авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Для того, чтобы понять и правильно оценить причины неоднозначного отношения провинциального общества к военнопленным, необходимо обратиться к веку ХVIII, когда в царствование Екатерины II, увлекавшейся идеями западноевропейского (прежде всего, французского) Просвещения, среди дворянства возникла мода на французскую культуру. В стране в большом количестве появились труды французских просветителей (Вольтера, Дидро, Руссо, Монтескье), а также французская художественная литература. Дворяне читали эти книги на языке оригинала, который в ХVIII - начале ХIХ вв. имел статус международного (и, соответственно, должен был быть известен каждому, кто желал сделать карьеру). Французский язык господствовал в устной и письменной речи высшего сословия. И, как результат, многие дворяне по-русски изъяснялись хуже, чем по-французски. Л. Н. Толстой, описывая в первой главе романа «Война и мир» князя Василия Курагина, писал, что он «говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды» [133, c. 5], и это отнюдь не было преувеличением. Использование иностранного языка (в данном случае, французского) было одним из сословных признаков русского дворянства, введённым ещё Петром I. В своде правил хорошего тона «Юности честное зерцало или показание к житейскому обхождению» необходимость этого объясняется следующим образом: «Младыя отроки должны всегда между собою говорить иностранными языки, дабы тем навыкнуть могли: а особливо когда им что тайное говорить случится, чтоб слуги и служанки дознаться не могли, и чтоб можно их (дворян – М. З.) от других незнающих болванов распознать…» [8, c. 18-19]. По справедливому замечанию Ю. М. Лотмана, «иностранные языки, делавшиеся нормальным средством бытового общения в русской дворянской среде, меняли при такой пересадке свою функцию… Перенесённые в Россию,… они… повышали социальный статус человека» [181, c. 487]. Именно для этого русская аристократия, а затем и провинциальное дворянство стали приглашать учителей – носителей французского языка. Так в России появились сначала учителя и гувернёры из Франции, а затем французские врачи, повара, художники, садовники и портные.

Непреходящей была мода и на предметы роскоши «apporter de France»

(привезённые из Франции – М. З.).

Французская философия, литература и искусство, оказывая сильное влияние на умонастроения русской аристократии, через неё распространялись и среди российского провинциального дворянства. Правда, Великая французская революция, российский дворцовый переворот 1801 г. и участие России в антифранцузских коалициях в 1805-1807 гг. не лучшим образом сказались на политических и культурных связях России и Франции, но после Тильзитского мира вместе с восприятием Франции как политического союзника возродилось и преклонение русских дворян перед французской культурой.

Начавшаяся война сделала Россию и Францию врагами, но не изменила лояльного и даже дружественного отношения русских и французских дворян друг к другу. Это объясняется тем, что русское дворянство в ХVIII – ХIХ вв. уже стало частью дворянства европейского. Как отмечает Ю. М. Лотман, «образ европейской жизни удваивался в ритуализированной игре в европейскую жизнь» [181, c. 488], делая русское дворянство носителем чуждого национальной культуре французского языка, общеевропейской сословной идеологии и образа жизни. Неудивительно поэтому, что, даже находясь в воюющих друг с другом армиях, русские и французские дворяне весьма охотно общались между собой, заводили дружеские отношения, и даже заключали браки, чему война не слишком мешала. В романе М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году» друг главного героя, рассказывая в письме о захваченном им в плен французском офицере, так отзывается о нём: «… как любезен, какой хороший тон! (…) Фамилия его одна из самых древних во Франции. Он граф Адольф Сеникур.

Завтра чем свет его отправляют, вместе с другими пленными, в средину России, и поверишь ли? он так обворожил меня своею любезностию, что мне грустно будет с ним расставаться» [117, c. 383]. С современной точки зрения такое отношение к врагу кажется странным, но по меркам той эпохи и того сословия, к которому принадлежит герой М. Н. Загоскина, это было в порядке вещей, потому что существовало «представление о войне как величественной игре чести и доблести» [220, c. 100], основанной на идеях рыцарства. Именно «из отношения к войне, как к благородной честной игре» Й. Хейзинга и выводит обычай обмена любезностей с неприятелем [220, c. 102], примеры которого приводят в своих воспоминаниях участники войны с Наполеоном.

Одно из таких свидетельств оставлено поэтом-партизаном Д. В. Давыдовым в его сочинении «Материалы для современной военной истории (1806–1807)» в очерке «Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау». Из него мы узнаём, что примерно за год до описываемых событий в сражении при Аустерлице брат Д. В. Давыдова был тяжело ранен и попал в плен к французам. В качестве сопровождающего к нему и ещё двоим пленным был приставлен французский офицер Серюг, племянник французского министра Маре. «Соболезнуя злополучию своего пленника, он … воспретил ему идти пешком, посадил на лошадь и, видя его ослабленным от голода, разделил с ним последний кусок собственного хлеба. Так привёз он его до пастора ближайшего села, приказал ему накормить его при себе досыта, снарядил для него повозку и отправил его в Брюн, оживя его дружеским и, можно сказать, братским участием» [14, c. 151]. Эта история имела продолжение. В сражении при Прейсиш-Эйлау Серюг попал в плен. Случайно узнав об этом, Д. В. Давыдов посчитал своим долгом увидеться со спасителем брата. «Мы обнялись как будто родные братья. Он спросил о брате моём с живейшим участием;

я благодарил за сохранение мне его и предложил себя к его услугам с душевным чувством» [14, c. 152-153]. Когда спустя несколько дней Серюг скончался от ран, будущий герой Отечественной войны 1812 года провожал его в последний путь и не мог сдержать слёз [14, c. 153].

И это при том, что, по словам Д. В. Давыдова, «ненависть французов к русским и русских к французам началась с этой эпохи. В обеих армиях вошло в обычай срывать с пленного последний покров, последнюю обувь и, изнеможенного голодом, усталостью, стужею или ранами, предавать смерти.

Начальство этого не приказывало, но за этакие проступки никогда не взыскивало» [14, c. 151].

Эта трогательная история является одним из ярких примеров как наднационального характера европейского дворянства, превратившегося в XIX веке практически в единое сословие, так и сословного отношения дворян к войне как ритуализированной игре, которая, несмотря на её жестокость, «рассматривается в свете священного долга и чести и до некоторой степени разыгрывается в присущих им формах» [220, c. 100].

Рассказ Д. В. Давыдова – не единственный пример того радушного и доброжелательного отношения к бывшим врагам, которое демонстрировали дворяне, в том числе провинциальные чиновники, и помещики, в годы наполеоновских войн. Например, по воспоминаниям Ф. Ю. Зодена, пензенский губернатор князь Г. С. Голицын принял нанёсших ему визит пленных офицеров «даже вежливее, чем мы в нашем положении могли ожидать от человека, наделённого почти неограниченной властью» [18, c. 12]. Саранский полицмейстер И. Я. Евсюков не только отнёсся к наполеоновским офицерам с большим дружелюбием, но и, выходя за рамки своих должностных обязанностей, пригласил их к обеду, причём принимали пленных как дорогих гостей: «Нас очень хорошо угостили. Подавали вино, даже шампанское, а также квас – любимый напиток русских. Супруга полицмейстера немного говорила по французски и приняла большое участие в нашем положении. Мы получили повторные уверения в нашей безопасности и разрешение посещать дом полицмейстера в любое время» [18, c. 15]. Не остались в стороне от сочувствия военнопленным и другие провинциальные помещики. Среди своих благодетелей Ф. Ю. Зоден выделяет двух дворянок, с которыми он и его товарищи познакомились во время летней ярмарки в Саранске. Эти женщины (кстати, жёны и сёстры русских офицеров, находившихся на войне!) ежедневно приглашали пленных «французов» к обеду, с удовольствием беседовали с ними, прислали пленным офицерам повозку с продовольствием [18, c. 21-23], неоднократно снабжали пленных деньгами, и предоставили им зимнюю одежду [18, c. 28, 30].

Ф. Ю. Зоден вместе с двумя товарищами даже побывали в гостях в имении этих помещиц [18, c. 24-25]. Когда позже, уже в Пензе, один из пленных был тяжело ранен в стычке с пьяным русским офицером, обе помещицы, волей случая находившиеся в тот момент в губернском городе, приняли самое горячее участие в его судьбе: «Верные, как сёстры, они ухаживали за нашим другом до его отъезда, и этим опять воздвигли памятник в наших сердцах», - пишет Ф. Ю. Зоден [18, c. 35].

Эта история напоминает сюжет романа М. Н. Загоскина, где русская барышня, невеста главного героя романа, выходит замуж за пленного французского офицера с благословения своей матери-помещицы. На фоне реальных фактов этот эпизод не выглядит вопиющим исключением. Кроме того, он заставляет с вниманием отнестись к роману как серьёзному историческому источнику. О документальности своего произведения писал в авторском предисловии и сам М. Н. Загоскин, прося читателей «не забывать, что исторический роман – не история, а выдумка, основанная на истинном происшествии» (выделено мною – М. З.) [117, c. 287]. События Отечественной войны 1812 г., описанные в романе, действительно, не плод фантазии автора, а подлинные исторические факты, и все или большинство героев романа списаны с реальных людей. В том же авторском предисловии М. Н. Загоскин пишет:

«Интрига моего романа основана на истинном происшествии – теперь оно забыто;

но я помню ещё время, когда оно было предметом общих разговоров…» [117, c.

288].

Возможно, именно доброе отношение дворян к пленным наполеоновской армии стало одной из причин того, что некоторые пленные офицеры из числа принявших российское подданство стали впоследствии домашними учителями и гувернёрами в дворянских семьях. Одним из примеров этого был француз Капе, любимый учитель М. Ю. Лермонтова, о котором упомянул в своих воспоминаниях А. П. Шан-Гирей [29, c. 34]. Первый биограф М. Ю. Лермонтова П. А. Висковатов писал, что «эльзасец Капе был офицер наполеоновской гвардии.

