной целью в диссертации решаются следующие задачи:

- исследовать отношение различных слоёв российского провинциального общества к войне с наполеоновской Францией;

- определить границы толерантности российского общественного сознания на примере отношения провинциалов к военнопленным;

- изучить те изменения, которые произошли под влиянием Отечественной войны 1812 г. в дворянской художественной культуре, а значит, и в мировосприятии создателей этой культуры – дворянской интеллигенции;

- рассмотреть те формы и художественные средства, с помощью которых в народном искусстве изображались события войны и её герои – защитники Отечества.

- определить длительность патриотического влияния Отечественной войны 1812 г. на провинциальное общественное сознание и культурную жизнь провинции;

- исследовать воспитательный аспект празднования 100-летнего юбилея войны.

Источниковая база диссертационного исследования. Использованные для диссертации источники можно разбить на три категории: 1) письменные источники;

2) устное народное творчество;

3) памятники материальной культуры ХIХ в. К первой категории относятся мемуары, произведения художественной литературы и периодическая печать. Вторая категория представлена народной песней и народными рассказами. Третья категория включает в себя произведения живописи, скульптуры и декоративно-прикладного искусства.

Текстовые источники играют важную роль в изучении культурологических проблем. Так, исследование восприятия провинциальным обществом Отечественной войны 1812 г. невозможно без воспоминаний современников и участников войны [10;

12;

14;

18;

20;

21;

28]. Среди использованных мемуаров есть воспоминания жителей провинции, офицеров русской армии (выходцев из провинциального дворянства) и пленных наполеоновских офицеров. Большую ценность представляют «Записки» Ф. Ф. Вигеля, дающие много интересных сведений о реакции провинциального пензенского общества на войну в Наполеоном. Интересны и информативны записки двух пленных немецких офицеров наполеоновской армии – Ф. Ю. Зодена и Ф. фон Фуртенбаха, находившихся в Пензенской губернии.

Среди произведений художественной литературы наиболее ценным, по нашему мнению, является роман М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в году» [117]. Написанный пензенским помещиком, участником Отечественной войны, он с почти документальной точностью рисует картины жизни и настроений провинциального общества в 1812 г.

Важным источником сведений о праздновании в Пензенской губернии и по всей России 100-летнего юбилея Отечественной войны является пензенская периодическая печать за 1912 год [31;

33;

34;

36-45;

47-99]. Помимо данных о собственно юбилейных мероприятиях, она содержит свидетельства того интереса к Отечественной войне, который сохранялся в провинциальном общественном сознании и столетие спустя.

Главным источником, который показывает, какое отражение нашла война с Наполеоном в сознании самого большого из классов-сословий Российской империи начала ХIХ в. – крестьянства, принявшего на себя основные тяготы войны, следует считать устное народное творчество, в частности, народные песни.

Изучение их сюжетов позволяет составить представление о восприятии «грозы двенадцатого года» так называемым простонародьем. С этой целью при работе над диссертацией были использованы образцы устного народного творчества, взятые из сборников «Исторические песни ХIХ века» [121], «Песни и сказки Пензенской области» [126], и песни, приведённые в работе О. П. Мартыненко «Фольклор Пензенской области» [186].

Третью группу источников составляют предметы искусства – картины и гравюры, украшения интерьера провинциальных дворянских усадеб и домов, посуда из хрусталя и фарфора, а также народный лубок и глиняная игрушка. Они позволяют выявить то долгосрочное влияние, которое события войны оказывали на художественно-бытовую культуру провинции на протяжении последующего столетия. Большой объём фактического материала содержится в коллективной монографии «Бородино, 1812», а также в ряде искусствоведческих работ [165;

198;

182;

206;

166;

154].

Научная новизна диссертационного исследования состоит в следующем:

- основываясь на письменных источниках и памятниках художественного творчества, доказано влияние Отечественной войны 1812 г. на духовную жизнь российского провинциального общества, главным результатом которого стало возникновение патриотического национального самосознания;

- в результате изучения мемуаристики начала XIX в. определены границы толерантности российского общественного сознания, демонстрировавшего неоднозначное отношение различных социальных слоёв провинциального общества Российской империи к военнопленным;

- выявлено значение Отечественной войны 1812 г. как важного фактора возникновения новых тенденций в дворянской художественной культуре (литература, живопись, графика, декоративно-прикладное искусство), свидетельствовавших о появлении в ней интереса к народу как главной силе, выигравшей войну;

- введён в научный оборот роман М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году» как важный историко-культурологический источник по войне года;

- определены те сюжетные изменения, которые произошли под влиянием Отечественной войны 1812 г. в традиционном народном художественном творчестве, в частности, в фольклоре, лубочных картинках и глиняной игрушке.

- определено консолидирующее значение мероприятий, связанных с празднованием в 1912 г. 100-летнего юбилея Отечественной войны, и выявлен воспитательный аспект юбилейных торжеств на примере Пензенской губернии.

Положения, выносимые на защиту:

1. В ходе Отечественной войны 1812 г. окончательно сформировалось российское патриотическое национальное самосознание. Все социальные группы осознали единство своих общенациональных интересов и продемонстрировали единодушный порыв к защите общего для них Отечества. Именно с этого времени патриотизм стал константной характеристикой российского общественного сознания в целом и провинциальной культуры в частности.

2. Отношение провинциального общества к пленным солдатам и офицерам французской армии было неоднозначными: от симпатии, которую демонстрировало провинциальное дворянство, до открытой неприязни большинства крестьян и горожан. Это позволяет говорить об определённых границах толерантности российского общественного сознания начала ХIХ в., и развеять миф о всепрощенчестве как имманентной черте русского характера.

3. Под влиянием Отечественной войны в элитарной (дворянской) художественной культуре возникла новая национально-патриотическая тенденция. Она проявилась в том, что народ стал одним из объектов эстетического познания в литературе, живописи и декоративно-прикладном искусстве – жанрах, наиболее популярных в российской провинции.

4. Отечественная война 1812 г. послужила источником для возникновения новых, военно-патриотических сюжетов и форм народного искусства, таких, как рассказы о героях и событиях войны в песенном фольклоре, военный лубок на основе профессиональной гравюры и глиняная игрушка, изображающая всадника в обмундировании русской армии начала ХIХ века. В них проявилась специфика народного восприятия войны, превратившаяся в культурную традицию, дошедшую до наших дней.

5. Празднование 100-летней годовщины Отечественной войны в российской провинции стало наглядной демонстрацией культурной трансмиссии, при которой национальные ценности, возникшие в начале ХIХ в., не только сохранились в провинциальном общественном сознании, но и были переданы следующим поколениям. Торжества в честь великой победы имели не только мемориальное значение, но и стали важным средством воспитания подрастающего поколения, призванным направить настроения молодёжи в патриотическое русло.

