авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ «САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Вариант, записанный в селе Говорово, относится к типу с подробным изложением сюжета 1:

Ты Россия, ты Россия, ты Российская земля, Про Платова казака прошла слава хороша.

Через закон Платов ступил, себе бороду обрил.

У француза в гостях был. Его француз не узнал, За воротами встречал, со добра коня снимал, Во палаты к себе в гости взял, за дубовый стол сажал, Тонку скатерть растилал, пашеничный пирог клал, Полуштофчик вынимал, стакан водки наливал.

У француза сын Василий из камлатки выходил, С купцом речи говорил: «Ты купчина, ты купчина, Ты купеческий сынок! На вот выпей рюмку, Выпей две, скажи правду всю мне про Платова казака.

На что мне вам правду сказать, его так можно узнать, У Платова казака — небритая борода, кудрявая голова, Золот перстень на руке, прозументы на груди, Он мне братец родной, как от матери одной.

Зиновьевский вариант песни также принадлежит к типу подробных.

Коль от матери одной, подавай-ка нам (скоро) билет».

А он закидался, забросался, он билетик вынимал, На дубовый стол кидал, из палатов вон пошел, На крылечко выходил, громким голосом кричал:

«Ты ворона, ты ворона, загуменная карга!

Не умела ты, ворона, ясна сокола поймать, Что ясна сокола — Платова казака! [186, c. 42-43] Мы считаем, что этот полусказочный, на первый взгляд, сюжет не является чистым вымыслом. На это указывает тот факт, что в ряде вариантов песни «Платов в гостях у француза» прямо сказано, что «француз» - это Наполеон. И у этого утверждения есть реальная основа. В 1807 г. во время мирных переговоров в Тильзите М. И. Платов действительно познакомился с Наполеоном. Император в знак признания полководческого таланта атамана подарил ему богатую табакерку и хотел наградить орденом Почётного легиона, но от этой награды М. И. Платов отказался со словами: «Я Наполеону не служил и служить не могу» [178, c. 112]. В интерпретации народных сказителей встреча казачьего атамана с французским императором превратилась в подобие партизанской разведывательной операции. Конечно, М. И. Платов партизаном не был, но кто ещё, по мнению народа, мог решиться на такой «рейд в тыл противника», если не легендарный «вихорь-атаман»!

Вариант, записанный в селе Михайловка, относится к типу простых, относительно бедных на подробности.

Ты Россия, мать-Россия, Ты Российская земля, Про тебя ли, мать-Россия, Худа славушка прошла, Худа славушка прошла Про Платова-казака:

У Платова-казака Небритая борода.

Усы-бороду обрил, У француза гостем был.

Француз его не узнал, За купчика принимал.

За купчика принимал, За дубовый стол сажал.

За дубовый стол сажал, Вина чару наливал:

- Выпей чару, выпей две, Скажи правду всеё мне, Скажи правду всю сполна Про Платова-казака.

В Москве-городе бывал, Всех купцов, дворян видал, Только Платова не знал.

Кто б его мне показал?

А кто б его показал, Тому много б казны дал.

Платов чару выпивал Он французу отвечал:

- А на что казну терять – Его так можно узнать:

Он и личиком такой – Словно братец мне родной.

Он портрет французу дал, Из палатки выбегал, Громким голосом скричал:

- Ой вы, други, мои други, Вы подайте мне коня!

Сам на коника вскакал, Громким голосом сказал:

- Ты ворона, ты ворона, Загумённая карга, Не умела ты, ворона, Ясна сокола поймать. [126, c. 181-182] Большая простота михайловской версии по сравнению с говоровской может быть связана с тем, что при изустной передаче текста от одного сказителя к другому в течение ста с лишним лет часть второстепенных деталей сюжета была утрачена. Впрочем, не исключено, что песня изначально сложилась в том (или почти в том) виде, в каком дошла до наших дней. В пользу этого говорит и факт наличия «упрощённых» вариантов в фольклоре других российских губерний. В варианте из села Михайловка отсутствуют второстепенные персонажи, в то время как в говоровской версии фигурирует «француза сын Василий» (кстати, этот персонаж известен лишь пензенскому фольклору – в подавляющем большинстве подробных вариантов, записанных в других районах, действует дочь француза) [121, c. 229]. Что же касается основной канвы сюжета, то она одинакова во всех песнях. И самое главное: М. И. Платов предстаёт в этих произведениях в образе храбреца-удальца, типично народного героя, широко распространённом в русском фольклоре. Об этом говорит следующая любопытная деталь: в песнях «Платов в гостях у француза» упомянуто, что атаман перед своей героической вылазкой, дабы не быть узнанным неприятелем, сбривает усы и бороду. Однако донские казаки с 1809 г. бород не носили, только усы [227]. К тому же М. И. Платову как генералу [155, c. 44] и дворянину, борода не полагалась. Борода была неотъемлемой деталью внешности человека «из народа», которую авторы песен приписывали героическому атаману, желая подчеркнуть его близость к простым людям. Интересно, что безбородый и даже безусый М. И. Платов известен нам по портрету кисти В. А. Тропинина, написанному как раз в 1812 г. [155, c. 44]. Видимо, изначально песня сложилась в солдатских кругах среди тех, кто в это время видел М. И. Платова своими глазами, и затем разошлась по всей стране, обрастая подробностями и вариантами в зависимости от фантазии исполнителей.

Несмотря на то, что главный герой – граф и генерал от кавалерии, т. е.

представитель титулованной знати, в песнях он и внешне, и поведенчески предстаёт как подлинно народный герой (существовала даже связанная с циклом «Платов в гостях у француза» легенда, согласно которой до войны М. И. Платов был разбойником наподобие Стеньки Разина) [121, c. 229]. И, пожалуй, это единственный случай из истории войны 1812 года, за исключением, конечно, М. И. Кутузова, когда дворянин становится героем народной культуры.

Традиционность фольклора проявилась не только в повторении более ранних сюжетов, но и в трактовке образов Александра I и Наполеона. Так, Александр предстаёт «добрым царём», который значительной роли в войне не играет, уповая на Божью помощь и на своих полководцев (в первую очередь, на М. И. Кутузова).

Фактически в песнях он выполняет чисто декоративную функцию, подобно безымянным царям и царицам в народных песнях предшествующих веков.

Это относится и к Наполеону, который, по мнению народа, мало чем отличается от других «басурман-супостатов», нападавших на Русь-Россию, поэтому отношение к нему соответствующее: преобладают отрицательные характеристики и бранные эпитеты, чаще всего даже без указания имени, например, «шельма-король», «злой французик», или «неприятель вор-француз» (в данном случае слово «вор» употребляется в архаичном значении – «разбойник»).

Поэтому несколько особняком в ряду песен о французском императоре стоит малоизвестный сюжет «Наполеон горюет», где о побеждённом враге говорится без особой злости и даже с некоторой долей сочувствия:

Разбессчастненькой, бесталанненькой Француз зародился, Он сы вечера рано спать ложилса Долго почивать;

Ничего ж ли то я, французик ли, Ничего не знаю:

Что побили его, его армию Донские казаки.

«Что мне жаль-то, мне жаль свою армию, Есть еще жалчея:

Что вот сняли мому, мому родному, Да родному братцу, Что вот сняли ему, сняли йму головку, Да головку.

Что мене ль то, мене, все французика, В полон мене взяли;

Посадили мене, все французика, В темною темницу:

Что вот тошно ли мне, все французику, В темнице сидети.

Если б знал, то бы, знал я, французик ли, Я б того не делал!» [121, c. 81] То, что это не новый, а традиционный сюжет, где полководец оплакивает свои потери, свидетельствую песни XVIII в., например, «Пётр I скорбит о потере полков» [120, c. 48-49]. Он известен только в трёх вариантах, записанных на Урале, в Саратовской и Орловской губерниях [121, c. 227]. В реальности никто из родственников Наполеона в войнах не погиб;

очевидно, эта деталь с гибелью брата (или племянника) была добавлена народной фантазией для придания песне большей жалостливости.

Самым оригинальным, на наш взгляд, примером адаптации старинного сюжета к теме Отечественной войны 1812 г. является песня «Не белая лебёдушка по степи гуляет…», записанная в 1853 г. в селе Говорово Саранского уезда Пензенской губернии [186, c. 88] (ныне Старошайговский район республики Мордовия):

Не белая лебедушка по степи гуляет, Не душанюшка, красна девушка, с полону бежит.

За ней две погонюшки гонят, Обе не русские, но французские.

Мы догоним девушку середи пути, Поймаем её за русу косу, за её шелков косник, Мы ударим её об сыру землю, Мы снимем с неё золот крест, С правой руки золот перстень, С могучих плеч кунью шубу.

Она услыхала, что молодцы хвалятся:

— Не хвалитесь, добры молодцы, Жива в руки я вам не дамся… …Я пойду, бат, девушка на Тихой Дон-на реку.

Я стану на крутой бережок, Возгаркну своим я громким голосом:

— Есть ли на Тихом Доне перевозчики?

Перевезли бы, бат, меня, красну девушку, на свою сторонушку… …Видют, что она пребогатющая, Задумали ее потерять.

Не теряйте меня, добры молодцы, на чужой сторонушке.

Я брошусь лучше в Тихий Дон.

Доставайся мое тело белое рыбице, Вы красуйтесь, крутые бережки, в моей красоте. [186, c. 43-44] Перед нами – типичный пример так называемой «полоняночной» песни.

