авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«Иэн Лесли Прирожденные лжецы. Мы не можем жить без обмана «Прирожденные лжецы. Мы не ...»

-- [ Страница 7 ] --

Но гомеопатические средства все равно успешно работают и помогают пациентам справиться с болезнью, пусть даже благодаря простой вере в эффективность принимаемых гранул и капель. Это и удерживает скептиков от предложений раз и навсегда устранить гомеопатию из аптек. Поэтому врачам не стоит категорически отказываться от применения в практике гомеопатических препаратов. Но если пациент сомневается и даже более того — видит между конвенциональными (условными) и реальными средствами лечения не только различия, но и своего рода антагонизм, ему лучше обратиться к традиционной (официальной) медицине, так как она может помочь реально, без эффекта плацебо… В любом случае важно направить усилия на изучение того, что помогает больному излечиться. Это куда более продуктивно, чем ссориться по поводу того, «научна» или «ненаучна» гомеопатия. Врачи уже давно считают метод убеждения неотъемлемой частью любого лечения, а потому стараются вдохновить своих пациентов. Врач, который во время приема смотрит на экран своего компьютера, вряд ли поможет человеку справиться с болезнью. Другое дело, когда он внимательно слушает все, что говорит ему пациент, и дает понять, что ему небезразлична его судьба.

Такого рода внимание напоминает необходимость позитивного социального общения.

Согласитесь: пожилые люди, поддерживающие активный образ жизни, всегда чувствуют себя лучше, чем их замкнутые и необщительные ровесники, да и выглядят они намного лучше. Это уже не только научное предположение, но и доказанная реальность.

Тем не менее пройдет еще много времени, прежде чем мы сможем уверенно сказать, что врач — не только лекарь нашего тела, но и лекарь нашего духа.

*** Научно обоснованная медицина сегодня повсеместно распространена, но не будем забывать, что в историческом контексте она стала развиваться относительно недавно. На протяжении многих тысячелетий люди придерживались разных, как правило, ошибочных представлений об устройстве нашего организма. Единственным общедоступным способом справиться с болезнью долгое время были всевозможные примитивные способы лечения, в том числе и ритуальные. В наши дни многие из них кажутся абсурдными, но когда-то они считались понятными и привычными, примерно такими же, как сегодня использование спрея для носа49. Если больные и их родственники положительно реагировали на ритуалы шаманов, эликсиры, изготавливаемые апотекариями, и даже опасное для жизни кровопускание, это означало, что они по-настоящему верили в эффективность предлагаемых методов.

И Лавуазье, и Франклин были страстными любителями трудов Мишеля Монтеня. Это хорошо видно по их докладу о месмеризме. Доклад во многом основан на идеях, изложенных в книге «О силе нашего воображения» (1574), в которой Монтень доказывает зависимость медицины от обмана. Врачи, по словам философа, пользуются доверчивостью своих пациентов, забрасывая их «ложными обещаниями» и «обманчивыми выдумками»;

в такой обстановке пациент идет на поправку только благодаря своему живому воображению.

Монтень описывает историю одной женщины, уверенной в том, что вместе с хлебом она проглотила булавку. Несчастная настолько была убеждена в этом, что у нее развилась настоящая болезнь. Врачи никак не могли справиться с ее болями, до тех пор пока однажды не прописали ей средство, вызывающее тошноту. Когда оно подействовало, врачи незаметно подложили в рвотные массы иголку. Женщина, заметив ее, несказанно обрадовалась и вскоре пошла на поправку.

Ритуальное изгнание болезни — довольно распространенная и действенная практика.

При этом болезнь может быть какой угодно: от злого духа, вселившегося в тело, до опухоли или камней в почках. Во многих ритуалах обязательной стадией излечения является демонстрация больному материального «воплощения» болезни. Элементы такой практики сохранились и по сей день — в 2009 году было проведено исследование, в результате которого удалось установить, что пациенты, которым делали сложные операции на спинном мозге, быстрее восстанавливаются, если продемонстрировать им фрагменты удаленного диска.

До сих пор точно не известно, почему внутренняя убежденность в благоприятном исходе — вне зависимости от происхождения — является настолько значимой для нашего самочувствия. Психолог Дилан Эванс предлагает интересное объяснение этого феномена.

Исходя из того, что мы — единственные животные, практикующие медицину (обезьяны заботятся о больных сородичах, но приматологи никогда не замечали в стае хоть что-то, отдаленно напоминающее медицинскую помощь), Эванс считает, что внутренняя убежденность в скором выздоровлении подпитывается стимулами, которые могут дать лекарственные средства.

«Около пяти тысяч лет назад, когда человеческий род отделился от прочих приматов, у его представителей начала развиваться иммунная система. И вот однажды наши предки обнаружили, что могут „активировать ее по собственной воле. Они поняли, что способны развить иммунитет, научившись контролировать свое состояние с помощью простых стимулов. Такими стимулами, рождающими уверенность в эффективности лечения, стали хорошо знакомые нам объекты окружающего мира. Люди стали прикладывать к ранам широкие листья растений и пить специальные травяные отвары, если чувствовали себя плохо. Это и были первые в истории медикаменты».

49 Дэвид Моррис отмечает, что в некоторых случаях культурные представления играют немалую роль не только в лечении болезни, но и в ее возникновении. Среди индейцев апачи с древних времен были распространены болезни, нигде больше не встречавшиеся, известные только им. Например, достаточно было переступить через след змеи, чтобы заразиться «ужасной» болезнью, которую изгнать из тела больного могли только шаманы. Малейший контакт с медведем — даже простое прикосновение к шкуре — могло вызвать болезнь, сопровождавшуюся ощутимым физическим страданием. К слову, в такого рода болезнях некоторые этнологи усматривают не обычные суеверия, а многовековую народную мудрость. Создавая культурный стереотип отношения к подобным вещам, апачи ограждали себя и своих соплеменников от контакта с опасными животными.

Здесь пора снова вспомнить об эволюции и естественном отборе. Человек, способный с помощью внутреннего убеждения (уверенности в своих действиях) излечить себя, имеет значительное преимущество перед теми, кто не способен на это. Иными словами, само существование нашего вида во многом зависит от умения обманывать, лгать. Вселяя уверенность в скором и быстром выздоровлении, даже если для него нет объективных причин, мы получаем мощный импульс. Получается, что ложь — превосходный способ самосохранения. Она по сей день помогает нам выжить в этом мире и оказывает огромное влияние не только на человеческие представления о чем-либо, но и на здоровье и счастье людей.

Глава Ложь, которой мы живем. Часть вторая Выдумки и их влияние на нашу жизнь Иногда мы успокаиваем себя всевозможными выдумками, и это помогает нам жить.

Джоан Дидион В 2002 году руководитель научно-исследовательских работ фармацевтического гиганта Merck заявил, что главная задача его компании — обнаружение способа «контролировать и стимулировать нормальное функционирование центральной нервной системы человека». По словам Стива Силбермана, писателя и автора ряда статей для журнала «Сноб», такое громкое заявление было вызвано разработкой нового антидепрессанта под кодовым названием МК-869. Разработчики препарата надеялись, что он даст компании огромные преимущества на рынке перед такими сильными конкурентами, как, например, Pfizer или которые на тот момент считались лидерами в производстве GlaxoSmithKline, антидепрессантов. В ходе исследований МК-869 проявил себя блестяще: пациенты, принимавшие его, рассказывали о продолжительных периодах улучшения в своем самочувствии. Но стоило сравнить эффективность этого препарата с эффективностью уже знакомой нам таблетки-плацебо, как вопрос о его массовом производстве был поставлен под сомнение. Пациенты, принимавшие плацебо во время исследований, чувствовали себя ничуть не хуже тех, кому врачи давали настоящее лекарство. Разработчики так и не смогли доказать преимущества МК-869 перед обыкновенной «пустышкой». Этот антидепрессант постигла судьба многих других лекарств: он пересек «границу бесполезности». Проект по разработке нового препарата был закрыт.

Такая ситуация — не редкость. В первые годы XXI столетия количество средств, не прошедших испытания, значительно возросло. Новейшие препараты, на разработку которых фармацевтические компании не жалели денег, с треском проваливали тест на эффективность:

на обе лопатки их укладывали «пустышки». Антидепрессанты, средства от шизофрении, болезни Крона50, лекарства, улучшающие состояние пациентов при болезни Паркинсона, — все это не доходило до аптечных прилавков. В «черный список» попали и уже известные лекарства, не прошедшие выборочные плацебо-тесты. Ситуация доходит до смешного: если бы, например, прозак, успешно применяемый в лечении депрессий, был изобретен сегодня, то он вполне мог бы не пройти проверку. То есть, вступая в борьбу за контроль над центральной нервной системой, лекарства нового поколения все чаще сталкиваются с серьезным противником — обыкновенной «пустышкой».

50 Болезнь Крона — хроническое гранулематозное воспалительное заболевание желудочно-кишечного тракта, часто поражающее все его отделы;

названа в честь американского гастроэнтеролога Баррила Б. Крона, который с соавторстве с Леоном Гинзбургом и Гордоном Д. Оппенгеймером в 1932 году впервые описал симптомы этого заболевания. — Примеч. пер.

Но в таком случае из аптек может исчезнуть добрая половина всех известных нам средств, скажете вы. Чтобы избежать этого, фармацевтам придется задуматься, почему таблетка-плацебо во многом превосходит дорогостоящие препараты.

Ответ на этот вопрос, возможно, лежит вне области лабораторных исследований, и посему хочу предложить вам поближе познакомиться с эстетикой винопития, воспоминаниями ветеранов войны и рынком хлопьев для завтрака. С хлопьев и начнем.