Научно-практическая значимость диссертации заключается, во-первых, в том, что её результаты возможно использовать для дальнейшего изучения провинциального общества ХIХ в., его ментальности и культуры;

во-вторых, она может быть использована для создания обобщающих трудов по русской культуре 1-й половины ХIХ в.;

в-третьих, содержащиеся в диссертации материалы могут быть использованы в воспитательной работе, пропаганде патриотизма на героических примерах из истории России, одним из которых является Отечественная война 1812 г. Результаты исследования могут быть использованы в экскурсионной работе в музеях РФ: Государственном Бородинском военно историческом музее-заповеднике, музее-панораме «Бородинская битва», Музее Отечественной войны 1812 года, Государственном историческом музее, Музее керамики и «Усадьба Кусково XVIII века», Никольском музее стекла и хрусталя (Пензенская область), Государственном Лермонтовском музее-заповеднике «Тарханы» (Пензенская область), музейно-выставочном центре ГБУК «Пензенский областной Дом народного творчества». Также результаты исследования могут быть использованы в преподавании курсов «Мировая художественная культура», «Культурология», «История Отечества», «Всемирная история Нового времени».

Апробация исследования. Материалы диссертационного исследования обсуждались на заседаниях кафедры истории Отечества и культуры Саратовского государственного технического университета им. Гагарина Ю.А., заседании межкафедрального семинара СГТУ имени Гагарина Ю.А., апробировались в докладах на 8 международных и всероссийских научных конференциях, наиболее важными из которых являются: Межвузовская научно-практическая конференция «VII Лебедевские чтения» (Пенза, 2006);

Межвузовская научно-практическая конференция «Х Лебедевские чтения» (Пенза, 2009);

ХVIII отчётная музейная научная краеведческая конференция (Пенза, 2009);

Областная научно практическая конференция «Формирование установок толерантного сознания и проблема этноконфессионального диалога» (Пенза, 2010);

XVII Международная научная конференция «Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники.

Проблемы» (Можайск, 2011);

Третья международная научно-практическая конференция «Война и оружие. Новые исследования и материалы» (Санкт Петербург, 2012);

Международная научная конференция «”Сей день пребудет вечным памятником…” Бородино 1812–2012» (Можайск, 2012);

XVIII Международная научная конференция «Отечественная война 1812 года.

Источники. Памятники. Проблемы» (Можайск, 2013).

Публикации. По теме диссертационной работы опубликовано 15 работ общим объемом 15,98 печ. л.: 4 статьи в изданиях, рекомендуемых ВАК РФ (1, печ. л.);

10 статей в сборниках научных трудов и материалов научных конференций (3,75 печ. л.);

1 монография (10,33 печ. л.).

Структура работы. Диссертация состоит из введения, трех глав, включающих 6 параграфов, заключения и списка литературы, включающего наименований. Основной текст работы изложен на 214 страницах.

Глава 1. Война 1812 года и формирование национального самосознания в культурном пространстве провинции 1.1. Восприятие российским провинциальным обществом войны с наполеоновской Францией Прежде чем анализировать отношение провинциального общества начала ХIХ в. к войне с наполеоновской Францией, необходимо уточнить, что скрывается за самим понятием «провинциальное общество», т. е. кто именно является субъектом этого отношения. К сожалению, единого, классического определения понятия «провинциальное» до сих пор нет, хотя слово «провинция»

в последние десятилетия прочно заняло своё место среди культурологических понятий. На сегодняшний день существует, как минимум, три подхода к пониманию провинции. Во-первых, провинцией называется «местность, отдалённая от столицы или культурного центра, периферия» [225, c. 467], т. е.

некое территориально-культурное пространство, существующее в значительной степени автономно, но в масштабах единого социального целого.

Во-вторых, провинцией по старинке именуют отдельные административно территориальные единицы в память о том времени (от Петра I до Екатерины II), когда Российская империя делилась на провинции [144] (например, была Пензенская провинция). Подобные территориальное деление и поныне существует в некоторых странах, но для Российской Федерации такое определение ныне не актуально.

Третий подход уравнивает провинцию и провинциальное общество, т. е.

представляет её как некий социум, совокупность социальных групп, связанных друг с другом исторически сложившимися формами деятельности, специфическими социально-политическими, экономическими и идеологическими отношениями, а также мировоззренческими установками, ценностями и стереотипами мышления [142]. Именно этот подход представляется нам наиболее плодотворным в контексте социокультурного исследования. Но при этом большинство исследователей не указывают те слои населения, которые, на их взгляд, составляют провинциальное общество [150;

144;

195, c. 198-212], поэтому определить, какие социальные группы тот или иной автор включает в российское провинциальное общество, зачастую приходится по косвенным признакам.

Каждая историческая эпоха вкладывала свой смысл в базовое понятие «общество». Для мыслителей ХVIII и отчасти ХIХ веков общество ассоциировалось только с дворянством. Так, под обществом XVIII века историк Н. Д. Чечулин в своей монографии, впервые изданной в 1889 г., подразумевает именно дворянство [222]. Однако уже в начале ХХ в. понятие общества расширилось, о чём свидетельствует, к примеру, очерк Д. А. Жаринова «Первые войны с Наполеоном и русское общество», где он причисляет к последнему не только дворян, но и купцов, а также образованных горожан, т. е. зарождавшуюся в рассматриваемый им период разночинную интеллигенцию. Но крестьян он составной частью общества по-прежнему не считает, упоминает о них лишь вскользь [195, c. 200], и, главным образом, в связи с их выступлениями против помещиков [195, c. 208]. Хотя был и исключения. Например, знаменитый историк В. О. Ключевский в одной из своих лекций пишет о крестьянах как о «низшем классе» общества [177, c. 338-360], однако такая точка зрения в ХIХ веке широкого распространения не получила. Это произошло лишь в советской историографии [160, c. 242-243], которая рассматривает и крестьянство, и городские низы как важнейшую часть общества в целом, и, в частности, общества провинциального. Эту тенденцию продолжают и современные исследователи российской провинции. Так, И. Л. Беленький в своей статье «Провинция» как предмет знания и переживания. Возможна ли «провинциология»?» пишет, что «деревня (и территориально, и во всей полноте её социально-экономической, политической, культурной жизни) по самой сути вещей принадлежит к провинции» [144, c. 46]. С. В. Белоусов в монографии «Провинциальное общество и Отечественная война 1812 года (по материалам Среднего Поволжья)» даёт расширительное толкование этого понятия, называя тех, кто перечислял пожертвования на войну: провинциальное дворянство, духовенство, «городское сословие» (купцы, мещане и ремесленники) и крестьянство [150, c. 72-88]. Таким образом, все эти разные социальные группы объединяются в единое целое – провинциальное общество. Конечно, и социальная дифференциация, и даже антагонизмы оставались, понимание чего существовало и в ХIХ веке [176, c. 276 278]. Более того, обострение антагонизмов не раз приводило к социальному взрыву, начинавшемуся именно в провинции (например, крестьянские войны под предводительством С. Т. Разина и Е. И. Пугачёва). Но в критической ситуации начала ХIХ в. всё изменилось. Перед лицом «грозы двенадцатого года»

российское общественное сознание на время стало единым, и разница между, условно говоря, «дворянской» и «крестьянской» половинами провинциального общества исчезла, сметённая волной всеобщего патриотизма. Это редкостное единодушие разных сословий в том, что касалось борьбы с захватчиками, с удивлением отмечали современники. Например, пензенский дворянин, известный писатель-мемуарист Ф. Ф. Вигель, рассказывая о настроении пензяков после получения известия о вторжении Наполеона, писал: «…казалось, что с дворянами и купцами слились они (крестьяне – М. З.) в одно тело» [10, кн. 2, c. 652] Таким образом, мы рассматриваем провинциальное общество не просто как территорию или совокупное население провинции, но определённый локальный социум, в рамках которого люди творят условия своего существования.