Такие произведения, по мнению исследователей русского фольклора, являются памятниками эпохи татаро-монгольского нашествия, когда русские земли подвергались систематическим набегам [186, c. 88]. Однако упоминание в песне «тихого Дона-реки» как символического рубежа Русской земли восходит к ещё более раннему периоду русской истории – в таком качестве Дон упоминается ещё в шедевре древнерусской литературы «Слово о полку Игореве». Эта архаичная деталь удревняет рассматриваемый сюжет по меньшей мере на столетие.

«Полоняночные» песни не теряли своей актуальности вплоть до XVII – начала XVIII вв., потому что охраняемой границы Русского государства в современном смысле в это время не было, и существовала постоянная угроза набегов ногайцев и крымских татар. Особенно долго эта разновидность фольклора сохранялась в степных и лесостепных районах на границах Дикого Поля, в число которых входила и Пензенская губерния. Однако в начале ХIХ века образ врага в песне изменился: место полузабытых татарских завоевателей заняли французы, которые, конечно, на Дону не были и гражданское население «в полон» не брали, но, так же как и их предшественники из ХII–XIII веков, грабили русский народ.

Пензенский вариант «полоняночного» сюжета образца 1812 г. не единичен:

исследователи русского фольклора выделяют среди песен об Отечественной войне цикл с условным названием «Девушка в плену у француза», к которому относятся, в частности, песни «Привиделся бессчастный сон» и «Не спалось девке, не дрямалось» [121, c. 223-224]. Однако в них на первый план выступает картина разоряемой Москвы, в то время как пензенский вариант сохраняет архаичный сюжет практически в неизменном виде. Можно предположить, что в народном сознании образ девушки, уводимой в полон, в какой-то мере сливался с образом Русской земли, разоряемой врагами-чужеземцами. В любом случае, песня из села Говорово интересна тем, что в ней наполеоновское нашествие, пусть и опосредованно, сравнивается с опустошительными набегами степняков, а французы приравниваются к татарам, на протяжении веков бывшим угрозой для Русского государства.

Обыденно-практический уровень общественного сознания начала ХIХ в., отразивший переломный этап российской истории – Отечественную войну 1812 г., формировался стихийно непосредственными участниками событий, и поэтому представлял собой их несистематизированную и образную оценку.

Наряду с фольклором одной из наиболее разработанных форм, в которой проявилась полнота и целостность жизнеощущения народа, был лубок.

Лубок – это раскрашенный бумажный оттиск с рисунка, гравированного на деревянной или металлической доске. Получавшиеся картинки иногда оставляли чёрно-белыми, но чаще раскрашивали от руки. Русский лубок ведёт свою «родословную» от бумажных иконок, продававшихся в местах паломничеств или на ярмарках [224, c. 42]. Со временем наряду с изображениями святых и библейскими сюжетами в народной картинке появились сценки из светской жизни. В конце концов они практически вытеснили религиозные сюжеты.

Первые известные нам русские лубки относятся к середине XVII века [202, c.

36-37]. Но в это время, вопреки мнению некоторых исследователей [204, c. 78], лубочные «потешные» картинки не были широко распространены в обществе. Из за дороговизны печатной продукции они были доступны только высшим слоям общества. Известно, что владельцами лубочных картин были патриарх Никон, боярин А. Морозов, царь Алексей Михайлович и его дети, князь В. В. Голицын и др. [204, c. 78;

182, c. 9]. Но уже в ХVIII веке в связи с реформами Петра I лубок перестал быть предметом дворянского быта и перешёл в субкультуру горожан. И только в ХIХ веке он стал в прямом смысле слова народным. Именно в это время появилось в русском языке и само название «лубок». До этого печатные картинки именовали «потешными листами», а чуть позднее – «простовиками» или «простонародными картинками» [202, c. 36].

Лубочные картинки изготовлялись мастерами-печатниками с досок, выполненных резчиками по рисункам народных умельцев. Печатали лубки дома, на нехитрых печатных станках, готовые листы раскрашивали яркими цветами. На ранних лубках оттиск раскрашивали очень тщательно, в более позднее время ограничивались несколькими цветовыми пятнами, нанесёнными без особой аккуратности, что, однако, ничуть не уменьшало выразительность народной картинки. Продавали лубки в традиционные базарные дни (по средам, пятницам и воскресеньям) на торгу или у ограды ближайшей церкви [182, c. 5-6, 10].

А. Н. Некрасов в своей поэме «Кому на Руси жить хорошо» описывает ярмарочную лавочку «с картинами и книгами» [125, c. 52]. Похожая лавка изображена и на картине художника В. М. Васнецова «Книжная лавочка» [252, c.

45]. На прилавке под вывеской «Продажа книг и картин» выставлен главный (или, во всяком случае, самый заметный) товар – лубки. Они здесь на любой вкус – и религиозные, и сюжетные картинки. Возле лавочки толпятся покупатели и зеваки:

крестьянин в армяке и лаптях, священник, две старухи, мальчишки… И крестьянин, рассматривая большой лубок с какой-то «историей», видимо, собирается его купить. Однако гораздо чаще крестьяне покупали лубки не на ярмарках, а у офеней – коробейников, которые носили свой товар по деревням.

То, что лубки у крестьян были и представляли для них немалую ценность, свидетельствует включённая Н. А. Некрасовым в поэму история Якима Нагого, который во время пожара вместо того, чтобы взять припрятанные деньги, спасал висевшие в избе иконы и лубочные картинки [152, c. 64].

Изменившаяся мода, а также распространение грамотности среди горожан вытеснили лубок из столиц, но этот процесс почти не затронул провинцию с её культурным традиционализмом. Например, в приходно-расходной книге пензенских дворян Ранцовых есть запись, датированная февралём 1802 г., о покупке 300 (!) лубков. «Потешные листы» обошлись любителям лубочной живописи в 24 рубля – по тем временам это была солидная сумма [2, л. 110]. Для сравнения: в первом десятилетии ХIХ в. средний подушный оброк, который помещики в нечернозёмных губерниях получали с крестьян, составлял 10- рублей в год [234, c. 20], т. е. на лубочные картинки было истрачено 2 подушных годовых оброка.

Ещё одно свидетельство популярности лубка у провинциального дворянства встречается в поэме «Мёртвые души». Н. В. Гоголь, описывая интерьер дома помещика Собакевича, упоминает о лубочных картинках: «На картинах всё были молодцы, всё греческие полководцы, гравированные во весь рост… Между крепкими греками неизвестно каким образом и для чего поместился Багратион, тощий, худенький, с маленькими знамёнами и пушками внизу и в самых узеньких рамках» [115, c. 91-92].

Вышеперечисленные свидетельства бытования лубка в дворянской провинциальной усадьбе вполне согласуются с утверждением известного историка культуры А. Я. Гуревича: «То, что называют фольклорной, или народной, культурой, отнюдь не было чуждо образованной части общества» [162, c. 8]. В данной цитате речь идёт о средневековой Европе, но не следует забывать, что в начале XIX века Российская империя ещё оставалась полуфеодальным государством, что не могло не сказываться на менталитете её жителей, особенно в провинции, проникнутой духом консерватизма и патриархальности.

Но всё же главными потребителями произведений лубочного промысла оставались небогатые горожане и крестьяне, так называемое простонародье.

Поэтому лубок стал в ХIХ веке своеобразной массовой культурой, которую можно встретить повсеместно. Так, в романе М. Н. Загоскина главный герой Рославлев, дожидаясь на почтовом дворе села Завидова перемены лошадей, коротает время, изучая «давным давно прибитые по стенам почтового двора – и Шемякин суд, и Илью Муромца, и взятие Очакова, прочитав в десятый раз на знаменитой картине «Погребение Кота» красноречивую надпись: «Кот Казанской, породы Астраханской, имел разум Сибирской…» [117, c. 382]. Несмотря на то, что в романе чётко указано место действия, постоялый двор села Завидово является обобщённым образом многочисленных почтовых станций, постоялых дворов и трактиров, разбросанных буквально «по всей Руси великой». Стены этих заведений часто украшались лубочными картинками, которые с интересом разглядывали проезжающие всех сословий, званий и возрастов.

Такую популярность лубка Ю. М. Лотман объясняет тем, что «лубок живёт… в особой атмосфере комплексной, жанрово не разделённой игровой художественности, которая органична для фольклора и в принципе чужда письменным формам культуры (станковая живопись типологически принадлежит к словесно-письменному этапу культуры). Фольклорный мир искусства задаёт совершенно особую позицию аудитории. В рамках письменной культуры аудитория «потребляет» текст (слушает или читает, смотрит). В атмосфере фольклорности аудитория играет с текстом и в текст». Покупателя лубочной картинки исследователь называет «зрителем», который «не просто смотрит на лист с изображением, а совершает активный акт художественной реконструкции»

и исполняет «роль кричащего, одобряющего или свистящего участника совместной деятельности» [181, c. 332, 333].

Лубок, как и вообще любой жанр народного искусства, отличался предельной простотой изображения. При этом смысл лубочной картинки был понятен каждому без особых пояснений, хотя обычно изображение и сопровождалось текстом. Главным в лубке было именно изображение, яркое и выразительное, что очень точно подметил Ю. М. Лотман: «Словесный текст и изображение соотнесены в лубке не как книжная иллюстрация и подпись, а как тема и её развёртывание: подпись как бы разыгрывает рисунок, заставляя воспринимать его не статически, а как действо» [181, c. 325]. Для простых русских людей, подавляющее большинство которых было неграмотным, «простовики» служили источником сведений о том, что творится на белом свете. Поэтому «потешные листы» можно смело назвать «газетой для неграмотных», в каковом качестве они и просуществовали до конца ХIХ века.

