авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

Иэн Лесли

Прирожденные лжецы. Мы не можем

жить без обмана

«Прирожденные лжецы. Мы не

можем жить без обмана /

И. Лесли »: РИПОЛ классик;

Москва;

2012

ISBN 978-5-386-04022-2

Аннотация

Книга Иэна Лесли «Прирожденные лжецы» раскрывает нам все тайны обыкновенного обмана — той случайной или хорошо продуманной, невинной или коварной, жестокой или вполне безобидной лжи, с которой мы, сами того не подозревая, постоянно сталкиваемся в нашей повседневности.

Лесли доказывает, что ложь играет весьма важную роль в нашей жизни. А самое главное (о чем мы с вами вообще никогда не задумывались!), автор обращает наше внимание на тот неоспоримый факт, что ложь является уникальной человеческой способностью.

Благодаря этому революционному исследованию вы узнаете все о предмете, начнете разбираться во всех нюансах лжи, поймете, почему мы просто не смогли бы жить и комфортно существовать в социуме без обмана. А главное, вы научитесь легко распознавать любую, даже самую изощренную ложь и противостоять ей.

И. Лесли Прирожденные лжецы. Мы не можем жить без обмана Посвящается Эллис Из-за лжи человек, каким он был, исчезает, уничтожая свою гордость и свое достоинство.

Иммануил Кант, «Основы метафизики нравственности»

Без лжи человечество погибнет от отчаяния и скуки.

Анатоль Франс, «Жизнь в цвету»

То, во что ты веришь, не может быть ложью.

Джордж Констанца, герой сериала «Сайнфелд»

Предисловие Змей соблазнил меня, и я вкусила запретный плод.

Ева Библия учит нас тому, что именно она привела человека к грехопадению. Многие, начиная с Канта и кончая Опрой, недвусмысленно порицают ее. Мы учим своих детей никогда не пользоваться ею. Она — искажение фактов, заблуждение и бич человечества.

Есть лишь немногое, что мы ненавидим больше нее — ЛЖИ.

Хотя, конечно, лжецы — это всегда другие люди, то есть не мы сами. Бывшие любовники, разочаровавшиеся в своих чувствах, обвиняют друг друга в изменах и обмане;

избиратели уверены в том, что политики говорят больше, чем делают;

верующие винят безбожников, что те ненавидят правду, в то время как атеисты утверждают, что церковники увековечили самую большую ложь в истории человечества. И не важно, какую сторону вы занимаете в этих спорах, потому что главное правило этой игры таково: Я говорю правду, ТЫ своими домыслами сбиваешь меня с толку.

Если отставить в стороне воровство, изнасилования или убийства, ложь, не менее противная людям, — это именно то преступление против морали и нравственности, которое регулярно совершает каждый из нас. Американский психолог Белла де Пауло провела эксперимент, в ходе которого попросила 147 человек в течение одной недели вести своеобразный дневник общения с другими людьми и записывать каждый случай, когда им приходилось вводить кого-то в заблуждение. Результаты эксперимента показали, что, по самым скромным подсчетам, принявшие участие в эксперименте отклонялись от истины в среднем 1,5 раза в день. Другой исследователь, Роберт Фельдман1, подсчитал, что люди, которые только что познакомились, успевают приукрасить что-то в своей речи около трех раз в течение десяти минут.

Мы, несомненно, грешим против истины, отвечая «Все в порядке» на вопрос «Как дела?», когда на самом деле нам грустно или плохо. Мы привираем, говоря «Какой прекрасный ребенок!», хотя в душе удивляемся его сходству с каким-нибудь инопланетным пришельцем. Мы готовимся солгать, еще даже не сорвав оберточную бумагу со статуэтки принцессы Дианы (которая, конечно, была сделана в Китае), преподнесенной в подарок нашей тетушкой. Многим из нас приходилось симулировать гнев, печаль, возбуждение и даже говорить «Я тебя люблю», когда на самом деле это было далеко не так. Более того, большинству из нас хотя бы раз в жизни приходилось с энтузиазмом хвалить чьи-нибудь кулинарные «таланты». Мы просим наших детей, чтобы они с улыбкой поблагодарили бабушку за то, что она подарит им на день рождения мыло на веревочке, а иногда даже добавляем строго, что, если они этого не сделают, Дед Мороз ни за что не принесет им подарков на Новый год. «Лгут все, — говорит нам Марк Твен. — Каждый день, каждый час, во сне и наяву, в своих мечтах, в момент радости и даже в момент скорби».

Но мало того что мы допускаем такие вот небольшие исключения из правила о том, что ложь это плохо, подчас мы всецело одобряем ее. Когда врач сообщает овдовевшему мужчине, что его жена сразу погибла на месте аварии, вместо того чтобы сказать правду о том, что последние минуты ее жизни были наполнены мучениями, мы восхищаемся его деликатностью и умением сострадать. Когда тренер футбольной команды в перерыве говорит игрокам, что он верит, что они еще могут отыграться за два забитые в их ворота мяча, даже если он сам уже потерял всякую надежду, мы говорим, что он — несомненный лидер, способный воодушевить кого угодно (по крайней мере, если его команда все-таки одержит победу).

Так же одобряем мы и ту ложь, которая помогает нам стать ближе друг другу. Когда мы говорим «спасибо» кому-то, к кому мы и правда питаем искреннюю благодарность, то это не столько правило хорошего поведения, сколько душевный порыв. Хорошие манеры нужны именно в тех случаях, когда нам приходится сказать что-то, к чему на самом деле мы не очень-то расположены. Мы называем это «белой ложью», ложью хорошего тона;

но если бы нас попросили сказать, что именно обеляет ложь, мы очень скоро запутаемся в определениях и противопоставлениях.

*** Ложь — явление, которое не стоит на месте, и в последние годы многие ученые, специализирующиеся в различных областях знаний, увлеклись исследованиями ее сложной и неоднозначной роли в нашей жизни. Одни из них наблюдали за поведением детей, 1 Американский ученый, профессор Массачусетского университета. — Примеч. пер.

пытающихся кого-то обмануть, другие занимались исследованием процессов, происходящих внутри человеческого мозга в минуты, когда человек говорит неправду, третьи сравнивали наше хитроумное поведение с повадками наших ближайших родственников среди млекопитающих. И то, что им удалось узнать, может сильно поколебать наши обыденные представления о неправде. Когда я начал изучать это тему, мне казалось, что человеческая склонность к искажению фактов — не что иное, как небольшая слабость характера, который когда-нибудь должен укрепиться, но оказалось, что именно ложь во многом продвигала вперед эволюцию нашего вида. Я думал, что знаю, как распознать лжеца, но и в этом я ошибался. Я предполагал, что потребность в отклонении от истины — это признак психического расстройства, но обнаружил, что некоторые люди, умеющие хорошо врать, гораздо более уравновешены, чем многие из нас. Я искренне верил в то, что всегда был предельно честен с самим собой, но понял, что это никому не по силам. Я усвоил, что самообман иногда необходим даже более, чем мы привыкли думать, и что он ведет к успеху на работе, хорошему самочувствию и прекрасным отношениям с окружающими. Я понял, что без наших уловок, а то и прямого обмана мы становимся больными, впадаем в депрессию и даже можем сойти с ума.

Проще говоря, ложь не так уж противна нашей природе, а скорее является ее неотъемлемой частью. Способность намеренно вводить кого-либо в заблуждение и распознавать обман — исключительно человеческое свойство, которое играет роль абсолютно во всех наших отношениях. И наверное, невозможно представить человеческое общество или понять самого себя без понимания того, что такое ложь.

В качестве эпиграфа я процитировал Еву, впервые поднявшую перст осуждения в садах Эдема. Но кто же лжец в этой ситуации? Это не Змей. Он всего лишь вдохновляет молодую пару вкусить от запретного плода. И если в этой ситуации кто-то и лжет, то это… Он.

Именно Бог говорит Адаму и Еве, что они умрут в тот день, когда нарушат запрет и попробуют яблоко. И однажды они действительно пренебрегли этим запретом, но не упали замертво. Возможно, такая ложь — лицемерный поступок. А если сам Бог не может обойтись без того, чтобы порой отклониться от истины, то способны ли на это мы?

Глава Хитроумное животное Чем наш интеллект обязан обману Огромное значение имеет не только мораль, но и борьба за выживание.

Георг Штайнер, «После Вавилонского столпотворения»

В романе Даниэля Дефо «Робинзон Крузо», написанном в 1719 году, главный герой оказывается в одиночестве на необитаемом острове. Выживет ли он, напрямую зависит от его способности к быстрому освоению некоторых технологических навыков, ведь ему необходимо было позаботиться об укрытии, добыче еды и защитить себя от множества внешних опасностей. Крузо вырыл себе пещеру и смастерил примитивные инструменты из камня и дерева. Он охотился, пас диких коз, выращивал кукурузу и даже освоил гончарное дело. В течение первых лет, проведенных на острове, его единственным компаньоном был попугай. Только лишь через пятнадцать лет после кораблекрушения Крузо встретил дикаря Пятницу, которому он помог скрыться от аборигенов с другого острова. Вскоре он научил Пятницу говорить по-английски и обратил его в христианство. Вместе они спасли от дикарей других пленников и начали строить небольшое общество.

Чуть позже историю, в чем-то схожую с историей Робинзона Крузо, изложили ученые, занимающиеся вопросом развития человеческого разума. По их версии, люди развили свою силу и разум в процессе приспособления к окружающей среде, а именно, когда начали использовать привычные для них объекты окружающего мира — камни, например, — в совершенно новых целях, в частности для изготовления орудий труда. Тогда же они научились по-новому владеть своим телом. Со временем путем естественного отбора природа выбрала тех, кто был наиболее приспособлен для выживания, и человеческий мозг начал интенсивно развиваться.