Древнегреческие мудрецы, утверждая, что «полис – это не стены, полис – это люди», фактически дали первое определение такого территориально-культурного социума. Вслед за ними и мы включаем в понятие «провинциальное общество» не только тех, кто территориально проживал в самой провинции, но всех, кто создавал её культуру, а значит, был носителем провинциальной ментальности.

Если в ХVIII в. дворянская культура создавалась прежде всего в столицах, то есть в Москве и Санкт-Петербурге, то уже к концу правления Екатерины II ситуация стала меняться, и в 1-й четверти ХIХ в. география творчества расширилась, включив в себя провинцию. Творцы культуры – дворянская интеллигенция – обитали повсеместно, и мир русской культуры стал гораздо богаче.

Немалую роль в изменении этого культурно-созидательного процесса сыграли две взаимосвязанных и в то же время противоположных тенденции. С одной стороны, окончательное превращение российского дворянства в европейское, а с другой – осознание культурными деятелями дворянского происхождения своей принадлежности к России и русскому народу. Если до 1812 г. преобладала первая тенденция, то в ходе Отечественной войны возобладала вторая, хотя дворяне по-прежнему делили тех, с кем воевали, условно говоря, на «своих», т. е. таких же дворян, и простонародье;

соответственно, и отношение к ним было различным.

Не следует также забывать, что в ХIХ веке в создании российской культуры принимали участие не только дворянская и разночинная интеллигенция, но и безвестные народные творцы – субъекты не только трудовой деятельности, но и духовного производства. Творчество – это не привилегия какой-то одной социальной общности, это «особый качественный тип деятельности, это самодеятельность, сущностью которой являются действия по созданию новых форм социальной реальности, развитию общественного сознания и самого социального субъекта в направлении общественного прогресса» [241, c. 55].

Отечественная война 1812 г. является таким актом социального творчества, которое оказало важное влияние на социального субъекта и его активность: тот патриотизм, под воздействием которого население России, на время забыв о своих внутренних конфликтах и противоречиях, поднялось на борьбу с врагом, и был главным духовным продуктом социального творчества всего народа Российской империи. Результатами этого творческого патриотического порыва стали не только героические действия людей, самоотверженно защищавших свою Родину, но и весьма многочисленные объекты духовной культуры. В них нашли отражение те мировоззренческие установки и стереотипы мышления, которые характеризовали в целом всё российское общественное сознание начала ХIХ в.

Изучение войны с Наполеоном началось в России ещё в царствование Александра I современниками этого события. Но, тем не менее, многие аспекты Отечественной войны 1812 г. до сих пор являются предметом исследования, а порой и острых научных дискуссий. Одним из таких спорных моментов был и остаётся вопрос о наличии и характере патриотизма у двух основных классов сословий российского общества в ХIХ в. – дворян и крестьянства. Одни историки отвергают саму идею крестьянского патриотизма, указывая, что, поскольку в начале ХIХ в. в России крестьянин «стоял ниже раба, был вещью» [195, c. 229], то патриотические чувства ему были чужды, а бороться с французами его заставляло чувство самосохранения [195, c. 230]. Другие, напротив, очень высоко отзываются о патриотизме народных масс, но патриотизм дворянства ставят под сомнение [214, c. 632-638]. Наконец, третьи утверждают, что патриотизм не был присущ ни тем, ни другим: якобы крестьяне в ходе войны боролись только за освобождение от крепостной неволи [217, c. 33], а дворяне – за «право самим держать в рабстве собственный народ, не делясь этим правом и тем более не уступая его кому бы то ни было, и Наполеону в особенности» [217, c. 33] т. е. обе социальные группы преследовали только свои интересы.

Для того чтобы понять истинные настроения провинциального общества в 1812 г., необходимо обратиться к тем источникам, которые редко привлекались для анализа российского общественного сознания этого времени, хотя и были оставлены нам очевидцами и участниками событий Отечественной войны 1812 г.

Это «Записки» Ф. Ф. Вигеля, «Письма русского офицера» Ф. Н. Глинки, роман М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году», воспоминания офицера Пензенского ополчения И. Т. Шишкина «Бунт ополчения в 1812 году», а также воспоминания пленных офицеров наполеоновской армии Ф. Ю. Зодена и Ф. фон Фуртенбаха. Эта мемуарная литература является бесценным источником сведений об умонастроениях провинциального общества начала ХIХ в.

Изучение свидетельств современников показало, что для очень многих россиян известие об объявлении войны стало потрясением, которое имело положительный результат. Известный мемуарист, пензенский помещик Ф. Ф. Вигель отмечал не просто возникновение патриотических настроений среди дворянства, но «совершенное перерождение» большинства пензенских помещиков, узнавших о вторжении Наполеона: «…они не хвастались, не храбрились, а показывали спокойную решимость жертвовать всем, и жизнию и состоянием, чтобы спасти честь и независимость России. Весьма немногие не об ней думали, а о своей особе и о своём ларце, и те втихомолку только вздыхали» [10, кн. 2, c. 648]. Ещё один уроженец Пензенской губернии, писатель М. Н. Загоскин, подтверждает это свидетельство мемуариста, приводя в своём романе рассуждения провинциальных помещиков, получивших известие о начале войны: один готов отдать в солдаты свой крепостной оркестр, другой обещает пожертвовать в кавалерию весь свой конный завод, не жалея ради этого своего лучшего жеребца, и даже собирается сам пойти на войну. Общее мнение в романе М. Н. Загоскина выражает предводитель дворянства: «Я уверен, … что всё дворянство нашей губернии не пожалеет ни достояния своего, ни самих себя для общего дела. Стыд и срам тому, кто станет думать об одном себе, когда отечество будет в опасности» [117, c. 386].

И действительно, дворянство с большой энергией взялось за подготовку ополчения. Исследователь ополчения 1812 г. В. Р. Апухтин приводит следующие сведения о пожертвованиях пензенцев на ополчение и армию: «Согласно имеющихся данных, как для означенного ополчения так, вообще для армии в Пензенской губ. сделаны были следующие расходы: пожертвовано на ополчение дворянами Пенз. губ. 556891 р. 80 к., 990 лошадей (на сумму 131618 р.), и провианта на 40310 р. 9 к., поставлено было без денег для армии дворянами вола, 250 фур, 408 повозок (с 900 лош.), овса крупы и сухарей 1256 четв. Другими сословиями пожертвовано: денег 41323 р. 23 к. холста 605 арш, корпии 6 п. 9 ф., бинтов 520. Оружия: 8 пушек, 25 ружей, 4 пистолета, 4 сабли и 18 шпаг.