После 1812 года старинные лубки наподобие тех, что описал М. Н. Загоскин, начали вытесняться «новомодными» карикатурами на французскую армию, изображениями героев войны с Наполеоном и батальными сценами. Совершенно очевидно, что картинка с Багратионом, упомянутая Н. В. Гоголем, по описанию явно не совпадающая со вкусами владельца усадьбы, присутствует в этом собрании лубочных листов отнюдь не «неизвестно каким образом и для чего».

Она – свидетельство того уважения, которое провинциальные дворяне, даже такие, как Собакевич, далёкие от всего, что лежит за рамками жизни их губернии, питали к героям Отечественной войны 1812 года четверть века спустя. Так как главным принципом реализма, последователем которого был писатель, является изображение типичного в типичных обстоятельствах, можно предположить, исходя из этого примера, что лубки на тему Отечественной войны 1812 года были обычным украшением дворянских домов и усадеб российской провинции.

Неслучайно в экспозиции Государственного лермонтовского музея-заповедника «Тарханы» представлено несколько лубочных картинок, посвящённых Отечественной войне 1812 г. Среди них – агитационно-патриотические лубки «Русский крестьянин Сила сталкивает французского мародёра в реку» и «Старостиха Василиса закрывает в доме французов». Образцом героического лубка является картинка под названием «Бибиков Александр Александрович – герой войны 1812 года», на которой генерал, руководивший Петербургским и Новгородским ополчением, изображён верхом на коне и со знаменем в руках.

Есть в экспозиции и сатирический лубок с Наполеоном, едущим на бричке. Самая поздняя датируется 1857 г.;

это гравюра «Возвращение на родину», изображающая солдата-инвалида, вернувшегося с войны, и радостно встречающих его односельчан.

Традиционно лубок выполнял несколько функций: 1) информационную;

2) досуговую;

3) образовательную;

4) декоративную. Но в 1812 году он превратился в средство массовой пропаганды и стал выполнять, прежде всего, идеологическую функцию. «Летучие листки», среди которых были теперь не только произведения умельцев из народа, но и работы известных художников, печатались в типографиях, тиражом в несколько сотен экземпляров каждый. Такие картинки обычно вывешивались на оградах церквей для всеобщего обозрения. Они не развлекали, а рассказывали о подвигах русских воинов и крестьян.

Лубки, посвящённые Отечественной войне 1812 г., можно разделить на две категории. Первая, «портретная» группа включает в себя условные портреты наиболее известных русских полководцев. Вторую категорию, которую мы назовём «событийной», представляют изображения отдельных эпизодов войны.

Они создавались как непосредственный (как правило, сатирический по отношению к французам) отклик на перипетии военных действий.

Первая группа лубков – это портреты героев 1812 года. Большинство из них представляет собой произведения народных авторов, близкие к традиционным образцам народной живописи. Композиция таких листов однотипна: персонаж показан на скачущем или вздыбленном коне, в руке у него сабля или шпага. При этом «портретные» лубки органично сочетают в себе стилистические черты картинок как XVIII, и так и ХIХ вв. С одной стороны, их отличает чёткая проработка деталей изображения и стремление передать портретное сходство – это приметы искусства нового времени. С другой стороны, композиция, статичность фигур и их раскраска, выполненная с предельной аккуратностью, заставляют вспомнить лучшие образцы лубка начала XVIII столетия.

Персонажи лубочной «портретной галереи» – не «паркетные генералы», а подлинно народные герои, чьи имена и деяния были хорошо известны современникам. Так, один из лубков изображает участника Бородинского сражения генерала от инфантерии П. П. Коновницына. Генерал сидит на вздыбленном коне на фоне сражения;

в правой, вытянутой вперёд руке он держит обнажённую шпагу. По композиции это типичная традиционная картинка XVIII века [155, c. 328]. Однако чётко проработанные детали генеральского мундира с орденами и попытка придать лицу портретное сходство с оригиналом – это уже признаки искусства ХIХ столетия.

Близок по стилю исполнения к старинным «потешным листам» и лубок «Храбрый Кульнев Генерал Майор» [206, илл. 51]. Несмотря на то, что Я. П. Кульнев был убит 22 июля 1812 г. во время отступления русской армии (он был первым русским генералом, погибшим в Отечественной войне), народная память включила его в пантеон героев – победителей Наполеона. Так же, как и П. П. Коновницын, Я. П. Кульнев представлен на фоне батальной сцены. Но если изображение мундира генерала П. П. Коновницына соответствует его чину, то автор лубка «Храбрый Кульнев», стремясь сделать картинку более красочной, «одел» своего героя в подобие уланского мундира. В то же время на голове у генерал-майора что-то похожее на гусарский кивер с султаном и золотыми шнурами, потому что Я. П. Кульнев был командиром Гродненского гусарского полка. Такая «смесь», конечно же, не могла существовать в действительности.

Видимо, анонимный народный художник плохо разбирался в военной форме, и отобрал для своей картинки те её элементы, которые показались ему самыми яркими. Это стремление сделать лубок максимально красочным и декоративным – такой же явный признак народного искусства XVIII века, как и статичная поза наездника. Но этот традиционализм органично сочетается с «новомодной»

портретностью. Возможно, автор лубка имел перед глазами какую-то профессиональную гравюру или литографию с изображением Я. П. Кульнева, и именно по ней пытался воспроизвести внешность героя.

Не обошли народные художники своим вниманием и такого популярного героя Отечественной войны как атаман Всевеликого войска Донского генерал М. И. Платов. Но и здесь мы видим знакомый традиционный набор: всадник на скачущем коне, поднятая рука с оружием, тщательно изображённый мундир с орденами и медалями и минимальное портретное сходство [155, c. 328].

Повторяющаяся композиция и безыскусность изображения делает все эти лубки удивительно похожими один на другой. Если бы не поясняющие надписи, идентифицировать прототипы было бы просто невозможно.

Другое дело, когда лубок создавался по рисунку профессионального художника. Таких много во второй, «событийной» группе. Стилистически эти работы, как правило, не отличаются от печатных карикатур, популярных в то время в просвещённой дворянской и буржуазной среде по всей Европе. Однако здесь мы имеем дело с ситуацией, о которой упоминал Ю. М. Лотман:

«…возможны случаи, когда лубок, передвинутый в иной культурно художественный контекст, функционирует в ряду обычной графики (восприятие лубка «культурным» зрителем) или, наоборот, нелубочное изображение, попав в среду, ориентированную на активное «вхождение в текст», функционирует как разновидность «народной картинки» [181, c. 323].

Это последнее как раз и произошло с работами, созданными в 1812-1814 гг.

признанными художниками, выдающимися деятелями русского искусства начала ХIХ века – А. Г. Венециановым, И. И. Теребенёвым, И. А. Ивановым и другими.

А. Г. Венецианов, первый по времени карикатурист Отечественной войны, в г. был уже довольно известным художником этого жанра. Он не подписывал свои работы, но установлено, что ему принадлежали 24 листа. Среди них «Кирилловец», «Русский ратник, домой возвращаясь…», «Французские гвардейцы под конвоем бабушки Спиридоновны» [155, c. 329], «Русская пехота и французская конница» [155, c. 75] и ряд других работ.

Менее известен нашим современникам И. И. Теребенёв, хотя в начале ХIХ в.

он был достаточно знаменит как один из создателей скульптурного убранства здания Адмиралтейства. В период 1812-1814 гг. художник создал серию антинаполеоновских гравюр, карикатурно изображавших французов и воспевавших героические черты русского народа, такие как отвага, стойкость, патриотизм, душевная красота. Хорошо известны лубки, напечатанные с гравюр «Русский Сцевола», «Крестьянин увозит у французов пушку», «Русская баня», «Французский вороний суп» [155, c. 329].

Очень забавны два лубка И. И. Теребенёва – «Смотр французским войсками на обратном их походе через Смоленск» и «Кукольная комедия, или Проходящие через Франкфурт пленные русские казаки под конвоем французским». «Смотр французским войскам…» – это едкая карикатура на потерпевших фиаско захватчиков: перед Наполеоном и его офицерами стоят оборванные, как попало одетые солдаты бывшей Великой Армии. Издёвка художника раскрывается в деталях: коротышка Наполеон стоит на большом камне, чтобы солдаты могли лучше его видеть, к седлу тощей белой лошади императора с двух сторон подставлены лестницы – иначе Бонапарт просто не сможет на неё взгромоздиться.

А уж войска французские – сущий «сбор слепых и нищих»: у многих солдат вместо киверов шляпы, корзины или бочки, а то и женские чепчики, у кого-то на одной ноге сапог, а на другой – дамская туфелька или вообще ничего нет, кто-то обут в лапти, у барабанщика вместо барабана – бочонок, а полковой флейтист вообще без штанов, в кое-как сооружённой юбке из сена. Даже подковать лошадь императора французам нечем, и к её копытам привязали… коньки [206, илл. 45].

«Кукольная комедия…» вполне соответствует своему названию. Никаких пленных казаков на лубке нет и в помине: четверо французов везут на тележке наскоро сооружённые из палок и казачьих мундиров чучела, призванные изображать пленных. Эта картинка датирована 1813 годом. В подписи к ней имеется ссылка на журнал «Сын Отечества» за этот год, с указанием номера и страницы [206, илл. 46]. Известно, что И. И. Теребенёв черпал материал для своих работ в информации о войне, публикуемой в газетах и журналах;

очевидно, и этот лубок был создан на сюжет какой-то статьи или фельетона.

Отдали дань лубочной гравюре и другие художники. Так, И. А. Иванову принадлежит авторство известных сюжетов: «Дух неустрашимости русских», изображающая сцену расстрела русских патриотов в Москве в 1812 году [155, c.