Вполне понятно, почему эта версия нашла горячих сторонников: она представляет нас, людей, как благородный, многоопытный и сильный вид, и мы просто не можем не гордиться этим. Но тем не менее такое положение вещей не дает сколько-нибудь внятного объяснения тому, откуда у нас такие неординарные психические возможности.

Безусловно, человеческий мозг — самое восхитительное творение эволюции, но вместе с тем и самое загадочное. Между полутора- и двумя миллионами лет назад мозг наших предков начал увеличиваться с довольно приличной скоростью. Размер мозга у гоминидов составлял примерно одну треть от размера мозга современного человека. Ученые никогда до конца не были уверены — почему. Мозг поглощает пятую часть всей потребляемой организмом энергии, несмотря на то что его масса сравнительно невелика. Большому мозгу требуется больше пищи, а больше пищи означает больше риска, так что наш разум — довольно опасная роскошь.

Сложно объяснить, почему наш мозг стал больше мозга обезьян. Люди жили с обезьянами в одной и той же окружающей среде, и наши ДНК схожи на 98 процентов, но, тем не менее, в развитии мы оставили приматов далеко позади. Это все равно что наблюдать за близнецами Тоби и Сарой, наделенными абсолютно одинаковыми способностями, и особое внимание уделять их успеваемости в школе. И вот вдруг выясняется, что Тоби ушел далеко вперед: он без запинки отвечает на самые сложные вопросы и блестяще сдает каждый экзамен. Если парень при этом не жульничает, остается только удивляться.

В последние десятилетия появилось новое объяснение происхождения нашего высокого интеллекта — объяснение, в основе которого лежит предрасположенность к обману. Семя этой теории было посеяно ученым, который пришел к выводу, что рассказ о Робинзоне Крузо не принимает во внимание крайне важный момент: наличие других людей.

Николас Хамфри2 — довольно редкий представитель современного научного сообщества: он один из тех, кого называют универсалами. Несмотря на то что его интерес в основном направлен на изучение функций человеческого мозга, он сознательно не ставит четких границ между различными научными дисциплинами и не имеет склонности проводить мучительную и кропотливую работу в эмпирических исследованиях одной единственной темы. Его modus operandi3 — совершить вмешательство в определенную область знаний, перефразировать вопрос, который ставили перед собой исследователи данной темы, и предложить смелый ответ на него. Затем он двигается дальше, а его коллеги могут рассматривать гипотезу и подбирать доказательства — что обычно и происходит, — прежде чем прийти к заключению, что Хамфри был прав.

В 1976 году Хамфри, в свойственной ему манере, вмешался в дебаты об эволюции человечества. В статье «Социальная функция интеллекта» он подверг сомнению традиционные представления о том, что человеческий интеллект начал развиваться во время схватки наших предков с природой. По словам Хамфри, мы неправильно поняли историю о Робинзоне Крузо. Мы полагали, что самым сложным испытанием для него было многолетнее одиночество. Но вполне вероятно, что именно появление в его жизни Пятницы сыграло роль спускового крючка для дальнейшего развития его интеллекта. Крузо пришлось научиться (а точнее, переучиться) жить бок о бок с другим человеком: общаться и помогать равному существу. Пятница был невероятно предан и верен ему, но что, если сам Робинзон не был 2 Психолог-аналитик, профессор Лондонской школы экономики. — Примеч. пер.

3 Образ действия, метод (лат.).

готов доверять своему компаньону? А что, если бы рядом с ним в то же самое время появились дикари Понедельник, Вторник и Среда, не говоря уже о прекрасной дикарке Четверг?

По мнению Хамфри, сложно поверить, что наши предки развили свой интеллект только потому, что им приходилось справляться с проблемами выживания в окружающей среде.

Несомненно, изготовление примитивных орудий труда требует определенного уровня развития, равно как и привычка залезать на дерево при появлении хищника, но ни то, ни другое не требует особой изобретательности. Не исключено, что отдельные представители вида могли додуматься до этого случайно, в то время как остальным оставалось всего лишь копировать их действия или поведение. Однако некоторые виды, включая наш собственный, обрели способность предвидеть события и рационализировать свои рассуждения — то есть развили в себе то, что Хамфри назвал «творческим интеллектом». Мы можем «увидеть»

события до того, как они произойдут, а потом, если повезет, воплотить их в жизнь. Откуда взялась эта способность к предвидению? Вероятно, говорит Хамфри, она произрастает из проблем, связанных с общественной жизнью в период палеолита.

Группы, в которых жили люди и их непосредственные прародители, в отличие от групп обыкновенных приматов, были гораздо больше и сложнее по своей структуре. Это обеспечивало большую безопасность и сплоченность, но вместе с тем и рождало дух состязательности. Каждый член первобытной общины в целях выживания и процветания полагался на своих соплеменников. Вместе с тем он должен был знать, как перехитрить их, — или, по крайней мере, избежать того, чтобы кто-то перехитрил его самого в борьбе за пропитание или обладание самкой (самцом). В такой ситуации выживание стало сродни соревнованию тактик, в котором приходилось думать на два шага вперед и при этом помнить обо всем, что уже случилось. Это значит, что нужно было иметь неплохую память на лица, чтобы помнить, кто и как поступил с тобой этим утром или на прошлой неделе, кто твой друг, а кто твой враг. В свою очередь, это подразумевало необходимость думать о последствиях своего поведения с другими и о возможном отсроченном влиянии этих последствий. И все это нужно было делать в неоднозначной, непрерывно меняющейся ситуации.

Предположение Хамфри заключается в том, что общественная жизнь требует гораздо большей изощренности, чем обыкновенное приспособление к окружающей среде. В самом деле, ведь деревья не двигаются, а скалы не плетут заговор с целью отнять у тебя пропитание. Когда наши предки вышли из лесов на открытую равнину, навыки их социальной жизни объединились со сложными задачами, поставленными перед ними новой средой обитания, а потому оставалось рассчитывать только на дальнейшее интеллектуальное развитие. Таким образом на свет появился Homo Sapiens.

Именно этой точки зрения и придерживается Хамфри.

*** Годами гипотеза «социального интеллекта» была всего лишь противоречивой теорией, для которой многие пытались отыскать доказательства. Статья Хамфри была перчаткой, брошенной биологам, но эта перчатка пролежала на полу нетронутой до 1980 года. Именно тогда Ричард Брн и Эндрю Вайтен решили принять вызов. В то время они были молодыми приматологами из шотландского Университета Святого Эндрюса, пытающимися завоевать себе доброе имя в научном сообществе. Поставив перед собой цель подтвердить или опровергнуть смелую гипотезу Хамфри, они сосредоточились на определенном аспекте социального поведения — обмане.

Брн и Вайтен изучали различные проявления хитрости в повадках шимпанзе по работам Джейн Гудолл4. Во время полевых исследований в Драконовых горах Южной 4 Валери Джейн Моррис Гудолл — посол мира ООН, приматолог, этолог и антрополог из Великобритании;

Африки они обратили внимание на наглядные примеры обмана среди павианов. Когда они начали расспрашивать об этом вовлеченных в исследования коллег, то те угостили их порцией схожих между собой историй.

Молодой павиан попадает в опасную ситуацию, вызвав неодобрение нескольких старших особей, в том числе собственной матери, за то, что подрался с другим представителем своей группы. Чувствуя приближение агрессивно настроенных сородичей, он становится на задние лапы и начинает пристально вглядываться вдаль, изучая саванну. Его преследователи думают, что приближается хищник или член другой стаи, и останавливаются посмотреть в том же направлении. Опасности нет, но преследователи слишком сбиты с толку, чтобы вспомнить, зачем они на самом деле пришли.

Две молодые обезьяны активно копают землю, чтобы достать припрятанную ими еду. Когда они слышат, что вожак стаи рядом, то отходят от ямы, почесывая головы и изображая, будто всего лишь слоняются тут без особой цели. Как только вожак уходит, они возвращаются к своему занятию.

Взрослый самец пытается отогнать самку от еды. Вместо того чтобы возмутиться или отступить, самка указывает ему на молодого павиана, безобидно обедающего неподалеку. Самец нападает на юного сородича и, когда тот пытается убежать, начинает его преследовать, в то время как самка возвращается к прерванной трапезе.

Брн и Вайтен начали подозревать, что все эти истории — нечто большее, чем просто забавные анекдоты, как полагали их коллеги. Они выдвинули гипотезу, что приматы, в особенности крупные — шимпанзе, гориллы и орангутанги, — великолепные обманщики.

Это, в свою очередь, навело их на мысль об эволюции Homo Sapiens. В условиях первобытно-общинного строя чем лучше ты сумеешь предугадать последствия своего поведения, тем больше шансов у тебя на выживание. Следовательно, те, кто неплохо научился вводить в заблуждение своих сородичей, определенно имели репродуктивное преимущество, так как они были первыми во всем, в том числе и в борьбе за пропитание (основное условие выживания).

Это в равной степени относится и к тем, кто научился распознавать ложь, потому что они были готовы к тому, чтобы не быть обманутыми. Эволюционный психолог Дэвид Ливингстон Смит пишет об этом: «…в мире, полном обмана, неплохо бы иметь детектор лжи».

Эволюционная «гонка вооружений» будет развиваться и дальше, потому как вместе с развитием рода людского мы становимся более искушенными и в способах обмана, и в распознавании лжи. Человечество будет эволюционировать в сторону улучшения памяти и тщательного планирования всех своих шагов. Возможно, мы также преуспеем и в утонченной игре размышлений над тем, кто, что и по каким причинам совершит в дальнейшем.