Принимая во внимание, что кроме означенных пожертвований было употреблено на обмундирование, вооружение и содержание ополчения руб. – получим, что общая цифра, во что обошлась война 1812 года для Пензенской губернии, равняется почти 2 мил., а именно 2475848 р. коп.» [140, c. 3]. Так, по свидетельству Ф. Ф. Вигеля, уже в конце июля пензенские помещики начали собирать деньги на снаряжение 10 тысяч ополченцев, которых должна была поставить Пензенская губерния, а также выбирать полковых и сотенных начальников для ополчения. «Отставных военных штаб-обер-офицеров не было и десятой доли против нынешнего, а всё-таки их было много;

не сыскалось ни единого, который бы пожелал остаться дома, все явились на службу» [10, кн. 2, c. 651]. Для пополнения мест, оставшихся вакантными, привлекались гражданские чиновники, и хотя это грозило им потерей двух-трёх чинов, тем не менее «сотни предложили свои услуги», и «канцелярии присутственных мест начали пустеть» [10, кн. 2, c. 651].

Современники свидетельствовали, что молодым людям в 1812 году «нельзя было показаться ни в обществах, ни на гуляньях, не слыша упрёков, зачем они не в военном мундире» [5, c. 200]. Очень хорошо характеризует настроение общества в письме к отцу помещик Инсарского уезда Пензенской губернии А. П. Вельяшев [5, c. 282]: «…всякий, кто теперь останется невооружённым и не поспешит на поле брани, не может избегнуть сего нарекания [в измене Отечеству – М.З.]…» [5, c. 76]. Часть провинциальных дворян стали членами комитетов пожертвований для ополчения. Такие комитеты создавались в тех губерниях, в которых формировалось ополчение. Они занимались хранением и распределением средств, которые вносили местные жители. Кстати, одним из членов подобного комитета в Пензенской губернии был и мемуарист Ф. Ф. Вигель [10, кн. 2, c. 660-661]. Отмечая значительную помощь армии, оказанную пензенским дворянством, сам фельдмаршал М. И. Кутузов выразил пензякам «признательную благодарность» «за пожертвования на пользу Отечества». Об этом 27 ноября 1812 г. пензенский губернатор сообщил губернскому предводителю дворянства Д. А. Колокольцову [229, c. 246].

Ещё одним проявлением дворянского патриотизма стал своеобразный «классовый мир», воцарившийся между социальными группами российского общества. «В Пензе, - писал Ф. Ф. Вигель, - где дворянство почти всегда не в меру было спесиво и где состояние всегда предпочиталось чинам, вы бы с удивлением увидели почтение и послушание, оказываемое людьми довольно богатыми, вступившими в ополчение, тем, кои становились их начальниками. Самолюбие было первою жертвой, которое дворянство, в этот чудный год, предавало закланию на жертвенники отечества» [10, кн. 2, c. 653-654]. Те, кто не мог или не хотел сам вступать в действующую армию, не скупились на материальную помощь войскам. Смоленский дворянин, писатель, участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов русской армии Ф. Н. Глинка отмечал, что «войска получают наилучшее продовольствие;

дворяне жертвуют всем. Со всех сторон везут печёный хлеб, гонят скот и доставляют всё нужное добрым нашим солдатам…» [12, c. 7]. Некоторые историки считают, что такие пожертвования не были бескорыстными, и после войны отдельные помещики просили у государства плату за провиант и фураж для армии [214, c. 637], однако, во-первых, подобные случаи были редкостью, а во-вторых, именно благодаря добровольной помощи провинциального дворянства русские войска не испытывали проблем со снабжением.

Не стоит забывать и о тех дворянах, кто, не будучи в армии или ополчении, сражался с врагом партизанскими методами. Так, Ф. Ф. Вигель приводит следующий пример: «Некоторые помещики [Смоленской губернии – М. З.] сами собою вооружили дворовых людей и крестьян и составили из них небольшие партизанские отряды, которые при переходе французов тревожили их, нападали на их обозы и захватывали отсталых, и таким образом подали пример и мысль о партизанской войне и всеобщем вооружении. Один из них, доблестный Энгельгардт, попавшийся в плен, правосудным французским начальством был расстрелян» [10, кн. 2, c. 662]. Ф. Ф. Вигель имел славу человека язвительного, поэтому в приведённых выше строках чувствуется не только гордость за русских людей, но и неприкрытый сарказм в отношении захватчиков: П. И. Энгельгардт, будучи дворянином и военнопленным, был казнён без суда, словно разбойник – о каком правосудии и благородстве французов может идти речь?!

Вместе с тем, нельзя отрицать, что было в провинциальном обществе и меньшинство, которое считало наполеоновское нашествие благом для страны. В своих воспоминаниях Ф. Ф. Вигель упомянул о графине Рыщевской, «богатой и пожилой польке», которая «слишком много любила заниматься политикой» и за свои антироссийские воззвания к волынским помещикам была сослана в Пензу [10, кн. 2, c. 654]. Она и здесь «не хотела скрывать ни желаний, ни надежд своих», с удовольствием рассуждая в обществе о неизбежности покорения России Наполеоном [10, кн. 2, c. 654]. Она также привечала у себя других ссыльных – французов Радюльфа, который, служа в русской армии, отказался воевать против своих соотечественников [10, кн. 2, c. 654], и воспитателя будущих декабристов Н. М. и А. М. Муравьёвых Магиера, которого, по мнению Ф. Ф. Вигеля, «следовало бы отправить в Нерчинск, ибо он был совершенно каторжный» [10, кн. 2, c. 655]. Вместе с ними она пыталась отпраздновать взятие Москвы французскими войсками, однако этот вечер был испорчен тем, что двое всадников, проезжавших мимо дома графини, перебили в нём все окна заранее припасёнными камнями [10, кн. 2, c. 666]. Если поведение Рыщевской ещё можно понять (в Польше были очень сильны профранцузские настроения, и в Великой Армии служило много поляков), то описанные мемуаристом рассуждения двух пензенских помещиков, С. М. Мартынова и В. Е. Жедринского, вызывали справедливое возмущение современников. Эти двое, в особенности С. М. Мартынов (кстати, дядя печально известного Н. С. Мартынова, убийцы М. Ю. Лермонтова), судя по всему, представляли типичный образец офранцузившегося российского дворянства. Ф. Ф. Вигель пишет о них со злой иронией: «Оба они в Пензе щеголяли французским диалектом;


у Жедринского был выговор лучше, зато Мартынов говорил бегло и безошибочно: это, вероятно, дало им надежду, что Наполеон, покорив Россию, назначит их, прапорщика и титулярного советника, префектами в завоёванной им провинции» [10, кн. 2, c.