*** Вот уже около шестидесяти лет в магазинах Великобритании, Канады и Новой Зеландии продаются хлопья для завтрака «Shreddies». Практически каждый, кто вырос в этих странах, пробовал это хрустящее лакомство. С 1955 года хлопья «Shreddies»

производит компания «Post Cereals», входящая в состав второго по величине международного пищевого концерна «Kraft». Для бизнесменов такой бренд, как «Shreddies», является одновременно и гарантом прибыли и серьезной головной болью. С одной стороны, хлопья пользуются доверием потребителей, а значит, стабильно продаются.

С другой — чрезмерная популярность может сыграть дурную шутку: в поисках нового вкуса потребители запросто могут изменить своей привычке и перейти на какой-нибудь другой вид хлопьев. Чтобы избежать этого, менеджерам постоянно приходится придумывать способы привлечь покупателей. В каком-то смысле их основная задача — сделать хорошо знакомое незнакомым, и это, поверьте, непростая задача. Конечно, о хлопьях для завтрака можно сказать довольно много, но что делать, если за столь солидный срок существования о них уже все сказано? Тем не менее что-то все равно придется сказать или придумать какой-то свежий ход, способный привлечь внимание.

В 2006 году производители «Shreddies» обратились в рекламное агентство «Ogilvy and Mother», Торонто. Реклама, на которую выделялись огромные средства, должна была возродить интерес покупателей к пшеничным хлопьям.

Несколько креативных дизайнерских групп немедленно приступили к работе.

Предполагалось, что после презентации будет отобран лучший проект.

Для двадцатишестилетнего копирайтера Хантера Сомервилля это было одно из первых серьезных заданий. Опыт работы копирайтером у него был небольшой. Некоторое время Хантер был актером, пробовал себя в сочинительстве, а потом, решив, что это не так уж и сложно — придумывать слоганы и сюжеты для телевизионных рекламных роликов, предложил свои услуги «Ogilvy and Mother ».

До работы в агентстве его раздражали бестолковые уверения в том, что товары, которые и так всем хорошо известны, год от года становятся лучше. «Теперь в наших продуктах больше Х» или «Теперь без опасного для здоровья Y» — все это он считал бесполезными выдумками. Но, оказавшись, что называется, «по ту сторону» рекламы, он понял, что это не так-то просто — найти правильные, бьющие в точку ходы. Что нового можно придумать для продвижения хлопьев, избежав избитого клише и откровенной лжи?

Когда подошел срок отчитаться перед начальством, в голове у него была одна единственная идея, которая к тому же казалась ему невероятно глупой. Он боялся, что стоит ему озвучить ее, как его тут же с позором выгонят с работы. «У меня не было абсолютно никаких идей, кроме этой, — признался он позже. — Просто она показалась мне забавной».

Заседание совета директоров шло уже несколько часов, но пока ни одно предложение не вызвало энтузиазма. И вот настала очередь Сомервилля… Хантер предложил художникам, отвечающим за дизайн упаковки, немного скосить углы стандартных квадратиков (форма хлопьев) — так, чтобы получались ромбики.

Рекламный текст должен был сообщить потребителям, что это совершенно новый вид хлопьев — «Diamond Shreddies».

Слушали его очень внимательно. Как только он закончил, в зале раздался одобрительный смех. Идея молодого копирайтера показалась единственной, стоящей внимания. «Честно говоря, я даже немного смутился — они так долго смеялись», — рассказывал Сомервилль. Вскоре идея была одобрена высшим руководством «Post Cereals »

и «Kraft », а с Сомервиллем тут же заключили контракт на написание сценария для телевизионного ролика и разработку рекламных щитов.

«Глупая» идея легла в основу крупномасштабной рекламной кампании, построенной на том, что «Shreddies » «запускает в производство новые хлопья ромбовидной формы».

«Ромбики — это настоящая революция в сфере утреннего приема пищи», — сказали свое слово диетологи (разумеется, это тоже был рекламный ход).

Сюжет рекламного ролика был таким. На стол поставили две тарелочки — с хлопьями «квадратной» и с хлопья «ромбовидной» формы (это были одни и те же хлопья, но выложенные по-разному). Участники «эксперимента» должны были определить, какие хлопья вкуснее. Почти все сделали выбор в пользу «ромбиков», потому что они «приятнее на вкус» и даже «более хрустящие».

Конечно, многие поняли, что кампания несет в себе иронический оттенок. В «Post Cereals » стали поступать многочисленные письма, в которых потребители либо с одобрением отзывались о новой рекламе, либо обрушивались на нее с грозной критикой. Те, кто по достоинству оценил шутку, развили ее. Так, один предприимчивый мужчина за тридцать шесть долларов продал через аукцион на интернет-сайте то, что он назвал «последним квадратным „Shreddies»51. На различных форумах тысячи пользователей участвовали в опросах вроде «Какая форма хлопьев вам больше нравится?».

С точки зрения бизнеса кампания возымела просто сногсшибательный эффект: хлопья долгие годы приносили стабильный, но практически не увеличивающийся доход, а после «изменения формы» (которая осталась той же) спрос на них взлетел в мгновение ока.

Хантер Сомервилль был доволен собой, и теперь его не очень удивляло, что его идея была воспринята на ура. Она и в самом дела была забавной. «Порой мне кажется, что ромбики и правда вкуснее», — шутит он.

Рори Сазерленд (Британия), давно работающий в области рекламы, утверждает, что эта история — превосходный пример того, как надо продвигать товар. Можно сказать, что производители товаров используют своего рода эффект плацебо, чтобы привлечь покупателей. Согласитесь: сок вряд ли значительно изменился с тех пор, как появился на рынке, и вряд ли изменится в ближайшем будущем. К тому же нам редко предоставляется возможность сделать выбор в пользу какого-то конкретного производителя (если в магазине вы увидите муку в привлекательной упаковке, скорее всего, вас не заинтересует, кто ее выпускает). По словам Сазерленда, главная задача рекламы — не донести информацию о товаре, а создать привлекательный образ, за который покупатели готовы будут отдать свои деньги. Если я верю, что покупка спортивных трусов этой фирмы поможет мне научиться лучше играть в баскетбол (например, потому, что самые известные баскетболисты мира носят такие же на чемпионатах), я готов заплатить за них высокую цену: кто знает, может быть, это и правда мне как-то поможет.

Экономисты из Массачусетского института технологии провели небольшое исследование. На входе в спортзал они предлагали посетителям приобрести баночку SoBe энергетического напитка, обещающего придать сил и облегчить Adrenalin Rush, тренировку. Кому-то напиток продали за полную стоимость, другим — со скидкой. После изнурительной тренировки исследователи интересовались: «Как вы себя чувствуете — как обычно, лучше или хуже?» Купившие (и выпившие) SoBe чувствовали себя менее уставшими, чем обычно. В этом нет ничего удивительного — напиток содержит кофеин. Но те, кто приобрел напиток за полную стоимость, чувствовали себя лучше, чем те, кому была предоставлена скидка. Мы уже описывали подобный эффект ранее. Каким бы ни было его 51 Продавец описал квадратик как «находящийся в не самом лучшем состоянии: один краешек раскрошился».

объяснение, оно основывается на самооценке человека.

Чтобы получить более конкретные данные, исследователи провели второй эксперимент. На этот раз Adrenalin Rush, даривший «энергию для жизни», выступал в роли синтезатора «энергии для ума». Как и в первом случае, участников заочно разделили на две группы — те, кому продали напиток по обычной цене, и те, кто приобрел его за полцены.

Выпившим SoBe предложили порешать задачки — что-то вроде «составьте из этих букв как можно большее количество слов». Те, кто приобрел напиток со скидкой, справились на процентов хуже, чем те, кто заплатил полную стоимость. Просто первые убедили себя в том, что их напиток менее действенный, и это убеждение повлияло на быстроту мышления.

Рекламодателей постоянно обвиняют в том, что они обманывают потребителей.

Парадокс, но реклама только выигрывает от того, что строится на лжи. Например, ни один дезодорант не сможет превратить закомплексованного подростка в привлекательного мужчину. Но именно на обратных утверждениях сегодня строится большая часть рекламы.

Покупателей открыто приглашают поддержать шутку или, если хотите, согласиться с обманом. И рекламодатели, и покупатели понимают, что небольшая доля обмана (самообмана) не повредит рекламируемому товару, а напротив, пойдет только на пользу, создавая определенный имидж. Человек, который предпочитает консервированные бобы фирмы «Heinz», вряд ли отличит их по вкусу от бобов других фирм. Но это вовсе не значит, что он зря покупает именно этот товар. Бренд — неотъемлемая часть того удовольствия, которое вы получаете, пользуясь тем или иным товаром. Удовольствие от вождения BMW или пользования Apple MacBook неразрывно связано с ассоциациями, которые вызывают эти бренды. Получается, что главной задачей бренда является создание положительного образа.

Традиционно считается, что люди приобретают различные блага только для удовлетворения своих материальных потребностей. Но к этому стоило бы добавить осознанное стремление людей отдать свои деньги за то, что их ввели в заблуждение. Таким образом, обманчивая привлекательность товара имеет вполне определенное денежное выражение.

Социолог Колин Кэмпбелл утверждает, что уровень потребления зависит не столько от простого приобретения необходимых благ, сколько от получаемого удовольствия от покупки. Для него современный потребитель — обыкновенный «мечтатель», который «заражен очевидно ложными иллюзиями, кажущимися необходимостью». Эти иллюзии и порождают желание приобрести вещь.

