авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«ИЗ ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Косиченко, Елена Федоровна Прецедентное имя как средство выражения субъективной оценки ...»

-- [ Страница 2 ] --

В качестве примера можно сослаться на монографию Тань Аошуан «Китайская картина мира». Согласно ее представлениям, в наивной картине мира многих народов внутренние состояния и ощущения человека, вызываемые тем или иным внешним воздействием, локализуются в каком нибудь органе человеческого тела. У европейцев это чаще сердце или душа.

Сердце тоскует, скучает, нереживает, иечалится, радуется. Таким же вместилищем и очагом эмоций представляется душа. Для китайцев сердце тоже является пристанищем многих видов эмоций и чувств - радости, нечали, зависти, страха. Хотя роль сердца в генерации эмоций очевидна, некоторые чувства или ощущения прочно ассоциируются с другими органами.

Желчный пузырь, например, означает смелость. Орган, связанный с такими состояниями, как тоска, печаль, грусть соотносится с понятием кишки. Истоки эмоций находятся во внутренних органах человека, они скрыты от наблюдения. Но в описании эмоций участвуют и внешние органы — волосы, брови, глаза, лицо, рот, цвет лица. Ненависть локализуется в зубах. Таким образом, анализ фрагмента картины мира носителей китайского языка, связан1юго с локализацией эмоций и чувств человека, показывает, с одной стороны, универсальные черты, присущие многим народам, прежде всего приписывание сердцу как самому главному органу, обеспечивающему существование человека, функции вместилища многих эмоций. С другой стороны, некоторые эмоции прочно ассоциируются с другими органами, что, однако, не исключает дублирования их сердцем (Тань Аошуан 2004, 123-125).

Таким образом, наряду с решением вопросов уникальности и самобытности каждой культуры и существующего в ее пределах языка, культурология должна видеть своей задачей также выявление универсальных для всех языков и культур процессов и явлений.

Так, Ю.С. Степанов и С.Г. Нроскурин обращаются к универсальным культурным концептам, среди которых основными можно считать, например, концепт «мир», «алфавит», «система исчисления». Ученые проводят сопоставительный анализ названных концептов в различных культурах и приходят к выводу о том, что «мир» (во всяком случае, в христианской религии) - это идея сотворения из ничего. Что касается важ1юсти концепта «алфавит» для мировой культуры, отмечается, что любой алфавит содержит в себе идею последовательности, и в любом алфавите «порядок букв имеет семантику - символическое или сакральное значение, благодаря тому, что каждая буква ассоциируется — посредством своего имени — со значимым словом, а последовательность букв, по крайней мере начальных, создает последовательное высказывание (Степанов, Проскурин 1993, 33-34). В качестве примера можно привести кириллицу, где последовательность аз, буки, веди, соответствует высказыванию Я буквы знаю. Кроме того, касательно алфавита, просматриваются и другие универсалии, выведенные Б.А. Ульсаном. Во-первых, если алфавит заимствуется одним народом у другого, то он заимствуется как целое;

во-вторых, записи на заимствующем языке не могут служить основой для реконструкции алфавита как целого;

в третьих, в заимствованном алфавите сохраняются имена букв, даже если тот звук, который кодирован именем буквы, не существует в заимствующем языке;

в-четвертых, если в алфавит добавляются буквы, то они ставятся в конце алфавита, чтобы не разрущать матрицу (Степанов, Проскурин 1993, 45).

1.3. Мептальпость как липгвокулыпурологическая категория Термины меитальность, менталитет являются на сегоднящний день, пожалуй, наиболее щироко используемыми в работах по лингвокультурологии. Следует, однако, заметить, что пока еще нет четкого определения данных понятий, должно быть, как вследствие их расплывчатости, так и по причине очевидности и прозрачности. Будучи трудноопределимым как понятие, ментальность, тем не менее, четко проявляется при сравнении одного народа с другим. «Ментальность - это «общий тонус» долговременных форм поведения и мнений индивидуумов в пределах группы. Ментальность проявляется во всем, о чем думает человек, что и как оценивает в жизни, как соотносит быт и бытие» (Хроленко 2004, 45 46). «Ментальность, - это общее, что рождается из природных данных и социально обусловленных компонентов и раскрывает представление человека о мире» (там же 2004, 52).

В отличие от ментальности, менталитет объясняет то, что в культуре и истории других народов кажется странным и непонятным. Он представляет собой культурно и национально специфичный стиль мышления. «Менталитет - многообразие смыслов и значений, так или иначе ассоциирующихся с проблемой национального своеобразия.... Этнический менталитет устойчив, но неестественные, порой насильственные формы существования народа меняют его, искажают соотношение элементов в строе мысли (Хроленко, 2004, 52). В этом отношении особенно интересны замечания Н.К. Рябцевой, полагающей, что «национальный менталитет как этно- и культурно обусловленные склад ума и (подсознательное) отношение к миру и себе оказывают свое влияние даже на такую, казалось бы, предельно рациональную и отрефлексированную сферу деятельности, как научное познание и научный стиль мышления» (Рябцева 2005 191).

Интересу к другим культурам, и, как следствие, к менталитету других народов, послужило расширение межнациональных контактов и мировая интеграция, что привело к многочисленным публикациям научно популярного характера. Возможно, эти публикации не носят научный характер и допускают противоречия, но они основаны на наблюдениях авторов, которые четко улавливают сходства и различия между культурами и видят своей целью описание самобытности народов, специфики их мировоззрения.

«Среди факторов, способствующих возникновению и закреплению национально-культурной специфики локальных исторических общностей, большинство ученых выделяют прежде всего природно-географические, социальные, исторические факторы, составляющие особенности жизни того или иного этноса» (Антипов 1989, 72).

в 2003 году вышла в свет книга Георгия Гачева «Ментальности народов мира: сходства и отличия», в которой автор излагает свою точку зрения на основания различий в «образах мира» народов. Среди оснований национального разнообразия он называет Природу (Космос) — текст, скрижаль завета, которую данный Народ призван прочитать, понять и реализовать в ходе истории на своей земле ;

характер народа (Психею);

склад мышления (Логос) (Гачев 2003, 35). Анализируя указанные феномены, он приходит к любопытным выводам.

Так, например, размышляя о бытии древних греков, он замечает, что почва Греции умеренно плодородна и умеренно жестка и сурова, что подстегивает трудолюбие в людях. Каждое поселение (полис) должно было запиматься и земледелием, и ремеслами, и судостроением, и вести войны, и справлять религиозные обряды. Благодаря умеренному развитию всего сложилось универсальное миропонимание греков. Принцип меры важнейший в греческом образе мира. Не только люди: герои, цари, - но и сами боги и даже стихии природы находятся под управлением Меры и ее исполнительного директора - Судьбы. Отсюда и уникальный талант греческих мыслителей: гармонизировать единство и множество, единое и разнообразное, дух и материю. Категория прекрасного была реализована в искусстве и эстетике греков, что влечет за собой стремление жить в гармонии с миром и с собой (Гачев 2003, 79-98).

Германия - родина Гете, развившего идею творческого Зла, а также Гегеля, чья философия называет орудием развития творящую Отрицательность. Здесь в полной мере действует закон отрицания отрицания:

Ницше, мечтавший о сверхчеловеке, олицетворял дух германства стремление к превосхождению пределов, склонность к бунту и протесту, с одной стороны, механическим повиновением всякой власти, с другой. У немца - априори уважение к форме закона, а не просто к его конкретному смыслу и применению в данной ситуации. Мужской акцент германского мироощущения выражается и в том, что родина здесь именуется Vaterland (Гачев 2003 112 127).

Миросозерцание горца отлично от миросозерцания равнинных народов. Равнинные народы склонны к нереселению. Нагрешил здесь переехал туда, никто тебя не знает - и все снисано. В Грузии, например, человеку некуда деться, ему приходится жить там, где совершил грех, отсюда и философия мщения, и милость прощения. Застолье - это тоже целая философия. Ласкательные речи в адрес каждого человека идеализируют его, следовательно, человек будет подтягиваться, стараться соответствовать этому идеалу. Любовь к тостам и разговорам — типичная черта грузинского логоса.