660]. Издёвка мемуариста становится понятнее, если вспомнить, что прапорщик и титулярный советник – это низшие военный и гражданский чины в «Табели о рангах». Трудно сказать, какие надежды в действительности связывали эти люди с поражением России в войне, однако высказывание С. М. Мартынова о необходимости сдачи Москвы оставляет очень неприятный осадок: «Согласитесь, - улыбаясь, сказал мне Мартынов, - что смешно и безрассудно противиться великому человеку, у которого полмиллиона войска и две тысячи пятьсот пушек» [10, кн. 2, c. 660]. И это говорилось в то самое время, когда и в народе, и в дворянских кругах тяжело переживали сдачу Москвы Наполеону! Но эти примеры, описанные Ф. Ф. Вигелем, представляют собой исключение из общего патриотического настроя провинциального дворянства.

Таким образом, источники не ставят под сомнение патриотизм российского дворянства. Подтверждается он и исследованиями современных историков. Так, в работе «Провинциальное общество и Отечественная война 1812 года (по материалам Среднего Поволжья)» С. В. Белоусов, давая краткий анализ отношения различных категорий провинциального населения к войне, отмечает:

«Значительная часть дворян в «эпоху войны 1812 года» руководствовалась идеей служения Отечеству… Многие поволжские дворяне храбро сражались против наполеоновских войск в составе регулярных частей русской армии. Другие – по первому зову сразу же вступали в ряды ополчения… Третьи – добровольно жертвовали своё состояние на формирование ополчения, военные или иные нужды» [150, c. 73]. Конечно, были и отрицательные примеры – «те, кто более всего заботился о собственном благополучии, всячески уклоняясь и от прямого участия в военных действиях, и от предоставления материальных пожертвований…» [150, c. 75].

Патриотический подъём охватил и другие сословия российского общества, правда, формы их политического участия были неодинаковы. Духовенство в основном занималось пропагандистской работой, что, собственно, от него и требовалось. Н. А. Троицкий пишет, что духовенство «помогало народной войне главным образом «божьим словом», патриотическими молитвами во славу русского оружия и за погибель «антихриста» Наполеона, которого Святейший Синод трижды (в 1806, 1812 и 1815 гг.) предавал анафеме» [217, c. 215]. В то же время попытки привлечь священнослужителей в ополчение, как правило, не имели успеха [217, c. 75-81]. Как пишет С. В. Белоусов, «единственный случай массового вступления в ополчение священно- и церковнослужителей встречается на примере 4-го пехотного полка Пензенского резервного ополчения. Все вольноопределившихся в этот полк являлись церковниками Саратовской губернии: 9 человек были дьячками, по 3 человека пономарями и церковными сторожами, двое – из числа неопределившихся церковников. Архивный документ не позволяет сделать вывод о добровольном или принудительном характере их поступления в ополчение» [150, c. 80]. Что касается купечества, то его отношение к войне иллюстрирует эпизод из романа М. Н. Загоскина, по времени предшествующий нашествию Наполеона. В беседе с главным героем его случайный попутчик – купец заявляет о своём твёрдом намерении участвовать в сопротивлении французам: «У меня два дома да три лавки в Панском ряду, а если божиим попущением враг придёт в Москву, так я их своей рукой запалю. На вот тебе! Не хвались же, что моим владеешь! Нет, батюшка! Русский народ упрям;

вели только наш царь-государь, так мы этому Наполеону такую хлеб-соль поднесём, что он хоть семи пядей во лбу, а – вот те Христос! – подавится» [117, c.

340-341].

Во время войны купечество главным образом, собирало пожертвования.

Историки отмечают, что в купеческой среде «многие жертвовали целые состояния» [150, c. 81], «купечество тратило тогда слов меньше, а денег на оборону больше, чем дворянство» [217, c. 214]. Однако это не мешало отдельным купцам извлекать из войны и экономическую выгоду: нередки были случаи спекулятивного повышения цен на продовольствие и сколачивания состояний на военных подрядах и на снаряжении ратников ополчения [150, c. 81-83]. В целом все горожане участвовали в пожертвованиях, а мещане, кроме того, и в повинностях, в том числе и рекрутской [150, c. 83-84].

Но основная тяжесть войны легла, конечно, на крестьянство, по поводу патриотизма которого в отечественной исторической науке до сих пор нет единого мнения. Часть исследователей очень высоко отзывается о патриотизме народных масс [214, c. 628-631], другие утверждают, что крестьяне, конечно, были патриотами, но боролись только за «отечество, свободное от самодержавно крепостнического гнёта» [217, c. 33], т. е. фактически преследовали свои классовые интересы. Наконец, третьи отвергают саму идею крестьянского патриотизма [195, c. 230], мотивируя это крепостным правом, которое не позволяло крестьянину сформироваться как субъекту политической деятельности.

О том, какой статус имели в глазах современников крепостные крестьяне в 1-й половине ХIХ в., можно судить по описи имущества М. Ю. Лермонтова, составленной после его смерти. Крепостные слуги поэта – Иван Вертюков и Иван Соколов – значатся в ней последним, 101-м пунктом, после лошадей [6, c. 139 142].

Основным аргументом против крестьянского патриотизма являются волнения крестьян, происходившие в 1812 г. По мнению ряда исследователей, сам факт этих волнений доказывает, что и во время наполеоновского вторжения крестьянство продолжало извечную борьбу с помещиками, т. е. пыталось принести свободу Родины в жертву своей личной свободе. Так, Н. А. Троицкий приводит вроде бы внушительные цифры: в 1812 г. произошло 67 крестьянских восстаний в 32 губерниях, 20 из которых были подавлены войсками [217, c. 217], однако в масштабах Российской империи это не так уж и много. Тем более что в основном это были локальные, малочисленные по количеству участников выступления, поэтому большинство их, судя по всему, либо были усмирены самими помещиками, либо прекратились так же стихийно, как и начались. К тому же, есть здесь и некоторое лукавство: Н. А. Троицкий ни слова не говорит о том, какие именно войска подавляли восстания в бунтовавших Витебской, Могилёвской и Минской губерниях [217, c. 217], оккупированных французами.

Между тем, очевидно, что сделать это могли лишь французские войска. Причём не только могли, но и действительно подавляли. Как пишет Е. В. Тарле, Литва и Белоруссия в июле – августе 1812 г. были охвачены «бурными крестьянскими волнениями, переходившими местами в открытые восстания» [214, c. 620]. Виной тому были отчасти давние слухи, что Наполеон освободит крестьян [214, c. 619 620], отчасти, вероятно, грабежи и мародёрства французской армии.

Перепуганные помещики-поляки искали помощи у французских генералов и самого Наполеона, и, конечно, получали её. В частности, наполеоновский маршал Сен-Сир писал, что в Литве крестьяне выгоняли помещиков из усадеб;

«Наполеон, верный своей новой системе, стал защищать помещиков от их крепостных, вернул помещиков в их усадьбы, откуда они были изгнаны», и снабдил их солдатами для охраны от дальнейших выступлений крестьян [214, c.