В своем коротком рассказе «Новое платье» Вирджиния Вулф описывает молодую девушку, примеряющую платье в первый раз.

«Солнце ярко освещало ее. Рассматривая себя в зеркале, она расцветала прямо на глазах. Все заботы, проложившие усталые морщинки на ее лице, исчезли, словно их и не было никогда. Перед ней стояла прекрасная женщина. Всего на мгновение в зеркале отразился столь желанный образ. Обрамленный отполированным до блеска красным деревом, он стал напоминать какую-то картину, на которой была запечатлена очаровательная девушка в серо-белом. Это была ее прекрасная душа, так долго скрывавшаяся внутри нее, где-то далеко за привычным для всех образом. И в то мгновение это не было тщеславием или самолюбованием, этот образ был самым настоящим».

Платье помогает героине рассказа увидеть в зеркале новую себя. Но стоит ей впервые надеть его, чтобы пойти на вечеринку, как все меняется. Она мучает себя подозрениями о том, что собравшиеся считают ее нелепо и дурно одетой. Это заставляет ее «пробудиться к реальности».

По словам Кэмпбелл, девушка из этого рассказа — превосходный собирательный образ всех современных потребителей, так как они постоянно пребывают в подвешенном состоянии между желаниями и стремлениями, связанными с покупкой вещи, и боязнью жестокого разочарования. Реальность почти никогда не совпадает с нашими ожиданиями. Но если бы все товары были такими, как мы хотим, был бы у нас стимул мечтать и стремиться поменять что-то к лучшему? Само по себе приобретение вещи способно лишь на какое-то время снизить наши потребности. Но мы платим за удовольствие, а не только за вещь. И именно эту потребность в удовольствии от использования вещи в нас вселяет реклама.

К слову, Рори Сазерленд утверждает, что символическая ценность бренда, создаваемая при помощи рекламы, иногда более важна, чем использование наилучших материалов для изготовления продукта. Потому что человеческое мнение — ничем не ограниченный ресурс.

*** Размышления о потреблении как об акте обоюдовыгодного обмана — не самая приятная вещь, потому что такие мысли подразумевают существование огромного покрова из лжи и обмана, нависшего над всем потребительским рынком (лично мне такая картина напоминает историю с участием змея-искусителя, в роли которого выступают рекламодатели). Но дело в том, что, выбирая тот или иной товар, мы часто опираемся на наше личное представление о том, каким он должен быть, или на опыт, накопившийся к моменту приобретения товара.

Остановимся на примере оценки вина.

Успех вина, а значит, и успех винодельни во многом зависит от рейтинга и наград, присужденных экспертами. Эта система построена на представлении о вине как о чем-то, что можно оценить объективно. Однако работа Роберта Ходгсона, опубликованная в журнале для виноделов и любителей вина «Journal of Wine Economics», ставит большой вопросительный знак в отношении этого представления.

Ходгсон — бывший профессор статистики, решивший обзавестись собственной винодельней в округе Гумбольдт, штат Калифорния. Он заинтересовался, почему на одних выставках его вино может занять призовые места, а на других — не пройти даже отборочного тура. Итак, Ходгсон сделал то, чего до него никто еще не делал, — осуществил обширный анализ суждений экспертов, проведя исследование на основе собственного теста и обобщив практику множества выставок. Ему удалось выяснить, что одно и то же вино эксперты каждый раз оценивают по-разному. Поэтому награды за первое место присуждаются разным винодельням, а не отходят год за годом к какой-то одной из них.

Открытия Ходгсона не стали новостью для Фредерика Броше, когнитивного психолога из Университета Бордо. За несколько лет до исследования, проведенного американцем, он уже знал, что при оценке вина быть объективным просто невозможно. Он провел свое собственное исследование, в ходе которого предложил пятидесяти семи французским экспертам выбрать, какое из двух сортов вина им понравится больше. Для выбора он предоставил бутылку дорогого «Гранд Крю» и неизвестное столовое вино. Естественно, «Гранд Крю» вызвало больше восторгов, но… в бутылках было одно и то же вино — Броше просто разлил его в разные бутылки. Он объяснил выбор экспертов тем, что на самом деле наш мозг не всегда в состоянии объективно оценивать окружающий мир. Наши ощущения — смесь сырой информации и ожиданий, которые «могут оказаться определяющими в ощущении вкуса вина, независимо от его настоящих качеств». Эти ожидания не рождаются сами собой, они передаются нам от других людей. Субъектами исследования Броше были сомелье. Но если бы на их месте оказались люди, не разбирающиеся в сортах вина, то название «Гранд Крю» для них ничего бы не значило, и, вполне вероятно, они выбрали бы другое вино.

Примерно такая же ситуация складывается вокруг частого аккомпанемента к вину — сыра. Психолог Эдмунд Роллс представил двенадцати профессионалам, обладающим прекрасным нюхом на сыр, два образца, один из которых был назван «чеддер», а другой — «запах человеческого тела». Когда шел образец под названием сыра, эксперты отмечали его приятный запах. Магнитно-резонансная томография позволила выявить, что область мозга, задействованная при распознании запаха, была более активна, когда говорилось, что это «чеддер», хотя запах мог быть совсем другим.

Гарольд МакГи, специалист в области продуктов питания, уверен, что сыры с самым отвратительным запахом, такие как Vieux Boulogne (или, по названию города, где его производят, Булонь-сюр-Мер), распространяющий запах гниения, вряд ли покажутся неприятными для человека, знающего цену этих сыров. Более того, некоторые люди — конечно же преимущественно из Франции — находят такие запахи аппетитными. Все это в очередной раз свидетельствует о том, что мы — заложники собственных представлений.

Мы привыкли думать: чем вино дороже, тем оно лучше. Так ли это? Исследователи из Калифорнийского института технологии совместно со Стенфордским винным клубом пригласили профессиональных сомелье принять участие в небольшом эксперименте. Перед ними выставили пять бутылок каберне, разных по стоимости. На самом деле это было каберне от трех производителей, разлитое в пять бутылок. Не зная этого, сомелье пробовали одно и то же вино, но под «разной ценой». Несложно догадаться, что если на ценнике указывалась более серьезная сумма, вино получало более высокую оценку.

Подобные эксперименты проводились и ранее, но только на этот раз процедура была осложнена тем, что участников попросили провести дегустацию лежа в трубе томографа (они потягивали вино через трубочку). Когда сомелье думали, что пьют дорогое вино, сканнер фиксировал повышенную активность в той области мозга, которая ответственна за получение приятных ощущений, иными словами, за удовольствие. Стоимость вдохновляла участников, и они начинали испытывать большее удовольствие, чем при дегустации того же самого вина, ошибочно принятого за дешевое.

Когда мы пробуем «Гранд Крю» (если нам посчастливится хоть раз его попробовать), в первую очередь мы «пьем» наши представления об этом вине, а уж только потом элитный напиток. Примерно то же происходит, когда мы смотрим фильм, получивший прекрасные отзывы самых придирчивых критиков или любуемся картиной, которая якобы принадлежит кисти Пикассо. Конечно, если фильм и картина ужасны до безобразия, мы это заметим и, соответственно, отнесемся к ним непредвзято. Но в большинстве случаев наши представления (осмысление, предположения, ожидания и желания) играют гораздо более значительную роль в формировании нашего мнения, чем мы привыкли думать. Более того, мы не всегда являемся хозяевами таких представлений. Они могут формироваться в культурной среде: многие считают Пикассо великим художником, а гурманы в один голос утверждают, что вино тем лучше и вкуснее, чем дороже. Таких убеждений масса, и мы можем относиться к ним по-разному. С уверенностью скажу лишь одно: убеждение в том, что мы запросто можем не согласиться с любым мнением и сформировать свою собственную точку зрения, в некоторых случаях не более чем обыкновенное предубеждение.

Культура боли Невероятная сила самообмана — далеко не единственное, что удивило Генри Бичера при высадке союзнических войск. Дело в том, что солдаты, получившие серьезные ранения, казалось, испытывали гораздо меньшую боль, чем должны были. Добавить сюда, что с поставкой медикаментов на охваченное огнем побережье было сложно, а потому Бичеру приходилось экономить обезболивающие, чтобы оставить их для тех, кто действительно в них нуждался. Прежде чем вколоть раненому морфин, Бичер всегда спрашивал, нужно ли ему это, — спрашивал, рассчитывая на отказ.

— Боль сильная? — задавал он вопрос и, если ответ был положительным, продолжал:

— Если я вколю обезболивающее, станет легче?

Солдаты с переломанными костями, кошмарными ожогами и глубокими ранами от шрапнели на животе часто отвечали:

— Нет, док, не надо, я и так в порядке.

Бичера крайне заинтересовала такая реакция, и он начал вести своеобразный учет ответов. Как оказалось, три четверти солдат продолжали отказываться от обезболивающих даже после того, как заканчивалось действие первой, обязательной инъекции морфина.

В многочисленных статьях, написанных после войны, Бичер подробно описал это явление и попытался объяснить его. В начале своей профессиональной деятельности он работал анестезиологом в Бостонском госпитале и присутствовал на операциях, в ходе которых спасали попавших в автокатастрофу. А теперь подумайте: человек, попавший в аварию, вполне может получить такие же ранения, что и солдат на поле боя. Но, как это ни парадоксально, его боль будет намного сильнее. Это, по мнению Бичера, связано с отношением к полученным травмам. Когда гражданский человек попадает в аварию, все его мысли крутятся вокруг того, насколько сильно изменится его жизнь в ближайшем и отдаленном будущем. Это не самые приятные мысли. Человек думает, что последствия травм, возможно, будут сказываться всю жизнь, что он потеряет работу, что ему придется платить огромные деньги за лекарства и что все это ляжет тяжелым бременем на его семью.