Язык не может рассматриваться в отрыве от культуры, также как и культура неразрывно связана с языком. «Для языка и культуры характерны общие признаки: это формы сознания, отражающие мировоззрение народа и человека;

они ведут между собой постоянный диалог, т.к. субъект коммуникации - это всегда субъект определенной культуры. В то же время между ними существуют значительные различия. Это разные семиотические системы... их взаимная подмена недонустима» (Ольшанский 2000, 26-27).

Так, для грузинского языка характерна субъективно-объективная форма глагола. Это значит, что не просто «пишу», не просто «я пишу», но «я пишу лекцию для тебя». Здесь воплощается идея взаимности и возврата, субъект зависит от объекта. «Полинерсонализм», т.е. многоличность грузинского глагола - это не просто множественное число «мы», где снивелированы всякие «я», «ты», «он», а наблюдается встречность лиц и душ в одном действии, их взаимосоотнесенность. Нет такой жесткой, резкой тяги у грузина обособиться в чистый субъект, стать абсолютно свободной личностью.

Значимо и отсутствие категории рода в грузинском языке (Гачев 2003, 246 255).

Говоря о ментальности, нельзя не обратиться к китайской философии, которая может показаться крайне необычной для европейца. Здесь господствует философия «срединного пути», т.е. того, что принято называть «золотой серединой». Состояние «середины» - значит быть уравновешенным и не проявлять удовольствия, радости, гнева, печали. Середина является наиважнейшей основой (действия людей) в Поднебесной, гармония - это путь, которому должны следовать люди. Человек должен сдерживать проявление своих эмоций, он должен знать свое место и не нарушать установленный порядок. Занимая высокий пост в обществе, человек не должен обижать тех, кто находится внизу. Будучи внизу социальной лестницы, не следует искать расположения тех, кто находится наверху. Следует заниматься самосовершенствованием и не жаловаться на судьбу или обижаться на людей из-за своих неудач (Тань Аошуан 2004, 106-116).

Русское видение мира возможно определить двумя противопоставлениями: (1) идеального и материального и (2) интеллектуального и эмоционального. Первое представление отражается в языке как противопоставление духа и плоти, второе - как противопоставления ума и сердца. При этом разные стороны внутренней жизни человека могут выступать несогласованно: бывает, что ум с сердг{ем не в ладу. При этом, разум призван контролировать сердце (хотя это не всегда удается).

Центральное место в русской языковой модели занимает душа, которая соединяет в себе свойства материального и идеального, интеллектуального и эмоционального. Каждый человек обладает уникальной, неповторимой душою - сколько людей, столько и душ, и поэтому людей удобно считать по душам.

При этом скрытые от посторонних мысли и чувства находятся где-то внутри, в душе. Ключевыми можно также считать понятия свободы, воли, нростора, неприкаянности, широты души, тоски, смирения, судьбы и некоторые другие (Шмелев 2002).

Таким образом, ментальность - это лингвокультурологическая категория, определяюш,ая сознание и быт народа, а менталитет является реализацией ментальности, он проявляется во всех сферах деятельности людей и выражается в особенностях мышления и поступков. Тем не менее, важно еш,е раз подчеркнуть, что поскольку рассматриваемые категории находятся на стадии формирования, в их дефиниции наблюдается некая неопределенность и расплывчатость. Однако частота апелляции к данным понятиям говорит об их важности и актуальности.

1.4. Понятие прецедептпости в липгвокульторологическом аспекте 1.4.1. Проблема прецедентности в современной липгвиетике Общепризнанным является факт наличия в сознании членов лингвокультурного сообщества коллективных, обязательных для всех членов этого сообщества, представлений о некоторых феноменах (явлениях, предметах и людях). Эти представления, как мы уже отмечали, хранятся в когнитивной базе данного лингвокультурного сообщества в редуцированном и минимизированном виде, к ним обращаются всякий раз, когда возникает необходимость сжато передать сложные и многозначные понятия, и они легко развертываются любым другим членом этого сообщества. Эти значимые для определенного лингвокультурного сообщества сущности, являющие собой часть коллективных представлений, можно назвать прецедентами.

Теория прецедентности как самостоятельная область исследования возникла сравнительно недавно и находится на стадии становления. Несмотря на то, что термин прецедентность еще не вошел в лингвистический энциклопедический словарь, следует особо отметить частоту обращения лингвистов к данному понятию.

Первыми обратились к понятию прецедентности Ю,М, Лотман (1981), П,Х, Тороп (1981), Ю,А, Сорокин (1987), Ю,Н. Караулов был первым, кто в 1987г, в монографии «Русский язык и языковая личность» поставил вопрос о таком явлении, как прецедентный текст (ПТ), Таким образом, прецедентный текст стал первым из прецедентных феноменов, попавшим в поле зрения ученых. Затем были выделены и подключены к исследованию прецедентные высказывания (ПВ), прецедентные ситуации (ПТ) и прецедентные имена (ПИ).

Понятие прецедентности уходит корнями в такие области научрюго исследования, как лингвострановедение, психолингвистика и социолингвистика, на чем стоит остановиться чуть подробнее.

Прецедентность как явление и прецедентные феномены как средства выражения прецедентности могут изучаться только с когнитивных позиций.

Когнитивная деятельность разворачивается в определенном социокультурном контексте, который в свою очередь определяет «поведение человека, систему его мировоззренческих взглядов, этнических оценок, эстетических вкусов, а самое главное — большую часть его знаний» (Верещагин, 1980, 103). Все это оказывает существенное воздействие на порождение текстов, а, следовательно, выбор языковых средств и приемов, что, в конечном итоге, обеспечивает адекватное понимание участников коммуникации. Посителями языка являются люди, которые активно воздействуют друг на друга в соответствии со своими целями и намерениями. В процессе общения формируется мировоззрение как отдельных индивидов, так и народа в целом.

«Язык - не просто внещнее средство общения людей, поддержания общественных связей, он заложен в самой природе человека и необходим для развития его духовных сил и формирования мировоззрения, а этого человек только тогда сможет достичь, когда свое мыщление поставит в связь с общественным мышлением (Гумбольдт 2000, 51), Психолингвистика и возникшая в ее рамках этнопсихолингвистика сыграли, по нашему мнению, ключевую роль в становлении теории прецедептности. Нельзя не отметить, что большинство идей, легщих в основу новой теории возникли и развиваются именно отечественными нсихолингвистами. Психолингвистика, задачей которой является ностроение моделей речевого общения, открывает широкие просторы для изучения прецедентных феноменов, которые не «живут» сами по себе, а реализуются в текстах. Поскольку речь — это один из видов деятельности, включенный в обшую систему деятельности человека, она имеет несколько аспектов, из которых наиболее важным для психолингвистики является прагматический аспект, под которым подразумевается способность говорящего влиять на информационную и мировоззренческую систему реципиента посредством выбора тех или иных средств и способов общения. При говорении человек хочет, чтобы его высказывания оказали вполне определенное воздействие: он хочет убедить реципиента, изменить его отношение к какому-либо фрагменту действительности, заставить его действовать или бездействовать и так далее.

Желание воздействовать на слушателя всегда обусловлено теми или иными причинами. Таким образом, в процессе коммуникации важнейшую роль играют мотивационные факторы. Для наглядности приведем пример употребления прецедентного имени в одном из рассказов А.П. Чехова:

«Был восхитительный вечер. Я нарядился, причесался, надушился и Дон Жуаном покатил к ней» (А.П. Чехов «Пропащее дело»).

Какими мотивами руководствовался автор, выбирая именно данное прецедентное имя? Несомненно, он апеллировал к представлению, содержащемуся в когнитивной базе любого русскоязычного читателя.

Прецедентное имя Дон Жуан помогает автору, с одной стороны, создать образ самодовольного ловеласа, с другой, - заставить читателя смеяться над незадачливым любовником.