241] и «Постой-ка, не в свои ты сани, брат, садишься» [155, c. 328], представляющая аллегорию народной войны с поучительным подтекстом – не зарься на чужое. Интересен и лубок художника С. П. Шифляра «Французы – голодные крысы в команде у старостихи Василисы» [155, c. 328]. На ней, как на старинных лубках, Василиса Кожина – руководитель партизанского отряда в Сычёвском уезде Смоленской губернии – изображена несущей смерть французам старухой на лошади и с косой в руке (одновременно и аллегория смерти, и аллегория крестьянской войны).

Но творцами «событийных» лубков были не только художники профессионалы. Немало в этой категории и творений анонимных авторов из народа. Конечно, их картинки более грубые по исполнению, но это несовершенство компенсируется выразительностью изображения. Именно их, пользуясь классификацией форм народной смеховой культуры, предложенной М. М. Бахтиным, можно отнести к словесным смеховым произведениям [143, c.

5]. Одним из таких «полностью» народных лубков является «Крестьянин Павел Прохоров». На нём изображён конный казак, грозящий нагайкой пяти перепуганным французам. Надпись в верхней части изображения сообщает, что это не казак, а именно крестьянин Павел Прохоров, который, «нарядившись в казацкое платье, увидев и догнав 5ть французов погрозив им нагайкою, заставил их кричать пардон». Под картинкой помещены слова Павла Прохорова: «Кричи заморская гадина пардон а не то головы долой», а чуть ниже – двустишие: «Хвала тебе и честь доброй Павел! Чрез это дело ты себя прославил» [206, илл. 47]. На другом анонимном лубке изображены казаки, сражающиеся с французскими кавалеристами. Под изображением помещены стихотворные реплики участников боя: французы в ужасе просят пощады, но казаки неумолимы – врагам, разорявших Русскую землю, пощады не будет [206, илл. 44]. Очень интересен и лубок «Бой Можайских крестьян с французскими солдатами во время и после Бородинского сражения» [155, c. 267]. Он относится к несколько более позднему времени (1830-м годам), а интересен тем, что в целом сохраняет стиль первых русских лубков. Пожалуй, самое существенное отличие этой картинки от лубков XVII - начала XVIII века заключается в характере раскраски: рисунок почти весь чёрно-белый, лишь в некоторых местах мазками красной краски выделена одежда участников боя. Мазки нанесены очень небрежно, на скорую руку;

так, в нижнем правом углу картинки одно цветовое пятно перекрывает мундиры сразу пяти солдат. Изображения участников боя условны;

но если крестьян в армяках и шапках перепутать с кем-либо трудно, то французские и русские солдаты (не будем забывать, что совсем рядом идёт Бородинский бой, так что русская регулярная армия на лубке тоже присутствует) мало, чем отличаются друг от друга. Поэтому, чтобы не возникло путаницы, в изображение введены надписи пояснения: «Кондратий Кондратьев» (над головой предводителя партизанского отряда), «французские мародёры» (над убегающими французами), «сельской крестьянин» и т. п.

Нужно отметить, что почти полная идентичность изображения русских и французских солдат на лубке – не просто дань условности. Эта деталь очень точно отражает тот факт, что простой народ практически не различал русскую и французскую военную форму, настолько они были похожи. Если добавить к этому внешнему сходству ещё и распространённый среди русского дворянства французский язык, на котором многие представители знати говорили лучше, чем по-русски, то станет ясно, почему, скажем, для небольшого отряда русской кавалерии вполне реальной была опасность угодить «под горячую руку»

крестьянам-партизанам, о чём свидетельствует в своём «Дневнике партизанских действий 1812 года» Д. В. Давыдов:

«В каждом селении ворота были заперты;

при них стояли стар и млад с вилами, кольями, топорами и некоторые из них с огнестрельным оружием. К каждому селению один из нас принужден был подъезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли на помощь к ним и на защиту православный церкви. Часто ответом нам был выстрел или пущенный с размаха топор, от ударов коих судьба спасла нас.

…Сколько раз я спрашивал жителей по заключении между нами мира:

«Отчего вы полагали нас французами?» Каждый раз отвечали они мне: «Да вишь, родимый (показывая на гусарский мой ментик), это, бают, на их одёжу схожо». — «Да разве я не русским языком говорю?» — «Да ведь у них всякого сбора люди!»

Тогда я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними языком народным» [14, c. 191-192].

Таким образом, лубок, издавна бывший важнейшей частью российской народной культуры, народной и по авторству, и по потребителям, и по содержанию, понятный и доступный абсолютно всем - и старым, и малым, и горожанам, и крестьянам, и знатным, и «подлому сословию» - информировал население об отдельных эпизодах войны, прославлял победы русских войск, остроумно высмеивал французов, пробуждая в людях патриотические чувства: да как же можно, чтобы эти заморские голодранцы завоевали Русь-матушку?! Не бывать этому! Бить их надо, и гнать с русской земли! Незамысловатые по сюжету, понятные всем и каждому картинки воздействовали на умы гораздо сильнее, чем витиеватые царские воззвания и манифесты. Что касается «портретных» лубков, то и они несли в себе ещё и идеологическую нагрузку. Веками в сознании народа жил собирательный образ защитника родной земли от недругов-супостатов. В 1812 г. этот образ воплотился в изображения реальных исторических лиц, которые являли собой образец идеальной личности храброго воина, побеждающего врагов своей Отчизны. Независимо от того, кто именно запечатлён на такой картинке, каждый «портретный» лубок является прославлением отваги русских людей, отстоявших свою Родину от иноземных захватчиков.

Но не только лубок в доступной форме рассказывал простому народу об Отечественной войне 1812 г. Память о ней была запечатлена в провинциальной культуре и в таком уникальном явлении русского народного искусства как глиняная игрушка.

Интересен тот факт, что первое письменное свидетельство о самой известной в России дымковской глиняной игрушке и её популярности по времени вплотную подходит к Отечественной войне 1812 г. Как пишет исследователь этого промысла Л.В. Дьяконов, «в 1811 году генерал-майор Николай Захарович Хитрово, зять прославленного полководца Михаила Илларионовича Кутузова, состоявший «при особе государя», был внезапно «удален на Вятку» (то есть сослан, но, так сказать, сослан неофициально).

В Вятке впавшему в немилость генерал-майору довелось стать свидетелем удивительно самобытного, чисто местного, вятского народного праздника, называвшегося тогда свистопляской, а позже (примерно с 1890 года), да и теперь — свистуньей.

…Праздник свистопляска разделялся на две части. С утра в ветхой часовенке у городских валов поминали предков. А «остальная часть сего достопамятного дня» посвящалась увеселениям: «народ собирается с небольшими свистками и целый день свищет, ходя по улице». И «продаются на тех местах куклы из глины, расписанные разными красками и раззолоченные» [166, c. 6].

Что это были за игрушки, кого они изображали, можно только догадываться, потому что генерал-майор детального описания «свистков» и «кукол» не оставил.

Но, памятуя о традиционном характере народного искусства, можно предположить, что сюжеты были те же, что и в более позднее время. Любое новшество в народном творчестве всегда возникало только в связи с какими-то важными событиями, находившими отражение в народном сознании. Однажды возникнув, художественные образы закреплялись и превращались в традицию.

Так, появившийся в глиняном промысле всадник-воин, который явно восходит к Перуну 1, славянскому языческому богу войны закрепился, утратив первоначальное значение, и дошёл до наших дней благодаря выдающимся победам российских воинов. В истории России ХIХ века войн было много, но главной из них несомненно стала победоносная война с Наполеоном, сделавшая русскую армию спасительницей не только Отечества, но и всей Европы. Память о таком выдающемся событии не могла не сохраниться в народном сознании, в том числе и в его художественной форме.

Если в дворянских семьях мальчики играли в войну оловянными солдатиками, которые практически точно воспроизводили военную форму того времени, то у крестьянских детей были глиняные игрушки-всадники. Они встречаются в глиняных промыслах практически всех российских регионов, но только в дымковском (Кировская область) и абашевском (Пензенская область) гончарных промыслах возможна атрибуция этих игрушек как условного изображения русских воинов начала ХIХ века.

И дымковская, и абашевская игрушка не предназначались только для жителей какого-то одного населённого пункта. По словам абашевского мастера Т. Н. Зоткина, свистульки были традиционным товаром на ярмарках по всей Пензенской губернии. Сам он не застал уже эти торжища, но слышал о них от отца: «Базары в старину разнились в днях. К примеру, в Керенске, нынешнем Вадинске, они собирались по четвергам, Наровчате – по пятницам, Нижнем Ломове – по субботам… Туда и везли крестьяне свои поделки. Иногда оптом сдавали их купцам» [46]. Эти купцы, очевидно, вывозили глиняные игрушки и в другие губернии, иногда за сотни вёрст от места изготовления. Похожим образом происходило распространение и дымковской игрушки, производство которой в 1880-е годы доходило до ста тысяч в год. И. Я. Богуславская пишет: «Их знали не только в пределах Вятской губернии, но вывозили в Москву, Оренбургскую губернию…» [154, c. 17]. Как видим, и объёмы производства, и география продаж На знаменитом Збручском идоле, датируемом IХ-Х вв. н. э., он изображён с мечом и конём.

См.: Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. – М.: Наука, 1981. С. 462.

свидетельствуют о большой популярности глиняной игрушки у провинциальных покупателей.