А вот мысли солдата идут в противоположном направлении. Прежде всего — ему наконец-то удастся покинуть этот ад. Он знает, что скоро его доставят в госпиталь, где в окружении своих соотечественников он быстро пойдет на поправку под присмотром докторов. Далее он думает о своем возвращении с войны и статусе героя и ветерана. «Его проблемы и заботы позади, — пишет Бичер, — или, по крайней мере, ему так кажется». Автомобильная авария подразумевает катастрофу, влекущую за собой худшую жизнь, тогда как ранение предвосхищает удаленность от хаоса войны.

Нет более острого чувства, чем боль. Чтобы описать то, что испытывает человек, внезапно получивший ранение или ожог, не хватит никакого словарного запаса. Но Бичер, тем не менее, попытался облечь боль в словесную форму. И он пришел к выводу, что порог боли зависит от эмоционального состояния человека или, другими словами, от значения, которое человек придает боли и ее последствиям. Гражданский и военный могут получить абсолютно одинаковые ранения, но их ощущения — физические ощущения — напрямую будут зависеть от восприятия того, как это ранение повлияет на дальнейшую жизнь. И доля вероятности, с которой на самом деле могут появиться изменения, не играет никакой роли.

Куда важнее, если хотите, сила воображения раненого человека — сила представления о героическом возвращении домой или сила дурных мыслей о незавидном положении инвалида, которого из последних сил будет тянуть жена.

В течение нескольких лет после окончания Второй мировой войны американские госпитали были переполнены. Бои прекратились, но врачи все еще продолжали сражаться за жизнь ветеранов, которым посчастливилось выбраться из кровопролитных сражений. Война оставила им плохое наследство, но солдаты стоически держались за жизнь. В 1950-х годах к ним присоединились те, кто получил ранения во время войны в Корее. Изо дня в день эти люди превозмогали боль.

В свободное от процедур время многие пациенты Найтсбриджского военного госпиталя в Бронксе и, чуть позже, Маунт-Зионского госпиталя в Сан-Франциско часто встречали одного странного человека. Высокий и бледный, большие, полные жизни глаза… С едва заметным славянским акцентом он спрашивал солдат, не хотят ли они ответить на несколько вопросов по поводу своего самочувствия. Этот мужчина работал в госпитале, но он не был врачом — он представлялся антропологом.

Марк Зборовский родился в 1908 году на Украине. Когда он был еще ребенком, его семья переехала в Польшу, пытаясь избежать возможных неприятностей, связанных с Русской революцией. Но, будучи студентом университета, Зборовский, к великому разочарованию родителей, вступил в коммунистическую партию Польши. В 1928 году он покинул страну (скорее всего, для того, чтобы избежать ареста за свои радикальные взгляды). Юноша осел во Франции, где поступил на факультет антропологии Университета Гренобля. Поначалу, чтобы заработать хоть какие-то деньги, ему приходилось работать официантом.

В 1933 году Зборовский переехал в Париж, где вскоре оказался вовлечен в активную троцкистскую деятельность. Он стал сотрудничать с организацией, во главе которой стоял сын Троцкого, Лев Седов, агитировавший радикально настроенных эмигрантов к свержению сталинского режима. Зборовский быстро сблизился с Седовым и вскоре стал его правой рукой.

В 1941 году, когда вся Европа была охвачена войной, он снова решил сменить место жительства и на этот раз отправился в США. Средства, необходимые для переезда, он получил от американских бизнесменов, по каким-то своим интересам сочувствующих деятельности троцкистов. Один из них и представил Зборовского именитому антропологу того времени — Маргарет Мид. Впечатленная его глубокими познаниями (в особенности относительно иудейской диаспоры в Европе), Мид предложила Зборовскому должность своего личного ассистента — место, которое давало ему превосходные возможности для того, чтобы сделать блестящую карьеру в научном сообществе 52. С ее же помощью в середине 1960-х годов он устроился в госпиталь Маунт-Зион в Сан-Франциско, где продолжил заниматься темой, изучение которой начал еще в Нью-Йорке: Зборовского интересовало, как культурная среда, из которой выходит человек, влияет на восприятие болевых ощущений. Результаты своих исследований он опубликовал в книге под названием «Человеческая боль» («People at pain»).

В ходе исследований Зборовский разделил пациентов на четыре группы: ирландцы, итальянцы, евреи и «старые» американцы (представители последней группы популярным клише середины ХХ века были отнесены к так называемым «белым англосаксонским протестантам», или WASP). Он хотел выяснить, связано ли как-то происхождение солдат с их умением терпеть боль. Казалось бы, никаких различий быть не должно. Солдаты разных национальностей сражались под знаменами одной армии, за одни идеалы;

а если взять штатских людей, разве есть разница между сердечным приступом католика-итальянца или польского еврея? Однако в ходе бесед с пациентами и их лечащими врачами Зборовский неожиданно для себя понял, что люди относятся к своей боли по-разному: «как итальянцы, как евреи, как негроиды или как скандинавы».

По мнению докторов и медсестер, итальянцев и евреев можно было объединить в одну группу, так как и те и другие крайне эмоциональны и обладают очень низким болевым порогом (хотя Зборовский впоследствии доказал, что точно определить границу болевого порога очень сложно). И итальянцы, и евреи склонны выражать свои эмоции с использованием театральных жестов и конечно же обильной ругани и душераздирающих 52 Надо отметить, что Зборовский был не тем, за кого его принимала Маргарет. Основным родом его занятий было вовсе не изучение антропологии, а сотрудничество с внешней разведкой СССР. Работая на Седова, он активно сливал в ГПУ информацию о деятельности троцкистов (говорят, в его докладах был лично заинтересован Сталин). Неудивительно, что несколько «товарищей» Зборовского из организации Седова в один день бесследно исчезли;

остается только догадываться, какая участь их постигла. Среди них оказался и сам Седов, после исчезновения которого Зборовский возглавил организацию — тем самым ее судьба была предрешена. Руководство ГПУ неоднократно призывало его отправиться в убежище Троцкого, которое находилось в Мексике, но Зборовский упорно отказывался браться за новое задание. Ему не хотелось покидать Париж, где он занимался изучением антропологии в Сорбонне. После переезда в США он продолжил сотрудничество с советской разведкой.

Его деятельность была раскрыта в 1955 году, и тогда же он предстал перед комиссией Сената, которая была уполномочена заняться его делом. Зборовский сознался в шпионаже, но заявил, что прекратил свою деятельность еще в 1937 году. Тем не менее членам комиссии были представлены неопровержимые доказательства того, что слова Зборовского не соответствуют действительности. В 1963 году он был приговорен к пяти годам тюремного заключения, но за решеткой провел всего два года. Своей коллеге и верному другу Маргарет Мид, осуждавшей его за шпионаж, Зборовскому пришлось соврать, что ГПУ заставило его сотрудничать под угрозой расправы над близкими родственниками. Она приняла такое объяснение, и препятствий для развития его научной карьеры никогда не было. Он занял престижную должность в госпитале, на которой и оставался до самой старости. Марк Зборовский умер в 1990 году в Сан-Франциско, в возрасте лет.

криков, особенно в моменты острой боли (например, когда медсестра снимает бинты с раны). И итальянцам, и евреям просто необходимо поговорить с кем-то о своей боли, рассказать о всех своих ощущениях и о том, как теперь изменится их жизнь;

они не прячут слез, когда говорят об этом.

Тем не менее Зборовский обнаружил значительные различия между представителями этих национальностей. Итальянцы сосредоточены на самой боли, в то время как евреев больше интересует вопрос значения болевых ощущений. Если итальянцы в основном оценивают травмы в контексте настоящего времени (то есть как они скажутся на их семейной жизни или работе в данный момент), то евреи размышляют о причинах получения травмы и о том, каких последствий можно ожидать в будущем.

У обеих групп наблюдалось разное отношение к лечению. Итальянцы просили, даже требовали, чтобы доктор немедленно помог им, но как только они получали таблетку или инъекцию анальгетика, все проблемы испарялись. Что же касается евреев, то они относились к лекарственным препаратам с большим подозрением. Они интересовались побочными эффектами, волновались о том, что некоторые препараты могут вызвать серьезную зависимость, пусть и снизят ненадолго болевые симптомы. Доходило до того, что некоторые пациенты-евреи просто прятали таблетки под подушку. В том случае если врач следил за приемом лекарств, евреи с тревогой ожидали проявления побочных эффектов. То есть принципиальная разница заключалась в том, что итальянцы свято верили в профессионализм и опыт врачей, а евреи считали обращение к врачу за анальгетиком — поражением, подразумевающим неспособность справиться с болезнью самостоятельно.

Общая для итальянцев и евреев чрезмерная экспрессивность была выявлена в сравнении с представителями WASP. «Старые» американцы по своей природе решительно не эмоциональны, особенно в том, что касается боли. В отличие от итальянцев и евреев, они пренебрежительно относятся к болевым ощущениям. Самую острую боль они назовут спазмом, судорогой, «тяжестью в мускулах» или просто покалыванием в пояснице. Тему боли в разговорах они обходят, как только могут. Им важно, чтобы окружающие не восприняли их как слабых. Поэтому, если речь все-таки зайдет о боли, они гордо ответят, что «нытье еще никому не помогло, а значит, и жаловаться нечего». Опытный врач, знающий о таких особенностях «белых англосаксонских протестантов», может склонить пациента к откровенной беседе и добиться от него признания, что боль иногда просто невыносима. Но такие пациенты никогда не будут кричать или плакать от боли, предпочитая тихо терпеть. По точному замечанию Зборовского, «если они стараются уединиться, это может быть верным признаком страшной боли».