Важно также заметить, что поскольку общение является коллективной деятельностью, участники коммуникативного акта должны учитывать доступность информации, которой они располагают. Употребляя выше обозначенное прецедентное имя, автор должен быть уверен в том, что читатель не только знаком с именем Дон Жуан, но и знает, какой характер стоит за этим именем. То есть он должен принимать во внимание потенциальные знания читателя о мире, его тезаурус, в противном случае коммуникация может не состояться, и автор не добьется желаемого результата.

Примером коммуникатив1юй неудачи может служить следующий отрывок:

« -Дорогой мой. Знали бы вы мою биографию. Куда там Дюма.

Литагент отвечает без энтузиазма:

- Не знаю, с Дюма я не работал...» (М. Веллер «Легенда о соцреалисте»).

Совершенно очевидно, что литературный агент не знаком с ПИ Дюма, а, следовательно, не способен воспринять обращенное к нему высказывание.

Автор высказывания, в свою очередь, не учел возможность коммуникативной неудачи, поскольку справедливо полагал, что данное имя хорошо известно практически любому более или менее образованному человеку. Данный пример наглядно иллюстрирует мысль о том, что «прагматические предпосылки организации любого текста как межличностной структуры, существующей только в ее отношении к автору и получателю, разнообразны.

Вытекая, в свою очередь, из той конкретной ситуации, в которой происходит процесс общения, они связаны как с психологией коммуникантов, так и с их социально-культурным, идеологическим и лингвистическим тезаурусом»

(Шахнарович 1995). С другой стороны, заметим, что отличительной чертой прецедентных имен является именно их широкая известность как минимум среди чле1юв одного лингвокультурного сообщества, и данная особенность как бы снимает ответственность за коммуникативную неудачу с автора высказывания. Прагматической предпосылкой данного отрывка стало желание М. Веллера изобразить литературного агента как человека невежественного и заставить читателя смеяться над ним, а в его лице и над другими литературными деятелями. Важно, что интенция автора может быть реализована только в том случае, если читатель знаком с ПИ Дюма.

Таким образом, рассмотрение прагматического аспекта высказываний, содержащих ПИ, ставит вонрос о роли человеческого опыта в процессе языкового функционирования, что отмечают как современные исследователи, так и лингвисты прошлых столетий. Так, пельзя не согласиться с мнением, что «достижения человечества закрепляются в форме явлепий материальной и духовной культуры» (Леонтьев 1961, 6), а также с тем, что «язык является совершенной системой символизации опыта, что в конкретном контексте поведения он неотделим от деятельности и что он является носителем бесчисленных нюансов экспрессивности - все это не вызывающие сомнения психологические факты» (Сепир 1993, 229).

Накопленный в процессе интеллектуальной, духовной и языковой деятельности опыт, задает модели поведения членов одного сообщества.

Причем данные нормы или модели поведения выстраиваются на основе имевших место прецедентов и фиксируются в языке различными способами, в том числе и посредством прецедентных феноменов.

Нрецеденты - это образцы, содержащие в себе общественный и культурный опыт, в соответствии с которым оцениваются все характеристики или поступки. Как справедливо указывает О.С. Иссерс, «мышлению, а следовательно, и языку свойственно сведение разнообразных ситуаций к стандарту, в котором воплощен предшествующий опыт человека» (Иссерс 2003, 18).

Согласно мнению Д.Б. Гудкова, прецеденты - это факты, служащие образцом для деятельности, которые выступают как некий образцовый пример характеристик и / или поступков, задающих модели поведения, того, что нуж!ю / не-нужно делать (Гудков 2003). Другими словами, прецеденты во многом детерминируют поведение членов конкретного лингвокультурного сообщества, влияют на восприятие или оценку поведения и реализуются на языковом уровне при помощи прецедентных феноменов.

Несмотря на то, что данная диссертация выполняется с позиций теории языка и ставит цели и задачи, отличные от психолингвистических, мы намерены во многом опираться на идеи, развиваемые Д.Б. Гудковым, В.В.

Красных, И.В. Захаренко, поскольку им, как пам кажется, удалось построить весьма стройную концепцию, базовые положения которой соответствуют нашим взглядам на данную проблематику. Следует отметить, что названные исследователи вплотную занимаются разработкой вонросов прецедентности, и их позиции зачастую схожи. Как замечает А.А. Залевская, «исследования Д.Б.

Гудкова направлены на верификацию идеи о существовании когнитивной базы лингвокультурного сообщества, основными составляющими которой являются прецедентные феномены национального уровня прецедентности.

Прецедентные феномены в связи с проявлениями национального языкового сознания рассматривает Красных» (Залевская 2000, 47). Однако нельзя игнорировать и некоторые, весьма существенные, отличия в позициях данных ученых.

Так, Д.Б. Гудков называет прецедентными феноменами особую группу вербальных или вербализуемых феноменов, относящихся к национальному уровню прецедентности (Гудков 2004, 251). Высказанная точка зрения вызывает некоторые возражения, о которых мы подробнее скажем во второй и третьей главах данной работы. На данном этапе заметим, что ограничение прецедентных феьюменов национальным уровнем прецедентности не представляется оправданным.

В.В.Красных определяет прецедентные феномены как:

1) хорошо известные всем представителям национально-лингвокультурного сообщества;

2) актуальные в когнитивном плане;

3) обращение к которым постоянно возобновляется в речи представителей того или иного национально-лингвокультурного сообщества (Красных 2003, 170).

Это определение носит, как нам кажется, несколько иной характер, в первую очередь потому, что прецедентные феномены - это не те, которые относятся к национальному уровню нрецедентности, как мы видим это в освещении Д.Б. Гудкова, а те, которые представителям известны определенного национально-лингвокультурного сообщества. Данное определение, с нашей точки зрения, не исключает того, что прецедентными могут быть и фе}юмены, пришедшие из других культур.

Общим во взглядах цитируемых авторов является положение о том, что все прецедентные феномены (ПФ) входят в когнитивную базу лингвокультурного сообщества наряду с другими структурами знаний, именуемыми фреймами, схемами, сценариями, скриптами, планами.

Условиями вхождения ПФ в когнитивную базу лингвокультурного сообщества «являются наличие общего представления о ПФ у подавляющего большинства членов этого сообщества, максимальная редукция, минимизация, вычленение лишь весьма ограниченного набора признаков ПФ при отбрасывании остальных как несущественных» (Гудков 2003, 130).

По мнению Д.Б. Гудкова, специфика ПФ заключается в том, что из прецедентной ситуации вычленяется лишь несколько значимых позиций и действий, а все сопутствующие факты, мотивы и причины поступка не входят в минимизированное представление о прецедентной ситуации. Кроме того, названный ученый полагает, что алгоритм минимизации феномена, т.е.

принципы выделения его признаков и деления на существенные / несущественные может быть разным в разных культурах, вследствие чего люди разных культур по-разному воспринимают и оценивают одни и те же события. Таким образом, Д.Б. Гудков приходит к выводу о том, что за каждым ПФ стоит особое представление, которое можно назвать пационально-детерминированным минимизированным представлением (НДМП). «Без владения НДМП, стоящим за ПФ, невозможно правильно интерпретировать смысл того или иного фрагмента коммуникативного акта...

Простого знания ПФ, энциклопедической информации недостаточно для правильной интерпретации высказываний собеседника...» (Гудков 2003, 138).

Последние два абзаца требуют комментария. Мы полностью разделяем мнение о том, что прецедентные феномены являются компонентами когнитивной базы лингвокультурного сообщества и хранятся там в минимизированном и редуцированном виде. Мы также полагаем, что представления, стоящие за ПФ, носят национально-детерминированный характер, под которым понимаем их (представлений) культурную обусловленность. Однако, положение о невозможности правильной интерпретации смысла высказывания без владения НДМП, стоящим за ПФ, таит в себе определенную опасность, поскольку фактически исключает возможность адекватной коммуникации представителей различных лингвокультурных сообществ. По нашему мнению такое строгое ограничение не может относиться ко всем без исключения ПФ, о чем мы подробно скажем во второй главе данного исследования.

1.4.2. Классификация прецедентных феноменов.