В Дымково появление игрушечного всадника – военного датируется концом ХIХ века [163, c. 55]. То, что это именно военный, говорят такие детали как кивер и эполеты. В других местностях головной убор лепят в форме шляпы, у дымковского же всадника не шляпа, а именно кивер – высокий головной убор с круглым дном, козырьком и различными украшениями. Так же ни с чем не спутаешь эполеты, выделенные на «плечах» игрушки золотой краской. И кивер, и эполеты – это детали формы, которые были введены в русской армии незадолго до Отечественной войны 1812 г., а отменены в 40-х и 50-х годах соответственно (сохранились только в парадной форме одежды). Значит, образ всадника в кивере и эполетах не мог появиться в дымковском гончарном промысле позже 40-х годов ХIХ в. А возникнув, он полюбился народу и перешёл в век ХХ. Если сравнить игрушку, вылепленную в 1933 г. [163, c. 54], с игрушкой-всадником ХIХ в., то станет ясно, что от своего более раннего «собрата» она практически ничем не отличается, разве что лучшей сохранностью раскраски (обе эти игрушки хранятся ныне в Художественно-педагогическом музее игрушки в г. Сергиев Посад Московской области).

Приведённый пример – далеко не единственный в этом роде. Знаменитая мастерица А. А. Мезрина, лепившая дымковскую игрушку в конце XIX – начале XX вв., создала несколько фигурок всадников в подобном стиле. Например, на фотографии, которую приводит Л.В. Дьяконов в своём альбоме «Дымковские глиняные расписные», мы видим не просто всадника, а военного – об этом говорят лепные эполеты у него на плечах, подчёркнутые золотом фольги. Именно эполеты, а не погоны. На голове у всадника слегка стилизованный, но вполне узнаваемый кивер с кокардой, то есть налицо признаки, характерные для формы кавалериста 1812 года [166, c. 38].

Такой тип всадника-военного, некоторые элементы мундира которого могут быть соотнесены с 1812 г., сохранялся в дымковской игрушке на протяжении всего прошлого века. Например, в работах Е.И. Косс-Деньшиной (1971 г.) [154, c.

123] и Е.А. Кошкиной (1930-е гг.) [154, c. 111] присутствуют и кивер, и эполеты.

Ещё один глиняный всадник, созданный Н. П. Порошиной во 2-й половине ХХ века, также изображён в кивере с кокардой, с эполетами на плечах, и с лампасами на брюках [166, c. 62]. Если бы не кивер, который в русской кавалерии был только у гусар, можно было бы предположить, что это казак лейб-гвардии Казачьего полка, т. к. красный мундир с эполетами и синие шаровары были формой этой воинской части [205, c. 80, 81]. Но казаки, участвовавшие в войне с Наполеоном, киверов не носили. Те, кто служил в лейб-гвардии Казачьем полку, носили высокие меховые шапки со шлыком и султаном, а в остальных полках Войска Донского - матерчатые шапки. То есть военный головной убор, бывший одной из самых привлекательных деталей игрушки, это результат смешения элементов различного реально существовавшего в начале ХIХ века обмундирования, волей мастера объединённых в одном художественном образе.

Объяснить этот эклектизм можно, на наш взгляд, следующим образом: для народного мастера было не важно, что на его всаднике красовались детали формы разных видов войск, главным было то, что они являлись отличительными признаками кавалерии. Игрушка должна была быть красивой, чтобы привлекать к себе внимание покупателя, поэтому в её украшении и использовались самые яркие и необычные детали, к которым можно отнести и кивер, и эполеты.

Видимо, с той же целью – украшения игрушки – на «ногах» всадника иногда рисовались лампасы, как на форменных казачьих шароварах.

Ещё одним провинциальным центром игрушечного промысла было село Абашево Наровчатского уезда Пензенской губернии. Гончарным делом здесь начали заниматься приблизительно в XVIII веке, когда в окрестностях села нашли очень эластичную и устойчивую к обжигу глину [172, c. 109-110]. Типичным примером абашевского всадника является игрушка начала ХХ в. из собрания Государственного Русского музея [154, c. 44-45]. На этом всаднике - те же детали обмундирования, что и на дымковских «воинах» – эполеты и кивер с кокардой.

Точно такие же свистульки до сих пор лепят в Абашеве. Самые известные из современных образцов выполнены народным мастером Т.Н. Зоткиным – провинциальным самоучкой, ставшим членом Союза художников СССР, чьи работы представлены в коллекциях отечественных и зарубежных художественных музеев [174, c. 178]. Среди созданных им гончарных шедевров немало всадников. Типичный абашевский «кавалерист», так же, как и дымковский наездник, изображается с лепными эполетами, пуговицами на мундире и кокардой на кивере, причём все лепные детали выделены золотом, так что не заметить их просто невозможно. Так же, как и у «дымки», и здесь обмундирование только намечено и крайне условно, но всё же его сходство с формой лёгкой кавалерии начала ХIХ века несомненно.

Откуда в сельском промысле Наровчатского уезда «богоспасаемой»

Пензенской губернии мог возникнуть такой образ кавалериста? Кто послужил моделью для абашевских крестьян-гончаров? Очевидно, в такой роли могли выступить сами участники сражений 1812 года. Как видно из исследования С. В. Белоусова «Провинциальное общество и Отечественная война 1812 года», в Пензенской губернии, очень маленькой по сравнению, к примеру, с соседними Симбирской и Нижегородской [150, c. 245], в октябре 1812 года было собрано довольно большое ополчение - 7336 ратников [150, c. 252]. К концу ноября были обмундированы и вооружены пиками 3 пехотных полка и 1 конный полк (кстати, пензенские конники-ополченцы носили головные уборы, напоминающие кивера), а общая численность ополчения составила уже 8 356 человек [205, c. 125].

Формировалось ополчение в Пензе, Саранске, Инсаре и других уездных городах губернии. Не был исключением и Наровчат. По данным на 30.06.1814 г. в состав 1-го ополчения из Наровчатского уезда поступил 371 ратник [150, c. 253]. Были пензенцы и в числе солдат, призванных в армию по рекрутскому набору.

С. В. Белоусову удалось установить имена «нижних чинов» - уроженцев Наровчатского уезда: каптенармус Афонасий Леонтьев – «сын священника села Большого Каурца», фейерверкер 2-го класса Ерофей Рагожин – «из крестьян помещицы Леонтьевой села Шагаева» [147, c. 35], фельдфебель 10-го егерского полка Астахов Иван Иудович – «из солдатских детей г. Наровчата», унтер-офицер Астраханского гренадерского полка Трифонов Абакум Трифонович – «из государственных крестьян с. Дратанского Майдана Наровчатского уезда», унтер офицер Сибирского гренадерского полка Никитин Спиридон Никитич – «из крестьян помещика Старогубского с. Веденяпино Наровчатского уезда» [148, c.

94]. Эти и другие неизвестные нам унтер-офицеры служили в гусарах, драгунах и тяжёлой кавалерии [147, c. 38], то есть местное население не понаслышке знало о военной форме образца 1812 года. Поэтому можно предположить, что именно вернувшиеся с Отечественной войны отставные солдаты и ополченцы и стали прообразом или источником абашевской игрушки-всадника.

Мнения об историчности абашевской глиняной игрушки придерживаются и искусствоведы - исследователи народных художественных промыслов. Так, один из известных собирателей игрушки Н.М. Церетелли написал об абашевских «свистунах» следующее: «Совершенно ясно, нельзя к русским игрушкам, особенно к игрушкам из дерева и глины, относиться только как к предметам детской забавы. Эти игрушки, безусловно, являются образчиками примитивной народной скульптуры. Почти всегда мастер переносит свои жизненные наблюдения (курсив наш – М.З.) на игрушки, и лишь условность навыка работы убирает реальность форм» [109, c. 237].

Поэтому можно с большой долей вероятности предположить, что тип глиняного всадника-воина сложился именно под влиянием победы в войне. Он символизировал в народном представлении воинов-освободителей – тех, кто с оружием в руках, не щадя живота своего, спасал Родину, и подвигами своими прославил победоносное русское оружие.

Война на долгие годы стала одной из главных тем русской народной художественной культуры. В той или иной степени ею оказались затронуты все жанры народного творчества, в том числе устное народное творчество, народная живопись и скульптура малых форм.

Из трёх рассмотренных жанров явно доминирует песенный фольклор.

Объясняется это простотой и доступностью этой формы народного искусства абсолютно для всех, для тех, кто обладал художественными способностями, и для тех, кто мог быть только заурядным потребителем.

Если для изготовления лубка или глиняной игрушки нужны были материал, инструменты и талант, то для исполнения народной песни это, в принципе, не требуется, в ней главное не красота формы, а глубина содержания. Этому критерию полностью соответствуют песни, посвящённые Отечественной войне 1812 г., мелодии которых давно забыты, а они по-прежнему живы и интересны и профессиональным исследователям, и дилетантам.

Таким образом, можно сделать следующие выводы.

Под влиянием военных событий 1812 года в фольклоре сформировались две тенденции: во-первых, старые традиционные сюжеты были переосмыслены и наполнены новым, современным для авторов – народных поэтов и сказителей – содержанием, взятым из рассказов участников войны, или из собственного опыта;

во-вторых, возникло несколько качественно новых тем, до этого в русском фольклоре не существовавших.

Первая тенденция представлена такими сюжетами как «Французский король пишет письмо Александру», «Девушка в плену у француза», «Кутузов (вариант:

Платов) допрашивает французского майора», «Платов в гостях у француза» и др.

Большинство из них возникло в XVII-XVIII столетиях, а некоторые ведут свою историю ещё с XII-XIII вв. Их объединяет то, что традиционный сюжет в них адаптирован к реалиям ХIХ в.: врагами Русской земли вместо традиционных татар или шведов являются французы, а главными героями становятся участники Отечественной войны 1812 года. В этом случае фольклорные сюжеты являются не просто описаниями тех или иных исторических событий, но приобретают характер символов.