Еще одно отличие представителей WASP от евреев и итальянцев заключается в том, что они предпочитают лечиться в больнице, а не дома. В медицинском учреждении американцы словно со стороны наблюдают за собственным телом, объективно и подробно описывая все, что чувствуют. Это значительно облегчает работу врача, особенно при определении точного диагноза и назначении лечения. Как вы понимаете, в этом случае чрезмерная эмоциональность является серьезной преградой. Зборовский писал, что «старые»

американцы говорят о своем теле, как о машине, которую время от времени нужно подвергать техосмотру, а если что-то не так — чинить. Вероятно, такая вера в докторов формируется за счет глубокого уважения к достижениям науки. Более того, эта позиция весьма оптимистична, поскольку подразумевает, что любую проблему со здоровьем можно решить, обратившись к специалисту.

Ирландцы также предпочитают тихо терпеть боль, но их отношение к ней не обходится без некоторой доли драматизма. Когда Зборовский спрашивал своих ирландских пациентов, что они делают, чтобы справиться с болью, те отвечали примерно следующее:

— А что тут можно сделать? Приходится просто принять как должное.

— Мне пришлось смириться, вот и все.

— Приходится потерпеть, ничего страшного. Я вполне способен на это… Для ирландца боль — примерно то же, что удар для боксера;

этот удар нужно правильно принять, только и всего. Боль — достойный уважения противник. Он может здорово навредить, но сломить боевой дух ему не под силу. Для ирландца победить боль — значит не просто перетерпеть ее, но и выдержать ее морально, не пасть духом. Поэтому ирландцы настолько стойкие и выносливые. При этом «смириться с болью» не значит сдаться — скорее наоборот, это значит принять ее как нечто неизбежное, но преодолимое.

В такой позиции Зборовский прослеживал схожие черты с позицией пациентов-евреев, один из которых так описал свои ощущения:

— Что ж, хорошо, я вам скажу, что такое боль. Известно ли вам, что это такое — страдать от разрыва желчного пузыря? Я восемь месяцев терпел это. Я катался от одной стенки к другой, зажевывая ковер, чтобы не кричать. Восемь месяцев! Вот поэтому то, что сейчас, — не боль, а так, болячка… Этот пациент тоже говорит о том, что боль можно принять, но в его словах звучит другой смысл, нежели чем в упомянутых выше утверждениях ирландцев. Боль описывается не как достойный противник, а как страшный зверь, в клочья раздирающий человека изнутри. Пациент не игнорирует ее, не пытается молча перебороть — он пытается выгнать ее из себя. Тут и в помине нет благородного противостояния духа и бренной плоти, зато есть отчаянная попытка физически избавиться от боли.

В комментариях к исследованиям Зборовского Дэвид Моррис указывает на культурное происхождение такого стереотипа. Боль в иудейской традиции ассоциируется со злым демоном, вселившимся в человека, а вовсе не с искуплением грехов через плоть.

Современные ученые редко цитируют Зборовского. Отчасти это связано с тем, что любая попытка связать модель поведения с этническим происхождением может быть расценена как проявление расизма. Это, конечно, вполне резонный довод, но он ни в коем случае не должен закрывать правду о том, что наше тело — заложник не только социального, но и этнического происхождения человека. Психологию боли нужно изучать не только во время лабораторных исследований, но и при рассмотрении различных культурных особенностей народов мира.

*** Через несколько дней после того, как был опубликован доклад Королевской комиссии о месмеризме, Бенджамин Франклин (известный своими скептическими взглядами на религию) написал письмо своему двадцатичетырехлетнему внуку Темплу:

«Сейчас о нем [докладе] говорят многие. Он, несомненно, прекрасно написан. Многих заинтересовала описанная в нем сила воображения, и особенно, как оно может повлиять на конвульсивные движения у человека. Эта тема актуальна хотя бы потому, что некоторые религиозные деятели боятся разоблачения так называемых чудес, описанных в Новом Завете и неоднократно происходивших на протяжении всей истории человечества. В то же время многие считают, что доклад раз и навсегда положит конец месмеризму. Но чтобы считать так, нужно быть невероятно доверчивым, ведь самообман, порою доходящий до абсурда, поддерживал людей всегда».

В соответствии с китайской философией У-син, на отношения человека и природы влияют пять стихий, или первородных элементов: Дерево, Железо, Огонь, Вода и Земля.

Каждый человек рождается под знаком одного из этих элементов и испытывает его влияние на протяжении всей жизни.

В 1993 году американские исследователи проанализировали причину смерти китайцев, проживавших в Штатах. Всего было рассмотрено двадцать девять тысяч случаев.

Одновременно изучалась печальная статистика в отношении некитайцев (около полумиллиона человек). Оказалось, что болезни уроженцев Поднебесной, ведущие к преждевременной смерти, мистически связаны с символами У-син. Например, рожденные под знаком Земли имели предрасположенность к злокачественным опухолям;

причиной их смерти в подавляющем большинстве случаев был рак. Более того, в среднем, они покидали этот мир на четыре года раньше, чем другие китайцы с аналогичным заболеванием, но рожденные под другим знаком.

По китайской медицине символом легких является железо. Удивительно, но китайцы, родившиеся под знаком Железа, чаще всего умирали от болезней легких, и, что не менее важно, на пять лет раньше тех, кому сопутствовал другой знак. Огонь ассоциируется с сердцем, потому многие преждевременно оставили этот мир из-за проблем с сердцем. И так далее. В группе не китайцев таких особенностей не наблюдалось.

Напрашивается вывод: интенсивность влияния стихии напрямую связана с «преданным отношениям к древним китайским культурным традициям». Иными словами, чем сильнее человек верит в силу первородных элементов, тем сильнее эта вера воздействует на его физическое состояние. Китайцы просто сдавались смерти, предсказанной мистической концепцией.

Люди выстраивают свою жизнь, включая ее заключительный аккорд, отталкиваясь от своих внутренних убеждений. Бесчисленное количество исследований подтверждает тот факт, что почти все религиозные представления устойчиво ассоциируются с продолжительностью жизни. Но даже если вы слышали о невероятной силе убеждения (и самоубеждения), сложно поверить в то, что оно способно повлиять на наше тело точно так же, как на дух. Однако — влияет, и это научно доказано. Убеждение может улучшить самочувствие, выработать достаточное количество протеинов и даже притупить чувствительность нервных окончаний до такой степени, что вы перестанете чувствовать боль.

Ложь — неотъемлемая часть нашей жизни. Благодаря лжи у нас развилось воображение, язык и культура. Она влияет на наши ощущения, а по большому счету, и на все наши стремления и достижения. Можно сказать, что ложь подобна энергии месмеровского животного магнетизма — она окружает и поддерживает нас.

*** Ученый-антрополог Дэниэл Моерман пришел к выводу, что эффективность лекарства зависит не только от состава, но и от цвета таблетки. Это легко доказать. Если вы предложите пациентам с симптомами депрессии один и тот же препарат, но в таблетках разного цвета, скорее всего, предпочтение будет отдано желтому цвету. Выпив именно желтую таблетку, пациенты почувствуют себя значительно лучше. Что касается снотворного, то наиболее эффективными многим кажутся синие таблетки. Неважно, китаец вы, американец или русский — везде, где проводили тестирование снотворных средств, пациенты предпочитали синие таблетки. Исключением стала только Италия: там к синим таблеткам положительно отнеслись только женщины, а мужчины отдали предпочтение снотворному другого цвета. Объяснение этого феномена более чем простое: синий цвет — это цвет итальянских спортивных команд, в том числе цвет формы сборной команды по футболу. То есть итальянцы, интересующиеся спортом, вместо расслабления, вызываемого приемом снотворного, будут чувствовать невероятное возбуждение.

Также в ходе исследований было установлено, что зеленый — лучший цвет для успокоительных препаратов, а белые таблетки идеально подходят людям, страдающим от язвы желудка. Более того, человек, четыре раза в день принимающий белую таблетку (в нашем случае — обыкновенную «пустышку»), будет чувствовать себя гораздо лучше по сравнению с тем, кто примет всего две такие таблетки.

Значительное влияние на состояние пациента может оказать и размер таблетки.

Большие таблетки действуют лучше и быстрее средних, но, как ни странно, самыми эффективными считаются маленькие таблеточки.

Гипнотизирующее действие на многих (да почти на всех!) оказывает цена лекарства.

Здесь все очень просто: эффект точно такой же, как и с вином. Чем препарат дороже, тем он лучше и качественнее — все мы так считаем. И уж тем более мы верим в эффективность операций, во время которых врачи пользуются сложной, дорогостоящей техникой.

Все перечисленные выше факторы создают определенный престиж того или иного лекарственного препарата. Этот престиж запускает механизм плацебо, и человек идет на поправку даже в том случае, если на самом деле лекарство не очень сильное с точки зрения фармацевтики. Кстати, в период между 1980 и 1990 годами известные фармацевтические компании сделали целое состояние на популярных в то время антидепрессантах. Именно тогда таблетка, способная поднять настроение, из разряда мифов перешла в реальность.

Прибыли еще больше возросли после того, как препараты были успешно прорекламированы и получили широкое признание. Бренды стали узнаваемы, что еще больше усилило эффект плацебо. Антидепрессанты и сегодня пользуются спросом. Успех таких таблеток изменил значимость их употребления («Они мне обязательно помогут» — вот главный посыл), а вместе с ней улучшил и эффективность самих таблеток.