Раненым попал он в плен к русским. Добрые люди ходили за ним и поставили его на ноги» [158, c. 50]. Позднее Капе был взят в дом Е. А. Арсеньевой, бабушки поэта, и стал воспитателем юного М. Ю. Лермонтова.

Не менее интересна судьба ещё одного военнопленного - художника А. Дезарно, который принимал участие в войне в составе наполеоновской армии и попал в плен в сражении под Красным. Остаток своей жизни он провёл в России, продолжал заниматься живописью, и получил звание академика Петербургской академии художеств за картину «Преследование казаками отступающих французов» (1827) [155, c. 286]. На ней запечатлена сцена схватки казаков, среди которых представители разных национальностей России, с отступающими французами. По сути, картина автобиографична: сбитый французский офицер на переднем плане – это сам Дезарно.

Однако не все дворяне были настроены дружелюбно в отношении пленных наполеоновской армии. Так, Ф. Ф. Вигель в своих «Записках» без всякого сочувствия отзывался о размещённых в Пензе пленных французах, и даже признавался, что ему нравилось подтрунивать над ними, высмеивая их преданность Наполеону [10, кн. 2, c. 713-714]. Этот факт тем более примечателен, что Ф. Ф. Вигель по отцу происходил из обрусевших финнов или эстов [10, кн. 1, c. 7], но, в отличие от некоторых других иностранцев, укоренившихся в России, не питал к завоевателям тёплых чувств.

Подданные иностранного происхождения отнюдь не были редкостью в Российской империи. Их появление в России было связано с событиями царствования Петра I, когда в страну приглашали иностранных специалистов. И в дальнейшем иностранцы (в основном это были немцы, англичане и шведы) охотно перебирались в Россию, нередко оставаясь здесь навсегда. Некоторые из них стали российскими дворянами и прославили свою новую Родину, как, например, мореплаватель Витус Беринг, географ и естествоиспытатель Пётр Симон Паллас или архитектор Бартоломео Франческо Растрелли. После Великой французской буржуазной революции в Россию хлынул поток французских эмигрантов-роялистов, бежавших от революционного террора. Представители французского дворянства также пополнили ряды дворянства российского, а иностранцы незнатного происхождения зарабатывали на жизнь кто чем мог в столице и провинциальных городах.

Если Москва и Петербург иностранцев принимали благосклонно, то в провинции ситуация была иной: к ним относились с недоверием, а иногда и неприязнью. Объяснение этого явления, на наш взгляд, довольно простое. Обе столицы, благодаря вышеописанным процессам, по составу населения уже давно были интернациональными, поэтому отношение к вновь прибывшим эмигрантам было, условно говоря, «количественное» (больше – меньше). А вот для российской провинции начала ХIХ в. чужеземцы были ещё редкостью, непознанной и поэтому вызывающей настороженность или даже неприятие. Для носителей традиционной культуры (а именно такими и были российские провинциалы 200 лет назад) только она представлялась обыкновенной, естественной и даже единственно правильной. В то же время культурные реалии других народов воспринимались как нечто странное, убогое, нелепое и даже однозначно плохое, враждебное 1. Именно неприятие чужой культуры местным населением было одной из причин возникновения мест компактного проживания иностранцев в российской провинции, например, Немецкой слободы в Саратове.

И это же обстоятельство сыграло злую шутку со знаменитым полководцем М. Б. Барклаем-де-Толли, которому как иностранцу общественное мнение не простило длительного отступления и ряда тяжёлых поражений, в то время как сменивший его на посту главнокомандующего М. И. Кутузов – русский, несмотря на продолжение отступления после Бородинской битвы и сдачу Москвы, в глазах современников и потомков остался спасителем России.

В отличие от обрусевшего Ф. Ф. Вигеля, многие жившие в Пензенской губернии подданные Российской империи иностранного происхождения, как правило, относились к военнопленным с большим сочувствием. Ф. Ю. Зоден упоминает пензенского портного Ф.-А. Эгитмерена, баденского немца, который «с радостью … использовал любой повод, чтобы поддержать своих соотечественников» [18, c. 13];

саранского учителя Зоммера, у которого пленные наполеоновские офицеры бывали в гостях «почти ежедневно» [18, c. 16];

О причине подобного мнимого превосходства очень точно написал французский философ ХVI в. Мишель Монтень. Размышляя о культуре народов, с которыми европейцы познакомились в результате Великих географических открытий, он писал: «…в этих народах, согласно тому, что мне рассказывали о них, нет ничего варварского и дикого, если только не считать варварством то, что нам непривычно. Ведь, говоря по правде, у нас, по-видимому, нет другого мерила истинного и разумного, как служащие нам примерами и образцами мнения и обычаи нашей страны». (Монтень М. Опыты. Кн. 1. М. – Л., 1954. С. 265.) пензенского городского врача Эглау, бескорыстно лечившего немца, пострадавшего в стычке с русским офицером [18, c. 34-35]. Известны и факты того, что пленные воины наполеоновской армии, принявшие российское подданство, порой оставались на жительство у провинциалов иностранного происхождения. Так, С. В. Белоусов пишет об одном из пленных рядовых, который проживал в Пензе у некоего француза [146, c. 212], возможно, в качестве слуги. На территории Саратовской губернии вступившие в подданство военнопленные селились в местах компактного проживания иностранцев – в немецких колониях и в Немецкой слободе Саратова [152, c. 173]. В. А. Бессонов и В. П. Тотфалушин приводят несколько фамилий, и судя по ним, среди таких поселенцев были не только немцы, но и французы. Таким образом, имела место солидарность с военнопленными иностранцев, волею судеб оказавшихся на территории Российской империи.

Совершенно иначе обстояло дело с отношением к военнопленным низов общества – крестьян и горожан. Как бы ни был велик соблазн показать русский народ всепрощающе-сочувствующим побеждённым врагам, сделать это значило бы погрешить против истины. Границы толерантности и понятие патриотизма у русского народа значительно отличаются от западноевропейских. Европейские державы капитулировали перед Наполеоном в лучшем случае после первого же сражения, а порой и вовсе без боя. Достойное сопротивление французам оказала лишь Испания, с которой впоследствии сравнивали Россию 1. В России ни о какой капитуляции без боя речи быть не могло. И дело здесь не только в непримиримой позиции Александра I. Для русского народа родная земля издревле была священной ценностью (неслучайно одно из любимых народом именований России – «Святая Русь»), поэтому любое посягательство на неё расценивалось как смертельная угроза, порождавшая защитную реакцию почти на инстинктивном уровне. Русский народ с его долготерпением мог простить иноземцам многое, но не посягательство на своё Отечество. Поэтому в реальности о толерантности В частности, такое сравнение, по словам Ф. Ф. Вигеля, часто встречалось в английских журналах 1813 г. Подробнее см: Вигель Ф. Ф. Указ. соч. – Кн. 2. С. 686-687.

основной массы провинциального общества к пленным наполеоновской армии можно говорить лишь применительно к той российской глубинке, которая не была непосредственно затронута войной. Но даже в этих губерниях французов чаще всего, мягко говоря, недолюбливали. Так, Ф. Ю. Зоден сообщает, что хозяева, у которых размещали пленных, не позволяли им готовить пищу в доме [18, c. 15], обыватели на улице провожали наполеоновских солдат оскорблениями вроде «шельма-француз», купцы могли подсунуть фальшивую купюру [18, c. 8], а некий саранский купец, которому пленные французские врачи вылечили покалеченную руку, отказался платить им оговорённую цену за лечение, и только вмешательство полицмейстера заставило его расплатиться [18, c. 17-18]. И такие проявления неприязни были отнюдь не самым страшным, что могло ждать наполеоновских воинов в русском плену. Е. В. Тарле пишет, что известны случаи нападения крестьян на конвои с военнопленными, чтобы отбить французов и лично с ними расправиться [214, c. 628].

Не подтверждает мнение о всепрощенческой толерантности простонародья и М. Н. Загоскин. Один из персонажей романа «Рославлев, или Русские в году», помещичий ловчий (охотник), не может понять, почему пленный раненый французский офицер живёт в доме его помещика, и ведёт себя, как помещик: «Ну, пусть он полковник...;

а всё-таки француз, всё пил кровь нашу;

так какой склад русской барыне водить с ним компанию? …Я старик, а и во мне кровь закипит всякий раз, как с ним повстречаюсь – так руки и зудят! …Кабы воля да воля, хватил бы его рожном по боку, так перестал бы кочевряжиться! подумаешь, сколько, чай, сгубил он православных, а русская барыня на руках его носит!» [117, c. 416]. Он не понимает, почему, когда идёт война, его барыня так «ласкова» с врагом: «Не то время… А ведь чем же нам и послужить теперь государю, как не тем, чтоб бить наповал эту саранчу заморскую. Был, батюшка, и на их улице праздник: поили их, кормили, приголубливали, а теперь пора и в дубьё принять» [117, c. 417-418].