Во второй сюжетной группе традиционная поэтика формально сохраняется, но основа повествования не имеет аналогов в фольклоре предшествующих столетий. В таких песнях как «Кутузов призывает солдат победить французов», «Битва с французами», «Француз похваляется Парижем», «Александр I обвиняет Наполеона», «Солдаты освобождают Смоленск», большинство из которых возникло в солдатском фольклоре, сказитель-солдат повествует о собственных впечатлениях от конкретных событий войны. Их новизна в сравнении с традиционными сюжетами, приспособленными к новой эпохе, заключается также в чёткости и красочности описания событий, в изобилии исторических подробностей, которое возможно, только если авторы песен были непосредственными участниками военных действий.

Общим же для всех песен, посвящённых 1812 году, является высокий патриотический пафос, который был немыслим в предшествующей народной поэтической традиции.


Общим является и то, что образы врагов-французов даны крайне схематично.

Так, в полоняночной песне французы, преследующие девушку, ничем не отличаются от татар. Да и «француз», у которого гостит М. И. Платов, не наделён никакими узнаваемыми чертами и характеристиками. Вообще более-менее конкретизированный образ врага-Наполеона в русской провинции «не прижился», поэтому и не нашёл отражения в песенном фольклоре. Лишь зная историю и сравнивая несколько вариантов одной песни из разных регионов России, можно понять, какие детали сюжета были утрачены, какой «неприятель вор-француз»

разорил Москву, в какого «француза» поселился «чёрт», родившийся на острове, и к какому «французу» мог ездить в гости М. И. Платов.

В русском фольклоре нет ни особой ненависти, ни особого интереса к врагам.

Несмотря на то, что во время войны французы воспринимались русскими людьми именно как враги и злодеи, и отношение к ним было соответствующее, в фольклорной традиции это практически не воплотилось: не зря безвестный автор тарханской песни говорит, что «в Париже народ умный», а война случилась по вине чёрта и «псов-начальников». Возможно, такое восприятие недавнего противника отразило своеобразную народную философию: много раз нападали разные супостаты на землю Русскую, да все сгинули, а Русь-матушка стояла и стоять будет. Что ж на них теперь злиться? После драки кулаками не машут.

Своеобразное и яркое отражение война с Наполеоном получила в народном изобразительном искусстве, прежде всего в печатных картинках, известных под названием «лубок». Именно простота и, в то же время, яркость лубочной живописи определила её первоначальные информативно-развлекательную и декоративную функции. Война добавила к ним ещё одну, важнейшую – идеологическую, пропагандистскую. В наибольшей степени она выполнялась «событийными» лубками, которые, прославляя победы русских войск и едко высмеивая врагов, должны были возбуждать в населении патриотические чувства, стремление защищать Родину от иноземных захватчиков.

Эти «военные» лубки можно разделить на две группы: «событийные» и «портретные». «Событийные» листы представляют отдельные эпизоды войны, а также карикатуры на французов. «Портретные» лубки – это условные изображения героев войны. Различие между этими двумя группами не только в сюжетах, но и в авторстве лубочных картинок. «Событийные» могут быть названы народными, скорее, по адресату, так как их авторами в основном были признанные столичные художники, которые, обращаясь к «низкому» жанру народной гравюры, отдавали дань героизму своих соотечественников, а может быть, выполняли определённый политический заказ. В отличие от этих профессиональных картинок, лубочные портреты создавались, вероятно, анонимными народными художниками, действовавшими в рамках изобразительной традиции, сложившейся ещё в XVII в. Представленные на них русские полководцы – это собирательный образ защитника земли Русской, хотя подписи и говорят об обратном. Но в этих наивных изображениях главным является не портретное сходство, а та героическая роль, которую эти исторические деятели сыграли в Отечественной войне. Именно в таких непрофессиональных лубках отразилось народное восприятие войны и её участников. И с этой точки зрения «портретные» лубки несут в себе не меньшую идеологическую нагрузку, чем «событийные». И те, и другие создавались «на злобу дня» и служили общей агитационно-патриотической цели.

Другим жанром народного изобразительного искусства, в котором нашли отражение военные действия 1812-1814 гг., был керамический промысел, а именно, изготовление глиняной игрушки.

Несмотря на то, что народная мелкая пластика была широко распространена в России, военная тематика в ней была уникальным явлением, бытовавшим на ограниченной территории нескольких провинциальных губерний.

Самые ранние сохранившиеся образцы датируются второй половиной ХIХ века. Но поскольку для народной культуры характерна традиционность, то есть сохранение в неизменном виде определённых стереотипов и правил культурной деятельности, то можно утверждать, что основные черты промыслов оставались практически неизменными во всё время их существования. Традиция обеспечивала содержательную преемственность культурно-исторического опыта, а значит, сохраняла и преемственность народной культуры. Поэтому мы можем с большой долей вероятности судить о сюжетах и форме старинных игрушек ХIХ века даже по работам мастеров второй половины века ХХ.

Свистулька-всадник – это традиционный мотив для русской глиняной игрушки ХIХ века. Она пользовалась большой популярностью в российской провинции, о чём свидетельствует повсеместное распространение этого типа игрушки, но её военная атрибутика сохранилась, очевидно, только в нескольких промыслах: в дымковском Вятской губернии, абашевском Пензенской губернии и, возможно, филимоновском Тульской губернии. Только здесь всадник представляет военного, а детали его обмундирования могут быть отнесены ко времени Отечественной войны 1812 года. Более того, в дымковском и абашевском промыслах с ХIХ в. отмечается такой тип игрушки, время происхождения которого по косвенным историческим фактам можно датировать 1-й четвертью ХIХ в. Это так называемый всадник на коне, одежда которого, в отличие от «конников» в гончарных промыслах других губерний, условно воспроизводит военную форму образца 1812-1814 гг.

Несмотря на условность и традиционный примитивизм изображения, эти детали на абашевской и дымковской игрушках вполне узнаваемы и поддаются атрибутированию, поэтому мы считаем, что глиняный «всадник-воин» - это не выдумка народных мастеров, а отражение тех знаний о русской армии начала ХIХ в., которые были почерпнуты жителями провинциальной глубинки из личного опыта.

Таким образом, появление в народной художественной культуре военных сюжетов не было случайным. Искусство как результат духовного производства возникает благодаря насущным духовным потребностям людей. Освобождение родины от иноземных захватчиков – это и была самая насущная потребность народа, удовлетворив которую, он увековечил память об этом событии всеми доступными ему художественными средствами: устным народным творчеством, народной живописью – лубком и народной глиняной скульптурой. А традиционализм и консерватизм народного искусства обеспечили этим артефактам, в которых отразились впечатления от победы в Отечественной войне, необычайно долгую жизнь.

Произведения неизвестных народных авторов можно считать прямой оценкой войны 1812 года, где каждый получил по заслугам: герои были воспеты, а враги посрамлены. Обращает внимание и то, что в сознании народа так и не сложился образ царя-освободителя (vox populi – vox dei). Не было и ярко выраженной ненависти к французской нации. Освободители – это те, кто с оружием в руках, не щадя живота своего, спасал Родину, а враги – те, кто развязал войну («псы-начальники», Наполеон, но не простые солдаты). Первым – слава, вторым – позор и насмешка, но не глумление.

Глава 3. Память о войне в провинциальном общественном сознании (по материалам прессы Пензенской губернии 1912 года) 3.1. Юбилейные торжества 1912 года и российское провинциальное общество Отечественная война 1812 г. оказала такое влияние на российскую духовную культуру, что память об этом событии не перешла в категорию прошлого, а десятилетиями сохранялась в общественном сознании как часть практически повседневного мировосприятия. Литература, живопись, декоративно-прикладное искусство, отчасти в силу идеологического заказа, отчасти по «велению души»

самих художников, продолжали прославлять людей и события Отечественной войны. Забыть о великой победе не давали и более чем скромные успехи Российской империи на внешнеполитической арене. Ни одна из войн ХIХ – начала ХХ веков не принесла российской армии побед, сравнимых с 1812 годом.

Конечно, с течением времени актуальность событий начала ХIХ века уменьшалась, но уйти на второй план им не позволяли юбилейные даты, празднование которых каждые 25 лет проходило преимущественно в столицах.

Что же касается провинции, то там эти «промежуточные» юбилеи отмечались достаточно скромно, по крайней мере, в Пензенской губернии следов их обнаружить не удалось.

Исключением стал 100-летний юбилей, празднование которого стало действительно всенародным. Разумеется, не последнюю роль в этом сыграла и обстановка в стране. Революция 1905-1907 гг., проигранная война с Японией и назревающая Первая мировая, требовали максимальной консолидации российского общества. Столетний юбилей победы над наполеоновской Францией должен был, по мысли власть придержащих, стать для общества консолидирующим фактором.

В данном параграфе содержатся результаты изучения празднования 100 летнего юбилея Отечественной войны 1812 г. в Пензенской губернии.

Юбилейные торжества, происходившие в этом среднестатистическом по всем параметрам регионе России, были типичными и для других мест Российской империи, следовательно, на частном пензенском примере, можно выявить общие черты, характеризующие восприятие провинциалами начала ХХ века событий столетней давности. В качестве источников были использованы статьи из газет «Пензенские губернские ведомости» и «Пензенские епархиальные ведомости», ранее практически не изучавшиеся 1.

Судя по материалам, публиковавшимся в губернских газетах, праздник должен был стать всенародным и по составу участников самих торжественных мероприятий и по тому, что к их организации планировалось привлечь самые широкие слои населения. Примером призыва к единению могут служить статьи в «Пензенских губернских ведомостях», содержащие рекомендации по участию в устройстве праздника, которые власти давали различным общественным организациям. Так, в одной из этих статей предлагается «биржевым комитетам, комитетам торговли и мануфактур, ремесленным и купеческим управам и купеческим обществам», а также торговцам и промышленникам на местах «сообщить свои предположения об ознаменовании упомянутого юбилея».