Вслед за исследователями проблемы прецедентности мы будем относить к прецедентным феноменам нрецедентный текст (ПТ), прецедентную ситуацию (ПС), прецедентное высказывание (ПВ) и прецедентное имя (ПИ).

Как уже отмечалось выше, первым обратился к проблеме прецедентности Ю.Н. Караулов, который называл прецедентными «тексты, (1) значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, (2) имеющие сверхличностный характер, т.е. хорошо известные и широкому окружению данной личности, включая ее предшественников и современников, и, наконец, такие, (3) обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности» (Караулов 1987, 216).

По мнению Ю.П. Караулова, прецедентными могут являться не только художественные тексты, но и художественные мифы, виды устной народной словесности (притчи, анекдоты, сказки). Знание прецедентных текстов есть показатель принадлежности к данной эпохе. Прецедентные тексты могут доходить до читателя в первозданном виде (первичный способ существования текста);

могут быть представлены в критической форме (вторичный способ существования текста);

обращение к оригинальному тексту может даваться намеком, отсылкой, призпаком (семиотический способ существования текста). Два первых способа существования присущи любому тексту, а семиотический присущ только прецедентному (там же).

Все последующие интерпретации в той или иной степени основывались на приведенном определении с некоторыми оговорками. Так, некоторые авторы (Г.Г. Слышкин, А.В. Занадворова) предлагают снять ограничение, наложенное Ю.Н. Карауловым на количество носителей прецедентных текстов. Кроме того, названные авторы ставят под сомнение положение Ю.Н. Караулова о многократности обращения к прецедентным текстам отдельной языковой личности или их совокупности. «Этот момент в определении понятия ПТ кажется нам весьма уязвимым из-за невозможности его конкретизации» (Страхова 2002, 102).

С точки зрения Г.Г. Слышкина под прецедентным текстом понимается «любая характеризующаяся цельностью и связанностью последовательность знаковых единиц, обладающая ценностной значимостью для определенной культурной группы», то есть любой текст, формирующий культурный концепт. (Слышкин 2002). В указанной монографии выделяются микрогрупповые ПТ, национальные ПТ, цивилизационные ПТ, общечеловеческие ПТ, но исключается класс индивидуальных ПТ на том основании, что они служат основой для образования индивидуального концепта, тогда как прецедентным, с точки зрения автора, текст становится в процессе коммуникации, когда носителю удается добиться включения текста в систему ценностей какой-либо группы (там же).

Мы полагаем, что прецедентным можно назвать любой, «отвечающий жизненной идеологии эпохи текст». Что касается возражения о количестве носителей прецедентных текстов, то по нашему мнению, число их может быть как неопределенно велико, так и мало. Есть тексты, известные в той или иной мере всем живущим на Земле. Так, например, далеко не все читали Библию, но все знают о существовании этого текста и знакомы с некоторыми его положениями. Вместе с тем, есть тексты, известные (равно как и значимые) узкому кругу специалистов или ограниченному количеству людей. Пе слишком существенным представляется также указание на неоднократьюсть обращения к прецедентным текстам. Важно то, что они непременно должны быть достунны для нонимания другими членами некого сообщества. Под пониманием мы подразумеваем способность реципиентов расшифровать информацию, стоящую за тем или иным текстом.

В.В. Красных полагает, что ПТ - законченный и самодостаточный продукт речемыслительной деятельности;

(поли)предикативная единица;

сложный знак, сумма значений компонентов которого не равна его смыслу;

ПТ хорошо знаком любому среднему члену национально-лингво-культурного сообщества. Обращение к ПТ может многократно возобновляться в процессе коммуникации через связанные с этим текстом прецедентные высказывания и прецедентные имена (Красных 2003, 172).

Если сопоставить определения прецедентного текста, сформулированные В.В. Красных и Ю.П. Карауловым, то, несмотря на видимые сходства, нервое, что бросается в глаза - расстановка акцентов. В определении, предложенном Ю.Н. Карауловым, первостепенное значение придается знакомству с текстом конкретной личности, тогда как В.В. Красных делает упор на известность текста в рамках одного лингвокультурного сообщества.

Обратимся к некоторым определениям прецедентных высказываний.

С точки зрения Д.Б. Гудкова прецедентное высказывание — «это ренродуцируемый продукт речемыслительной деятельности, законченная и самодостаточная единица, которая может быть или не быть предикативной, сложный знак, сумма значений компонентов которого не равна его смыслу. В когнитивную базу входит само ПВ как таковое, ПВ неоднократно воспроизводится в речи носителей русского языка» (Гудков 2003, 107).

Примеры прецедентных высказываний многочисленны и разнообразны. Источниками этих ПФ являются произведения художественной литературы и высказывания известных людей. Уже сто пятьдесят лет в когнитивной базе русского лингвокультурного сообщества хранятся крылатые фразы из нроизведения П.В. Гоголя «Ревизор», многие из которых часто используются авторами других произведений:

«...Xa-xa... Воображаю ихуэюас и удивление, когда в разгар торо/сества послышится: «А подать сюда Тяпкииа-Ляпкина!» То-то переполох будет! Ха-Ха...» (АЛ. Чехов «Шило в мешке»), «Кто тебе ее (визу) даст, кому ты там луо/сеи? А-а, сколько лет тебе большевики это твердили: никому ты там не нужен, - теперь убедился? Скучно, господа...» ( М. Веллер «Легенда о заблудшем патриоте»).

По мнению В.В. Красных, нрецедентное высказывание может быть представлено либо всем текстом-источником (например, небольшие детские стищки, докучные сказки), либо некоторой единицей (словосочетанием, предложением, фразой) (Красных 2003, 209).

По мнению И.В, Захаренко, за прецедентным высказыванием всегда стоит прецедентный феномен - прецедентный текст или прецедентная ситуация, играющие важную роль в формировании смысла высказывания. Это значит, что прецедентные тексты и прецедентные ситуации являются феноменами собственно когнитивного плана. Они входят в когнитивную базу лингвокультурного сообщества и хранятся в сознании носителей языка в виде инвариантов восприятия. Чтобы актуализировать в сознании собеседника инвариант восприятия данной прецедентной ситуации или данного прецедентного текста, говорящий прибегает к прецедентному высказыванию или прецедентному имени, которые являются единицами как когнитивного, так и лингвистического плана (Захаренко 1997 (1)), Кроме того, изучая особенности прецедентных высказываний. И,В, Захаренко приходит к выводу о том, что прецедентные высказывания могут рассматриваться в системном и функциональном аспектах. При этом в системном аспекте выделяются три уровня значений: 1) поверхностное, 2) глубинное, 3) смысл, представляющий собой «сумму» глубинного значения высказывания и значения прецедентного феномена и связанных с ним коннотаций (Захаренко 1997, 92-99), К тому же выводу приходит и В,В, Красных (Захаренко, Красных 1997).

Говоря о прецедентной ситуации, следует подчеркнуть то, что это некая «эталонная», «идеальная» ситуация, поскольку, как и другие прецедентные феномены, ПС выступает как образец поступков, задающий модели и нормы поведения. Особенностью ПС является то, что в когнитивную базу входит не вся ситуация, а набор дифференциальных признаков, т.е. ряд отличительных специфических черт, характерных только для этой ситуации, и значимых для данного лингвокультурного сообщества. Так, ПС изгнания Адама и Евы из рая включает, по нашему мнению, такие дифференциальные признаки, как Райский сад, змей, яблоко. Кроме того, ПС всегда включает в себя набор коннотаций, которые входят в когнитивную базу наряду с дифференциальными признаками ПС.

Выводы по главе Таким образом, можно сделать вывод об актуальности изучения прецедентных феноменов как сущностей, способных кодировать и храпить культурную информацию, знания и опыт, накопленные в лингвокультурном сообществе. Важность изучения данных феноменов обусловлена, в первую очередь, интересом ученых к вопросам, связанным с такими понятиями как фоновые знания, культурные концепты, ментальность, языковая картина мира и др. Представляется, что дальнейшие достижения в данных областях исследования напрямую зависят от более глубокого изучения существующей совокупности базовых культурных знаний, которыми обладают все члены того или иного лингвокультурного сообщества и с которыми, в свою очередь, соотносятся другие понятия.