Подобная картина была характерна для большинства мест пребывания военнопленных. Даже в самых «медвежьих углах», где раньше о французах и слыхом не слыхивали, их встречали с настороженностью, легко переходившей во враждебность. Показательно, что антифранцузские настроения в провинции присутствовали среди людей самых разных возрастов. В этом отношении очень интересны записки соликамского мещанина А. Г. Кашина, который в 1812 г. был подростком, и впоследствии очень живо описал свои детские впечатления от французов, определённых на постой к соседке. Если поначалу они вызывали у соликамских мальчишек живой интерес (дети даже упросили их через солдата толмача рассказать о войне), то после скандала, учинённого пленными, А. Г. Кашин и его друзья-сверстники «единогласно решили, что как французы теперь есть и в Соликамске, то и здесь должна быть с ними война, и что французов, как драчливых, неминуемо следует бить» [20]. Завидев на улице пленных, ребята бросали в них палки и камни, иной раз затевали драки, освобождая товарищей, которых французам удавалось поймать. Доставалось и тем, у кого квартировали французы: в их домах камнями выбивали окна. Что характерно, взрослые не только не удерживали детей от подобных шалостей, но и заглазно поощряли, защищая как от побоев со стороны обиженных, так и от преследований солдат и полицейских. В числе таких заступников А. Г. Кашин называет городского голову Ливонова [20], хотя тому, по идее, как раз полагалось не допускать подобных безобразий и примерно наказывать озорников.

Воспоминания А. Г. Кашина наглядно показывают, что провинциальное общественное мнение было настроено против французов. Выразителями его были в основном рядовые горожане, не связанные, в отличие от городской администрации, обязанностью заботиться о военнопленных. Общественное мнение, как известно, это отношение общества к социальным явлениям, жизненно важным для него в конкретный исторический момент. Формируется оно под непосредственным воздействием событий окружающей действительности.

Неприязнь к французам была вызвана не только самим фактом вторжения наполеоновских войск в Россию (в отдалённых провинциях вроде Пензенской и Саратовской губерний или того же Соликамска Пермской губернии никаких военных действий не велось), но и в значительной мере поведением самих военнопленных. Дело в том, что, как отмечает В. А. Бессонов, на первом этапе войны попавшие в плен наполеоновские солдаты не воспринимали себя как побеждённых [151, c. 182]. Отсюда сопротивление конвою, грабежи, мародёрство и тому подобные неадекватные поступки, закономерно возбуждавшие народный гнев. С началом отступления Великой армии французские пленные, больные, голодные, одетые в лохмотья, по словам современника, «представляли собою страшную картину бедствия человеческого» [151, c. 182]. Но повсеместное ожесточение народа против захватчиков было уже слишком велико, и они не вызывали жалости.

Справедливости ради, нужно сказать, что известны и примеры положительного отношения к пленным людей из простонародья. В первую очередь, свидетельства этого встречаются в воспоминаниях самих военнопленных. С. Б. Пешке пишет: «все деревни, которые не слишком часто встречались нам между Нижним Новгородом и Пензой, были большими, с просторными домами. Жители выглядели весело, с нами обращались снисходительно и даже любезно» [5, c. 258-259]. Очень похожие впечатления остались и у Ф. Баджи: «В доме, где я остановился на ночлег, жили добрые люди, и чем больше я углублялся в Россию, тем более убеждался, что в ней живут душевные, гостеприимные люди» [5, c. 267-268]. Ф. фон Фуртенбах о своём пребывании в уездном городе Краснослободске Пензенской губернии сообщает следующее: «Обращались с нами очень сносно, и так как мы за всё платили наличными, среди жителей мы были в почёте и популярности и жили с ними на дружеской ноге» [28, c. 15]. Ф. Ю. Зоден описывает случай, когда пленные французские офицеры заступились за русского ополченца из конвоя, попросившего конвойного офицера выдать ему невыплаченное жалованье и наказанного за свою дерзость. «Этот пожилой, почти седой ополченец, который, возможно, требовал жалованье для того, чтобы избегнуть голодной смерти, должен был скинуть свой кафтан, снять рубаху и подставить свою обнажённую спину позору. Тот самый офицер, у которого этот несчастный отважился требовать деньги, встал по одну, унтер-офицер – по другую сторону и оба били старика розгами в палец толщиной так долго, пока он не получил почти ударов» [18, c. 10]. Ф. Ю. Зоден и его товарищи были возмущены бесчеловечным поведением офицера. «Мы одарили несчастного Ешинаева (Jeschinai) (так звали пожилого ратника) и посоветовали ему, так как ещё и через 14 дней спина у него выглядела чёрной, пожаловаться в Пензе на случай тиранического поведения какому-нибудь высшему офицеру или даже самому губернатору» [18, c. 11].

Налицо вполне доброжелательное отношение военнопленных к своему конвоиру.

Вероятно, оно не было случайным и может быть объяснено тем, что этих людей уже связывали длительные толерантные отношения. Очевидно, конвой не обижал пленных, поэтому и наполеоновские офицеры сочувствовали несправедливо пострадавшему ополченцу. В пользу этого предположения говорят и воспоминания декабриста - пензенского дворянина А. П. Беляева: «Пленных пригоняли во множестве. И что за жалкие, измождённые, оборванные бедняки были эти грозные победители! К чести нашего доброго народа надо сказать, что он принимал их с состраданием, кормил их и прикрывал чем мог наготу их. Я уже не говорю о благородных семействах, которые теперь оказывали им помощь во всём, но и простой народ, с яростью ожидавший врага, с сожалением смотрел на побеждённых, конечно, когда этот враг уже бежал без оглядки…» [9, c. 31].

Ещё одно свидетельство о добром отношении к военнопленным со стороны горожан содержится в мемуарных «Походных записках русского офицера»

И. И. Лажечникова. В ноябре 1812 г. в городе Рославле Смоленской губернии будущий писатель стал свидетелем прибытия «трёхсотенного транспорта пленных», которых из боязни эпидемии разместили за городом. Однако из-за холода французы, как пишет мемуарист, «предпочли… кочевью на снегу городские овины и сараи» [21, c. 41]. Часть разбредшихся по городу пленных попыталась найти пристанище в богатых домах, в том числе и в доме купца, где остановился И. И. Лажечников со своим товарищем. «Я не успел проснуться, пишет он, - как привалила ко мне толпа французов, итальянцев, поляков, вестфальцев, баварцев, прусаков, испанцев и, Бог знает каких народов!… Каждый не говорил, а стонал на своём наречии;

все проклинали Бонапарта, виновника их бедствий… Всякий предлагал свои услуги и хотел в награду одного куска хлеба и тёплого угла» [21, c. 42-43].

Купец, будучи, судя по всему, человеком добросердечным, «взялся быть благодетелем погибающих… «Несчастные довольно уже наказаны гневом Божиим» - говорил он, собирая к себе злополучных пленников. Он согревал их, кормил, одевал, лечил и наконец отпускал их в печальное странствование.

Стараниями его оживлённые узники, осыпая его тысячью благословений, благословляли с ним вместе имя Русское. «Если хотя один из нас возвратится в своё семейство» - говорили они, расставаясь с ним со слезами – «то заклянём детей и весь род наш почитать за родного всякого русского, которого жребий войны пошлёт на поля наши;

заклянём их облегчать для него узы плена всеми жизненными выгодами и усладить для него разлуку с Отечеством утешениями дружбы и братства» [21, c. 44-45].

Здесь не столько толерантность, сколько свидетельство «милости к падшим»

как сущностной характеристики русского народа: врага надо бить беспощадно, но когда он повержен, можно и пожалеть, конечно, в пределах разумного. Никакого всепрощения, а обычный гуманизм.

Правда, иногда сочувствие к пленным заходило очень далеко. Российский историк начала ХХ в. В. П. Алексеев привёл в своём очерке рассказ очевидицы о том, как некая орловская мещанка добровольно взяла на себя заботу о нескольких пленных. «Истратив на них всё, что имела, до последнего рубля, она, не решаясь и тогда покинуть их, стала обходить город нищею и полученными подаяниями продолжала содержать призренных ею бедняков» [195, c. 230]. Однако этот случай относится к началу войны, и историй подобного рода нам известно немного.

Общенациональные патриотические настроения, конечно, не могли привести к нивелированию мировосприятия людей, принадлежавших к разным сословиям полуфеодального российского общества. Сам факт жёсткой сословной стратификации препятствовал появлению некоего среднестатистического гуманистического мировоззрения. Каждое сословие, «запертое» законами в рамках своих прав и обязанностей, формировало собственные культурные стереотипы, с помощью которых оценивало и социум, и людей этого социума.

Аксиологические сословные различия наиболее ярко проявились в ходе войны по отношению к пленным французской армии.

Анализ изложенных в параграфе фактов, конечно, не может претендовать ни на однозначность выводов, ни на всеохватывающую полноту. Это связано с тем, что сведения о взаимоотношениях российских провинциалов с французскими военнопленными сохранились в основном в текстах, авторами которых являются представители образованной части российского общества. Что же касается русских простолюдинов и солдат-французов, то их оценки единичны. Тем не менее, и имеющиеся данные позволяют говорить о противоречивых взаимоотношениях победителей и побеждённых. С одной стороны, провинциальное дворянство, воспитанное в духе европейской, прежде всего французской, культуры, и имевшее некоторый опыт общения с иностранцами, было подвержено распространённой в России в начале ХIХ в. франкофилии. Это накладывало отпечаток и на отношение дворян к пленным воинам «Великой Армии», делая его вполне лояльным, а в отдельных случаях даже дружеским.

Более того, большинство известных примеров доброго отношения к пленным наполеоновским солдатам и офицерам связаны именно с провинциальными дворянами. Другое дело крестьяне и городское население, для которого французы, даже побеждённые, оставались чужаками, и отношение к ним было соответствующее. В то же время целенаправленная жестокость в обращении с бывшими врагами также была редкостью и отмечалась только в тех губерниях, которые были освобождены от французов, и население которых подвергалось всем «прелестям» оккупации. Что же касается российской глубинки, где в основном и были размещены военнопленные, то обыватели относились к ним хотя и неодобрительно, но всё же достаточно гуманно.