Поначалу Брн и Вайтен встретили некоторые трудности с публикацией своих идей.

Роль обмана в человеческой эволюции тогда еще не воспринималась как нечто серьезное.

Ученые, как и все мы, имеют собственные суеверия, в которых довольно сложно разобраться. Неудивительно, что столь нелестная для имиджа человека разумного теория встретила горячее сопротивление. Если вы верите в то, что наш вид развивался за счет своей технической изобретательности и тяжелого труда, вам будет сложно принять, что эволюция, возможно, основывается на двурушничестве и обмане.

Но естественный отбор не обязательно вознаграждает по заслугам — в качестве стратегии для выживания обман практикуют довольно многие виды. Широконосая восточная дама-командор ордена Британской империи. — Примеч. пер.

змея в случае опасности инсценирует собственную смерть, переворачиваясь на спину и источая зловоние, высунув из пасти кончик языка. Индонезийский мимический осьминог (или осьминог-имитатор) может замаскировать себя под пятнадцать различных морских обитателей, для того чтобы привлечь к себе добычу или защититься от нападения. Самки зуйков при приближении хищников вылетают из гнезда, изображая перелом крыла, для того чтобы отвлечь незваного гостя от своих птенцов. Даже растения умеют обманывать.

Зеркальная орхидея, произрастающая в некоторых областях Северной Африки, распускается маленькими цветками, привлекающими потенциальных опылителей. В этих цветках нет нектара, но у орхидеи есть небольшая уловка для соблазнения неосторожных насекомых: она пользуется схожестью с самками ос, опыляющих их. Фиолетово-голубая сердцевина цветка напоминает осиные крылья, а густая полоска длинных красноватых волосков имитирует пух на осином брюшке. Это служит превосходной приманкой для похотливых ос-самцов.

Идеи Брна и Вайтена получили новое развитие после выхода книги, которая захватила воображение исследователей не только в области приматологии, но и многих других ученых.

Это была книга голландского приматолога Франца Де Вааля «Шимпанзе как политики», впервые опубликованная в 1982 году. В ней дается захватывающее описание меняющихся властных отношений в колонии шимпанзе, содержащихся в датском зоопарке. Сюжет книги можно сравнить со сценарием остросюжетного фильма о гангстерах. Альянсы формируются, распадаются и образуются вновь, отдельные особи подпадают под их влияние, насилие широко применимо, а за соблазнительных самок идет ожесточенная борьба. Де Вааль писал свою книгу как отражение человеческой политической жизни и снабдил ее рядом отсылок к «Государю» Никколо Макиавелли, утверждая, что, «так как люди — лишь твари презренные, не способные удержать свой мир», настоящий политик должен знать, «как быть великим лжецом и обманщиком».

Брн и Вайтен были очарованы работой Де Вааля, и в особенности теми сценами, где описываются способы обмана. К примеру, шимпанзе по имени Пьюаст преследует одну из своих соперниц и, когда наконец-то обгоняет ее, делает вид, что сдается. Несколько минут спустя она издалека протягивает руку, будто бы желая предложить дружбу. Обескураженная таким поведением молодая самка приближается к ней, двигаясь нерешительно и озираясь по сторонам с нервной гримасой. Но Пьюаст все-таки настойчиво протягивает ей руку, начиная при этом мягко пыхтеть, — такое поведение у шимпанзе обычно является прелюдией к нежному поцелую. Когда соперница подходит ближе, Пьюаст внезапно делает выпад, хватает ее и начинает неистово избивать. Де Вааль назвал эту сцену «обманчивым предложением мира», и каждый, кто смотрел сериал «Клан Сопрано», поймет, о чем идет речь.

Успех книги «Шимпанзе как политики» дал новый толчок развитию исследований хитрости у приматов, и в 1988 году Брну и Вайтену все-таки удалось напечатать свой труд «Макиавеллианский интеллект» (к слову, название им подсказал сам Де Вааль). Они собрали все примеры обмана, которые смогли найти, и разделили их на передразнивание, притворство, утайку и отвлечение внимания.

Основная мысль книги, взволновавшей многих, заключается в том, что разум у людей развился за счет «социальных интриг, обмана и коварного сотрудничества». Наконец настал тот момент, которого Брн и Вайтен так долго ждали. Их идеи получили широкое признание не только в области теории эволюции, но и во многих других социальных науках, от психологии до экономики.

Но этого было мало. Хотя Брн и Вайтен привели убедительные аргументы в подтверждение тому, что существует связь между разумом и склонностью к обману, подкрепив их примерами из реальной жизни, серьезных доказательств у них не было.

Преодолеть этот недостаток помог антрополог из Ливерпульского университета Робин Данбар.

Данбар, так же вдохновленный теорией социального интеллекта по Хамфри, обратил внимание на то, что, хотя у всех приматов довольно крупный мозг по отношению к размерам тела, мозг павианов, живущих в больших группах, развит гораздо лучше, чем мозг мартышек, живущих группами поменьше. Он задумался о возможной взаимосвязи размера мозга и сложности отношений в группе. Если группа состоит из пяти особей, то для того, чтобы успешно существовать в ней, необходимо удерживать в памяти десять различных взаимодействий (внутригрупповых отношений), то есть важно знать, кто с кем состоит в родстве, кто достоин вашего внимания, а кто нет. Это довольно сложно. Но если группа разрастается до двадцати членов, то приходится следить за ста девяноста двумя взаимодействиями: девятнадцать из них будут касаться непосредственно одного члена группы и еще сто семьдесят три — остальных. Как видите, размер группы увеличился всего в четыре раза, в то время как количество отношений, а вместе с ними и интеллектуальный уровень — в двадцать раз.

Для наглядного сопоставления размера мозга животного с размером группы, в которой оно обитает, Данбар начал собирать информацию о приматах по всему миру. В качестве основы для своего исследования он взял размер неокортекса — внешнего слоя головного мозга. Этот слой иногда относят к «мыслительной» части мозга, потому как он отвечает за абстрактное мышление, рефлексию и долгосрочное планирование. Именно такие качества, по мнению Хамфри, были необходимы для того, чтобы справиться с головокружительным круговоротом событий социальной жизни, и именно эта область головного мозга наиболее активно развивалась у приматов — и в особенности у первобытных людей — два миллиона лет назад.

Обнаруженная Данбаром взаимосвязь оказалась настолько прочной, что он с поразительной точностью мог определить размер группы (стаи, колонии) животных, обладая только информацией о типичном для них объеме неокортекса. Он даже пытался подсчитать это значение для людей. По его словам, размер человеческого мозга вполне позволяет определиться с приемлемой для нас социальной группой, то есть с теми людьми, с которыми нам было бы приятно встретиться за чашечкой кофе. Такая группа может достигать примерно ста пятидесяти человек. Вскоре после того, как Данбар получил этот результат, в книгах по антропологии и социологии он вычитал, что средним арифметическим для многих социальных групп (со времен общества, основанного на собирательстве, и до подразделений в современной армии или, например, максимального количества сотрудников в отделе в крупной кампании) является как раз число 150.

Вдохновленный открытием Данбара, Ричард Брн, работавший в то время с молодым исследователем Надей Корп, в свою очередь попытался доказать связь между склонностью к обману и размером мозга. Брн и Корп изучили описания множества наблюдений за способами обмана диких приматов (стоит отметить, что такие наблюдения стали широко распространены с момента публикации революционной теории Брна и Вайтена). Они обнаружили, что частота применения обмана среди представителей вида прямо пропорциональна размеру неокортекса. Разумеется, наиболее хитрые приматы, в том числе и человекообразные обезьяны, обладают самым большим неокортексом, в то время как галаго и лемуры, у которых неокортекс сравнительно небольшой, оказались в самом конце списка.

Это подтвердило первоначальную теорию: чем искуснее лжец, тем больше его мозг.

Тем не менее Брн даже не пытался измерить влечение к обману у животного, обладающего самым большим неокортексом, то есть у Homo Sapiens. Видимо потому, что нет ни малейших сомнений в том, что этот вид занимает первое место в конкурсе прирожденных обманщиков.

*** В середине XIX века Американский музей Барнума в Нью-Йорке устроил необычный аттракцион, на котором были представлены люди и животные с физиологическими отклонениями, в том числе легендарная женщина с бородой, чучело внушительных размеров белого кита и два сиамских близнеца, вызвавшие немало споров. Естественно, выставка стала невероятно популярной;

но ее организация и проведение повлекли за собой множество трудностей. Вскоре после открытия выставки Барнум понял, что столкнулся с проблемой, которую современные сплетники окрестили «столпотворением»: выставка постоянно была переполнена из-за неподдельного интереса к представленным диковинкам. Барнум решил не ограничивать время посещения — по залам можно было ходить до самого закрытия, — но распорядился расставить таблички с указанием «Продолжение осмотра». Вдохновленные надеждой на то, что в следующем зале их ждет самое интересное, люди придерживались заданного направления и… оказывались на улице.

Ложь есть неверное утверждение, сделанное с намерением ввести кого-то в заблуждение, — это определение является общепринятым. Если я скажу вам, что Париж — столица Бельгии, то вы вряд ли поверите мне, но и не обвините во лжи. Скорее всего, вы подумаете, что я просто ошибся или подшучиваю над вами. В то же время сказать кому-то нечто противоречащее истине вовсе не является ложью, если сам говорящий думает, что его слова — правда. А потому, если вы уверены в том, что я знаю, что Париж никак не может быть столицей Бельгии, а также в том, что у меня нет желания убеждать вас в обратном (может, я просто пытаюсь засыпать вас на какой-нибудь викторине), то вы точно будете знать, что я лгу.