621]. Таким образом, эти крестьянские выступления никак нельзя назвать непатриотическими, и подавляли их не русские, а французские войска.

Во время войны бунтовали не только крестьяне, но и ополченцы. Одно из таких восстаний, произошедшее в Пензенской губернии, некоторые историки называли «самым грозным» из всех бунтов ополчения 1812 года [217, c. 218].

Тогда одновременно восстали полки в уездных городах Инсаре, Саранске и Чембаре. Казалось бы, вот и доказательство того, что вчерашние крепостные не желали защищать Отечество, мечтая лишь о «земле и воле» для себя. На самом же деле, лишь инсарское восстание носило более-менее антикрепостнический характер, но и оно было окрашено смесью патриотизма и наивного монархизма.

По свидетельству очевидца этих событий, офицера ополчения И. Т. Шишкина, восстание было спровоцировано слухами о том, что присягнувших ополченцев после войны не вернут хозяевам-помещикам, а объявят свободными. В официальных документах о расследовании инсарских событий причиной восстания названы слухи о том, что вышел указ о роспуске ополчения, и в Тамбове ополченцев уже отпустили по домам [5, c. 167]. Ратники начали требовать, чтобы их привели к присяге [30, c.115], а когда это не было выполнено, взбунтовались и захватили город, попытавшись расправиться командира полка Кушнерева и двумя ротными офицерами, «за неумеренную их строгость» [30, c.

119]. Офицеры отказались выдать своих товарищей, однако восставшие сами разыскали Кушнерева, избили его и некоторых других офицеров, попавших к ним в руки [30, c. 121-122], затем захватили оставшихся офицеров и посадили их в тюрьму, собираясь затем повесить. Восстание было стихийным, и прекратилось само собой. Когда генерал Кишенский, начальник Пензенского ополчения, поспешивший с артиллерией и отрядами башкир и казаков на усмирение бунта, отправил своих офицеров разведать обстановку, оказалось, что «в Инсаре все ратники находятся по квартирам, и что там всё тихо так, как будто никогда ничего не происходило» [30, c. 147]. Расследование, учинённое Кишенским, показало, что после расправы с офицерами восставшие намеревались «отправиться целым ополчением к действующей армии, явиться прямо на поле сражения, напасть на неприятеля и разбить его, потом с повинной головой предстать пред лицо монарха и в награду за свою службу выпросить себе прощение и вечную свободу из владения помещиков» [30, c. 150]. Полки, размещённые в Чембаре и Саранске, взбунтовались по гораздо более прозаической причине, а именно из-за воровства начальства. По словам Ф. Ф. Вигеля, «двое из начальствовавших над ними полковников, люди через меру расчётливые, нашли, что о прокормлении ратников много заботиться нечего и что, при всеобщем усердии жителей, они без пищи их не оставят, а между тем исправно принимали и клали себе в карман суммы, из нашего комитета отпускаемые, для продовольствия воинов» [10, кн. 2, c. 690].


Результат такой «экономии» был закономерным. «Пока средства не истощались у жителей, ни они, ни ратники роптать не смели. Но когда голод привёл их в отчаяние, последние возмутились, из своей среды выбрали себе начальников, а офицеров перевязали и, вероятно, сделали бы то же с полковниками, если бы сии последние заблаговременно не успели спастись бегством. (…) Ни бесчинства, ни грабежа не было, воины требовали одной пищи и, понаевшись, сделались спокойнее и смирнее» [10, кн. 2, c. 690]. В официальных документах эта некрасивая история отражения не нашла. По версии следствия, в Чембаре ополченцы взбунтовались потому, что считали, что «они помещиками отданы только на три месяца», а также из-за слухов о роспуске ополчения в Тамбове [5, c.

171-172], а причиной саранского бунта стали те же слухи, что и в Инсаре.

Усмирение этих двух восстаний было проведено относительно малой кровью: в Чембаре было убито 5 человек, ранения получили 23, и ещё четверо были засечены до смерти [214, c. 627-628] (это действительно немного, если учесть, что в Инсаре только засечены до смерти были 34 человека [214, c. 627]), в Саранске же и вовсе обошлось без жертв – «виновных не нашлось, полковники с глазу на глаз названы мошенниками, а рядовым перед фронтом объявлено, что их хорошо будут кормить;

но если впредь что-нибудь подобное они затеют, то десятый из них будет расстрелян…» [10, кн. 2, c. 690-691]. Следовательно, ни инсарское восстание, ни бунты в Чембаре и Саранске не подтверждают антипатриотизм крестьян-ополченцев. Более того, очевидно, что своё возможное освобождение из-под власти помещиков они связывали с победой над захватчиками французами.

«Простой народ», который и нёс основные тяготы войны, никак нельзя упрекнуть в пораженчестве. Именно крестьяне составляли большинство в регулярной русской армии, они же вступали и в ополчение. Как вспоминал Ф. Ф. Вигель, крестьяне в 1812 г. с огромным воодушевлением относились к рекрутским и ополченским наборам, которые и до, и после войны воспринимались народом как трагедия: «при наборе ратников… радость была написана на лице тех, на коих пал жребий;

семейства их, жёны, матери осыпали их ласками, целовали, миловали, дарили чем могли. «Голубчик, ведь ты идёшь за нас да за Божье дело», - повторяли они» [10, кн. 2, c. 652]. Патриотический настрой среди простолюдинов отмечали и другие современники. По свидетельству Ф. Н. Глинки, крестьяне с первых дней войны стремились принять активное участие в борьбе с врагом: «Только и говорят о поголовном наборе, о всеобщем восстании. «Повели, государь! Все до одного идём!» Дух пробуждается, души готовы. Народ просит воли, чтоб не потерять вольности… «Дозволят – и мы, поселяне, готовы в подкрепу воинам. Знаем места, можем вредить, засядем в лесах, будем держаться – и удерживать;

станем сражаться – и отражать!..» [12, c. 8]. Однако такой поворот событий пугал царское правительство не меньше (если не больше), чем французское нашествие. Будущий декабрист объяснял это следующей причиной: «Но война народная слишком нова для нас. Кажется, ещё боятся развязать руки. До сих пор нет ни одной прокламации, дозволяющей сбираться, вооружаться и действовать, где, как и кому можно» [12, c. 8].

Слово с делом у русских крестьян не расходилось. По мере продвижения вражеских войск в глубь страны народное ожесточение против французов усиливалось, в значительной мере благодаря грабежам и насилию со стороны французов. Нельзя забывать, что воевавшие под знамёнами Наполеона «просвещённые» европейцы видели в русском простонародье необразованных варваров, по отношению к которым допустимо любое бесчинство. Й. Хейзинга так писал о подобных явлениях: «Имея дело с равным противником, люди вдохновляются в принципе чувством чести, с чем связаны дух состязания, требование определённого самообуздания и пр. Но как только борьба ведётся против тех, кого принимают за низших, называют ли их варварами или как нибудь по другому, всякие ограничения исчезают, насилие творится в полную меру, и мы видим историю человечества, запятнанную отвратительной жестокостью» [220, c. 103]. Однако любое действие рождает адекватное противодействие. И, несмотря на отсутствие официального разрешения, народная война, внушавшая столь сильные опасения правительству, всё же началась.