Таким образом, в вопросе о войне российская провинция была единодушно патриотична, а вот отношение к тем, кто её начал и проиграл, было противоречивым и зависело от сословно-классовой принадлежности.

Глава 2. Отражение войны 1812 года в провинциальной художественной культуре 2.1. Влияние Отечественной войны на дворянскую художественную культуру российской провинции Культура российского общества начала ХIХ века не была однородной, общей для всех социальных групп. Во-первых, существовало деление на культуру официальную, имперскую, и неофициальную культуру повседневной жизни. Во вторых, даже в условиях империи, «тюрьмы народов», как её когда-то называли, каждый этнос в той или иной степени сохранял свою собственную национальную культуру. И, в-третьих, в классовом обществе, каким и была Российская империя, каждая социальная общность имела свой культурный мир или субкультуру. Как пишет А. Я. Гуревич, «картина мира… не была монолитной, - она дифференцировалась в зависимости от положения того или иного слоя общества» [162, c. 6]. Сословно-культурные комплексы социальных слоёв российской провинции начала ХIХ в. различались, прежде всего, своими творцами, а также культурными формами, языком, обычаями, системой потребителя 1.

ценностей, предназначенными только для определённого Доминирующей в этом культурном многообразии и максимально приближённой к официальной имперской была культура дворянского сословия. Она создавалась либо представителями самого этого класса, либо «разночинной» интеллигенцией, выполнявшей социальный заказ господствующего сословия, которое и было При рассмотрении провинциального общества мы не рассматривали в качестве самостоятельных субъектов культуры такие сословия как духовенство, купечество и мещанство. Дело в том, что, если о поведении этих социальных групп в 1812 г. можно судить по дошедшим до нас многочисленным источникам – официальным документам, мемуарам, письмам и т.п., то проследить отражение войны в их культуре не представляется возможным.

Причина этого проста: на протяжении всего ХIХ в. никакой специфической культуры городского населения провинции не существовало. Богатые купцы, горожане и представители духовенства тяготели в повседневной жизни к дворянской культуре, в то время как бедные горожане жили той же культурной жизнью, что и российское крестьянство.

основным потребителем элитарных культурных форм, наиболее значимыми из которых в 1-й половине ХIХ в. были литература, живопись, графика, декоративно-прикладное искусство.

Главную роль в духовной жизни российского общества на протяжении всего ХIХ в. играла литература, поэтому именно она во многом определяла всю дворянскую художественную культуру, и, как «властительница дум», отражала наиболее значимые общественные события и явления. В русской литературе в 1810-х годах утвердился романтизм, ставший основой новой фазы её развития.

Влияние романтизма испытали практически все писатели т. н. пушкинской эпохи.

«Это влияние, начавшееся в предвоенные годы, достигло своего зенита в 1815 1820 гг.» [233, c. 42], т. е. его тоже в какой-то мере можно считать результатом событий 1812-1814 гг. «Пришёл» романтизм из Германии, но под впечатлением от разгрома великого полководца, каким, несомненно, был Наполеон, из-под пера русских поэтов-дворян вышло несколько замечательных произведений, в которых Бонапарт предстаёт как романтический герой, символ свободы, славы и величия.

Таким изображён французский император в стихотворениях «Наполеон»

А. С. Пушкина [128, c. 251-254], «Воздушный корабль» М. Ю. Лермонтова [122, c.

50-52], «Судьба Наполеона» Ф. Н. Глинки [118, c. 125-126]. Конечно, поэтами никогда не снималась с Наполеона вина за бедствия страны и народа. Но, тем не менее, в 20-30-х гг. ХIХ в. на первый план в поэтическом творчестве вышли размышления о великих личностях в войне, и одной из них, несомненно, был талантливый политический деятель Н. Бонапарт, к тому же ассоциировавшийся с Великой французской буржуазной революцией и её лозунгами: свобода, равенство, братство. Именно этим, а не отсутствием патриотизма объясняется столь повышенный интерес к поверженному врагу.

К тому же не один только полководец Наполеон удостоился такого внимания.

Не были забыты и другие исторические деятели - герои Отечественной войны 1812 г. Так, А. С. Пушкин посвятил два стихотворения памяти великих русских полководцев – спасителя Отечества М. И. Кутузова и недооценённого современниками М. Б. Барклая-де-Толли, чей вклад в победу, по мнению поэта, был не меньше, чем М. И. Кутузова [128, c. 564-565, 498-499]. Целая серия стихотворений, датируемых 20-30-ми годами Х1Х века, была посвящена выдающимся российским военачальникам, и прежде всего героическому командиру партизанского отряда Д. В. Давыдову, который не только удостоился восторженных поэтических похвал за свои подвиги [116, c. 147-186], но и сам был главным певцом доблести русской армии и русского народа в Отечественную войну 1812 года [14;

116].

Романтизм позволил по-новому осмыслить и осветить вклад русского народа в спасение Российского государства. «Романтизм, выдвинувший… требование народности, отождествлял её с национальным своеобразием, национальной самобытностью, местным колоритом. Понятия «народное» и «национальное» не дифференцировались романтиками. Практически такой подход к вопросам народности был присущ всем виднейшим деятелям русского романтизма этого периода…» [215, c. 82]. Героями первых народно-патриотических произведений были русские воины - простые «труженики войны». Многие ныне почти забыты, некоторые (их меньшинство) стали хрестоматийными. Но особую ценность для исследователя представляют те произведения, авторами которых являются свидетели или участники военных действий, среди которых немало уроженцев и жителей провинции. Так, непосредственными откликами на войну с французами стали «Песнь воинов перед сражением» курского дворянина и будущего декабриста В. Ф. Раевского (1813) [118, c. 95-97], «Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии» (1812), «Партизан Сеславин» (1812-1825) и «Солдатская песнь, сочинённая и петая во время соединения войск у города Смоленска в июле 1812 года» (1812), автором которых был смоленский дворянин Ф. Н. Глинка [118, c. 114-116, 118-119]. Последняя из них приобрела такую популярность в народе, что иногда современными исследователями даже атрибутируется как народная. Именно стремление к «русскости», поиск национального колорита, обращение к исконной русской старине пронизывали творчество многих поэтов первой половины XIX в. «Вместе с тем, исследователи отмечают, что проблема народности являлась в те годы одной из наиболее сложных… Понимание народности менялось вместе с жизнью, вместе с развитием литературы, философской и политической мысли» [215, c. 82].

Чем дальше уходили в прошлое военные годы, тем заметнее менялось настроение поэтов. Интерес к подвигу русского народа в войне с Наполеоном постепенно ослабевал. Поэтому стихотворение М. Ю. Лермонтова «Бородино», которое по форме является рассказом русского солдата, стоит в лирике пушкинского времени особняком [122, c. 23-25].

Оно было опубликовано в 1837 г. в журнале «Современник», и до сих пор является одним из самых известных поэтических произведений, посвящённых 1812 году. Однако по вопросу о том, что вдохновило поэта на создание стихотворения и из каких источников он черпал сведения о знаменитом сражении, единого мнения не существует до сих пор. Исследователи выдвигают несколько версий: первая - рассказы о войне родственников (двоюродных дедов, отца и более дальней родни) [139, c. 82, 86];

вторая - общение с тарханскими крестьянами, среди которых были и отставные солдаты, служившие в русской армии в 1812 г., и ополченцы – участники заграничных походов 1813- гг. [219, c. 32, 94];

третья – встречи с ветеранами Отечественной войны во время прохождения военной службы (в первую очередь на Кавказе) [158, c. 237];

и четвёртая, совсем уж экзотическая, объявляет стихотворение плодом литературной полемики М. Ю. Лермонтова с Ф. В. Булгариным [218, c. 392-403].

Говоря об источниках «Бородина», следует учесть, что это стихотворение не было создано М. Ю. Лермонтовым сразу в том виде, который стал хрестоматийным. До нас дошла ранняя редакция – стихотворение «Поле Бородина», датируемое 1830-1831 гг. [228, c. 424], т. е. временем учёбы М. Ю. Лермонтова в Москве. Следовательно, более корректно вести речь, во первых, об источниках, вызвавших к жизни первоначальный вариант стихотворения, и, во-вторых, о том, что подтолкнуло поэта к переработке текста.

Будучи провинциалом по месту жительства, в детские и отроческие годы, М. Ю. Лермонтов получил первые впечатления о войне прежде всего в тарханский период своей жизни. Исходным источником были, очевидно, рассказы родственников – участников войны, гувернёра – бывшего наполеоновского офицера, и тарханских отставных солдат и ополченцев.

В знаменитом сражении принимали участие родственники поэта по материнской линии, представители известного пензенского дворянского рода Столыпиных. С одним из них, родным братом бабушки поэта Е. А. Арсеньевой, отставным офицером артиллерии, саратовским помещиком Афанасием Алексеевичем Столыпиным, М. Ю. Лермонтов был особенно близок.

И. Л. Андроников, изучая стихотворение «Бородино», утверждал, что «рассказы Афанасия Столыпина о действиях гвардейской артиллерии при Бородине – вот один из источников, откуда Лермонтов почерпнул сведения о ходе исторического сражения» [139, c. 82], поэтому сведения эти отличаются документальной точностью. Правда, И. Л. Андроников анализировал содержание окончательной редакции «Бородина», но то же самое справедливо и для стихотворения 1830 г.

По нашему мнению, рассказы двоюродного деда – это не просто один из источников, а первооснова обоих «бородинских» стихотворений, и вот почему.