Как показывает пример Барнума, вы можете солгать и с помощью правды. Более того, человек может солгать даже без намерения обмануть кого-либо. В рассказе Жана Поля Сартра «Стена» действие разворачивается во время Гражданской войны в Испании.

Заключенного по имени Пабло Иббиета, приговоренного фашистами к расстрелу, допрашивают о его товарище Рамоне Грисе. Ошибочно полагая, что Грис скрывается у своих двоюродных братьев, Пабло пытается спасти Гриса и говорит, что тот скрывается на кладбище. Ночью Пабло думает о том, что его казнят раньше, чем враги поймут, что он обвел их вокруг пальца. Но с восходом солнца он, к своему ужасу, узнает, что Грис укрывался именно в указанном им месте. Рамон схвачен, а Пабло отпущен на свободу.

Уверенный в том, что его ожидает смерть, он попытался обмануть врагов, но невольно сказал им правду.

Ложь — крайне скользкая вещь. Существует бесчисленное множество способов обмануть человека. Мы можем чуть-чуть приврать для того, чтобы немного упростить сложную для восприятия историю, ради защиты какой-нибудь личной информации или чтобы выкрутиться из неприятной жизненной ситуации («В четверг? Нет, в четверг я не могу, у меня вечером занятие по музыке»). Далее следует более серьезная ложь: та, которую мы используем, чтобы скрыть свои проступки или добиться того, чего хотим, — ложь о противозаконных действиях или интригах вокруг высокого поста. Мы используем полную, абсолютную ложь (я говорю вам, что я — полицейский) и неполную, с недомолвками (вы рассказываете мне о своей страстной интимной жизни без упоминания о том, что ваш партнер по акробатическим трюкам — моя жена). Есть ложь, цель которой — вызвать восхищение (например, байки про огромную рыбину, которую вы поймали, но пожалели и отпустили;

или чрезвычайно высокое мнение курсанта о своей отваге), и ложь, предназначенная для того, чтобы уберечь кого-то от морального или вполне реального вреда.

Иногда ложь используется даже для развлечения: все мы встречали людей, которые художественно приукрашивают свои рассказы просто потому, что так интереснее слушать.

«Я самый страшный лжец, которого вы только встречали в своей жизни. Это ужасно, — говорит Холден Колфилд, четырнадцатилетний герой романа Джерома Сэлинджера „Над пропастью во ржи“. — Если я иду в магазин, чтобы купить там журнал, кто бы ни спросил меня, куда я направляюсь, я всегда отвечаю, что в оперу. Это просто ужасно!»

В этой книге я использую слова «ложь» и «обман» как синонимы, но, тем не менее, между ними есть разница. Джерри Эндрюс, эксцентричный американский иллюзионист, в своей карьере руководствуется принципом никогда не лгать, и это при том, что все фокусы основаны на обмане. Но Эндрюс сумел срежиссировать свои трюки так, что, исполняя их, он всегда говорит правду, даже если при этом пользуется ловкостью рук. То есть он скажет:

«Может показаться, что я кладу карту в центр стола», вместо того чтобы заявить просто:

«Я помещаю карту в центр стола», перед тем как вытащить эту самую карту из-под шляпы.

Такой подход делает исполнение даже самых элементарных трюков довольно сложным, ведь зрители и без того готовы к тому, что будут обмануты, но Эндрюс сознательно ставит перед собой такую задачу, и она окупается успехом.

Обман включает множество способов, с помощью которых легко сбить с толку: это может быть и тембр голоса, и улыбка, и поддельная подпись или даже белый флаг. А вот ложь состоит исключительно из слов и представляет собой особую, вербальную форму обмана.

Действительно, умение людей вводить друг друга в заблуждение, произрастающее, как было сказано выше, из потребностей социальной жизни времен палеолита, было во сто крат улучшено с появлением языка. Предположения о том, когда это могло произойти, разнятся — ученые называют период от пятидесяти тысяч до полумиллиона лет назад, но одно остается бесспорным — с отделением действий от общения для лжи и обмана был сделан колоссальный шаг вперед. Когда не приходится прибегать к действиям (например, чтобы организовать охоту на мамонта), а достаточно просто сказать что-то, что потом другой человек может проверить, а может и не проверить, возможности для обмана не только возрастают, но и становятся… изящнее5.

*** Чтение историй о том, как приматы обманывают друг друга, вызывает смешанные чувства: с одной стороны — дискомфорт, потому что они наводят на мысль о том, что такое поведение заложено в нас с самого рождения;

с другой — изумление изощренным коварством и разумностью этих существ. Подобные чувства в равной степени присущи всем известным откликам о лжи. Мы одновременно шокированы нашей готовностью к искажению истины и впечатлены собственной изобретательностью;

пребывая в смятении из-за того, что ложь дается нам слишком легко, мы, тем не менее, понимаем ее необходимость в нашей жизни.

«Ложь — безусловное зло и наше проклятие, — пишет философ XVI века Мишель де Монтень. — Если только мы сможем оценить всю ее тяжесть и опасность, то наверняка поймем, что обманщик заслуживает сожжения на костре более, чем человек, совершивший другое преступление». Еще со времен Августина теологи безапелляционно утверждали, что ложь — страшный грех. Иммануил Кант был просто уверен в том, что нет большей глупости, чем так называемая «белая ложь», поскольку никакая ложь не может быть оправдана ни при каких обстоятельствах.

В свою очередь другие мыслители могли бы поспорить с абсурдным, по их мнению, 5 Само по себе это утверждение в отношении языка довольно справедливо. Тем не менее существуют менее приспособленные для лжи языки. Например, язык индейцев матсес, живущих в амазонских лесах Бразилии, построен так, что говорящий обязательно должен уточнить, каким образом он узнал о том, что говорит, или подтвердить свои слова. Вместо того чтобы сказать «Здесь прошло животное», индеец должен уточнить, видел ли он само животное или его следы, или, может быть, догадался об этом каким-то образом, или же ему сказал кто-то другой. Но если он осмелится что-либо утверждать без объяснений, то речь априори будут считать ложью. По словам лингвиста Гая Дойчера, если вы спросите у индейца, сколько у него жен, а их в это время не будет рядом, то он ответит вам в прошедшем времени что-то вроде «Было две, когда я проверял в последний раз». В конце концов, мы не можем быть абсолютно уверены в том, что одна из них не умерла или не сбежала с другим мужчиной, с тех пор как муж видел ее, даже если это было пять минут назад. Таким образом, категорически заявлять о наличии двух жен довольно опасно, так как это может оказаться неправдой.

предположением, что люди могут или должны жить без обмана. «Мир всего один, — говорил Ницше, — и мир этот полон фальши, жестокости, противоречий, лжи и бесчувственности… Обман нужен людям для покорения этой реальности, а потому правда в том, что ложь необходима для выживания».

Оскар Уайльд шутливо предположил, что ложь — неплохой способ преодолеть непроходимую тупость нашей жизни, но и предупреждал, что для этих целей она должна быть изящной и талантливой;

в связи с этим он часто сокрушался над тем, что «ложь как искусство, наука и общедоступное удовольствие пришла в упадок».

Кант и Монтень могли бы согласиться с Ахиллесом, героем «Илиады», который говорил: «Ибо я как врата смерти презираю того, кто думает одно, а говорит совсем другое».

В «Одиссее» Гомер противопоставляет Ахиллесу героя, который является, по его словам, «лучшим хитрецом среди живых», человека, который умело и горделиво орудует обманом и в битве, и в любви. Согласитесь, его Одиссей более привлекательный и гораздо более живой персонаж.

Спорам о лжи не видно конца. Содержание этих споров может быть абсолютно любым:

это и размышления о том, что же мы за существа, и раздумья над тем, что значит быть хорошим человеком, и даже пустая болтовня о всяких слухах. Одно можно сказать с уверенностью: наша способность к искажению действительности врожденная. Ложь сама собой срывается с наших губ. «Пристрастие людей ко лжи, — говорит литературный критик и философ Георг Штайнер, — обязательно для равновесия человеческого сознания и развития общества». Мы все прирожденные лжецы.

Глава Первая ложь Как наши дети учатся врать и почему мы должны радоваться этому Подлинная история вашего сознания начинается с первой лжи.

Иосиф Бродский Четырехлетний сын Шарлотты, Том, довольно небрежно относится к правде. Во всех «случайностях» он обвиняет свою годовалую сестренку Эллу, и при этом его ничуть не мучат угрызения совести, особенно в том случае, если он сам виноват в чем-то. Когда Шарлотта слышит из кухни звук бьющегося в гостиной стекла, она точно знает, что увидит, когда подойдет посмотреть, что случилось. На полу, конечно, будут лежать осколки настольной лампы, рядом с которыми будет стоять Том, осуждающе указывающий на Эллу и предлагающий маме разделить с ним свой гнев. И конечно же Элла в это время будет сидеть в другом конце комнаты, не обращая никакого внимания на суету. Тем не менее Том твердо будет настаивать, что именно Элла опрокинула лампу, когда искала свою любимую куклу.

Если бы Элла действительно могла ползать с такой скоростью, чтобы успеть скрыться с места преступления, то Шарлотта, может быть, и поверила сыну. «Он так хорошо умеет убеждать, — говорит она мне. — Он поразительно талантливый обманщик».