Участие промышленников и купцов в праздновании могло заключаться в «организации для служащих и рабочих соответствующих чтений, раздаче брошюр, устройстве даровых обедов, учреждении каких-либо учебных или благотворительных заведений и т.п.» [53]. Да и само «гражданское общество»

спешило проявить инициативу. К примеру, комитеты попечительства о народной трезвости приняли решение «отметить столетие Отечественной войны устройством для народа публичных чтений со световыми картинами в возможно большем числе пунктов» [59]. На этих чтениях должны были сообщаться биографические сведения об императоре Александре I и героях войны 1812 года.

Планировалось, что читальни-библиотеки комитетов пополнятся книгами, Некоторые из использованных нами материалов упоминаются в статье Л. М. Спиридоновой «Празднование столетнего юбилея Отечественной войны 1812 года в Пензенской губернии (по материалам периодической печати)». См.: Материалы всероссийской научно-практической конференции «Моя Малая Родина». Выпуск 6 / Под общей редакцией кандидата исторических наук В. Е. Малязёва. Степановка – Пенза, 2009. С. 235-240.

брошюрами и картинами, которые должна будет издать к юбилею редакция газеты «Сельский вестник». К сожалению, судя по имеющимся в нашем распоряжении источникам, ничего из вышеуказанного в Пензенской губернии осуществлено не было.

Тем не менее, подготовка к юбилею с помощью печатного слова велась достаточно активно. Так, зримым свидетельством интереса к событиям 1812 г.

российского общества в целом и российской провинции в частности являлись многочисленные издания литературных произведений на тему Отечественной войны. Книги эти не только продавались в книжных лавках, но и распространялись по подписке. Реклама таких подписных изданий публиковалась в газетах, в частности, в «Пензенских епархиальных ведомостях». Например, сообщалось, что в сборнике романов и повестей «Свет» запланировано издать «Записки кавалерист-девицы Дуровой». Кроме того, специально для этого сборника некто М. Э. Никольский написал роман «По следам великого Наполеона», в котором собирался показать читателям «могущество и величие души русского народа и его державного вождя императора Александра I» [84].

Более масштабным было многотомное подписное издание «Юбилей», приуроченное к 100-летию Отечественной войны. В него входили: роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в 6 томах с иллюстрациями знаменитых художников того времени, 4х-томные «Мемуары Наполеона» о войне 1812 г., дневники М. И. Кутузова и М. Б. Барклая-де-Толли, записки маршала Нея «За кулисами интриг Наполеона», письма митрополита Филарета об Отечественной войне, биографические работы «Император Александр 1-й» и «Партизан Фигнер в 1812 г.», роман Хрущова-Сокольникова «Ужасы войны 1812 г.», а также «Альбом Отечественной войны» из ста картин и три отдельные картины – «Бородино», «Пожар Москвы» и «Въезд императора Александра I-го в Париж» [85]. Однако, как нетрудно догадаться, стоили эти книги весьма недёшево, и большинство жителей российской провинции не могли позволить себе такую роскошь. Куда доступнее были дешёвые газеты, издававшиеся большим по тем временам тиражом.

Непосредственная подготовка к празднованию 100-летнего юбилея Отечественной войны в Пензенской губернии началась в июне 1912 г. О том, как она шла, можно судить по опубликованной 2 июля в «Пензенских губернских ведомостях» заметке следующего содержания:

«3 сего июля, в час дня, в квартире Пензенского Губернатора имеет быть совещание по вопросу о праздновании столетия Отечественной войны, которое должно состояться в августе месяце настоящего года.

На совещание приглашены начальствующие лица разных ведомств, городских и общественных управлений и организаций для обсуждения общих действий при торжественном праздновании юбилея» [52].

Удивляет не только то, что менее чем за два месяца до праздника ещё не существовало конкретного плана торжеств, но и то, что к этому времени в Пензе не была даже создана специальная комиссия, которая занималась бы его организацией. Впрочем, кое-какие вопросы, связанные с августовскими торжествами, в Пензе решались в рабочем порядке. В частности, велись поиски пензенцев – потомков участников Отечественной войны, которых организаторы столичных юбилейных мероприятий приглашали принять участие в праздновании 100-летия победы над Наполеоном в Москве. Так, 3 июля 1912 г. в «Пензенских губернских ведомостях» было опубликовано обращение под заголовком «От Канцелярии Пензенского губернатора». В нём говорилось, что «прямые потомки (мужского пола) генералов и штаб- и обер-офицеров, принимавших участие в Бородинском сражении, имеют право участвовать в юбилее этого сражения, имеющего быть 26 августа текущего года на Бородинском поле, прямые же потомки [мужского пола] (так в оригинале. – М.З.) прочих генералов и штаб- и обер-офицеров, бывших участниками Отечественной войны, получают такое же право на участие в торжествах, имеющих быть в городе Москве» [70]. Для включения в состав делегации следовало подать в канцелярию пензенского губернатора заявление с указанием личных данных, а именно фамилия, имя, отчество, чин, звание, должность, адрес, а также сведения о предке – участнике Отечественной войны с обязательным документальным подтверждением родства.

После проверки всех данных заявитель получал право участвовать в столичных юбилейных торжествах [70], и, очевидно, документ, это право подтверждающий.

В дальнейшем эта информация была продублирована в «Пензенских губернских ведомостях» от 5 июля, но уже в виде официального объявления на первой полосе [71]. Предпринятый таким образом розыск оказался весьма эффективным – уже 9 июля в «Пензенских губернских ведомостях» были обнародованы первые данные о потомках участников войны. В этот список вошло немало представителей дворянских фамилий – «Д. К. Гевлич, А. К. Гевлич, В. А. Гевлич, Д. А. Панчулидзев, К. С. Мосолов, П. Н. Брюхатов, Н. В. Хвощинский, Д. Н. Беляев, Ф. Ф. Соковнин, С. Ф. Соковнин, А. Г. Габбе, М. Н. Беляев, С. Н. Беляев, А. С. Мосолов, К. С. Мосолов, Д. Н. Дубовицкий, В. Д. Бибиков, Н. Н. Шпейгер, А. Д. Панчулидзев, Н. Д. Панчулидзев» - всего 21 человек. Однако дворянами, на которых, собственно, и была рассчитана эта «программа», дело не ограничилось. В той же заметке сообщается, что «среди инородческого населения Пензенской губернии, в Чембарском уезде, оказалось в двух мордовских семействах три внука – потомка участников Отечественной войны, в 13-ти татарских семействах десять сыновей и девятнадцать внуков;

среди волостных старшин – Торкин, Владыкинской волости» [79]. Очевидно, что в данном случае речь идёт о потомках «нижних чинов» или унтер-офицеров, но губернатор в решении возникшего казуса проявил неожиданный демократизм, постановив, что «как потомки участников Отечественной войны все эти лица, если пожелают, могут участвовать в августовских торжествах в Москве» [79]. Таким образом, к участию в столичном праздновании было допущено 54 пензяка, хотя не все они воспользовались этим правом. Как сообщают «Пензенские губернские ведомости» от 29 июля, «начальник казённой Сызрано-Вяземской железной дороги обратился к пензенскому губернатору с просьбой о сообщении ему сведений о том, сколько, когда и в каком классе поедет в Москву волостных старшин и представителей инородческого населения для участия в торжественных празднованиях столетия Отечественной войны». Судя по всему, путевые издержки отпугнули многих потенциальных делегатов, поэтому в той же заметке упоминается, что «из волостных старшин Пензенской губернии предполагает ехать на торжества только один» [49]. В дальнейшем, 19 августа, в «Пензенских губернских ведомостях» появилось уточнение о составе пензенской делегации на бородинских торжествах – в неё вошли губернский предводитель дворянства Д. К. Гевлич, председатель губернской земской управы князь Л. Н. Кугушев, и уже упоминавшийся волостной старшина Владыкинской волости Торкин [83]. Таким образом, делегация состояла всего из трёх человек.

Одновременно с поиском потомков участников Отечественной войны шёл и сбор сведений о самих победителях Наполеона. Результаты этих разысканий публиковались в газетах. К примеру, 12 августа в «Пензенских губернских ведомостях» появилась заметка «К воспоминанию об Отечественной войне», посвящённая участникам войны 1812 г. из Инсара. Несмотря на то, что в Инсаре к тому времени уже «не осталось в живых ни одного участника Отечественной войны и даже современников этой славной годины», удалось установить имена уроженцев города, служивших в 1812 г. в действующей армии. Это были солдаты Н. А. Булычёв, Глухов, И. С. Комиссаров, И. М. Краснорепов, Курмышев, А. Максимов и Ефрем Степанович (фамилия не указана), а также офицеры М. Трофимов и К. М. Толоконников. В статье кратко рассказывалось о жизни Ефрема Степановича, который, по свидетельствам горожан, прожил 120 лет, поступив на военную службу в сорокалетнем возрасте ещё при Екатерине II и прослужив 4 десятилетия, хотя, возможно, здесь имеет место ошибка респондентов. Автор заметки оставил нам и описание места захоронения подпоручика К. М. Толоконникова на инсарском городском кладбище [63].

Таким образом, поисковая работа приносила конкретные плоды, подтверждая общественный интерес к событиям 100-летней давности и благодарную память потомков. Свидетельством этого может служить и опубликованное 22 августа в газете «Пензенские губернские ведомости» официальное объявление пензенского губернатора о предоставлении во время городских празднеств 26 августа почётных мест потомкам героев Отечественной войны по мужской и женской (выделено нами. – М.З.) линиям. О своём праве на такие места желающим следовало заявить в губернаторскую канцелярию [72] 1.