Афанасий Алексеевич Столыпин во время Бородинского сражения был поручиком лейб-гвардии артиллерийской бригады [147, c. 257]. Когда во время боя был ранен командир одной из батарей этой бригады, командование ею перешло к А. А. Столыпину [23, c. 357]. Именно он сыграл важную роль в отражении решающей атаки французской кавалерии на Семёновские (Багратионовы) флеши. По свидетельству прапорщика лейб-гвардии артиллерийской бригады А. С. Норова, «батарейный командир Столыпин, видев движение кирасиров, взял на передки, рысью выехал немного вперёд и, переменив фронт, ожидал приближения неприятеля без выстрела. Орудия были заряжены картечью;

цель Столыпина состояла в том, чтобы подпустить неприятеля на близкое расстояние, сильным огнём расстроить противника и тем самым подготовить верный успех нашим кирасирам» [23, 359-360]. Залп батареи А. А. Столыпина подавил огонь французской конной батареи и нанёс большой урон неприятельской кавалерии, которая затем была отброшена атакой русских кирасиров. За отличие в Бородинской битве А. А. Столыпин был награждён орденом св. Анны 2-й степени с алмазами [147, c. 257], а также золотой шпагой с надписью «За храбрость» [228, c. 552]. В наградной реляции сказано, что он «действовал отлично своими орудиями по неприятельской кавалерии и батареям, коих пальбу заставил прерывать» [147, c. 81]. Получить такую награду («Анну» 2 й степени) офицер в чине поручика мог лишь за особо выдающиеся заслуги, то есть А. А. Столыпин, несомненно, был не просто участником, а героем Бородина.

И, конечно, его рассказы не могли не произвести огромного впечатления на юного М. Ю. Лермонтова. Такую же роль могло сыграть и общение с другими родственниками - участниками Отечественной войны, с которыми будущий поэт встречался в детстве. Так, в 1820 и 1825 годах, во время поездок на Кавказ, он вместе с бабушкой бывал в доме своей двоюродной тётки А. А. Петровой, урождённой Хастатовой [228, c. 414]. Её муж, П. И. Петров, в 1812 г. служил в действующей армии [141, c. 145], и вполне мог рассказывать любознательному племяннику о событиях наполеоновской кампании.

Ещё одним близким поэту участником Отечественной войны 1812 г. был Ж.

Капе, гувернёр М. Ю. Лермонтова, пленный офицер наполеоновской гвардии, а значит, очевидец и участник Бородинской битвы. По мнению П. А. Висковатова, Капе рассказывал своему питомцу о тех битвах, в которых участвовал, в том числе и о Бородинском сражении [158, c. 54]. С первым биографом поэта согласен и В. А. Мануйлов. Исследователь называет Ж. Капе «сержантом в наполеоновской гвардии», который «вместе с французской армией пришёл в Москву, был ранен и остался в России» [236, c. 17], то есть его действительно следует включить в число лиц, от которых юный М. Ю. Лермонтов слышал о Бородинской битве.

Несомненно, рассказы офицеров – ветеранов войны 1812 г. послужили важной основой для создания «Поля Бородина». Но всё же повествование в стихотворении ведётся от лица простого солдата-артиллериста. И это, по нашему мнению, может считаться указанием на ещё один источник. Среди крестьян в бабушкином имении Тарханы были отставные солдаты, служившие в 1812 г. в действующей армии. Их воспоминания о войне с Наполеоном очень занимали будущего поэта и, видимо, подвигли его сделать рассказчиком именно рядового.

Этот факт стал основанием для бытовавшей в советском лермонтоведении гипотезы о том, что рассказы отставных тарханских нижних чинов были единственным источником для обоих «бородинских» стихотворений М. Ю. Лермонтова. Так, П. А. Фролов в своей книге «Лермонтовские Тарханы»

пишет: «Под впечатлением всего услышанного Лермонтов в 1830 или 1831 году создаёт стихотворение «Поле Бородина». Повествование в нём ведётся от первого лица – непосредственного участника знаменитого сражения. Причём делится своими воспоминаниями не офицер и не какой-то «начальствующий чин», а рядовой солдат-артиллерист. С ним Лермонтов мог близко познакомиться только в Тарханах, ибо в Москве, судя по дошедшим до нашего времени источникам, подобных знакомств и встреч не было» [219, c. 32]. Гипотеза эта весьма правдоподобна, но ей противоречит то, что в «Поле Бородина» совершенно отсутствует тот неповторимый народный дух, которым характеризуется более позднее «Бородино». Поэтому безапелляционно утверждать, что это юношеское сильно романтизированное стихотворение было создано исключительно под впечатлением рассказов тарханских крестьян, на наш взгляд, нельзя.

Мы полагаем, что у автора «Поля Бородина» был ещё один источник, а именно труды его двоюродного деда – видного военного теоретика Д. А. Столыпина. М. Ю. Лермонтов не встречался с ним лично, так как Д. А. Столыпин умер в 1826 г., однако в московский период своей жизни подолгу гостил в подмосковном имении Столыпиных Середникове, где и мог читать статью своего родственника «В чём состоит употребление и польза конной артиллерии». Как пишет И. Л. Андроников, поэт «рассказал о Бородинском бое устами артиллериста потому, что был справедливо уверен в той роли, которую сыграла русская артиллерия в исходе Бородинского сражения» [139, c. 82].

Однако вряд ли эта уверенность могла сложиться лишь под влиянием слышанных в детстве воспоминаний участников битвы. По мнению военного историка ХIХ в.

В. Ф. Ратча, которого цитирует И. Л. Андроников, статья Д. А. Столыпина оказала большое влияние на действия русской конной артиллерии в Бородинском сражении [139, c. 85], и, возможно, именно она навела поэта на мысль сделать рассказчиком, а значит, главным героем стихотворения именно артиллериста.

Что же касается собственно стихотворения «Бородино», то вопрос о том, почему поэт несколько лет спустя вновь вернулся к теме Отечественной войны 1812 г., пока остаётся открытым. Согласно одной из версий, наиболее популярной в советском лермонтоведении, М. Ю. Лермонтова подтолкнуло к этому общение с тарханскими отставными солдатами зимой 1835-1836 гг., когда поэт, получив отпуск из полка, два месяца провёл в имении бабушки [228, c. 646]. В качестве наиболее вероятного прототипа артиллериста-рассказчика многие исследователи, в т. ч. С. А. Андреев-Кривич [138] и П. А. Фролов [219, c. 94-95], называют Д. Ф. Шубенина, дальнего родственника кормилицы М. Ю. Лермонтова Л. А. Шубениной, который в 1835 г. вернулся в имение бабушки поэта после лет военной службы.

По мнению П. А. Фролова, поэт, гостивший в Тарханах с 31 декабря года до второй половины февраля 1836 года, «неоднократно навещал семью своей молочной матери, не раз, видимо, вёл разговоры с участником знаменитой Бородинской битвы Д. Ф. Шубениным. Всё услышанное заставило Михаила Юрьевича переосмыслить давно минувшие события, по-новому взглянуть на роль рядового солдата – истинного защитника Отечества – в разгроме наполеоновских полчищ». Таким образом, считает исследователь, именно общение с Д. Ф. Шубениным побудило поэта вновь обратиться к бородинской теме и переработать «Поле Бородина», «доведя первый вариант до величайшего художественного совершенства» [219, c. 94-95]. Подобная версия создания гениального стихотворения имеет право на существование, но вряд ли Д. Ф. Шубенин был единственным солдатом Отечественной войны 1812 г., с которым поэт встречался и беседовал в 1831-1837 гг.

Так, П. А. Висковатов предположил, что «Бородино» было создано во время первой кавказской ссылки М. Ю. Лермонтова (февраль-октябрь 1837 г.): «Весьма может статься, что поэт в кавказских, «суворовским» духом проникнутых, войсках и подслушал разговор старого солдата, очевидца бородинской битвы, с рекрутом и, по обычаю своему, всё, что писал, брать из жизни, облёк своё стихотворение в форму диалога между стариком-солдатом и рекрутом» [158, c.

237]. Правда, эту версию опровергают воспоминания друга М. Ю. Лермонтова С. А. Раевского [122, c. 326] и слова В. Г. Белинского, который в статье «Стихотворения Е. Баратынского» назвал М. Ю. Лермонтова «поэтом нового поколения, которого талант застал и оценил Пушкин ещё при жизни (выделено нами – М. З.) своей» [113, c. 464].

Таким образом, П. А. Висковатов явно ошибся, определяя время написания стихотворения «Бородино». Но в то же время биограф поэта, безусловно, прав, говоря о том, что «разговор старого солдата, очевидца бородинской битвы, с рекрутом» был услышан М. Ю. Лермонтовым в жизни, а не придуман «для красного словца».

Вновь обратиться к своему юношескому произведению М. Ю. Лермонтова мог побудить возродившийся общественный интерес к событиям «давно минувших дней». В 1837 г. исполнялось 25 лет победы русского оружия в Отечественной войне. По мере приближения этой даты тема 1812 года вновь стала актуальной, что нашло отражение и в литературном творчестве:

А. С. Пушкин в 1835 г. написал своё знаменитое стихотворение «Полководец», посвящённое М. Б. Барклаю-де-Толли;

будучи издателем литературного журнала «Современник», он опубликовал в IV томе (конец 1836 г.) отрывки из дневника партизана Д. В. Давыдова. В этом же томе он поместил «Объяснение» по поводу своего стихотворения «Полководец», в котором воздал должное и заслугам М. Б. Барклая-де-Толли, и гению М. И. Кутузова. В 1836 г. вышла в свет книга Н. А. Дуровой «Кавалерист-девица. Происшествие в России», позднее получившая название «Записки кавалерист-девицы». На фоне этого патриотического всплеска появление стихотворения «Бородино» кажется вполне закономерным: М. Ю. Лермонтов просто не мог не присоединиться к своим собратьям по перу, воспевавшим доблесть русской армии в войне с Наполеоном.