Должна ли Шарлотта обеспокоиться поведением сына? Пролистывая многотомную литературу по воспитанию детей, вы бы, наверное, пришли к выводу, что должна. Авторы этих произведений призывают родителей к бдительности в этом вопросе. Вот типичный пример, взятый с одного из многочисленных интернет-сайтов, посвященных этой тематике.

«Прежде чем мы обсудим причины, по которым дети начинают врать, необходимо понять, что ложь может быть первым признаком более серьезных трудностей. Влечение к неправде обычно наблюдается на ранних стадиях психических расстройств, связанных с адаптацией ребенка к жизни в обществе, преимущественно таких, как синдром дефицита внимания (СДВ) и кондуктивное расстройство».

В дальнейшем автор тщательно описывает отличия обыкновенного безобидного обмана от более серьезного, вызывающего влечение, при котором ребенок врет «часто и без очевидной причины». В связи с этим Шарлотта действительно могла бы серьезно задуматься: ведь Том обманывает ее почти каждый день. Но когда я спросил, хочет ли она проконсультироваться по поводу этой проблемы со специалистом, она только рассмеялась:

«Да он такой же, как я сама».

Весьма лояльное отношение Шарлотты к обманам сына разделяет и автор, написавший эти строки:

«Немного позже (в возрасте двух лет и семи с половиной месяцев) я встретил его в дверях столовой. Глаза его подозрительно сияли, и вел он себя крайне неестественно от волнения. Я вошел в комнату, чтобы узнать, что случилось, и обнаружил, что он пытается достать сахар, что ему делать категорически запрещалось.

Так как его никогда не наказывали, такое поведение определенно не было связано со страхом наказания, и я полагаю, оно было вызвано приятным волнением, сопряженным, правда, с угрызениями совести. Немногим позже я застал его на выходе из той же комнаты с аккуратно сложенным джемпером в руках, и снова его поведение показалось мне странным;

особенно это чувство усилилось, когда я, вопреки его заявлению, что все в порядке, и повторяющемуся „Уходи!, попытался узнать, что же случилось с джемпером. Оказалось, джемпер был испачкан рассолом, а поведение мальчика было самым настоящим, тщательно спланированным обманом. Но так как этот ребенок был воспитан исключительно с упором на его лучшие качества, вскоре он стал правдивым, открытым и отзывчивым — таким, о котором родители могут только мечтать».

Этот отрывок взят из небольшого эссе Чарлза Дарвина, опубликованного в 1877 году под названием «Биографический очерк одного ребенка». История появления этого эссе примечательна. Дарвин, которому было уже под семьдесят, прочитал статью французского натуралиста Ипполита Тэна об этапах психического развития ребенка. Именно она вдохновила его на поиски записок, сделанных в молодости, после рождения первенца Уильяма Эразма, или просто Додди, как его называли домашние. Восхищенный опытом отцовства, Дарвин чрезвычайно интересовался всем, что было связано с его малышом. Сын был ему важен не меньше, чем весь остальной естественный мир. Он конечно же был очень наблюдателен, а потому эссе наполнено любовно подмеченными подробностями, такими как «сияющие глаза» Додди, отбегающего от буфета, в котором спрятан сахар. Дарвин также обращает внимание на первые признаки проявления чувства морали у своего ребенка (малыш все-таки испытывает «угрызения совести»). Но он не судит сына по моральным устоям и не выражает ни малейшего возмущения или гнева из-за того, что тот «тщательно спланировал обман».

Эссе Дарвина было почти полностью проигнорировано исследователями той области, которая в дальнейшем стала называться психологией. Что же касается психологии развития, изучающей стадии эволюции детской психики, то она была плохо разработана вплоть до XX века. Когда и почему ребенок начинает обманывать — этим вопросам почти не уделялось внимание. Во время редких обсуждений этой темы о подобном поведении говорили исключительно как о расстройстве — признаке проявления склонности к чему-то, противоречащему морали. В повседневной жизни мы все еще думаем примерно в том же ключе, и родители редко спокойно относятся к тому, что их сын или дочь начинают врать.

Но если вы вдруг замечаете, что ваш трехлетний ребенок обманывает вас, это не значит, что вы должны погрузиться в неоправданные переживания. Не исключено, что вам следует даже порадоваться этому, как вы радовались первым шагам своего малыша.

Как мы учимся обманывать Мы начинаем проявлять свою склонность к обману фактически с самого рождения:

даже самые маленькие дети активно пользуются чем-то вроде довербальной формы плутовства. В ходе своего исследования Васудеви Редди из университета Портсмута работала с родителями очень маленьких детей. Она обнаружила примеры детского поведения, дополняющие систему, составленную Брном и Вайтеном, в соответствии с которой, напомню, ложь делится на передразнивание, притворство, утайку и отвлечение внимания.

Маленькая девочка протягивает руки к своей матери, чтобы та обняла ее, но вдруг резко отдергивает их, смеясь.

Девятимесячный младенец пытается изобразить смех, с тем чтобы окружающие поняли его желание присоединиться к общему веселью.

Одиннадцатимесячный ребенок, которого безуспешно пытаются покормить, внимательно следит за мамой и, как только она отворачивается, сбрасывает со стола недоеденный кусочек тоста.

Самая примитивная форма обмана «имеет место, очевидно, почти одновременно с первой попыткой общения с окружающими», утверждает Редди.

Дети начинают говорить неправду приблизительно с того же времени, как более-менее сносно освоят речь. В период между вторым и четвертым годами жизни их ложь обычно очень проста и служит в корыстных целях: например, для того, чтобы избежать наказания или скрыть какой-нибудь незначительный проступок, как в случае с сыном Дарвина.

Самые маленькие дети, вне всякого сомнения, плохие обманщики. Трехлетний ребенок может сказать «Я ее не трогал» сразу после того, как отец застанет его за шлепаньем сестры.

Родитель, который входит на кухню и видит, что его дочь стоит на стуле и пытается дотянуться до полки, на которой лежит шоколад, с удивлением может столкнуться с тем, что ребенок начнет все отрицать. Спросив, зачем она залезла на стул, он услышит в ответ что-то вроде: «Мне надо было достать…» Психолог Джозеф Пернер со смехом вспоминает, как его сын Джейкоб пытался избежать вечернего укладывания в кровать с помощью своего излюбленного приема, который он успешно применял ранее, — он говорил, что очень устал.

При этом мальчик не до конца понимал, что в данном контексте его уловка совсем неуместна.

Маленькие обманы маленьких детей существуют для того, чтобы ребенок смог достичь самых простых целей. Такой обман очень быстро вызывает раскаяние. Ложь трехлетнего малыша инстинктивна и спонтанна;

она почти бессистемна.

Примерно на пятом году жизни ситуация меняется.

В работе, проведенной исследователями из Университета Питсбурга, родителям и педагогам предложили ответить на вопрос, когда, по их мнению, дети начинают использовать хорошо продуманную ложь — то есть такую, при которой ребенок точно знает, что он обманывает. Ответы были самыми разными. Некоторые матери утверждали, что дети в возрасте пяти с половиной лет еще не способны на такого рода ложь (но при этом никто не стал отрицать, что они вполне могут обмануть и в этом возраста). Как бы там ни было, в основном опрошенные сошлись во мнении, что дети начинают обманывать чаще и делают это лучше примерно в четыре года.

То, что родители чувствуют интуитивно, психологи установили в ходе множества исследований: приблизительно в возрасте от трех с половиной до четырех с половиной лет дети начинают врать с большим энтузиазмом и становятся гораздо более опытными в этом плане. Будучи застигнутым в поисках шоколада, как это описывалось в примере выше, тот же ребенок начнет утверждать, что стоит на стуле для того, чтобы убрать на место коробку с хлопьями. Более того, эта версия хорошо закрепится в детской памяти, и маленький врунишка будет невозмутимо придерживаться ее в схожих случаях.

Виктория Талвар посвятила долгие годы своей профессиональной деятельности наблюдению за тем, как маленькие дети пытаются обманывать. Как ассистирующий профессор детской психологии (Университет Макгилла, Монреаль, Канада), она интересуется тем, когда и как дети вырабатывают в себе чувство хорошего и плохого, и особенно тем, как они учатся пользоваться обманом. Для того чтобы проверить пристрастие к обману, а также готовность ребенка действовать убедительно, она часто прибегала к широко распространенному эксперименту, известному как искушение сопротивления обману, или, менее формально, игра в подглядывание.

Этот эксперимент проводится следующим образом. После того как ребенок знакомится с исследователем и немного поиграет с ним (для установления контакта), ему предлагается игра на угадывание. Его усаживают лицом к стене, исследователь достает какую-нибудь игрушку и просит по звуку догадаться, что у него в руках. Если ребенок угадывает три раза подряд, он получает маленький приз. После простейших звуков (таких, как сирена полицейской машинки или «у-а» «говорящей» куклы) следует звук, трудный для угадывания. Чтобы сбить ребенка с толку, Талвар обычно доставала игрушку, которая не могла издавать никаких звуков, например плюшевого котенка, и при этом открывала музыкальную открытку, воспроизводящую какую-нибудь забавную мелодию. Естественно, ребенок на этом срезается.

И здесь начинается самое интересное. Перед тем как ребенок выскажет свое предположение, исследователь говорит, что ему нужно на минутку выйти из комнаты, прося при этом не подглядывать. Все дети неизменно находят это указание совершенно невыполнимым и, как только исследователь закрывает за собой дверь, оборачиваются, даже не подозревая о том, что их снимает скрытая камера. Когда исследователь возвращается, он специально издает как можно больше громких звуков, чтобы ребенок вовремя успел отвернуться обратно к стене. Конечно же при продолжении игры он с триумфом дает правильный ответ, после чего исследователь спрашивает, подглядывал ли он. Скажет ли ребенок правду или нет?