В этом контексте прецедентные имена представляют особый интерес, поскольку выступают как единицы и когнитивного, и языкового планов, отражающие коллективный опыт носителей одной культуры, составляющие ядро концептуалышй картины мира, а также являющиеся обязательными для всех членов одного лингвокультурного сообщества.

ГЛАВА И ПРЕЦЕДЕИТИОЕ ИМЯ :

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ СТАТУС И АСНЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ Современная лингвистика немыслима без обращения к ментальным процессам, что обусловлено новым когнитивным нодходом к изучению языка. В процессе познания человеком окружающего мира ведущая роль принадлежит языку, поскольку, будучи центром когнитивной деятельности субъекта, язык является также средством изучения того, как преломляется мир в сознании человека.

В этой связи актуальным представляется исследование прецедентных имен, актуализирующих в речи тексты и ситуации, хранящиеся в сознании носителей языка.

Настоящая глава посвящена рассмотрению нрецедентного имени как двойственной сущности, которая, с одной стороны, есть факт языка, репрезентируемый именами собственными, с другой стороны, обусловлена нознавательной способностью как отделыюго человека, так и целого народа, и потому представляет собой феномен когнитивного плана, являющегося, помимо прочего, средством храпепия культурной памяти народа. Таким образом, принципиальпо важным представляется выявить природу прецедентного имени и рассмотреть различные подходы к его определению, изучению и классификации.

Вслед за Д.Б. Гудковым прецедентным именем мы будем называть «индивидуальное имя, связанное 1) с широко известным текстом, относянщмся, как правило, к числу прецедентных, или 2) с ситуацией, широко известной носителям языка и выступающей как прецедентная, или 3) имя-символ, указывающее на некоторую эталонную совокупность определенных качеств» (Гудков 2003, с. 108).

2.1. Прецедентное имя каклингвокогнитнвный феномен 2.1.1. О соотношенни понятнй «нрецедентное имя»

и «имя собственное»

Прецедентные имена являются лингвокогнитивными и культурно детерминированными сущностями, реализующимися на языковом уровне посредством имен собственных. Именно последняя особенность изучаемых нами феноменов определяет необходимость рассмотрения вопроса о соотношении прецедентных имен и имен собственных, разграничения их как единиц разного порядка.

Имя собственное издавна являлось объектом научного исследования. Согласно античной теории именования, имя отображало свойства внешности, характера, вида деятельности или профессии именуемого. Со времен античности и до сих пор существуют некие мотивы выбора имени ребенка, с личными именами связаны онределенные стереотипы, и зачастую родители ориентируются не на наиболее популярные имена, а вкладывают в процесс именования глубокий смысл, давая своим детям имена библейских персонажей, звезд театра, кино и спорта, политиков, надеясь, что сходство имен окажет позитив1юе влияние на судьбу ребенка. Хотя нередки случаи, когда имя выбирают просто потому, что оно красиво звучит.

Имя помогает человеку ориентироваться в мире, экономит языковые средства и время. Если бы не было имен, мы бы тратили невероятные усилия только на то, чтобы назвать того, кто нам нужен, так, как это описывает Умберто Эко:

- Скаэ/си хотя бы вот еще что, - перебил он ее. Вы гипатии, по имени той Гипатии, это понятно. Но тебя-то как зовут?

- Гипатия.

- Нет, я спрашиваю, как зовут тебя именно в отличие от твоих товарок... Ну, в смысле, как тебя окликают остальные?

- Гипатия. (...) - Так что Dice, вас всех зовут Гипатия?

- Ну разумеется, всех гипатий зовут Гипатиями, ни одна не отличается от прочих, иначе она не была бы гипатией.

- Но если тебя начнет разыскивать какая-нибудь гипатия, разыскивает именно сейчас, когда тебя дома нет, и спрашивает у прочих гипатий, не видел ли кто ту самую гипатию, которая ходит с единорогом по имени Акакий, то как ей надо спрашивать?

- Вот именно так: не видел ли кто гипатию, которая ходит с единорогом Акакием? (Умберто Эко «Баудолино»).

В современной лингвистике под именем собственным понимают разновидность имен существительных, служащих средством дополнительного именования лиц и других единичных объектов. Согласно А,В. Суперанской, «имена собственные - это индивидуальные обозначения, данные объектам, имеющим, кроме того, общие наименования»

(Суперанская 1973, 324). При такой постановке вопроса в качестве основного назначения собственных имен всех классов выступает их способность выделять индивидуальные нредметы из класса однородных, а основным отличительным признаком является неспособность имени собственного быть связанным с понятием и иметь на уровне языка четкую однозначную коннотацию. «Имена собственные отличаются от имен нарицательных ослабленной связью с понятием и усиленной связью с именуемым объектом» (Суперанская 2002, 7). Действительно, называя человека по имени, мы не задумываемся о значении и нроисхождении этого имени, для нас оно только один из признаков данного человека, поэтому личные имена можно нризнать семантически ущербными.

Тем не менее, И.А. Стернин считает, что у имени собственного есть системное значение, поскольку фамилия Смирнов, например, свидетельствует о том, что человек, носящий эту фамилию, во-первых, русский, во-вторых - мужчина (Стернин 1987). Данное положение справедливо не столько для языка, так как Смирновых может быть огромное количество, сколько для речи, поскольку при упоминании конкретного имени или фамилии в сознании всегда всплывают знания об этом человеке.

Г.В. Колшанский полагает, что значение имени собственного в принципе носит обобщающий характер, о чем свидетельствует возможность именования разнородных предметов одним и тем же именем, правда, в пределах некоторого общего семантического поля, например, Николаи, Надежды (Колшанский 1975, 68). Данный тезис является очень важным, особенно в тех случаях, когда имена собственные изучаются с точки зрения диахронии, поскольку при этом встает вопрос этимологии имен, непосредственно связанный с вопросом о значении.

Существует мнение, что любое имя собственное в диахронии - это имя нарицательное, перешедшее в разряд собственных имен в результате диалектической способности языка обозначать как общее, так и единичное.

Зародившись первоначально в речи, в основном, в результате действия механизма переноса наименования (метафорического или метонимического), имя собственное становится достоянием языка, где постепенно утрачивает свое предметно-логическое значение, оказывается семантически опустошенным и служит только средством называния объектов (Авентьева 1987,3).

А.В. Суперанская, тем не менее, придерживается несколько другой точки зрения по поводу первичности или вторичности имен собственных относительно имен нарицательных. «Возможно, они создавались одновременно, заимствуя друг у друга языковой материал» (Суперанская 1990, 7). Следует отметить, что произошедшие от имен нарицательных имена собственные, как правило, обнаруживают с первыми формальные различия, на что указывает, например, Е. Курилович. Эти различия могут заключаться в акцентуации, в употреблении артикля, в склонении и т.д. Так, имя Wolf произошло от немецкого слова der (ein) Wolf (волк), при этом артикль отпал (Курилович 1962, 255).

Рассматривая происхождение имен собственных, А.В. Суперанская выделяет ряд моментов, учитывавшихся в Древней Руси в процессе именования — это внешний вид {Большой, Толстый), черты характера {Добрый, Щедрый) и т.д. Зачастую тот или иной род людей вел свое происхождение от определенного вида животных {Волк, Медведь, Заяц и т.п.).

По мере принятия христианства на Руси стали заимствовать византийские имена, которые всегда имели значение. Так, Валентина значило «здоровая», Виктор - «победитель» и т.д. (Суперанская 1990, 8- 9).

Однако, исторически сложилось, что русские имена, такие как Иван, Татьяна, ничего не значат, кроме того, что это имена (там же, 40). Тем не менее, следует отметить, что в 18 веке эти имена имели определенную коннотацию, и их давали только людям не дворянского сословия. Можно предположить, что отсутствие значения и послужило фактором, определившим место этих имен в именослове.