Он переделал своё юношеское стихотворение и отказался от романтизации решающего сражения Отечественной войны. Для того чтобы реалистичнее изобразить Бородинскую битву, он использовал не книжный, а народный язык, поэтому в стихотворении звучит живая речь старого солдата, рассказывающего о подвиге русских «богатырей». Сделать главным героем литературного произведения человека «из народа», а не полководца, было по тем временам новым и достаточно смелым литературными приёмом, и именно этим «Бородино»

принципиально отличается от вышеназванных произведений. Вряд ли выбор в качестве рассказчика рядового солдата был случаен. Рассказы участников войны, среди которых были русские офицеры, француз-военнопленный, тарханские крестьяне, убедили М. Ю. Лермонтова в том, что подлинным победителем наполеоновских армий был весь народ, подвигу которого поэт и воздал должное в своём замечательном произведении. Возможно, были и какие-то другие, неизвестные нам источники. Но в любом случае несомненно, что «Бородино»


написано со слов непосредственных участников сражения, которых в русской провинции в 30-х годах ХIХ в. было ещё немало.

Стихотворное «наследство» Отечественной войны 1812 г. огромно, чего нельзя сказать о художественной прозе. Большая часть прозаических произведений, посвящённых войне – это мемуары участников и современников событий, то есть проза почти документальная. Только два писателя ХIХ в. – М. Н. Загоскин и Л. Н. Толстой - взвалили на себя ношу художественного панорамного изображения этого исторического события 1. Но Л. Н. Толстой принадлежал уже к послевоенному поколению, а вот М. Н. Загоскин сам был участником боевых действий, поэтому его роман «Рославлев, или Русские в году» – это не только художественное произведение, но и, на наш взгляд, важный Ещё два произведения об Отечественной войне не могут претендовать на такой статус:

А. С. Пушкин свой роман «Рославлев» не закончил, а роман Г. П. Данилевского «Сожжённая Москва», посвящён только одному событию Отечественной войны.

исторический источник, сведения из которого подтверждаются документально и мемуарно.

М. Н. Загоскин происходил из дворян Пензенской губернии. Он родился в имении своего отца в деревне Тужиловка (ныне вошедшей в состав села Рамзай) Пензенского уезда в 1789 году. Родители будущего писателя были небогаты, поэтому, когда сыну исполнилось 14 лет, отец определил его чиновником в Петербург. Но, будучи и по происхождению, и по социальному статусу провинциалом - помещиком Пензенской губернии, - писатель был хорошо осведомлён о настроениях, царивших в российской глубинке. Когда в 1812 году началась война с Францией, М. Н. Загоскин записался в петербургское ополчение, участвовал в сражениях, был ранен. За проявленную храбрость он был награждён орденом Анны третьей степени. После окончания войны он два года прожил в своём пензенском имении, где занялся писательством, которое продолжил и после возвращения в 1815 году на службу сначала в Петербург, а потом в Москву.

Славу М. Н. Загоскину как писателю принёс опубликованный в 1829 году роман «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году».

А вот следующий роман, уже об Отечественной войне 1812 года, который М. Н. Загоскин издал в 1831 году, был встречен современниками прохладно:

читающая публика ожидала «Илиаду», а получила, на первый взгляд, романтическое повествование о несчастной любви на фоне Отечественной войны и заграничных походов русской армии. «Илиады» не получилось, отсюда и всеобщее разочарование, следствием которого стало то, что А. С. Пушкин начал писать роман с точно таким же названием «Рославлев» в противовес и в упрёк «Рославлеву» М. Н. Загоскина.

С одной стороны, упрёки читателей и коллег по писательскому цеху были справедливы: слишком уж подробно М. Н. Загоскин рассказывал, кто как жил, что ел и пил, какие разговоры велись и в какой обстановке, и т.п. Но, с другой стороны, это были почти летописные свидетельства современника событий, который в художественной форме представил палитру чувств и настроений, существовавшую в российском провинциальном общественном сознании начала ХIХ века. Несмотря на то, что главной сюжетной линией является романтическая любовная интрига, автор нарисовал её на фоне реалистически изображённых бытовых сцен, эпизодов сражений, картин народной жизни 1812 года и смог показать процесс превращения войны в народную и по характеру, и по главной действующей силе.

Роман начинается с описания предвоенной жизни, которое оставляет двойственное впечатление. Прежде всего, поражает та беспечность, с которой российское общество относилось к грядущей войне. Вот как М. Н. Загоскин описывал Петербург накануне войны: «Как всегда, богатые веселились, бедные работали, по Неве гремели народные русские песни, в театрах пели французские водевили, парижские модистки продолжали обирать русских барынь;

словом, всё шло по-прежнему». Известия о том, что войска Наполеона собираются у западных границ России, мало кем воспринимались всерьёз, потому что в 1807 г. между Россией и Францией был заключён мир. Большинство, «не сомневаясь в могуществе России, смотрели на эту отдалённую грозу с равнодушием людей, уверенных, что буря промчится мимо» [117, c. 289].

Но в то же время писатель стремился убедить читателя, что надвигавшаяся война должна была стать народной, что в народе было и понимание необходимости защиты Отечества, и чёткое осознание того, с кем именно придётся воевать. Так, уже в начале книги происходит беседа главного героя, провинциального дворянина Рославлева со случайным попутчиком - московским купцом о возможной войне с Францией. Старый купец не сомневается, что «если дело до чего дойдёт, то благородное русское дворянство себя покажет – постоит за матушку святую Русь» [117, c. 339], «придёт беда, так все заговорят одним голосом, и дворяне и простой народ!» [117, c. 341]. Более того, он и сам, как патриот, твёрдо намерен участвовать в сопротивлении французам: «У меня два дома да три лавки в Панском ряду, а если божиим попущением враг придёт в Москву, так я их своей рукой запалю. На вот тебе! Не хвались же, что моим владеешь! Нет, батюшка! Русский народ упрям;

вели только наш царь-государь, так мы этому Наполеону такую хлеб-соль поднесём, что он хоть семи пядей во лбу, а – вот те Христос! – подавится» [117, c. 340-341].

Рассказывая о начале войны, М. Н. Загоскин по моде начала ХIХ в. сравнивал нашествие Наполеона с событиями 1612 года, и находил в современности гораздо больше всеобщего патриотизма, чем в эпохе К. Минина и Д. М. Пожарского:

«…двести лет назад отечество наше, раздираемое междоусобиями, безмолвно преклоняло сиротствующую главу под ярём иноплеменных;

а теперь бесчисленные голоса отозвались на мощный голос помазанника божия;

все желания, все помышления слились с его волею» [117, c. 388]. Речь идёт о реакции на «Высочайший манифест Александра I о вторжении Наполеона» от 6 июля г., где, между прочим, говорилось: «Да встретит враг в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном – Палицына, в каждом гражданине – Минина» [3, л. 4]. «…И все русские устремились к оружию» [117, c. 388]. За такую идиллическую реакцию общества, показывающую единение народа с самодержавием, очевидно, и критиковали современники писателя. Но критика эта датируется 30-ми годами ХIХ в., а факты 1812 г. свидетельствуют скорее в пользу автора романа.

Необычна оценка М. Н. Загоскиным факта оставления Москвы неприятелю.

Московский пожар он считал делом рук самих москвичей, и находил в этом «что то великое, возвышающее душу» [117, c. 470]. Более того, по его мнению, именно это событие стало последним шагом к превращению войны в народную. Автор выразил свою идею словами, которые вложил в уста безымянного русского офицера: «…я уверен, что это поунизит гордость всемирных победителей и, что всего лучше заставит русских ненавидеть французов ещё более. Посмотрите, как народ примется их душить! Они, дискать, злодеи сожгли матушку-Москву!» [117, c. 470]. Слова эти оказались пророческими: «Убить просто француза – казалось уже делом слишком обыкновенным;

все роды смертей, одна другой ужаснее, ожидали несчастных неприятельских солдат, захваченных вооружёнными толпами крестьян, которые, делаясь час от часу отважнее, стали наконец нападать на сильные отряды фуражиров и нередко оставались победителями» [117, c. 484].

Писатель прекрасно понимал, какую важную роль сыграло в разгроме наполеоновской армии партизанское движение. «Можно сказать без всякого преувеличения, что, когда французы шли вперёд и стояли в Москве, русские партизаны составляли их арьергард;

а во время ретирады сделались авангардом, перерезывали им дорогу, замедляли отступление и захватывали все транспорты с одеждою и продовольствием, которые спешили к ним навстречу» [117, c. 484]. В приведённой цитате речь идёт о военных партизанах – «летучих отрядах» под командованием Д. В. Давыдова, А. Н. Сеславина, А. С. Фигнера и других. Но М. Н. Загоскина больше интересовало крестьянское партизанское движение. В третьей части романа ему целиком посвящены две главы, содержащие подробное описание и крестьянского отряда, и попытки самосуда над русским офицером, по недоразумению принятым за француза, и боя крестьян с французским отрядом, в котором захватчики были разгромлены [117, c. 512-529]. Таким образом, народный характер войны получил достаточно полное отражение в романе.

Но главным достоинством романа «Рославлев», на наш взгляд, является то, что М. Н. Загоскин смог правдиво показать отношение к войне представителей разных слоёв населения России.

Описывая предвоенную жизнь, писатель в ряде сцен показывает недоверчиво-неприязненное отношение простого народа ко всем иностранцам.

Так, главный герой становится свидетелем того, как на почтовом дворе ямщики обсуждают слова некоего проезжего о том, что простому люду во Франции живётся хорошо: «То ли дело у нас за морем;

вот уж подлинно мужички-та живут припеваючи. Во всём воля: что хочешь, то и делай» [117, c. 331]. Но эти «прелестные» слова не соблазняют мужиков, которые правильно оценивают этого «не то француза, не то немца» как иностранного шпиона [117, c. 331-332].