В большинстве случаев трехлетние малыши сознаются сразу же, в то время как старшие дети отрицают, что подглядывали. Шестилетние игроки используют эту ложь в процентах случаев. Этот своеобразный Рубикон, пролегающий между третьим и пятым годами жизни, можно считать универсальным: похожая модель поведения наблюдалась у американских, английских, китайских и японских детей.


Что же случается с детьми в четырехлетнем возрасте? По словам Талвар, это именно то время, когда они понимают, что другого человека очень просто обмануть. Еще приближаясь к своему первому дню рождения, дети улавливают взаимосвязь между своим поведением и теми действиями, которые оно вызывает. Иногда эта взаимосвязь подтверждается, а иногда нет. Например, по результатам некоторых исследований, девятимесячные младенцы знают, что взрослые, скорее всего, дадут им тот предмет, на который они (младенцы) только что посмотрели и улыбнулись. Ребенок, начинающий ходить, может почувствовать преграду между своими желаниями (хочу пройти в тот угол) и реальной ситуацией (пройти туда мешает большой стул) — и он совершенно точно знает, каким именно возгласом сообщить об этом окружающим. Двухлетние начинают догадываться о том, что у их родителей есть свои чувства и что они, дети, своими действиями могут на эти чувства повлиять. К слову, потом они продолжают использовать эту очаровательную догадку до зрелых лет… Но то, к чему дети не способны в свои первые годы, то, что им пока не под силу понять, — это конечно же разница между их собственными мыслями и мыслями других людей. Трехлетний ребенок может думать, что шоколад всегда хранится в буфете, но не может догадаться, что это лишь предубеждение, — иными словами, он не понимает, что окружающие могут иметь свою точку зрения на сей счет и положить шоколад в другое место. По мнению маленького ребенка, его собственные мысли аналогичны мыслям окружающих;

именно поэтому малыши иногда подходят к родителям и пытаются детально обсудить какое-нибудь телешоу, о котором взрослые даже не слышали. Но примерно в три четыре года ребенок понимает, что окружающие могут думать независимо от них.

В сказке про Белоснежку злая мачеха одурачивает героиню, прикинувшись безобидной старушкой. Принимая из ее рук наливное яблочко, Белоснежка подвергает себя смертельной опасности. С того момента, как девушка впускает мачеху в чужом обличье на порог, у нее складывается ложное представление о действительности — ведь она не знает, кто на самом деле эта милая бабушка. Причина такого поведения вполне понятна нам, но не трехлетнему ребенку. Мы знаем, что Белоснежке не известно то, что известно нам, взрослым, о коварстве мачехи, и это самая драматическая часть произведения. Тем не менее детям трех лет, как правило, не нравится эта сказка, даже если им нравятся другие истории, которые им читают вслух родители. Им непонятно, почему же Белоснежка разрешает этой коварной женщине войти в дом, когда известно, что она — переодетая мачеха. Они не могут догадаться, что Белоснежка была обманута, потому что пока не видят разницы между своими мыслями и мыслями других людей.

Ученые, занимающиеся психологией развития, используют более формальные методы для изучения человеческих возможностей, в том числе так называемый тест Салли — Энни, разработанный для выявления ошибочных представлений. (Для его проведения, как правило, используют двух кукол.) У Салли есть корзинка, а у Энни коробочка. Помимо корзинки у Салли также имеется небольшой мячик, который она для сохранности кладет в свою корзинку, перед тем как пойти на прогулку. Пока она гуляет, Энни достает мячик из корзинки и прячет в свою коробочку. Где же Салли станет искать его, когда вернется домой?

Взрослые конечно же знают, что она прежде всего заглянет в корзинку. Пятилетние дети тоже догадываются об этом. Но вот трехлетний ребенок будет думать несколько иначе. Он укажет на коробочку Энни, в которой на самом деле находится мячик, и совершенно не подумает о том, что у Салли вполне может сложиться ложное представление о ситуации.

Этот тест только подтверждает, что до тех пор, пока ребенок не поймет, что окружающие его люди думают независимо, у него и в мыслях не возникнет попробовать их провести. Ведь совершенно нет смысла лгать, когда все вокруг думают о том же, о чем и ты сам.

Большинство детей приобретают то, что психологи называют теорией разума, приблизительно в возрасте от трех до четырех лет. Проще говоря, они учатся угадывать (или «читать») мысли окружающих. Мы пользуемся этим умением каждый день, даже не задумываясь о том, что делаем. Мы оценивающе смотрим на продавца, предлагающего товар, думая, стоит ли ему доверять или нет. Беспокоимся, прикидывая, понравится ли сделанная нами работа начальнику. Когда в кино нам встречается сцена, в которой героиня навсегда уходит от своего возлюбленного, но на мгновение оборачивается, чтобы бросить на него последний взгляд, мы приходим к утешительному выводу о том, что на самом деле она не готова расстаться с ним. Угадывание чужих мыслей стало настолько закоренелой привычкой, что мы наделяем домашних животных разумом, приписывая им исключительно человеческие чувства и переживания. Иногда мы даже одушевляем неодушевленное, называя море коварным или обвиняя солнце в том, что оно совсем не хочет выходить из-за туч.

Важность этой способности станет понятней, если мы попытаемся представить нашу жизнь без нее. В этом нам поможет американский психолог Элисон Гопник.

«Я сижу за обеденным столом. Передо мной маячит кончик запачканного носа, перед которым беспрестанно мельтешат руки… Вокруг меня на стульях расположились непонятные кожаные мешки, укутанные в одежду;

они постоянно перемещаются, меняют положение и неожиданно возникают рядом… Наверху у них два темных пятна, беспокойно вертящихся туда-сюда. Большая дырка под этими пятнами наполняется едой, а иногда из нее льется поток звуков.

Представьте, что эти мешки внезапно стали надвигаться на вас, звуки, которые они издают, становятся громче, и вы совершенно не понимаете, почему это происходит, не имея возможности ни объяснить их действий, ни тем более предвидеть их».

Само по себе описание, составленное Гопник, — впечатляющий образец того, как человек может «прочитать» мысли. Дело в том, что, работая над этим описанием, она попробовала поставить себя — а заодно нас с вами — на место человека с тяжелой формой аутизма. Людям, страдающим этим расстройством (или его более серьезной формой — синдромом Аспергера) довольно сложно понять то, что мы с легкостью понимаем еще в первые годы жизни: у других людей есть свои мысли и чувства, и каждый из нас обладает собственным взглядом на реальность. По этой же причине аутистам почти невозможно ввести кого-то в заблуждение.

Саймон Барон-Коэн, профессор психологии развития Университета Кембриджа, — один из ведущих мировых специалистов в области изучения аутизма. Он первым обнаружил недостаток способности к «чтению мыслей» у детей, страдающих аутизмом, описав его как «ключевой познавательный дефицит». В ходе обучения в докторантуре он играл с детьми в игру «спрячь монетку», цель которой — выявить симптомы аутизма.

Барон-Коэн садился напротив ребенка и показывал, что у него есть монетка, после чего убирал руки за спину, чтобы малыш не догадался, в какую руку он ее спрятал. Ребенок должен был угадать, в какой руке находится монетка. Затем они менялись ролями.

Большинству детей в возрасте от четырех лет и старше играть было легко и весело. Но только дети с аутизмом никак не могли понять правила игры. Они перекладывали монетку из руки в руку на виду или же предлагали исследователю отгадать, где монетка, совсем не сжимая кулаков, а просто протягивая ему открытые ладошки. Совершение таких простых ошибок объясняется тем, что аутисты не могут уследить за ходом мыслей другого человека.

Сама идея того, что кто-то пробует обмануть их, скрыть от них что-то, приводит их в изумление.

Такая невинность оставляет детей-аутистов незащищенными. Барон-Коэн описал случай, произошедший с мальчиком, страдающим синдромом Аспергера. Ребята, с которыми он играл во дворе, попросили его показать им свой кошелек. Мальчик без колебаний достал его и был шокирован тем, что дети убежали, прихватив кошелек с собой.

Отсутствие склонности к обману подчас вызывает некоторые проблемы, связные с этикетом: например, аутист может сказать вам, что ему противна ваша футболка. «При этом он совершенно не хочет обидеть вас, — говорит Барон-Коэн. — Он просто говорит то, что думает, и для него было бы новостью узнать, что кто-то поступает по-другому».

Несмотря на то что с возрастом аутисты начинают лучше разбираться в людях, они на всю жизнь сохраняют своеобразный взгляд на мир. Барон-Коэн вспоминает случай, когда студентка-выпускница с синдромом Аспергера подошла к нему и сказала: «Я только что узнала, что люди не всегда говорят то, что думают. Как же вы тогда определяете, верить их словам или нет?» Открытие, к которому пришла эта девушка, маленькие дети обычно делают в возрасте четырех лет, дразня друг друга на игровой площадке.

Безусловно, любое «чтение мыслей» не всегда точно, и именно поэтому люди не всегда успешно обманывают друг друга. Никто из нас и близко не подобрался к разгадке того феномена, который американский писатель Филип Рот назвал «ужасно важные дела „других людей». Феномен этот заключается в следующем: мы достаточно хорошо научились выстраивать сложные умозаключения о мотивах действий тех, кто нас окружает, но мы делаем это неумело, а потому и допускаем ошибки.

Большинство смешных и неловких ситуаций в жизни случается именно из-за того, что мы неверно истолковываем поступки других людей. Главная героиня романа Джейн Остин «Эмма» неправильно воспринимает повышенное внимание мистера Элтона к своей подруге Хэрриэт, в то время как самое простое объяснение его действий оказывается самым верным:

он имеет на нее виды.