Глава Убийца у ваших дверей Существует ли «белая ложь» на самом деле?

Безукоризненность и совершенство — одно, обязанность — совсем другое.

Генри Гарнетт, «Трактат против лжи и злостного лицемерия»

В своем документальном романе «Убежище» Корри Тен Бум описывает захватывающую историю семьи часовщиков, живущей в небольшом нидерландском городке, оккупированном нацистами. Все члены семьи — верующие люди, активисты местной религиозной общины. Их дом всегда славился гостеприимством. Здесь каждому были рады;

любой нуждающийся мог прийти и попросить о помощи, зная, что ему не откажут.

Когда в 1942 году немецкие войска оккупировали город, Корри жила со своей сестрой Бетси, восьмидесятичетырехлетним отцом Каспером и некоторыми другими родственниками. Однажды к ним в дверь постучалась женщина с небольшим чемоданчиком в руках. Ей открыл Каспер, и гостья с порога сказала, что ее отца арестовали, а брат пустился в бега. Немцы, захватив город, начали отлавливать евреев и отправлять их в концентрационные лагеря. Женщина была в опасности: совсем недавно к ней домой приходили с обыском, и ей ничего не оставалось, как искать убежища. Она слышала, что семейство Бумов с сочувствием относится к евреям, и потому пришла именно к ним. Отец Корри немедленно пригласил ее пройти. Уже целую неделю в потайной комнатке дома, скрытой за фальшивой стеной в комнате Корри, пряталось несколько евреев. Горожане знали, что к Бумам можно обратиться.

Однажды вечером, спустя два года после описанного случая, в дверь к Бумам снова постучали. Вернее сказать, в дверь заколотили со всей силы. Частые бесцеремонные удары гулко отдавались в сознании всех обитателей дома. С самого начала войны этого дня ждали с ужасом. СС стало известно, что Бумы укрывают представителей «нечистой расы» и членов Сопротивления.

В сущности, вся история человечества построена на такого рода дилеммах: человеку предстоит сделать нелегкий для него выбор. Проблема выбора — излюбленная тема писателей и философов. Контексты меняются, но вопрос остается: как поступить?

Как поступить, когда твоей семье грозит опасность, когда убийца стоит у дверей?

Солгать, ради того чтобы спасти жизнь другого человека, или сказать правду, чтобы спасти свою семью? Можно ли морально оправдать ложь и можно ли морально оправдать правду?

Так ли аморальна ложь или же она жизненно необходима в некоторых случаях?

Корри солгала: она сказала, что в их доме нет посторонних. Солдаты СС все равно обыскали дом, но не нашли тех, кого искали. Двое мужчин и две женщины (евреи) и еще два члена Сопротивления не были обнаружены. Во время обыска они тихо сидели в той самой потайной комнатке за фальшивой стеной (в этом убежище за время войны было спасено около восьмисот евреев).

В тот же день Бумов арестовали. Некоторое время их держали в тюрьме, а потом направили в концентрационный лагерь. Бетси и Каспер умерли в лагере, так и не дождавшись освобождения.

В своем романе Корри Тен Бум поднимает еще один вопрос, связанный с ложью.

Нолли, младшая сестра Корри, была очень набожной девушкой. Ее редко можно было видеть без маленького томика Библии в руках;

также она славилась своей кристальной честностью.

Нолли неотступно верила, что Библия однозначно осуждает ложь, не делая никаких исключений. За день до описанных событий она была в гостях у своей подружки. Внезапно в дом ворвались эсэсовцы. Девушки сидели в гостиной. Золотистые волосы Анны-Лизы и безупречно подделанные документы оставляли надежду, что немецкие власти не догадываются о ее настоящем происхождении. Но… Брезгливо указав на Анну-Лизу, немецкий солдат спросил: «Вот эта. Она еврейка?» И Нолли, неспособная нарушить свои принципы, с тяжелым сердцем сказала правду. Обе немедленно были арестованы. Анну-Лизу вскоре направили в Амстердам, где евреев содержали под стражей в специально отведенных местах до отправки в концентрационные лагеря53.

Однако Библия не так категорична в отношении лжи, как это казалось Нолли и как кажется многим людям по сей день. Мы привыкли считать, что библейские заповеди налагают запрет на ложь. Но это не совсем так. Рассмотрим девятую заповедь, в которой говорится о лжи (в католической и лютеранской традиции это восьмая заповедь);

она гласит:

«Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего» (Исх. 20:16). Это, безусловно, запрет на ложь, но в нем не содержится прямых указаний на то, что под него подпадают абсолютно все формы лжи и обмана (насколько широко можно рассматривать эту заповедь — исключительно вопрос интерпретации). В Новом Завете вопрос лжи тоже остается не до конца определенным. Иисус не ставит перед своими учениками вопрос о том, можно ли найти оправдание лжи;

не исключено, что этот вопрос не имел для них особого значения.

Неопределенность Библии в этом вопросе породила множество споров между ранними христианскими деятелями. Некоторые из них указывали на то, что, несмотря на заповедь, в Писании периодически встречаются сцены, в которых ложь играет ключевое значение.

Например, Бог наводит Авраама на мысль о том, что ему нужно убить сына своего Исаака, чтобы доказать свою веру;

Иаков, находясь в сговоре с Ребеккой, обманывает отца, выдавая себя за Исаию. В книге Исхода египетские повивальные бабки обманывают фараона, и их обман вполне оправдан: они пытаются скрыть новорожденных детей иудейских. В Новом Завете воскресший Иисус является своим ученикам на дороге в Еммаус, но предстает перед ними в чужом обличии. Некоторые христианские философы утверждают, что этих сюжетов вполне достаточно, чтобы утверждать: Библия не так категорична в отношении лжи и обмана.

Все изменилось в V веке, когда в дебаты о лжи вступил Аврелий Августин. В своих размышлениях он тщательно проработал тему лжи, рассмотрев ее с разных сторон. Его труды оказали глубокое влияние на дальнейшие поколения, они актуальны и по сей день.

Не будет преувеличением сказать, что именно Августин разработал современную концепцию отношения ко лжи и обману.

В основу своих размышлений он положил два фундаментальных понятия. Во-первых, он сумел дать наиболее точное на то время определение обмана: «Ложное утверждение, сказанное с намерением ввести в заблуждение». Это, конечно, не самое лучше 53 К счастью, через шесть дней после ареста ее освободили бойцы Сопротивления.

определение, но именно его до сих пор используют в различных спорах о природе лжи. Во вторых, он отталкивался от того, что ложь всегда аморальна, и из этого правила нет исключений.

Блаженный Августин утверждал: Господь дал людям язык, чтобы они могли сделать свои мысли доступными для окружающих. Использовать его ради обмана — значит противоречить воле Божьей, соответственно ложь — это грех. Более того, он определил ложь как угрозу для церковной власти. Если христиане всего мира допускают использование «белой лжи» (или так называемой лжи во благо), то это создает прямую угрозу для всего христианства, так как «если кто-то посчитает что-либо сложным для понимания и объяснения, он склонится к пагубным измышлениям и представит их как собственный опыт или наблюдения». Таким образом, Августин пришел к выводу, что любая ложь должна считаться грехом, даже если к ней прибегают ради спасения другого человека. Но это не значит, что Августин призывает говорить правду, способную навредить другому человеку. В случае, подобном «убийце у ваших дверей», он советовал говорить примерно следующее: «Я знаю, где человек, которого вы ищите, но не могу сказать вам этого». О последствиях при этом не стоит волноваться, ибо Господь на вашей стороне.

Тем не менее Августин признавал, что ложь неоднородна. Поэтому он разработал иерархию лжи, в основание которой положил возможность ее частичного оправдания. Вот список, который он составил, начиная от незначительного и заканчивая непростительным обманом.

1. Ложь, способствующая распространению праведной религии.

2. Ложь, неприятная для одного, но безвредная для других.

3. Ложь, неприятная для одного, но способная помочь другому.

4. Ложь, сказанная ради удовольствия от введения в заблуждение, но безвредная.

5. Ложь, сказанная ради удовольствия другого.

6. Ложь, безвредная для всех, но выгодная только для одного.

7. Ложь, безвредная для всех, но выгодная только для одного и подразумевающая неоднократное повторение такого обмана.

8. Ложь, безвредная для всех, но способная защитить одного от физической боли.

Еще один труд, немаловажный для понимания лжи с религиозной точки зрения, принадлежит перу итальянского теолога и философа Фомы Аквинского.

Ученый разделял взгляды Августина о греховности лжи, которая всегда связана с пагубным введением другого человека в заблуждение. Тем не менее он расширил представления об оправданности обмана, отмечая, что ложь, сказанная в шутку, не может считаться серьезным грехом. Более того, ложь во благо он также не считал непростительной.

Только злую ложь — «сказанную, дабы навредить» — он называл неприемлемой и недостойной прощения.

*** Первые полторы тысячи лет развития христианского вероучения размышления о моральном оправдании лжи были прерогативой дебатов в философской среде. Но все изменилось с приходом Мартина Лютера и появлением его знаменитых Виттенбергских тезисов. Именно тогда эта тема стала тревожить умы обычных людей, поскольку для многих ложь стала залогом выживания.

Если в истории и был период тотальной лжи, то он приходится на рубеж XVI–XVII веков. В то время отношение к религиозному многообразию и, что не менее важно, отношение к представлениям о природе окружающего мира дало толчок к распространению гонений и жесткого контроля за идеями и мыслями миллионов, осуществляемых инквизиционными судами. Представители различных религиозных течений — католицизма, протестантизма, иудаизма и многих других — были поставлены перед нелегким выбором:


остаться до конца верными своим убеждениям или быть сожженными на костре инквизиции.