Судя по роману, простой народ не слишком жаловал заносчивых иностранцев, а война лишь обострила эту неприязнь. Причём чувство это распространялось не только на французов, но и на коллаборационистски настроенных соотечественников, кто осмеливался хотя бы словом быть на стороне французов. Можно с большой долей вероятности предположить, что именно история гибели купеческого сына Верещагина, подробно рассмотренная нами в главе 1, легла в основу того эпизода романа «Рославлев, или Русские в 1812 году», в котором описываются настроения москвичей, ожидающих вступление французов в столицу после Бородинского сражения. Некий молодой человек агитирует своего собеседника за французов, показывает переведённую на русский язык французскую «прокламацию Наполеона к московским жителям», говорит о желательности организации ему торжественной встречи, и в результате вынужден спасаться бегством от разъярённой толпы [117, c. 440-441]. Однако избежать от народного самосуда «Иуде-предателю» не удаётся. В следующей главе писатель кратко сообщает о том, что люди «казнили одного изменника», который перевёл манифест Наполеона [117, c. 447].


Таковы были настроения крестьян и горожан, которые М. Н. Загоскин выразил словами одного из московских купцов: «…прежде чем французская нога переступит через мой порог, я запалю их сам своей рукою;

я уж на всякий случай и смоляных бочек припас» [117, c. 439].

Если в народном сознании существовало однозначно отрицательное отношение к войне и её инициаторам-французам, то в дворянской среде царили совсем другие настроения. Да и как могло быть иначе, если дворянство это «русским» можно было назвать только условно. Во-первых, ещё со средневековья дворянское сословие в России, как и в прочей Европе, стало многонациональным:

об этом лучше всего говорят, например, такие фамилии как Юсупов, Фонвизин, Лермонтов и др. Начиная с Петра I, после присоединения западных земель, этот процесс ещё более усилился, и к ХIХ в. русское дворянство являлось таковым только по подданству, а не по этническому происхождению. Во-вторых, главным признаком народности как этносоциальной группы является использование единого родного языка, доставшегося от предков. У М. Н. Загоскина же мы находим следующую ироническую характеристику одной из русских аристократок: она «…могла служить образцом хорошего тона… тогдашнего времени. Она говорила по-русски дурно, по-французски прекрасно, умирала с тоски, живя в Петербурге, презирала всё русское, жила два года в Париже, два месяца в Лозанне и третий уже год собиралась ехать в Италию» [117, c. 306]. Ни родного языка, ни любви к Родине – сплошное преклонение перед Францией и вообще Европой, к коей Россия, конечно, не относится, потому что она страна «варваров».

Правда, писатель отмечает, что с началом военных действий «…тон совершенно переменился… в моде патриотизм… французский театр закрыли, и – ни одна русская барыня не охнула. Все наши дамы… с утра до вечера готовят… корпию и перевязки;

по-французски не говорят…». Однако сам автор устами своего лирического героя полагает, что патриотизм – явление временное: «…Что касается до нашего языка, то, конечно, теперь он в моде;

а дай только войне кончиться, так мы заболтаем пуще прежнего по-французски» [117, c. 391].

Вообще поначалу война представлялась некоторым провинциальным и столичным дворянам событием, происходящим где-то и с кем-то, что неудивительно, т.к. военные действия велись на достаточно ограниченной территории. Более того, даже для дворян - офицеров она поначалу казалась авантюрным и даже приятным приключением. Вот что пишет главному герою романа, Рославлеву, его друг – офицер действующей армии: «Я гусарский ротмистр, стою теперь на биваках, недалеко от Белостока, и сегодня поутру дрался с французами… Сегодня чем свет французская военная музыка играла так близко от наших биваков, что я подлаживал ей на моём флажолете (музыкальном инструменте – М.З.);

а около двенадцатого часа у нас завязалось жаркое аванпостное дело… французы лезли вперёд, и надобно сказать правду – молодцы, славно дерутся! Один из них с эскадроном конных егерей врезался в самую середину наших казаков… Конным егерям отпели вечную память, а начальника их мне удалось своими руками взять в плен…Что за молодец, братец! …а как любезен, какой хороший тон!... и поверишь ли? Он так обворожил меня своей любезностью, что мне грустно будет с ним расставаться» [117, c. 382-383].

Читателя невольно оторопь берёт: это всё, что угодно, но только не война, в которой решалась судьба России! Неужели так же думали и то же чувствовали миллионы русских людей? М. Н. Загоскин ответил на этот невысказанный, но напрашивающийся вопрос, показав реакцию провинциального дворянства на известие о начале войны:

«- Добрался-таки до нас этот проклятый Бонапартий! – сказал Буркин. – Чего доброго, он этак пожалуй, сдуру-то в Москву полезет.

…- Избави господи! – воскликнул жалобным голосом Ладушкин. – Что с нами тогда будет?

- А что бог велит, – подхватил Буркин. – Живые в руки не дадимся… …- Помилуйте! – сказал Ладушкин, - что мы, с кулаками, что ль, пойдём?

- Да с чем попало, – отвечал Буркин. – У кого есть ружьё – тот с ружьём;

у кого нет – тот с рогатиной...

…- Да ведь Наполеон тащит за собой всю Европу, – подхватил Ижорский. – Нет, господа, он доберётся и до Москвы.

- А мы его встретим, – примолвил Буркин, – да зададим такой банкет, что ему и домой не захочется» [117, c. 385].

Слова у помещиков не разошлись с делом. Буркин, владелец конного завода, как и обещал, пожертвовал всех лошадей в кавалерию, и сам отправился воевать на своём любимом жеребце [117, c. 386, 456]. Вступили в ополчение и другие провинциальные помещики – соседи Рославлева: Ижорский, Ильменёв, Ладушкин. Во второй части романа М. Н. Загоскин показал их уже в качестве офицеров московского ополчения, рвущихся защищать Москву от французов:

«- Что, господа офицеры, неужели и вас охота не забирает подраться с этими супостатами? Да нет! по глазам вижу, вы все готовы умереть за матушку-Москву, и, уж верно, из вас никто назад не попятится?

- Назад? что вы, Григорий Павлович? – сказал один, вершков двенадцати, широкоплечий сотенный начальник. – Нет, батюшка! не за тем пошли. Да я своей рукой зарежу того, кто шаг назад сделает» [117, c. 459]. И такие настроения сохранялись в среде провинциального дворянства на протяжении всех месяцев войны.

Но вот война окончена. Что изменилось? Слова писателя полны иронии:

«…Мы отдохнули, и русские полуфранцузы появились снова в обществах, снова начали бредить Парижем и добиваться почётного названия – обезьян вертлявого народа, который продолжал кричать по-прежнему, что мы варвары. А французы передовая нация на свете;

вероятно, потому, что русские сами сожгли Москву, а Париж остался целым» [117, c. 614]. Но этот внешний «ренессанс» не может заслонить собой тот позитивный сдвиг, который произошёл благодаря войне в общественном сознании. Как пишет М. Н. Загоскин, «теперь мы привыкаем любить своё, не стыдимся уже говорить по-русски, и мне даже удавалось услышать… в самых блестящих дамских обществах целые фразы на русском языке без всякой примеси французского» [117, c. 615].

Негативная оценка этого исторического романа была, на наш взгляд, несправедливой. Причина предвзятого отношения к «Рославлеву» заключается в том, что российское общественное мнение в 30-е годы ХIХ столетия складывалось не в пользу изображённого в романе единения власти и народа. Не следует забывать, это было время политической реакции, последовавшей за восстанием декабристов и его жесточайшим подавлением. Как результат, возникло противостояние между самодержавным правительством и так называемой «передовой» дворянской интеллигенцией, что нашло своё отражение в возникновении двух тенденций в русской литературе: верноподданническо монархической в духе теории «официальной народности» (Ф. Булгарин) и либерально-демократической (А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь).

М. Н. Загоскин, выступив, по сути, со своими мемуарами, сделал это не вовремя, за что и подвергся критике, а А. С. Пушкин даже начал писать своего «правильного» «Рославлева», правда, с позиций человека 30-х годов, а не участника войны. Мы же будучи равно далеки от тех проблем, что волновали русских людей в 1812 и 1831 годах, считаем, что роман М. Н. Загоскина имеет и научную и культурную ценность. Если бы он был написан в 1810-х годах, по горячим следам военных событий, то его оценка могла быть совершенно иной, возможно, даже излишне восторженной, несмотря на не очень высокие художественные достоинства. К сожалению, уничижительное отношение к роману М. Н. Загоскина прошло через весь ХIХ в. и было воспринято советским литературоведением: «Национально-патриотический подъём 1812 и последующих годов нашёл отражение в… романе Загоскина «Рославлев, или русские в году», но как в дурном зеркале. Писатель был искренним патриотом, но недостаток передового мировоззрения (выделено нами – М.З.) направил его патриотизм в сторону реакционно-охранительских идей». Но даже при такой негативной оценке следует признание: «Участник войны 1812 года, Загоскин сумел правдиво воссоздать некоторые эпизоды войны, партизанского движения, картины провинциального помещичьего быта» [233, c. 268-269].

Одной из составляющих культурной жизни российской провинции был и театр (в начале ХIХ в. ещё частный крепостной), однако удивителен тот факт, что события Отечественной войны 1812 г. не получили в драматургии почти никакого отражения. Это видно на примере театральной жизни Пензенской губернии. Судя по дошедшим до нас источникам, только в крепостном театре Гладкова в 1813 г.