Но такого рода ошибки могут привести и к трагедии: король Лир не видит ни искренней любви в словах Корделии, ни холодного расчета в признаниях других дочерей.

Подобные ситуации — не редкость в нашей жизни. В связи с этим вспоминаются слова все того же Рота: «Факт остается фактом: если ты всегда правильно понимаешь других людей, то это не значит, что ты живешь полной жизнью. А если иногда ошибаешься — то уж точно не заскучаешь. Ошибка за ошибкой, и после долгих рассуждений — еще одна ошибка. Именно это дает нам полное право говорить, что мы живы».


Несмотря на то что никто из нас не достиг совершенства в умении угадывать мысли окружающих, некоторым людям это дается гораздо легче, чем остальным. И чем больше они преуспевают в этом мастерстве, тем более опытными обманщиками становятся. Когда Том видит, что Шарлотта идет в комнату, он уверен, что она спросит, не он ли разбил лампу. У него почти нет сомнений, что, указав на свою сестру, он отведет от себя подозрение. Если вы хотите убедить меня, что вы — Мария Румынская, то вам прежде всего придется подумать о том, как, по моему мнению, она должна себя вести. Если пятнадцатилетняя девушка захочет убедить родителей, что она не курит травку, то ей придется придумать очень веский аргумент, способный их успокоить. Поэтому можно сказать, что плохой обманщик — тот, кто плохо угадывает мысли других людей. (Представьте ситуацию, в которой человек говорит вам до смешного очевидную ложь, и вы поймете, о чем я.) А вот превосходные обманщики умеют потрясающе точно чувствовать характер человека. Вспомните Яго, постепенно усиливающего гнев Отелло, или Билла Клинтона, известного в качестве крайне убедительного лжеца и вместе с тем невероятно тонкого политика, которому не было чуждо чувство сострадания.

Помимо угадывания мыслей, составляющими зрелого обмана являются еще две ключевые умственные способности. Одна из них — то, что психологи называют «исполнительной функцией», то есть речь идет о ступени интеллектуального развития, включающей в себя обдумывание дальнейших шагов, составление стратегии и поиск мотивации для своих действий. Несмотря на то что термин «исполнительный» имеет в психологии свое значение, отличное от обычного понимания этого слова, это именно те способности, которые дают людям возможность активно развиваться, делать успешную карьеру, управлять большой организацией или решать сложные инженерные проблемы.

Четырехлетний ребенок, делающий первые шаги в мире обмана, должен следить за двумя параллельно протекающими психическими процессами: он должен поставить перед собой цель и продумать, как можно ее достичь с помощью обмана, но в то же время до конца придерживаться разработанной версии, чтобы ни словом, ни делом не выдать себя, то есть не допустить того, чтобы что-то отразилось на лице, во взгляде или в разговоре. Иными словами, ему приходится совмещать живость ума и быстроту реакции с физическим и эмоциональным самоконтролем.

Стоит отметить, что ребенок, успешно вводящий окружающих в заблуждение, как правило, демонстрирует креативность интеллекта — в первую очередь своим умением придумывать альтернативные версии развития событий. Даже самая простая ложь нуждается в воображении. Том должен представить, как Элла ползала по комнате и нечаянно задела лампу, даже если на самом деле она все время тихонько сидела на диване. Во время игры в подглядывание наиболее продвинутые дети с легкостью находят объяснение своей прозорливости. Виктория Талвар вспоминает, как мальчик из Канады попытался рационально объяснить свою догадку. Он заявил, что понял, что за его спиной мячик, только по мелодии музыкальной открытки, потому что «она звучала скрипуче, как футбольные мячи в спортзале». Потрясающая попытка увести мысли исследователя в сторону!

Обманывать сложно. Дети, которые только-только начинают осваивать это искусство, должны, во-первых, ясно представлять, что произошло на самом деле, а во-вторых, придумать другую, достаточно правдивую версию события. Мысленно сравнивая обе версии, ребенок излагает одну из них — лживую, — заранее просчитывая возможную реакцию со стороны слушателей. Поразительно, что четырехлетние дети справляются с этим. Так что если вы поймаете вашего ребенка на том, что он попытался обмануть вас, то вполне можете быть в восхищении.

Как мы учимся не обманывать Вы, конечно, можете восторгаться хитростью трехлетнего малыша, но это не значит, что вы должны поздравить его с тем, что он научился врать. В таком возрасте ребенок может обманывать довольно часто, проверяя на практике свои изумительные новые способности.

Позже, в течение первых школьных лет, когда дети ежедневно сталкиваются с тем, что Талвар называет социальным откликом, число обманов, как правило, снижается. В классе или на игровой площадке они начинают понимать, что, несмотря на все свои преимущества, ложь дается довольно большой ценой, ведь если врать часто, то можно потерять доверие со стороны учителей или друзей или, что еще страшнее, стать непопулярным.

Несомненно, это крайне важно понять, и, думаю, это актуально не только для детей, но и для взрослых. Всегда говорить правду — эффективная политика, и в большинстве случаев она работает. Конечно, для биосоциальных существ, коими мы с вами являемся, это довольно сложная задача, но, по точному замечанию Авраама Линкольна, «мы не можем обманывать всех и вся постоянно».

Сэр Томас Браун, английский мыслитель XVII века, предложил сравнить правду и ложь, неизменно контрастирующие друг с другом. В качестве примера он привел цитату из Макиавелли:

«…И настолько сильна Империя Истины, что имеет власть и в аду, где черти ежедневно вынуждены вкушать ее дары. Правда в Морали, ибо, невзирая на все их уловки, они не лгут друг другу, понимая, что всякое общество держится на истине, и даже в адском пекле без нее не обойтись».

Если итальянец хотел напомнить нам, что обман вездесущ, а потому властителям просто необходимо его использовать время от времени, то Браун посмотрел на его слова с другой стороны. Неужели не поразителен тот факт, что истина настолько могущественна?

Даже черти в общении между собой полагаются на нее, так как «всякое общество держится на истине». Основная мысль Брауна заключается в том, что наша антипатия к обману происходит не от Богом данной морали и не от прирожденной тяги к истине, а скорее от необходимости в общественном развитии. При совершении выбора соврать или нет почти не имеет значения то, откуда человек черпает свои силы — от Бога или от дьявола. Мы говорим правду потому, что она устраивает нас. Но в то же время, когда мы говорим, что она нас устраивает, мы лжем.

Большинство детей и дома и в школе инстинктивно усваивают то, что мы можем назвать «законом Брауна». Лишь немногие остаются глухи к нему, и, вероятно, они движутся в неверном направлении. Если ребенок упорно продолжает обманывать и делает это все чаще и чаще, то такое поведение может послужить признаком более глубокого недомогания:

не исключено, что таким образом он пытается преодолеть чувство разочарования, привлечь к себе внимание или справиться со сложной жизненной ситуацией. «Частая ложь сродни симптомам болезни», — утверждает Виктория Талвар. К примеру, дети, родители которых разводятся, могут использовать ложь для установления контроля над ситуацией, без которого они чувствуют себя потерянными и беспомощными.

Если ложь стала вредной привычкой у семилетнего ребенка, то, как правило, она остается у него и на протяжении последующих лет, перерастая уже в привычку зрелого человека. По словам доктора Нэнси Дарлинг из Университета Оберлин (штат Огайо, США), специализирующейся на моральном развитии детей среднего школьного возраста, ложь делает ребенка более стойким в некоторых ситуациях. Но ложь порождает ложь. Если она помогает ребенку выпутаться из сложной жизненной ситуации, то он наверняка захочет еще раз прибегнуть к ее помощи. Но в то же время потом ему понадобится очередная ложь, цель которой на этот раз — скрыть или по крайней мере загладить последствия своих предыдущих обманов. Ведь не секрет, что одна-единственная неправда дает огромный импульс для дальнейшего искажения действительности.

Когда вы по колени увязли во лжи, самый простой выход — попытаться преодолеть свою пагубную страсть, вместо того чтобы пробовать выйти сухим из воды. До тех пор пока вы это не поймете, ложь, конечно, поможет вам держаться на плаву, но не более того. Таким образом, если ребенок полностью полагается на ложь, ему сложно будет поменять свое отношение к жизни. «Самое время поймать лжеца — до достижения ребенком восьмилетнего возраста», — говорит Канг Ли, профессор Университета Торонто и директор Института детских исследований.

Чем раньше ребенок поймет ту опасность, которую несет в себе ложь, тем лучше.

Вопрос о том, как дети учатся не врать, заслуживает не меньшего внимания, чем вопрос об их первых шагах в мире обмана. Более того, он вызывает не меньше споров. Нуждаются ли дети в строгих моральных наставлениях и серьезных наказаниях за ложь или же родителям стоит дать им шанс разобраться самим в себе?

В 2009 году Виктория Талвар изучала развитие морально-этического поведения детей по всему миру. После поездки в Китай и Таиланд она по совету приятеля своего друга посетила несколько школ в Западной Африке, администрация которых была рада тому, что их ученики примут участие в ее исследованиях. В первой школе — назовем ее школа А — придерживались правил, хорошо известных всем, кто учился в общеобразовательных учреждениях Великобритании или Канады: за дисциплиной строго следят, но у этой строгости есть разумные пределы;

в качестве наказания за проступок ученику объявляется выговор, или же его лишают каких-либо привилегий, или просто оставляют после уроков;

телесные наказания не применяются ни в коем случае.