Ф. Н. Глинка, являвшийся непосредственным очевидцем этих событий, писал, что «тысячи поселян, укрываясь в леса и превратив серп и косу в оборонительные оружия, без искусства, одним мужеством отражают злодеев. Даже женщины сражаются!.. Сегодня крестьяне Гжатского уезда, деревень князя Голицына, вытесненные из одних засек, переходили в другие, соседние леса через то селение, где была главная квартира. Тут перевязывали многих раненых. Один 14 летний мальчик, имевший насквозь простреленную ногу, шёл пешком и не жаловался. Перевязку вытерпел он с большим мужеством. Две молодые крестьянские девки ранены были в руки. Одна бросилась на помощь к деду своему, другая убила древесным суком француза, поранившего её мать. Многие имели простреленные шапки, полы и лапти. Вот почтенные поселяне войны!» [12, c. 13-14]. Показательно, что крестьяне в разговоре с военными ругали не своего барина, а поляка – управляющего имением, который «отобрал у них всякое оружие при приближении французов» [12, c. 14], видимо, из опасений, что оно будет обращено и против него. Однако даже если бы это и случилось, причиной тому стала бы не классовая ненависть, а неприязнь русских к полякам, усилившаяся благодаря зверствам польских войск Наполеона.

Война меняла и самих крестьян. Как отмечает Ф. Ф. Вигель, «самый простой народ делался гораздо смелее в поступи и речах, за то в действиях никогда не показывал такого повиновения. Право, глядя на всё это, сердце не нарадовалось» [10, кн. 2, c. 653-654].

Показательно и отношение простого народа к тем, кто встал на путь измены Родины. В качестве примера можно привести один эпизод, упомянутый И. И. Лажечниковым в своих воспоминаниях 1: «Безрассудный В*, сын купца, отмеченный молвою как изменник, был охвачен буйством толпы и заплатил жизнью за свой поступок» [21, c. 42]. Более подробно изложил это происшествие в своих мемуарах бывший пензенский вице-губернатор И. М. Долгоруков: «Некто Верещагин, молодой малый, сын зажиточного купца, имея знакомство на почтовом дворе, читал в немецком одном листочке объявление Наполеона, что он непременно вступит в обе столицы севера, и, переведя эту статью, пустил её по рукам. Граф Ростопчин велел его схватить и отдать под суд. До сих пор поступок правильный, но, увидя, что Сенат пошёл на голоса и что Верещагин останется без наказания, ибо время всё смягчает, [Ростопчин – М. З.] взял на себя право самовластия, забыл или презрел законы, дерзнул на жизнь подсудимого, притащить велел его к себе, нанёс сам первые удары злобы и, выдавши разъярённой толпе народа, у ворот его собравшейся, допустил до того зверство души ненавистной, что в минуту Верещагин мучительски бит и убит до смерти» [16, c. 275]. Впрочем, историк Е. В. Тарле на основе целого ряда источников (в том числе текста «переводов» Верещагина и мемуаров самого Ростопчина) пришёл к выводу, что случай с Верещагиным был в значительной мере подстроен Ростопчиным, который собирался бежать из Москвы и отвлёк от себя внимание тем, что объявил Верещагина французским шпионом и приказал унтер-офицерам из своего конвоя зарубить купца. Приказ был выполнен;

пока толпа терзала труп Верещагина, Ростопчин спокойно уехал из Москвы [214, c.

О том, как велики были патриотические настроения, свидетельствует история самого писателя: сын богатого коломенского купца, И. И. Лажечников несколько раз просил у отца благословения идти в армию, а получив от родителей решительный отказ, попросту сбежал из дома и вместе с несколькими приятелями поступил в армию рядовым (Лажечников И. И.

Новобранец 1812 года (Из моих памятных записок) //Русская военная проза ХIХ века. – Л.:

Лениздат, 1989. – С. 40-52). Через два года, вступая вместе с русскими войсками в Париж, он был уже капитаном гвардии, имел ордена и по законам Российской империи получил дворянство.

593-597]. Нужно отметить, что эта некрасивая история спасла Ростопчина от самосуда толпы, но спасти его репутацию она не могла: в народной памяти он навсегда остался «размосковским злым генералом», который «…запродал матушку Москву За три бочечки злата-серебра, За четвертую — зелена вина!» [119, c. 604] Этот частный эпизод показывает тот накал патриотических страстей, который бушевал в сознании россиян, осознавших угрозу потери своего государственного суверенитета и своей национальной идентичности. Перед лицом приближающегося врага никакое, даже самое малое отступление от патриотизма не могло найти оправдания в общественном мнении.

Справедливости ради следует отметить, что более-менее массовым коллаборационизм был лишь в западных губерниях, и только среди польского населения.

В частности, по воспоминаниям Д. В. Давыдова, активно сотрудничали с французами поляки, жившие в г. Гродно близ границы Варшавского герцогства. Что же касается остального населения этого города, то оно было более чем лояльно по отношению к русским. Д. В. Давыдов отмечает, что особенно патриотичны были местные евреи: «все вообще евреи, обитавшие в Польше, были к нам столь преданы, что… они во всё время отказывались от лазутчества противу нас и всегда и всюду давали нам неоднократные и важнейшие известия о неприятеле» [14, c. 281]. Таким образом, можно согласиться с мнением С. В. Белоусова о том, что «несмотря на подчас крайне противоречивое поведение отдельных представителей различных сословий, чувство патриотизма было характерно для всего (выделено нами – М.З.) населения России, и война 1812 г. справедливо отложилась в сознании современников и памяти потомков как Отечественная война» [150, c. 88].

Отечественная война 1812 года оказала огромное влияние на общественное сознание России и отразилась в самых разных формах социально-политического и культурного бытия. Анализ мемуарных источников позволяет сделать вывод, что патриотизм был основной чертой провинциального общественного сознания в 1812 г. Ни среди дворянства, как бы офранцузено оно ни было, ни среди крестьян не наблюдалось пораженческих настроений;

ни те, ни другие не связывали дальнейшее развитие российского общества с французской оккупацией.

Напротив, победа над общим врагом должна была принести крестьянам, как они считали, освобождение от крепостной зависимости, поэтому, не отставая от «своих» помещиков, они шли в ополчение или начинали партизанскую войну. На такой же результат войны надеялась и прогрессивная часть дворянства. Таким образом, патриотический подъём 1812 г. охватил все слои русского общества, а редкие исключения лишь подтверждают эту общую тенденцию.