ставились «исторические пьесы, созвучные пережитым событиям 1812 г., например, «Наталья боярская дочь» и «Князь Михаил Черниговский»

С. Н. Глинки» [189, c. 27]. Подробное изучение репертуара данного театра показывает, что действительно никаких других пьес на историко-патриотические сюжеты, кроме вышеназванных, в 1813 г. там не ставилось, и следующая историческая постановка, хоть как-то связанная с российской историей – комедия «Казачий офицер», «взятая из анекдота, случившегося в царствование Петра Великого при взятии Полтавы», состоялась в театре Гладкова лишь в январе г., за год до его закрытия [210, c. 34].

Пензенский краевед О. М. Савин, подробно исследовавший театральную жизнь Пензенской губернии, сообщает ещё о нескольких спектаклях, сюжеты которых при желании можно счесть отголосками патриотического подъёма 1812 г. Так, в декабре 1842 г. содержатель нового пензенского театра И. Виноградов указал в списке пьес, предоставленном для ознакомлению губернатору А. А. Панчулидзеву, драму «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» по одноименному роману М. Н. Загоскина [210, c. 42-43]. В январе 1884 г. на пензенской сцене прошёл спектакль «Боярин Фёдор Васильевич Васенок – воевода московский» по пьесе Н. В. Кукольника [210, c. 90]. В 1901 г. в пензенском Народном театре была поставлена драма А. Н. Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» [210, c. 134], а в 1902 г. – пьеса С. А. Гедеонова «Смерть Ляпунова» [210, c. 137]. И только в 1912 г. в Пензе были поставлены две пьесы, «Война и мир» по мотивам романа Л. Н. Толстого и комедия «Наполеон и Жозефина», имеющие отношения к событиям начала ХIХ в. Таким образом, вплоть до празднования 100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 г. в Пензе не было поставлено ни одной пьесы, сюжет которой был бы непосредственно связан с этим историческим событием.

Столь же незначительным было отражение Отечественной войны в провинциальной архитектуре. Монументальные помпезные сооружения вроде триумфальных арок или храма Христа Спасителя были приметой столичной культуры. В провинции всё было куда скромнее. Так, в Пензенской губернии единственным мемориальным сооружением в память героев Отечественной войны стала церковь Михаила Архангела, возведённая в селе Русский Сыромяс Городищенского уезда в 1818 г. Строительство этой церкви (скорее всего, достаточно скромной) велось по инициативе и на средства владельца села, пензенского дворянина Г. А. Колокольцова [229, c. 428].

В то же время, события 1812 г. нашли достойное отражение в изобразительном искусстве. Интерес к произведениям живописи и декоративно прикладного искусства этой тематики был огромен и в столицах, и в провинции, вот почему они и получили широчайшее распространение по всей территории Российской империи. Картины, гравюры, литографии, изображающие героев войны и отдельные её эпизоды, предметы из хрусталя, фарфора и фаянса, декорированные рисунками на военные сюжеты, можно было встретить почти в каждой помещичьей усадьбе, а порой – и в домах богатых горожан. Правда, позволить себе такие украшения интерьера могли только состоятельные люди, потому что творения более-менее известных художников стоили недёшево. Более доступными были копии таких произведений, написанные, например, крепостными усадебными художниками. Конечно, они, как правило, значительно уступали оригиналам в плане художественных достоинств, однако важен сам факт их существования, потому что воспроизводству подлежит только то, что пользуется спросом. Эти копии, созданные крепостными умельцами, являются важным свидетельством длительности интереса поместного дворянства не только и не столько к живописи, сколько к героическим событиям недавнего прошлого.

Стены многих дворянских усадеб украшали картины и акварели, изображавшие отдельные эпизоды Отечественной войны 1812 г., а также портреты её героев.

Примером могут служить монументальные полотна признанного столичного мастера П. Гесса «Сражение при Валутиной Горе» [155, c. 68-69], «Сражение при Бородине» [155, c. 140-141], «Бой при Малоярославце» [155, c. 274-275] и «Переправа через реку Березину» [155, c. 322-323], а также картина бывшего военнопленного, французского художника, члена петербургской Академии Художеств А. Дезарно «Кавалерийская атака генерала Ф. П. Уварова» [155, c.

188]. Разумеется, оригиналы этих батальных полотен не были доступны даже самым богатым и именитым провинциальным дворянам (они, как и галерея портретов кисти Д. Доу, были предназначены для коллекции Зимнего Дворца в Санкт-Петербурге), однако с них изготовлялись прекрасные копии в технике цветной литографии, которые украшали дворянские усадьбы. Были общедоступны и более скромные произведения живописи, такие, как, например, акварели «Сражение под Красным» [155, c. 60-61] и «Бородинское сражение августа 1812 г.» [155, c. 119], созданные неизвестным художником 1-й четверти ХIХ в.

Больший интерес представляет портретная группа, особенностью которой является то, что на многих полотнах изображаются не «цари и герои», как было принято в то время, а простые «труженики войны» - рядовые и партизаны.

Отечественная война 1812 г. наглядно показала, что героизм или трусость не зависят от чинов и знатности происхождения, а в годину вражеского нашествия все защищают Родину по мере своих сил. Это вызвало закономерный общественный интерес не только к полководцам, но и к так называемым низшим чинам, принимавшим участие в боевых действиях – солдатам и низшему офицерству, большинство которых были выходцами из крестьян и мещанского сословия, а также к крестьянам – участникам партизанского движения.

К сожалению, портретов солдат – участников Отечественной войны 1812 г.

нам известно немного. Тем больший интерес представляет для нас изображение унтер-офицера Московского бывшего лейб-гвардии Литовского полка Андреева, созданное в 1836 г. П. Е. Заболотским, выходцем из г. Тихвина Новгородской губернии. На портрете мы видим немолодого уже человека в унтер-офицерской походной форме, всё нехитрое солдатское хозяйство которого – это пехотное ружьё, тесак в ножнах на поясе, походный ранец с манеркой для воды.

Чувствуется, что перед нами – бывалый, опытный человек, привыкший к тяготам военной жизни и добросовестно несущий свою службу. О том, что он хороший служака, свидетельствуют три медали на его груди. То, что перед нами – ветеран 1812 г., подтверждает медаль «В память Отечественной войны 1812 года» [155, c.

154]. Унтер-офицер – это младший командир, до которого вполне мог дослужиться крестьянин, попавший в армию по рекрутскому набору. Возможно, Андреев и был выходцем из крестьян. Службу в армии он начал не позже 1811 г., и во время Отечественной войны 1812 г., скорее всего, был рядовым. На момент написания портрета он служил Отечеству не меньше 24 лет, а может, и больше:

случалось, что хорошо проявившие себя унтер-офицеры оставались в армии и после того, как отслужили положенные 25 лет.

Ещё один пример солдатского портрета, относящийся к интересующему нас периоду – это выполненная уроженцем Лифляндской губернии, участником заграничных походов русской армии художником Е. Р. Рейтерном акварель, на которой изображён солдат Иван Кондратов. Вполне возможно, что это лишь подготовительный этюд для портрета маслом, но нам неизвестно, был ли такой портрет когда-либо написан. Сведений о И. Кондратове у нас немного: он был родом из Курской губернии, служил рядовым в лейб-гвардии Семёновском полку, никаких служебных высот не достиг - на портрете Рейтерна, созданном в 1832 г., он изображён в солдатской форме. Но в 20-летнюю годовщину войны И. Кондратов получил знак отличия ордена св. Анны как участник боевых действий 1812 г. Портрет был написан вскоре после награждения, поэтому на нём показаны и этот знак, и медаль «В память Отечественной войны 1812 года» [155, c. 154]. Эти два портрета свидетельствуют и о том интересе к войне, который сохранялся в российском обществе и 20 лет спустя, и о том уважении, которым у современников пользовались рядовые участники победы над Наполеоном.

Не остался незамеченным художниками и подвиг мирных жителей, ставших ополченцами. Так, сохранилась гравюра с изображением участника петербургского ополчения. В нижней части листа, под фигурой ополченца, помещена надпись: «Устою въ вiърiъ и вiърности. 1812» [155, c. 268].

Ополченец-крестьянин стал героем картины художника И. В. Лучанинова, выходца из купцов г. Торопца Тверской губернии, «Благословение ополченца 1812 г.» [155, c. 270], за которую живописец в том же 1812 г. получил золотую медаль первого достоинства и звание художника с аттестатом первой степени.

Такая награда за картину, изображающую простолюдинов, необычна ещё и тем, что приблизительно в это же время другой признанный мастер, А. Г. Венецианов, подвергался критике за то, что изображал на своих полотнах пасторальные сцены с крестьянами. Очевидно, такая высокая оценка современниками произведения И. В. Лучанинова, которого сегодня мало кто знает, была вызвана не столько выдающимися художественными достоинствами полотна, сколько его патриотической темой. Кстати, именно благодаря патриотическому сюжету картина приобрела широкую известность: с неё делались многочисленные гравюры [254, c. 47], получившие, по всей вероятности, достаточно широкое распространение. Видимо, уже в ходе войны в дворянской среде начало формироваться понимание той роли, которую играл народ в борьбе с Наполеоном.

Тема народной войны является главной и в картине малоизвестного живописца З. Дарвлианского «Партизаны уничтожают французов» (1-я четверть ХIХ в.) [155, c. 72-73]. Художник изобразил, расправу крестьян с бандой мародёров. «Дубина народной войны» здесь явлена нам буквально, т.к. главным оружием крестьян была именно она. И вооружённые ружьями и саблями французские солдаты бессильны перед крестьянским гневом: одни из них уже побиты, а другие удирают.

Особую группу составляют портреты крестьян – участников партизанского движения. До этого времени нигде в русской портретной живописи, кроме картин отца и сына Аргуновых, на которых изображали крепостных актёров графа Шереметьева, «подлое сословие» не было удостоено подобной чести.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.