Кроме того, можно привести в качестве примера ряд имен, появившихся в связи с яркими историческими событиями в России: Вилор, что означает Владгашр Ильич Ленин — Организатор Революции, Вилен (Владимир Ильич Ленин), Сталина, Оюишинальда (Отто Юльевич Шмидт на льдиио), Даздраперма (Да здравствует Первое мая!) и др. Разумеется, при многократном употреблении глубокий идеологический смысл имен постепенно стирался.

Для сравнения можно рассмотреть некоторые имена собственные из других культур. СМ. Пак анализирует личные имена в английском языке и приходит к выводу о том, что ассоциативные компоненты значения личных имен содержатся в следуюш,их антропонимах: Магу - спокойпый человек;

Barbara — очаровательная, Edward - красивый, Juan — молод,ая, красивая, артистичный. Кроме того, С М. Пак выдвигает тезис, что Adrian ономастические единицы национальной языковой системы функционируют как культурные символы, обобщая национально-исторический опыт и выступая как метатексты (Пак 2002, 169).

Особый интерес для европейца представляет происхождение имен в неевронейских культурах. Так, китайские имена, как и имена других народов, имеют свой первоначальный смысл. Для примера рассмотрим имя великого китайского поэта Бо Цзюй-и, где «бо» - «ода», а «цзюй-и» - «прожить легко»

(Бо Цзюй-и «Лирика», 5). Другой великий китайский поэт XVII века Се Сунь - по национальности кореец, предки которого носелились на берегу реки Сеияиьхэ и приняли фамилию Се («Яшмовые ступени», 294). Еще один поэт XIV века поселился в местечке Цинцю (Зеленый холм) и принял прозвище Гао Цин-цю — Гао с Зеленого холма (там же, 35). Примером женского имени из китайской культуры может служить имя Фэйянь, означающее дословно «летящая ласточка» (там же,321).

В японской культуре имена могут даваться в честь национальных символов, наиболее значимым из которых является гора Фудзияма — действующий вулкан на острове Хонсю, самая высокая вершина Японии, «священная гора» и излюбленный объект японского искусства. Очевидно, отсюда и происходит имя Фудзивара, принадлежавшее высшему слою феодальной аристократии, находившейся у власти в Японии в 7-11 вв. (СЭС, 1448). В японской культуре есть ряд поэтов с таким именем, например Фудзивара Санэката, Фудзивара Садаиэ.

Имена собственные служат средством называния не только людей.

Интересны, например, замечания А.В. Суперанской о том, что небесные тела принято называть именами древнегреческих богов и их окружения. При этом наименование осуществляется по какому-нибудь признаку: планета Нептун получила название за свой голубоватый свет, а Юпитер - самая крупная планета солнечной системы - носит имя верховного римского бога (Суперанская 1990, 140-141). Следует, однако, заметить, что планета Нептун была открыта на основе математических вычислений, а рассмотреть ее удалось значительно позже, поэтому мы не стали бы утверждать, что эта планета получила свое имя за голубоватый свет, а вот планета Марс действительно была названа в честь бога войны за свой красный свет.

Исходя из сказанного, нельзя однозначно утверждать, что все имена собственные семантически ущербны и не передают никакой объективной информации, поскольку в некоторых случаях они имеют мотивировку.

Другим «консервативным» положением в теории имен собственных является тезис о том, что «собственное имя не характеризует объект, не сообщает о нем ничего истинного или ложного. Оно не переводится и не перефразируется» (Арутюнова 2003, 327). В этой связи нельзя не упомянуть, что существует ряд работ, направленных на опровержение положения о певозможности перевода имен собственных.

Так, в своем диссертационном исследовании А.В. Калашников проводит комплексное онисание средств неревода значимых имен и выявляет закономерности при их переводе. Он также предпринимает попытку решения ряда конкретных задач, в том числе проблемы лексического значения имени собственного. Кроме того, данный автор указывает, что отрицание лексического значения у онимов обосновывалось тем, «что единичное понятие в отличие от множественного не способно обобщать. Но основное возражение против такого тезиса заключается в том, что главным призпаком лексического значения является способность отображать и закреплять представление о предмете, свойстве, явлении, что вполне реализуется иу единичных классов, к которым относятся имена собственные» (Калашников 2004).

В своей докторской диссертации Д.И. Ермолович рассматривает проблему формирования соответствий для имен собственных, или онимов, в переводе и других сферах двуязычной коммуникации (Ермолович 2004). С одной стороны, отмечает Д.И. Ермолович, имена Smith и не Brown сообщают ничего о человеке (хотя, несомненно, они имеют историю). С другой стороны, в речи индивидуализирующие свойства имени актуализируются, обогащая его языковое значение фоновыми знаниями, различными для членов различных коллективов. Кроме того, в каждом языке есть имена, имеющие дополнительное значение. Например, английские имена Joe, Jack, Тот, Charlie, обладают коннотацией «простой парень», «обыкновенный человек». В русском языке подобную роль выполняет, например, имя Ивап /Ванька, в немецком языке - Hans. Тем не менее, нельзя перевести «madcap little Charlie» как «Иванушка - дурачок», так как признаки национально-языковой общности у английского и русского имен вступают в противоречие.

Интересен пример, приводимый Д.И. Ермоловичем из «Лолиты» В.В.

Набокова, где сам автор переводит «Иван да Марья» как «John — Jane».

Разумеется, все сказанное относится к именам, способным выступать во вторичном языковом значении. Для перевода предложения «John and Jane came to see me» не нужно изыскивать русские соответствия. Тем не менее, прежде чем перевести предложение, содержащее имя собственное, с английского языка на русский, следует помнить, что имена Jack, Mack, Sandy могут означать «шотландец», Mick, Paddy — «ирландец», а Taffy - «выходец из Уэльса». Значение этих имен при переводе может теряться, поскольку в русском языке нет соответствий с вторичным языковым значением. В этом случае для сохранения значения переводчику следует воспользоваться такими средствами раскрытия содержания этих имен, как комментирующий и уточняющий перевод. Таким образом, в случае имен собственных «перевод должен всегда основываться на анализе плана содержания имени собственного в частности и речевого отрезка в целом» (Ермолович 2004).

Имена собственные как феномены, имеющие и значение, и коннотации, рассматривают и зарубежные исследователи. Так, К.Е.М.

Джордж соотносит имена собственные, имеющие значение, с тремя группами: для обозначения профессии, для указания на черту характера, по национальному признаку. Нри этом отмечается, что как в английском, так и во французском языках существует несколько имен собственных, служащих средством обозначения понятий «девушка», «дурак», «слуга». С другой стороны, некоторые имена выражают сразу несколько значений. Кроме того, ученый замечает, что имя изначально имело возвышенную Charlie коннотацию и служило свидетельством аристократического происхождения, позднее оно как бы переместилось из высшего класса в низший и приобрело уничижительный оттенок. То же самое произошло с именем Arthur, являвшегося знаком высокого происхождения в первой половине XIX века и «обесценненого» в начале XX века (George 1986, 44).


Таким образом, можно сделать вывод о том, что имена собственные, безусловно, характеризуются ослабленной связью с понятием и усиленной связью с именуемым объектом. Тем не менее, нельзя утверждать, что все личные имена семантически ущербны и лишены коннотации;

напротив, зачастую мотивировка и значение имени, равно как и его коннотация, лежат на поверхности, и этот факт нельзя игнорировать. Из сказанного следует, что обладая такими характеристиками, имена собственные могут вести себя как имена нарицательные, а именно, приобретать новые значения, расширяя тем самым свое семантическое поле, или, напротив терять какие-то из своих значений. Кроме того, значение имен собственных культурно обусловлено, и именно национально-культурная составляюш,ая значения имени является главной трудностью при переводе имен с одного языка на другой.

Однако, несмотря на то, что при употреблении некоторых имен собственных, и особенно при переводе их на другой язык, задействуются знания культуры, мы имеем дело с лексическим уровнем языка, поскольку для понимания текста в этом случае требуется знание того значения имени собственного, которое обусловлено данным контекстом. Так, в русской культуре имя Иван может служить только средством именования, а может приобретать значение и употребляться для указания на национально этническую принадлежность субъекта, для называния нерсонажей народного фольклора или, в определенном контексте, получать уничижительную окраску.