И действительно, таких в Пензе и губернии нашлось немало. В заметке, опубликованной в «Пензенских губернских ведомостях» 26 августа корреспондент сообщил, что на юбилейных мероприятиях «на почётной трибуне будут присутствовать следующие лица, потомки героев войны 1812 года и сподвижников Императора Александра Благословенного: А. А. Гевлич, С. В. Гевлич, Ю. В. Герман, В. А. Герман, полковник А. В. Мезенцев, П. А. Панчулидзев, П. В. Иванов, Н. А. Иванова, В. В. Сабуров, Н. В. Арапова, В. А. Оппель, П. С. Горсткин, Г. Д. Данилевский, М. Р. Данилевская, К. В. Гевлич, Н. Д. Захарьин, А. В. Олферева, О. М. Рыбницкая, К. Я. Гранкин, Л. П. Пионова, И. П. Войденов, О. С. Руднянская, А. А. Ершов, М. И. Тищевский, А. А. Штукенберг, К. М. Салтыков и другие лица» [78]. Перечень этот, по всей видимости, был предоставлен журналистам в канцелярии пензенского губернатора, куда, как упоминалось выше, потомкам участников Отечественной войны, желающим получить почётные места на торжестве, предлагалось подать заявки. Провинциальное празднование, как видно из этого списка, отличалось большей демократичностью, чем столичное, на котором в качестве почётных гостей могли присутствовать лишь «прямые потомки (мужского пола)»

участников войны [70], и ни о потомках по женской линии, ни о женщинах, чьи предки участвовали в войне с Наполеоном, даже речи не шло.

Но эти меры являли собой только подготовительную работу. Для организации полномасштабного праздника необходима была официальная программа. И пензенская общественная мысль создала целых три такие программы. Первая была опубликована 17 июля [76], вторая – 11 августа [67], и третий, окончательный вариант увидел свет накануне торжеств 24 августа [77].

Эти программы неравноценны. В первой намечался план празднования юбилея От Пензенского Губернатора // Пензенские губернские ведомости. 1912. 22 августа. Здесь Пенза оказалась буквально «впереди планеты всей», фактически уравняв женщин с мужчинами в правах на славу предков! До предоставления правового равенства бывшим подданным Российской империи женского пола оставалось ещё целых 5 лет.

для всей губернии. Вторая вычленяла из него только то, что должно было быть осуществлено в губернском городе 1. Третья представляла собой расширенный и уточнённый перечень торжественных мероприятий в Пензе.

В первоначальном варианте программы юбилея в Пензе и Пензенской губернии, опубликованном в «Пензенских губернских ведомостях» 17 июля, датой праздника устанавливался день Бородинского сражения – 26 августа (так же, как и в столицах). Очевидно, что в глазах россиян начала ХХ века битва при Бородине по-прежнему была главным триумфом русского оружия и переломным моментом в Отечественной войне, поэтому всенародное празднование 100-летия победы над Наполеоном приурочивалось именно к Бородинской победе, а не к датам, связанным с окончательным изгнанием французской армии.

Программа юбилейных мероприятий в Пензе была весьма насыщенной.

Вечером 25 августа во всех церквах должны были пройти всенощные с панихидами по погибшим в Отечественной войне. Мероприятия 26 августа открывались торжественными богослужениями;

затем предполагался «парад всем находящимся в городе войскам при участии воспитанников мужских учебных заведений». Особые почётные места во время торжества отводились «потомкам особо отличившихся участников Отечественной войны». Днём в Дворянском Собрании должен был пройти торжественный акт «с лекцией, посвящённой выяснению значения для России столетия Отечественной войны и тогдашнего подъёма патриотизма». «Лекции, посвящённые памяти войны 1812 года с туманными картинами» были запланированы также «в учебных заведениях, Городской Управе, театре имени В. Г. Белинского и других учреждениях». Затем наступал черёд народных гуляний. Вечером Драматический кружок имени В. Г. Белинского давал торжественный спектакль, видимо, на сюжет, связанный с В частности, много внимания уделялось общественным увеселениям. Так, в программе содержалось указание городской администрации по поводу устройства на Ярмарочной площади помоста, на котором 26 августа должен был совершаться молебен и находиться места для представителей администрации и потомков героев Отечественной войны, приглашения трёх военных оркестров «для игры во время народных гуляний в парке Белинского, на Лермонтовском и Пушкинском скверах», и устройства фейерверка. Пензенские губернские ведомости. 1912. 25 августа.

Отечественной войной. Далее следовали фейерверк, вновь гулянье с музыкой «в садах и скверах», «лекция, посвящённая памяти 1812 года для народа на площади с туманными картинами» и «бесплатная раздача памяток, посвящённых Отечественной войне» 1.

В уездных городах праздновать планировалось значительно скромнее.

Обязательными были лишь 3 пункта: всенощная с панихидой вечером 25 августа, торжественное богослужение утром 26 августа и «устройство лекций по возможности с туманными картинами, для ознакомления городского населения с выдающимися эпизодами Отечественной войны и её значения для России» [76].

Основываясь на общегубернской программе, в уездных городах были утверждены собственные планы юбилейных мероприятий. В них нет почти ничего, что отличалось бы от рекомендованного. Это видно на примере программы торжеств в заштатном городе Троицке (ныне – село Ковылкинского района Республики Мордовия), опубликованной в «Пензенских губернских ведомостях» 13 августа. На 25 августа были запланированы всенощная с панихидой по погибшим в Отечественной войне, на 26 августа – торжественное богослужение в церкви, затем – молебен в здании городского управления и раздача учащимся брошюр о войне 1812 г. [68]. Что касается сельской местности, то торжественные мероприятия здесь ограничивались богослужебными мероприятиями, однако отдавать об этом специальное распоряжение ни церковные, ни светские власти не сочли нужным.

Обращает на себя внимание большое количество историко-просветительских мероприятий. Лекции, посвящённые Отечественной войне, были неотъемлемой составляющей праздника во всех городах губернии. Причём просветительская деятельность, приуроченная к юбилею, началась задолго до принятия программы празднования юбилея. Например, 25 июня состоялась лекция об Отечественной войне для стражников 1-й очереди лагерного сбора Пензенской губернии. Читал её, правда, не специалист по военной истории (едва ли такового можно было Не совсем ясно, о каких именно «памятках» идёт речь;

это могли быть как брошюры, так и мелкие сувениры.

найти в те годы в Пензе), а помощник начальника Пензенского губернского жандармского управления, но зато рассказ его для большей красочности и облегчения восприятия сопровождался демонстрацией «картин» (не вполне ясно, имеются в виду световые диапозитивы или крупноформатные иллюстрации на бумаге) на сюжеты Отечественной войны [61]. Очевидно, что целью этих научно популярных лекториев было не только просвещение, но и создание в обществе необходимого в то время идеологического настроя: по мысли властей, рассказы о патриотическом порыве, охватившем страну в 1812 г., должны были сплотить общество после недавних военных поражений и революционных потрясений в преддверии новой войны «за веру, царя и Отечество».

Кроме формирования делегации на празднование юбилея в Москве к середине августа был решён и вопрос о «депутации для присутствования при поднесении Его Императорскому Величеству в доме Российского дворянства Общедворянского стяга по поводу празднования столетнего юбилея Бородинской битвы». Пензенское Дворянское собрание, решавшее вопрос об избрании депутации, «признало весьма желательным участие в сказанном подношении, независимо от губернского предводителя дворянства четырёх дворян Пензенской губернии и уполномочило для сего предводителей дворянства – пензенского А. Н. Селиванова, нижнеломовского В. Д. Бибикова и дворян Н. И. Мясоедова и А. А. Оппель, правнука известного участника и историка Отечественной войны, тяжело раненого под Малым Ярославцем». О решении Дворянского собрания пензенский губернский предводитель дворянства Д. К. Гевлич сообщил пензенскому губернатору, который, видимо, утвердил его, поскольку сообщение о составе делегации было 17 августа опубликовано в «Пензенских губернских ведомостях» [57].

Приближение торжественной даты ощущалось и в культурной жизни губернского города. Это видно на примере театральной хроники. Так, за 10 дней до годовщины Бородинского сражения, 16 августа, состоялся бенефис актёра Пензенского Народного театра Д. Ф. Константинова. Для постановки по случаю бенефиса была выбрана пьеса Л. А. Львова «Война и мир». Как сообщали «Пензенские губернские ведомости», постановка «собрала переполненный театр зрителей. Бенефициант выступил в роли графа Пьера Безухова и при появлении на сцене был встречен аплодисментами» [33]. Можно с большой долей вероятности предположить, что ажиотаж вокруг бенефисного спектакля был не в последнюю очередь вызван удачным выбором пьесы, отвечающей тематике юбилейного года.

Этот успех, вероятно, стал причиной того, что главный режиссёр и актёр Драматического кружка им. В. Г. Белинского Н. В. Лирский-Муратов для своего собственного бенефиса, состоявшегося 23 августа, также выбрал спектакль на околоюбилейную тему – «комедию Германа «Наполеон и Жозефина». Сказать, что этот спектакль повторил успех «Войны и мира», мы не можем. Напротив, судя по крайне скудному освещению данного представления в прессе [44] можно предположить, что комедию, весьма опосредованно связанную с темой Отечественной войны, зрители встретили прохладно. Героические события российской истории будоражили воображение людей неизмеримо больше, нежели перипетии личной жизни французского императора, проигравшего войну.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.