Несмотря на некоторые различия в оценках событий 1812 года, существовавшие у разных социальных групп Российской империи, и в столицах, и в провинции войну в целом воспринимали одинаково – как бедствие, с которым, тем не менее, можно и нужно бороться. Крайне важно то, что в этой борьбе произошла невиданная прежде консолидация усилий всех сословий. Даже современники отмечали установившийся в стране своеобразный классовый мир, когда впервые в её истории угнетённый класс объединился с классом своих угнетателей, чтобы защитить общую Родину. Это позволяет утверждать, что общенациональное российское самосознание сформировалось и стало выше социальной дифференциации, проявлением чего был массовый патриотизм, породивший героизм русского народа, и приведший к победе великой армии «двунадесяти языков».

1.2. Отношение жителей российской провинции к пленным солдатам и офицерам наполеоновской армии.

Отношение к войне всегда имеет ещё одну сторону, а именно, отношение к военнопленным. Палитра чувств и настроений российского провинциального общества 1812 года будет неполной без рассмотрения этого аспекта, своеобразно отражающего неоднородность феноменов межчеловеческих отношений, порождённых состоянием войны.

Принято считать, что великодушие является одной из черт русского национального характера. Подтверждение этому тезису нередко ищут и находят в российской истории, в том числе и в отношении русских к пленным солдатам и офицерам армии Наполеона. Однако здесь требуется уточнение.

Говоря об отношении к военнопленным, целесообразно выделить два аспекта: отношение официальных властей и отношение собственно населения – и простолюдинов, и дворянства. О первом можно судить по официальным документам, о втором – по мемуарной литературе и произведениям, созданным либо «по горячим следам» Отечественной войны 1812 г., либо на основе воспоминаний её участников. Картина, возникающая при изучении и сопоставлении этих источников, получается довольно неоднозначная.

К счастью для исследователей, некоторые из военнопленных оставили воспоминания о своём пребывании в плену. Так, сведения о Пензенском крае встречаются в мемуарах военного врача С. Б. Пешке [5, c. 258-261] и итальянского офицера наполеоновской армии Ф. Баджи [5, c. 267-271], побывавших на пензенской земле по дороге к местам своего размещения.

Подробно описали свою жизнь в плену и два немецких офицера – Ф. Ю. Зоден [18] и Ф. фон Фуртенбах [28], отправленных в Пензенскую губернию. Их воспоминания опубликованы С. В. Белоусовым и являются ценным историческим источником, из которого можно почерпнуть много сведений о жизни пленных наполеоновской армии, в том числе и об их взаимоотношениях с представителями разных групп провинциального общества: дворянами, российскими подданными иностранного происхождения, мещанами и крестьянами.

Судя по этим мемуарам, отношение к военнопленным наполеоновской армии дворян и народа в лице крестьян и «градских обывателей» заметно различалось. И здесь, безусловно, сыграли роль профранцузские симпатии верхов общества, классовая солидарность дворянства, являвшегося в ту эпоху в известной степени наднациональным сословием, и тот факт, что именно горожане и крестьяне сильнее всего страдали в результате войны.

Используя опубликованные в последние годы статистические данные, можно увидеть это различие на следующем примере.

Уже с середины августа 1812 г. стали появляться первые циркулярные предписания относительно транспортировки, размещения и содержания военнопленных. Из этих документов видно, что власти Российской империи по разному относились к бывшим нижним чинам и членам офицерского корпуса наполеоновской армии. Так, в Калужской губернии по циркулярному предписанию главнокомандующего в Санкт-Петербурге генерала С. К. Вязмитинова от 29 августа 1812 г. унтер-офицерам, рядовым и нестроевым назначалось 5 коп. дневного содержания, обер-офицерам – 50 коп., майорам – руб., полковникам и подполковникам - 1 руб. 50 коп., а генералам – 3 руб. [151, c.

183], то есть выделяемые военнопленному средства зависели от того, какое место в военной иерархии он занимал. По тому же предписанию во время продвижения военнопленных на двух офицеров выделялась одна пароконная подвода [152, c.

169], в то время как нижние чины должны были идти пешком. Неудивительно, что именно солдаты тяжелее переносили трудности пути, и потери среди них были самыми значительными. Так, В. А. Бессонов приводит цифры, согласно которым, из партии военнопленных, включавшей 22 офицера, 2310 нижних чинов и 6 женщин, отправленной в Калугу, до города в декабре 1812 г. добрались только офицеры и 500 рядовых [151, c. 186]. Нетрудно подсчитать, что только в этой партии в дороге от голода, холода и болезней погибло 1816 человек. Не менее удручающая картина складывается и из сведений об умерших на постое. На февраля 1813 г. потери среди военнопленных, поступивших в Калужскую губернию, составили 1139 человек, лишь четверо из которых были обер офицерами (при их общей численности 351 человек). Среди штаб-офицеров и генералов потерь не было вообще [151, c. 181]. Получается, что основными жертвами голода и болезней были нижние чины, что неудивительно, если учесть, что провиант и дорожное содержание пленным выдавалось с перебоями или не в полном объёме [151, c. 183], а медицинское обслуживание оставляло желать много лучшего [151, c. 185] (справедливости ради нужно сказать, что в этом не было какого-либо злого умысла, направленного специально против французов:

Российская империя и о своих-то подданных не слишком заботилась). Пленные же офицеры, чьё положение, по идее, было лишь немногим лучше, на деле испытывали гораздо меньше лишений. Об этом свидетельствуют воспоминания вюртембергского офицера Ф. Ю. Зодена. По его словам, офицерского денежного довольствия хватало не только на ежедневное горячее питание, но и на то, «чтобы иногда пить чай или кофе и посещать питейные заведения» [18, c. 7]. Некоторые из офицеров даже имели при себе своих слуг. Нам известны адресованные пензенскому губернатору Г. С. Голицыну прошения двух пленных офицеров – А. фон Ламмера и Т. де Вундта, находившихся в Пензе. Офицеры просили губернатора содействовать в доставке им их слуг, также попавших в плен и отправленных в Саранск [5, c. 254-255]. Как видно из сохранившихся документов канцелярии пензенского губернатора, прошения эти по распоряжению Г. С. Голицына были удовлетворены [5, c. 355].

Однако относительно благополучное положение пленных офицеров было обусловлено не только вниманием со стороны государства, но и отношением местного населения провинции. Говоря об отношении российского общества к военнопленным, мы имеем в виду, прежде всего, общество провинциальное, так как именно в российскую провинцию ссылали пленных французов. Как справедливо замечает Н. М. Инюшкин, «далеко не каждому жителю русской провинции доводилось вступать в прямое общение с носителями иных национальных культур, да и сама потребность в этом не входила в число жизненных забот. Однако существовавший где-то в подсознании ментальный комплекс отношений к иностранцам / инородцам актуализировался и обретал массовые оценочные выходы в случае войн и межнациональных конфликтов» [174, c. 356]. Естественно, у разных сословий это происходило по разному и имело разные внешние проявления, зачастую диаметрально противоположные.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.