Имя однако, имеет для членов русского Иван Грозный, лингвокультурного сообщества особый смысл и ассоциируется с онределенными качествами, которыми обладал названный нравитель. За данным именем стоят многочисленные и широко известные тексты, что выделяет данное имя из ряда ему нодобных. Причем, эти тексты настолько значимы для русской культуры, что известны даже тем членам сообщества, которые не читали нро Ивана Грозного, не смотрели фильмы и не видели картин, изображающих сцены из его жизни. Это обусловлено тем, что само имя несет в себе донолнительную информацию, содержащую сведения о чертах характера данного исторического лица и его деятельности. Данное имя, также как и знания о жизни царя хранятся в когнитивной базе русского лингвокультурного сообщества и реализуются каждый раз, когда возникает возможность сравнения некой реальной ситуации, ноступка или характера отдельного индивида с энизодом из жизни названного нравителя или какой нибудь его отличительной характеристикой. Это может быть и ситуация детоубийства, и ситуация завоевания земель и образования государства, и атмосфера страха, господствовавшая в России в нериод его иравления, связанная с особенностями личности монарха.

Итак, имя Иван выстунает как совершенно нейтральное с точки зрения коннотации, в то время как имя Иван Грозный, за которым стоят многочисленные тексты и ситуации, связанные с его носителем, является хранилищем коннотативных значений, одно или несколько из которых всегда актуализируются в нроцессе воспроизведения имени. Следовательно, в конкретном случае, мы имеем дело не с именем собственным, а с нрецедентным именем, реализацией которого служит языковой знак, выраженный именем собственным, а содержательная сторона знака отражает знания о мире, закренленные в многочисленных и важных для данной культуры текстах.

Следует также особо отметить, что прецедентные имена либо не переводятся на другой язык, что позволяет сохранить их культурную самобытность, либо при переводе подыскивается слово с максимально приближенным значением {Петр Великий - Peter the Great, Иван Грозный Ivan the Terrible / Horrible), но даже в этом случае смысл высказывания или текста может потеряться, если носителю другой культуры не известны тексты и ситуации, выражением которых служит данное имя.

Таким образом, при сопоставлении имен собственных и прецедентных имен следует помнить о том, что первые могут в некоторых случаях иметь как семантическое, так и коннотативное значение, а также переводиться на другой язык посредством существующих в этом языке лексических единиц, значимых только для этой культуры {Charlie / Нван / Hans). Прецедентные имена всегда связаны с прецедентпыми текстами или ситуациями, всегда включают в себя коннотации и по возможности сохраняют свое языковое выражение при переводе на другой язык. Так, имя Ломоносов сохранит свое звучание в другом языке, а имя Екатерина Великая может звучать в английском языке как Katherine the Great. Важно, что при переводе текстов, содержащих прецедентные имена, исключается подмена одного имени другим даже при условии, что носители этих имен условно сопоставимые величины и одинаково значимы каждое для своей культуры (Екатерина Великая и Елизавета I).

2.1.2. Имена собственные и имена нарицательные в свете понятия прецедентности Как было показано выше, прецедентные имена - это имена собственные, ставшие репрезентантами какого-либо прецедентного текста или прецедентной ситуации и получившие поэтому статус компонентов когнитивной базы соответствующего лингвокультурного сообщества.

Однако, рассмотрение имен собственных как группы слов внутри класса имен невозможно без сопоставления их с именами нарицательными. И имена собственные, и имена нарицательные, согласно А.В. Суперапской, полноценные слова определенного языка, но имена нарицательные служат нам своим значением, а имена собственные - звучанием. В отличие от имен собственных, имена нарицательные способствуют объединению отдельных предметов в класс аналогичных, и даются как всему классу в целом, так и каждому его представителю в отдельности (Суперанская 1990, 5).

Помимо обозначения предметов окружающего пас мира, к классу имен нарицательных А.В.Суперанская относит и такие образованные от собственных имен слова, как «кулон», «вольт», «ампер» на том основании, что в результате перехода из группы имен собственных в группу имен нарицательных эти языковые знаки оказываются связанными с понятиями.

Кроме того, к именам нарицательным относятся, по ее мпению, и некоторые хорошо известные именуемые объекты, имеющие дополнительную коннотацию. Это происходит вследствие того, что широко известные имена содержат комплекс энциклопедических, типизированных черт, связанных с образом жизни или творческой манерой той или иной личности. Так, имя собственное Репин, очевидно произошедшее от имепи парицательного «рена», имеет свое особое значение. «Отмежевавшись от нарицательного и став собственным, имя развивается независимо от значения тех элементов, которые формируют смысл нарицательных. Например, человека по фамилии Репин мы не ставим в один ряд с Картошкиным, а с Федотовым, Васнецовым и др.» (Суперанская 1990, 7).

К этой особенности имен собственных обращается также Ю.Д.

Апресяп, отмечая, что «для понимания некоторых имен достаточно минимально очерченного ономастического поля: такие имена, как Репин, Лев Толстой, известны и понятны каждому культурному человеку» (Апресян 1969, 281).

Сходную мысль высказывает Е. Курилович, который пишет, что такие имена собственные, как Сервантес, Наполеон, в противоположность существительным «волк», «дерево» или «город», представляют собой классы, состоящие из одного объекта. Собственное имя Сервантес имеет крайне богатое семантическое содержание, связано с одним конкретным индивидуумом и принципиально неприложимо к другим индивидуумам (Курилович 1962, 252). При этом, такие имена собственные могут иметь множественное число, при образовании которого приходится иметь дело с метопимическим или метафорическим употреблением (основанным на характерных качествах данного индивидуума), в результате чего имя собственное теряет свой специфический характер (там же, 265).

Д.И. Ермолович указывает на существование в каждом языке широкого круга персоналий, «получивших известность в рамках своего сообщества (а иной раз и за его пределами), или хотя бы в определенных социальных или профессиональных кругах. Такая известность лица или персонажа неотделима от какого-то минимального набора сведений о нем. Эти сведения и образуют семантическое содержание, значение персоналии, которое устойчиво с ней связывается и позволяет употреблять его в речи без особых пояснений» (Ермолович 1999, 5). Другими словами, Д.И. Ермолович имеет в виду прецедентные имена. Рассмотрим следующий пример:

«Да уж, конечно, князь Болконский так не поступил бы. Потому и в Бонапарты не вышел. А я выйду. Вон он, мой Тулон» (Б.Акунин «Пелагия и черный монах»).

Данный отрывок понятен практически любому члену русского лингвокультурного сообщества без излишних комментариев.

Дополнительным значением имени Болконский является «благородный человек», а имени Бонапарт - «великий человек», именно из знаний этих значений и складывается смысл отрывка. Кроме того, этот пример показывает, что широко известные имена могут использоваться в качестве сравнения.

Это становится возможным благодаря тому, что приведепные выше имена обладают коннотацией. Так, А.В. Суперанская рассматривает пример: «Он современный Шекспир». Такое сравнение вызывает в сознании определенный образ, связывает имя с весьма конкретным понятием «гениальный писатель» и характеризует объект. В результате предложение становится экспрессивно окрашенным, поскольку сообщает нам об отношении субъекта оценки к объекту, следовательно, коннотация создает образы, а вместе с тем и потенции перехода собственных имен в нарицательные. Имена нарицательные, образованные от имен собственных, А.В. Суперанская предлагает считать омонимами, «Превращение имен собственных в нарицательные настолько глубоко затрагивает сущность лексической единицы, меняет ее морфологическую, синтаксическую и лексическую валентность, что даже, казалось бы, идентичные собственные и нарицательные имена следует считать разными словами, омонимами»


(Суперанская 1973, 106).

Данные положения теории имени собственного вызывают ряд вопросов, главные из которых - можно ли имя Шекспир считать нарицательным именем и в чем заключается разница между существительными «вольт» и «Шекспир» в их нарицательном значении.