Когда Талвар посетила вторую школу, находящуюся неподалеку, она, к своему удивлению, столкнулась с совершенно противоположными методами. В этой школе — школе В — применяли драконовские меры по поддержанию дисциплины, неотступно следуя традициям, заложенным французскими колонизаторами еще в первой половине XX века.

Детям приходилось подстраиваться под строгий поведенческий кодекс, в соответствии с которым за проступки назначались суровые, иногда даже жестокие наказания. В частности, неправильный ответ на уроке карался подзатыльником. Телесные наказания входили в обязанности одного из школьных служащих, которого Талвар про себя назвала «приставом».

Он постоянно ходил из класса в класс, спрашивая учителей о поведении учеников. Дважды в день тех, чьи имена называл учитель, «пристав» выводил на школьный двор и на глазах у других детей колотил деревянной дубинкой. В ряду наказуемых деяний были несданная домашняя работа, забытый дома карандаш и — наиболее серьезный проступок — ложь.

Учителя этой школы пренебрежительно отзывались о подходе к дисциплине в школе А, который они называли безнадежно слабым. Они искренне верили в то, что именно их методика благоприятно сказывается на воспитании честности в детях.

Важно отметить, что в школах, исповедующих разное отношение к дисциплине, учились дети из одной социальной среды. Иными словами, Талвар очутилась в почти идеальных условиях для изучения того, как различные моральные требования сказываются на склонности детей к обману.

Обе школы с радостью приняли ее;

и каждая была в высшей степени уверена в моральной стойкости своих учеников.

Вместе со своим частым соавтором, Кангом Ли, Талвар начала работать с детьми в возрасте от трех до шести лет, учениками обеих школ. Она провела игру в подглядывание, используя как легкие для угадывания предметы, так и мягкие игрушки в комплекте с музыкальной открыткой. В своем номере в отеле она прослушивала записи, сделанные ею по ходу игры, и вскоре заметила кое-что поразительное. В отличие от всех детей, с которыми она когда-либо работала раньше, дети из школы В обманывали более последовательно и убедительно.

Заинтересованная, Талвар решила еще раз провести игру в подглядывание и на сей раз проанализировать каждую мелочь. Первой сногсшибательной новостью стало то, что дети из школы В очень долго не решались подсмотреть, что за игрушка лежит у них за спиной, когда она выходила из комнаты. Как правило, ребенок выжидает не более десяти секунд, и дети из школы А вели себя именно так. Но дети из школы В ждали гораздо дольше — почти целую минуту — и только потом нерешительно оборачивались. Возможно, их учителя могли бы гордиться таким результатом как доказательством действенности их метода, если бы не одно «но». Самым удивительным открытием Талвар стало то, что абсолютно все дети из школы В, независимо от возраста, прибегали к обману. Готовность, с которой они это делали, никак не связана с социальной средой, из которой они вышли, и это косвенно подтверждается тем, что дети из школы А показали результаты, идентичные результатам исследований в школах Северной Америки и Европы.

Маленькие дети, как правило, очень быстро сознаются в том, что подглядывали, или же придумывают настолько неправдоподобные отговорки, что их ничего не стоит раскусить.

(Талвар рассказывала мне: «Когда я спрашиваю у трехлетнего ребенка, как он узнал о том, что у него за спиной лежит мячик, то обычный ответ: „Я его видел».) Помимо хитрости, хорошая ложь нуждается в превосходной физической и эмоциональной организации.

Ребенок должен контролировать свои эмоции и действия, чтобы не выдать себя глупой улыбкой, блеском глаз или дрожащим голосом. Как вы понимаете, эти навыки улучшаются с возрастом. Трехлетние малыши начинают путаться в своих рассказах и иногда даже смеются над собственными выдумками, в отличие от пятилетних детей, способных невозмутимо изложить более-менее правдоподобную историю (лживую, конечно).

Такая модель поведения прослеживалась у учеников из школы А, в то время как ученики школы В оказались на удивление талантливыми обманщиками. Все — и трехлетние, и шестилетние дети — с возмущением отрицали, что подглядывали, уверенно придерживаясь стройной линии доказательств. Более того, старшие дети поначалу выдавали неверный ответ, дабы создать ощущение того, что их догадка — результат сложных последовательных размышлений и отчасти интуитивен: «Сначала я подумал, что это напоминает мобильный телефон. Но я точно знаю, что в школе ими пользоваться строго запрещено. Поэтому это должно быть что-то другое… наверное, какое-нибудь животное…»

Согласитесь — очень искусное представление. Без определенного уровня смекалки, креативного мышления и актерского мастерства обмануть так вряд ли возможно.

В начале девяностых Талвар под руководством Эндрю Вайтена училась в шотландском Университете Святого Эндрюса. Главное, что она поняла из работ своего учителя и его коллеги Ричарда Брна, — это то, что ложь является неизбежной частью общественной жизни и что дети считают обман лучшей стратегией, способной помочь им в адаптации к социальной среде. Брн и Вайтен, основываясь на своих наблюдениях, утверждали, что именно самые молодые или самые одинокие обезьяны чаще всего используют тактику обмана. Современный философ Сиселла Бок предположила, что дети привыкают врать ради защиты от множества не самых приятных факторов, играющих роль в жизни взрослых.

«Слабый не может быть искренним», — говорит французский писатель и философ-моралист XVII века Франсуа де Ларошфуко. Постоянно напоминая о наказании за ложь, родители и учителя могут вынудить детей к активному сопротивлению, способному привести к различным непреднамеренным последствиям.

Дети из школы А хорошо понимали, что в их случае наилучшая тактика — почаще говорить правду и лишь изредка прибегать к обману. Они знали, что неправда может доставить им неприятности, но не очень значительные. А дети из школы В, напротив, выстраивали свое поведение в соответствии с тем, что Талвар описала как «карательную обстановку», в которой самозащита находится в приоритете. У них не было сомнений в том, что именно правда зачастую приводит к наказанию. Однако они не упускали из виду и то, что даже самая маленькая ложь может повлечь за собой болезненные меры. Поэтому они привыкли, даже в трехлетнем возрасте, делать ставку на обман, руководствуясь такой логикой: «Если лучше соврать, чем попасть в неприятную ситуацию, то обман надо сделать правдоподобным». К этому Талвар добавила: «Если у тебя неприятности из-за мелочей, то эти мелочи вполне могут привести и к более серьезным последствиям».

В школе В строгий, но эффективный подход к воспитанию, основанный на порядках, заложенных еще католическими миссионерами, предполагал привитие детям честности.

Исследование Талвар показало, что такой порядок не смог избавить школу от лжи. Скорее наоборот: он помог воспитывать умелых маленьких обманщиков.

Как мы узнаем, когда нам необходим обман Дети получают от родителей довольно противоречивые сведения о лжи. С одной стороны, их учат, что ложь — это плохо, с другой — просят не говорить бабушке правду о том, что шарфик, который она подарила на Рождество, так и остался ненадеванным. Дети видят, что в таких случаях родители всецело одобряют их обман, и, соответственно, стараются придерживаться именно такой линии поведения. Будучи очень наблюдательными, они также замечают и особенности поведения родителей, когда те разговаривают по телефону с работником социологической службы, проводящим опрос, или со знакомым, задающим неуместные вопросы. Когда дети вырастают, они начинают понимать, что ложь одновременно и неправильна, и необходима.

В одном из экспериментов Виктории Талвар ребенок получает подарок, который поначалу кажется какой-нибудь игрушкой, но на деле, после снятия красивой обертки, оказывается кусочком мыла. Подавляющее большинство семилетних детей открыто выражают свое неудовольствие по этому поводу. Но если повторить этот же эксперимент с одиннадцатилетним ребенком, то он, скорее всего, обманет, сказав, что подарок ему очень нравится6. Поэтому справедливо утверждать, что в контексте взросления ребенка большее значение приобретает вопрос не как обмануть, а когда обмануть.

Нэнси Дарлинг на протяжении двадцати лет наблюдала за подростками во многих странах, в том числе на Филиппинах, в Чили, Италии и США. В любом обществе практически все подростки во время интервью признавались в том, что обманывают дома.

Их ложь, как правило, распространяется на такие темы, как романтические отношения, алкоголь, вредные привычки либо нарушение правил о том, когда и с кем им позволяется гулять. В то же время большинство подростков не отрицали важность и необходимость честности и говорили, что у них установились доверительные отношения с родителями.

Однако истинные границы доверия они смогли оценить лишь в ходе беседы с исследовательницей. «Многие были удивлены, — рассказывает Дарлинг, — потому что не думали о себе как об обманщиках».

Как и у большинства из нас, у подростков весьма неоднозначное отношение ко лжи и обману. С одной стороны, они обманывают исключительно в личных интересах — чтобы избежать наказания или укрепить свою репутацию в глазах окружающих, с другой — оберегая родителей, ведь правда может их лишний раз расстроить. Родители в свою очередь понимают причину обмана и тактично стараются не вмешиваться в ту или иную область жизни своих детей, о которой им не стоит слишком много знать. Дарлинг приводит в пример собственного сына: «Он не врет мне о своей половой жизни, хотя бы потому, что я о ней не спрашиваю».

В школе, как и дома, в некоторых ситуациях ложь является наиболее приемлемой политикой. К примеру, клеймо ябеды и стукача — довольно распространенное явление, способное поставить детей в нелегкое положение, когда они пытаются балансировать между конфликтующими обязательствами перед учителями, родителями и сверстниками.

Классический эксперимент, проведенный в 1969 году в одной из старших школ Америки, 6 Талвар обычно добавляет, что изобретательность ответа может быть весьма впечатляющей: от «Здорово, моему папе как раз нужно мыло» до «Спасибо, я это коллекционирую».



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.