Поэтому многим пришлось поверить в то, что противило их внутренним принципам. Лидеры государств старались максимально расширить область своего контроля за подданными («убийца у дверей» обрел обличие чиновника, пришедшего «просто поговорить»). Это подготовило почву для развития и усложнения судебной системы, которая становилась все более и более политизированной и амбициозной. Появились привычные сегодня карьеристы, которых мало заботили внутренние убеждения, так как главной ценностью для них стало достижение власти. Обычные люди привыкли видеть в политиках (а точнее, придворных — это слово больше подходит для того времени) безнадежных лжецов, способных на все ради собственной выгоды и наживы.

По меткому замечанию литературного критика Лионеля Триллинга, вся Англия того времени была охвачена «культурной паранойей». Писателей и мыслителей тема лжи одновременно и притягивала и отталкивала. Френсис Бэкон, анализируя работы Макиавелли, писал, что следует «быть открытым для славы и мнения, но скрывать свои привычки, утаивать истинную причину своих действий за иной, понятной и приемлемой для всех причиной, и, если ничего другого не остается, пользоваться силой притворства».

Распространение притворства и лжи повлияло также и на классическую литературу, в том числе на произведения Шекспира. Его пьесы переполнены образами отменных лжецов, тщательно продуманными интригами и насильно внушаемыми заблуждениями. Это присуще также пьесам Марло, Чапмена и Вебстера. Все эти драматурги в основу своих произведений положили тему различия между кажущимся и реально существующим, между истиной и тем, что (и как) говорит персонаж.

Тема лжи глубоко интересовала не только священнослужителей, но и обычных людей.

Перед многими стояла непростая дилемма: быть до конца верным своим убеждениям или с опаской ждать расправы за инакомыслие. Даже если речь шла о каких-то внешних проявлениях принятия позиции правителей и инквизиции, это заставляло людей испытывать серьезные душевные мучения, ведь многие верили, что любая ложь осуждается Богом. В 1550 году Ричард Вивер из Бристоля привязал себя к колесу водяной мельницы, лишь бы не запятнать себя согласием с противной ему точкой зрения. Это только частный пример, и, конечно, далеко не каждый способен на такой сильный поступок. Поэтому людям приходилось хитрить, врать, вводить в заблуждение — словом, делать все, лишь бы избежать общения с инквизицией. Некоторые, например, признавали «праведную религию», но предпочитали не являться на общие собрания, придумывая всевозможные отговорки.

В королевских судах и религиозных университетах по всей Европе служили и учились люди, воздвигавшие вокруг себя непроницаемые стены обмана;

истина, по выражению историка Переза Загорина, была подобна «затонувшему континенту», над которым царила политическая, религиозная и интеллектуальная жизнь. Но соврать ради спасения или выгоды — одно, а ради сохранения веры в Бога — другое. Поэтому в то время популярной стала казуистика — метод морального оправдания, искусство применять к отдельным случаям некоторые общие принципы, которые далеко не всегда к ним подходят. Проще говоря, чтобы соврать, но не чувствовать себя совершившим грех, нужно лишь придумать для лжи оправдание, которое будет сочетаться с общепринятыми моральными принципами.

Казуисты усиленно искали лазейки в теории Августина. Еще в XIII веке Раймонд из Пеннафорте размышлял о том, что следует говорить «убийце, постучавшему в вашу дверь».

Он допускал, что человек имеет полное право обмануть «убийцу», пришедшего для расправы над тем, кого прячут, сказав ему Non est hic, что значит или «Его здесь нет», или «Он обедает не здесь». Эта техника очень проста — достаточно просто использовать слова и фразы с неоднозначным значением. Так вы сможете говорить правду и вместе с тем введете другого человека в заблуждение. Этот прием получил название вербальной эквивокации54.

54 Эквивокация — логическая ошибка, заключающаяся в использовании одного и того же слова, но в разных значениях в рамках одного рассуждения. В переводе на русский equivocation означает «двусмысленность» и Казуист Альфонсо ди Лигуори предложил отвечать «Я бы сказал нет» на сложный вопрос, ответ на который может предполагать «да». Ответить так — не значит сказать «нет» в прямом смысле слова55.

Когда опасность для иноверцев стала ощутимее, казуисты предложили расширить границы эквивокации. Они решили, что любая ложь может стать правдой, если к ней «мысленно прибавить подтверждение своим словам». То есть если вы обманываете кого-то, нужно лишь прибавить к этому: «Пусть для тебя будет так», — и ваша ложь станет правдой.

Наиболее влиятельный защитник «доктрины мысленного оправдания» — испанский теолог Наваррус, писавший, что правда «выражается частично в речи, а частично — в мыслях». По его мнению, важнейшей составляющей христианской морали является откровенность с Господом. Для того чтобы достичь ее, нужно сокрыть часть правды от ушей собеседника, но оставить ее для Всевышнего, особенно в том случае, если недомолвка служит для благих целей. В частности, человек, пользующийся мысленным оправданием, может сказать «Я не знаю» другому человеку, но при этом тихонько добавить: «Так я тебе скажу», — и тогда ложь будет оправдана. Последователи этой доктрины заявляют, что сам Иисус прибегал к подобной технике, говоря Своим ученикам, будто он не знает день Суда, хотя Его всеведение свидетельствует об обратном.

В Англии в 1606 году плененного католического епископа Джона Варда спросили, священнослужитель ли он и бывал ли когда-нибудь за морем (имея в виду, где он изучал католицизм: во Франции или Италии). Вард ответил отрицательно на оба вопроса, хотя на самом деле все было наоборот. Позже, когда ему представили доказательства, противоречившие сказанному, он ответил, что не покривил душой, мысленно добавив к вопросам «служитель Аполлона» и, соответственно, «за Индийским океаном»56.

Когда Вард находился в заключении, доктрина мысленного оправдания уже была печально известна в Англии, а особенно после судов над Робертом Саутвеллом и Генри Гарнеттом.

*** В 1586 году двадцатипятилетний Роберт Саутвелл и его старинный друг, священник Генри Гарнетт, отправились в путь из Франции к берегам Туманного Альбиона. Эту поездку нельзя было назвать увеселительной: в Англии их ждало тайное задание, которое могло привести к гибели обоих.

Саутвелл не был на родине больше десяти лет. Младший сын и восьмой ребенок в семье, он вырос в Норфолке, в доме католика-джентри. Когда юноше было пятнадцать лет, отец отправил его учиться во Францию. Роберт поступил в Католический университет в Дуэ, где вскоре попал под покровительство влиятельного человека. Окончив обучение, он переехал в Париж, чтобы продолжить образование. За Парижем последовал бельгийский Турне, где юноша по прошествии двухлетней новициаты вступил в монашеский орден иезуитов. Благодаря своим подходам к казуистике и доктрине мысленного оправдания он стал широко известен. Одаренный студент, Роберт был еще и талантливым поэтом (Бен Джонсон не раз с досадой говорил, что готов уничтожить все свои работы, лишь бы написать стихотворение, подобное «Пылающей Библии» Саутвелла). В 1584 году в Риме Роберт Саутвелл был рукоположен в сан священника, а еще через два года направлен с заданием на родину.

«увиливание от прямого вопроса». — Примеч. пер.

55 Те, кто помнит о попытке импичмента Билла Клинтона, могут найти этот стиль аргументации знакомым.

56 Один полезный, но, вероятно, непреднамеренный сторонний эффект этой доктрины состоит в том, чтобы сделать ложь более убедительной. Кстати, актеров иногда учат входить в образ именно так.

Как католическим миссионерам, Саутвеллу и Гарнетту на территории протестантской Англии угрожала смертельная опасность: нескольких их предшественников уже постигла печальная участь. Дело осложнялось тем, что королева Елизавета, обеспокоенная угрозами со стороны Испании и Рима, в лице каждого католика видела потенциального изменника.

Поэтому она подписала указ, гласивший, что каждый англичанин, направленный за границу для изучения католицизма и вернувшийся на родину, получив сан священника, не может находиться на территории королевства более сорока дней, в противном случае этот человек будет пойман и казнен;

такая же участь грозила и его спутнику. Этот указ подтолкнул миссионеров на скрытничество: в Англию они въехали под видом простых людей, не имеющих отношения к католицизму и богослужению;

и Саутвелл, и Гарнетт назвались чужими именами и указали вымышленные профессии.

Миссионеры жили в домах тех, кто поддерживал католицизм и был достаточно храбр, чтобы прятать у себя «преступников». Зная о висящей над ними смертельной опасности, они готовы были скрыться в любой момент и жить в дикой местности;

готовили они себя и к тому, чтобы в случае ареста грамотно отвечать на поставленные вопросы.

Саутвеллу удавалось скрывать свое истинное лицо более шести лет. Тем не менее он все-таки был задержан, после того как его предала девушка по имени Энни Беллами, дочь хозяина дома, в котором миссионеры периодически прятались от английских властей. В тюрьме его неоднократно пытали, пытаясь выведать информацию о задании и сообщниках.

Но Саутвелл не сказал ничего, кроме того, что был священником-иезуитом. Он отказывался называть даже масть лошади, на которой скакал в тот день, когда был задержан.

Примечательно, что Энни не раз разговаривала с Робертом, и он сказал ей, что Господь прощает ложь во благо, а потому, если представители власти спросят, священник ли он, она спокойно может сказать «нет», если про себя при этом прибавит: «Не желаю говорить тебе всей правды».

Во время судебного разбирательства сэр Эдвард Кок, представлявший сторону обвинения, уцепился за этот факт и стал обвинять Саутвелла в пагубном стремлении подорвать моральные устои девушки и приобщить ее к безнравственной иезуитской доктрине. Саутвелл, опытный оратор, не отрицал того, что рассказывал девушке о мысленном оправдании. Но, по его словам, в этом не было и нет ничего преступного, так как его убеждения не являются противными воле Господа. В подтверждение своих слов он попросил Кока представить, что и в его двери постучался «убийца». Точнее, он спросил, что бы сделал почтенный прокурор, если бы французский король, решив захватить Англию, заставил королеву пуститься в бега. Как бы он поступил, если бы был единственным человеком, точно знающим, где находится королева? Честно сказал бы врагу все, что знает, и тем самым нарушил клятву или все-таки воспользовался техникой мысленного оправдания, дабы остаться чистым перед Богом и своей правительницей? Доподлинно не известно, что на это ответил Кок. Из исторических документов следует только то, что председатель суда счел эту полемику бессмысленной, сказав при этом: «Если допустить распространение доктрины, это разрушит всякое правосудие. Мы не боги, а люди, и потому нам дано судить только по внешним поступкам человека, ибо мысли его сокрыты».

Присяжные признали Саутвелла виновным в измене, и 20 февраля 1595 года он был приговорен к повешению. Поднимаясь на виселицу, он возносил хвалу Господу и молился за здоровье королевы и благополучие своей родины. Когда ему на шею была надета петля, Саутвелл выпрямился и широко развел руки в стороны, словно приветствуя всех собравшихся и в то же время напоминая им, что он такой же христианин, как и они.

Мгновениями позже его бездыханное тело было снято с виселицы, выпотрошено и четвертовано. Как и всегда, все это делалось на глазах у публики. Но на этот раз никто не крикнул: «Изменник!»

Генри Гарнетту какое-то время еще удавалось скрываться, но вскоре и его постигла печальная участь. Он был арестован по подозрению в причастности к так называемому Пороховому заговору 1605 года (в те времена он был более известен как Powder Treason, что значит «пороховая измена»). Фактически, Гарнетт не был связан с заговорщиками, намеревавшимися убить короля Якова I и членов парламента, но, по мнению властей, он знал о заговоре, и это стало превосходной причиной расправиться с ним. В ходе расследования были найдены работы Гарнетта, в числе которых находился его трактат, написанный в 1598 году, в котором он отстаивал право на существование эквивокации и мысленного оправдания. Трактат был посвящен Саутвеллу и, в сущности, был последовательным толкованием праведности всех действий казненного иезуита.

Сэр Эдвард Кок, снова назначенный в качестве обвинителя, был рад такой находке, и, естественно, она стала ключевым доказательством вины Гарнетта57. Прокурор, тщательно изучивший трактат, назвал Гарнетта «доктором лицемерия и разрушения всего святого». На суде он утверждал, что сам Господь связал сердце и язык узами священного брака, в котором эквовокации отводится незавидное положение «постыдного ублюдка — дитя прелюбодеяния». Гарнетт также был признан виновным в измене родине. Стоя у виселицы во дворе собора Святого Павла он услышал, как некий высокопоставленный чиновник предложил ему на пороге смерти высказать всю правду, не прибегая «к своей эквивокации».

На это он ответил: «Для эквивокации времени уже не осталось»… *** До суда над Саутвеллом и Гарнеттом никто в Англии толком не знал, что такое доктрина мысленного оправдания. Действительно, какое дело было обычным людям до того, о чем шли разговоры исключительно в закрытых кругах церковных иерархов? Но суды над иезуитами получили широкую огласку, и вскоре люди стали относиться к эквивокации и мысленному оправданию с отвращением. Они расценивали и то и другое как открытую ложь, лицемерную и очевидную.

Политические и религиозные деятели немедленно объявили доктрину примером противной Англии и ее жителям иезуитской аморальности. Джон Донн по этому поводу заметил, что иезуитам в стремлении развить «новое искусство эквивокации» удалось превзойти самого Макиавелли.

На протяжении всего XVII века дебаты на эту тему причиняли значительный ущерб репутации католической церкви. В 1679 году папа Иннокентий XI, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, стал публично порицать доктрину. На какое-то время это подействовало, но вопрос о том, что делать при столкновении с выбором между ложью и губительной правдой, так и остался открытым 58.

Как вы понимаете, этот вопрос не из легких, а потому эквивокация и мысленное оправдание продолжали пользоваться популярностью среди некоторых представителей католической церкви. Фактически, эта доктрина до сих пор жива в сознании людей.

57 После суда над Гарнеттом Шекспир, работавший в то время над пьесой «Макбет», значительно дополнил линию Портера, привратника Макбета. В его образе многие исследователи творчества поэта и драматурга усматривают черты Гарнетта, Саутвелла и многих других казуистов-иезуитов. «Стук, стук, стук!

Кто там, во имя другого дьявола? Честное слово, это словоблудник, который мог давать показания против той и другой стороны, что совершил довольно предательств во славу Божью, однако не мог обмануть небеса. О, добро пожаловать, словоблудник!» (перевод С. М. Соловьева. — Примеч. пер.). Действительно, по словам критика Франка Кермода, вербальная эквивокация (словоблудство) — одна из основных тем всего произведения. Возьмем, например, эпизод с ведьмами, когда они предрекают Макбету, что ни одна живущая на земле женщина не в силах родить мужа, способного причинить ему вред. Но Макбет слишком поздно начинает сомневаться в их предсказании и погибает в бою против Макдаффа (который действительно не был рожден, но был «из чрева матери ножом исторгнут», то есть появился на свет с помощью кесаревого сечения).

58 Этот вопрос не меньше интересовал и протестантов. Многие из них в итоге стали считать иезуитскую доктрину не такой уж и безнравственной. Уильям Тиндейл, английский ученый и протестантский реформатор, открыто заявлял, что «ложь, как и любое притворство, далеко не всегда греховна».

*** В 2009 году в Ирландии был опубликован доклад, на основании которого священникам инкриминировалась педофилия. Члены комиссии, занимавшиеся расследованием этого дела, подробно описали свое ошеломительное открытие: как сами священники, так и местные церковные иерархи во время дачи показаний активно использовали технику эквивокации. «Эта спорная концепция, разработанная в конце Средневековья и предполагающая преднамеренное введение человека в заблуждение путем создания ложного впечатления о себе, подразумевает отсутствие вины за ложь при ее применении». Чтобы сделать это несовершенное и неточное определение более понятным, авторы доклада приводят следующий пример:

«Джон идет к приходскому священнику, чтобы пожаловаться на поведение одного из викариев. Из окна своего кабинета священник замечает Джона, но не имеет ни малейшего желания видеться с ним, потому что Джон всегда создает множество проблем своими жалобами и подозрениями. Поэтому, когда Джон начинает стучаться в дверь, на встречу с нежеланным гостем он отправляет своего помощника-викария. Джон спрашивает, на месте ли святой отец. Викарий говорит, что его сейчас нет. Фактически, это обман, но с точки зрения Церкви это не может считаться ложью, так как викарий, отвечая на вопрос, мысленно прибавил к своему ответу „По крайней мере, для тебя».

Его высокопреосвященство кардинал Десмонд Коннелл, также попавший под подозрение, по-своему объяснил членам комиссии концепцию спорной доктрины:

«Что ж, основным принципом концепции мысленного оправдания и эквивокации является полный запрет на ложь. В то же время вы можете оказаться в такой ситуации, когда вам придется ответить на вопрос, от которого зависит многое. Тогда вы вполне можете дать неоднозначный ответ, сказать что-то двусмысленное, при этом точно зная, что ваш собеседник не поймет истинного смысла сказанного. Хотя, конечно, у него будет шанс понять, о чем вы, ведь, как бы там ни было, вы говорите правду. Это хороший способ справиться со сложной ситуацией, которая может возникнуть в социальных взаимоотношениях между людьми. Всегда есть такие вопросы, на которые вы просто не можете дать ответ по каким-то личным причинам. Ни для кого не секрет, что такая ситуация не редкость.

То есть эквивокация и мысленное оправдание — способ ответить на сложный и неприятный вопрос и не солгать».

В ходе расследования было установлено, что священники неоднократно прибегали к испытанным методам мысленного оправдания. Мари Коллинс, над которой надругался один из священников, была в шоке, когда из статей, напечатанных во многих газетах в 1997 году, она узнала, что дублинская епархия якобы активно сотрудничала со следствием по делу об изнасилованиях. Девушка точно знала, что это сотрудничество, во-первых, точно нельзя назвать активным и плодотворным, а во-вторых, что оно было лживым. Когда официальный представитель епархии отвечал на ее возмущенные вопросы, связанные с информацией, опубликованной в прессе, он, почти не задумываясь, назвал все сказанное в статьях правдой, разве что сотрудничество «никогда не было полноценным».

Далее, когда скандал разгорелся еще больше, в неприятной ситуации оказался сам кардинал Коннелл. Он был вынужден придать особое значение тому факту, что у него и в мыслях не было вводить прессу в заблуждение относительно вопроса об использовании средств, полученных от прихожан для выплаты взяток пострадавшим от сексуальных домогательств со стороны священников (взятки, как было установлено, давались с целью «купить молчание»). В докладе этому недоразумению уделено особое внимание. Вот как кардинал пытался объяснить свои заявления для прессы:

«…Он утверждал, что средства прихожан никогда не ИСПОЛЬЗУЮТСЯ [выделено авторами доклада] для таких целей;



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.