Совершенно очевидно, что в отличие от предложения «Он - современный Шекспир», предложение «Напряжение в сети 220 вольт» не является экспрессивно окрашенным. Понятие вольт имеет значение, но не имеет коннотации, за ним не стоит никакого образа, и можно предположить, что не всем носителям языка известна этимология этого слова. Так или иначе, имена нарицательные «вольт», «ампер» и другие слова этого ряда приобрели связь с денотатом, но утратили связь с именем, к которому восходит их языковая оболочка. Имена известных людей лежат в основе названия самых разнообразных вещей, и примеры такого рода многочисленны. Это языки программирования Pascal и Ada, названия планет (Марс, Венера), конфеты (Моцарт, Красная шапочка. Незнайка) и т.д. Примечательно, что во всех этих случаях имя собственное обладает коннотацией, а образованное от него имя нарицательное нейтрально с этой точки зрения.

Стоит, однако, заметить, что некоторые имена нарицательные с такого рода этимологией все же сохраняют, а иногда обладают большей коннотацией, чем производное имя. Сюда относятся, в первую очередь, марки автомобилей: «Мерседес», ассоциируемый с роскошью, «Ford», имеющий дополнительное значение «семейный, надежный», Toyota, «легкая в управлении». Очевидно, что коннотации в данном случае складываются под воздействием моды и рекламы. Так или иначе, следует еще раз особо отметить, что данные образования не сохранили связь с именем собственным, поскольку при употреблении перечисленных имен нарицательных 1юситель имени, давшего название данным вещам, не всплывает в сознании. Таким образом имя собственное и производное имя нарицательное существуют как бы независимо друг от друга.

Совершенно по-другому обстоит дело с такими именами как Шекспир, Пушкин, Иуда, и т.д. Так, за именем Шекспир стоит образ гениального писателя, передаваемый из поколения в поколение и прочно закрепленный в сознании не только британского лингвокультурного сообщества, но и членов других культур. Положительная коннотация является неотъемлемой частью имени, а коль скоро это имя связано с понятием «гениальный писатель», то и частью значения слова. Образ, стоящий за этим именем, закрепленный за ним стереотип, позволяют использовать это имя для характеризации других людей, а положительная коннотация дает возможность употреблять его для выражения субъективной оценки.

С другой стороны, следует признать справедливость замечания Ю.Д.

Апресяна, нолагающего, что «для имен собственных со всеобщей известностью, даже если они широко используются для вторичных наименований, первая и главная ассоциация однозначна. Это достигается высокой частотностью употребления их именно в этом, основном значении»

(Апресян 1969, 285).

С нашей точки зрения, названные особенности дают все ос1ювания считать, что многие широко известные имена собственные, являющиеся носителями культурно значимой информации и известные всему языковому сообществу, следует отличать как от «обычных» имен собственных, так и от имен нарицательных, образованных от собственных имен. Мы присоединяемся к исследователям, которые выделяют их в отдельную группу и называют «прецедентными именами».

Д.Б. Гудков считает, что «ПИ необходимо отличать от общих нарицательных имен, являющихся именами собственными по происхождению. Последние давно оторвались от своего первоначального денотата и не связаны в сознании говорящих с каким-то одним субъектом.

Под денотатом здесь следует понимать представления о «вещи», «ибо слово именует не сам объект, а его отражение в нашем сознании» (Гудков 1997, 121). ПИ, напротив, тесно связаны со своим первоначальным денотатом, точнее с представлением, стоящим за ним, с образом, сложившимся в сознании носителей той или иной культуры. Кроме того, ПИ обладают сигнификацией и коннотацией, что не всегда свойственно именам нарицательным, в основе которых лежат имена собственные.

Следует, однако, отметить некоторые случаи употребления широко известных имен, обладающих как коннотацией, так и сигнификацией, и являющихся при этом именами нарицательными, образованными от имен собстверн1ых. Это те случаи, о которых, как замечалось выше, говорит А.В.

Суперанская, а именно, случаи объединения отдельных предметов (людей) в класс аналогичных, когда имя дается как всему классу в целом, так и каждому его представителю в отдельности (эти Плюшкины, эти дон жуаны).

Такие случаи характеризуются по нашему мнению двумя особенностями:

употреблением этих имен во множественном числе и написанием их со строчной буквы. Однако мы не считаем возможным рассматривать имена Плюшкин и Дон Жуан как нарицательные в том случае, если они обозначают одно лицо (независимо от синтаксической позиции) и пишутся с заглавной буквы.

В связи с вопросом соотношения прецедентных имен и имен нарицательных, нельзя не упомянуть группу названий или культурных вещей, вошедших в лингвокультурологический словарь «Русское культурное пространство» в качестве прецедентных. Сюда относятся такие важные для русской культуры понятия, как «волшебная палочка», «гадкий утенок», «жар-птица», «золотой ключик», «золотая рыбка» и т.д. Точка зрения составителей является, по нашему, мнению довольно спорной, поскольку противоречит определению ПИ, как «индивидуальному имени», и поэтому требует отдельного исследования. С другой стороны, такая позиция согласуется с замечанием Д.Б. Гудкова о том, что прецедентные имена следует отличать от имен собственных, так как «при переходе имени в разряд прецедентных происходит генерализация характеристик того «культурного предмета», на который оно указывает;

последний начинает восприниматься как типичный, выступает как эталон, образец тех свойств, которыми обладает целая группа объектов, но не теряет при этом своей индивидуальности» (Гудков 1997, 125). «Волшебная палочка», бесспорно, является культурным предметом, выступающим как эталон волшебства и исполнения желаний, а «гадкий утенок» — эталоном некого перевоплощения уродства в красоту. Представляется, однако, что понятия этого ряда следует объединять в отдельную группу, как, например, это делает В.В. Красных, называя феномены подобного рода артефактами, которые данный автор определяет как «некоторые предметы из «вторичной» действительности, связанный в первую очередь с мифологическими представлениями»

(Красных 2003, 165).

Кроме того, следует также отметить спорный характер замечания по поводу эталонности черт, значимых для прецедентного имени. Нельзя полностью согласиться с мнением Д.Б. Гудкова, поскольку в этом случае такие широко известные имена, как королева Елизавета Вторая или президент Путин не могут являться прецедентными ни при каких обстоятельствах, по причине того, что вряд ли можно однозначно определить, эталоном чего являются на современном этапе их носители. Тем не менее, совершенью очевидно, что за этими именами стоят прецедентные ситуации, дифференциальные признаки которых входят в когнитивную базу соответствующих лингвокультурных сообществ и являются значимыми для них. Так, дифференциальными признаками, связанными с образом английской королевы, являются сдержанность, утонченная элегантность, прекрасные манеры, подлинны аристократизм, а президент Путин ассоциируется с образом современного политика, ведущего здоровый образ жизни (занятия спортом, нелюбовь к алкоголю, владение иностранными языками), весьма демократичного, но вместе с тем решительного.

В качестве прецедентных, с нашей точки зрения, могут выступать широко известные имена, пришедшие из таких областей, как литература, искусство, наука, политика, военное дело, спорт. Анализ показывает, что самая крупная область, дающая прецедентные имена, несомненно, литература (как имена писателей, так и имена персонажей). Это можно объяснить тем, что произведения художественной литературы как бы более «популярны», их изучают в школе, экранизируют, пересказывают. Они запечатлевают исторические события, биографии известных людей, чего нельзя сказать, например, о музыке, балете и в какой-то степени о живописи.

Наиболее нестабильной мы бы назвали группу, включающую в себя имена спортсменов. Можно предположить, что относительно быстрая смена прецедентных имен из мира спорта обусловлена коротким веком спортсменов и огромным разнообразием видов спорта, а также значительно меньшим влиянием этой сферы жизни на общественное сознание.

Так, например, хороших футболистов сравнивают не только с Пеле, Марадоной или Львом Яшиным, но и с Малъдини, Зиданом, Бэкхемом, свидетельством чему являются статьи в газете «Спорт - Экспресс». Один заголовок на первой странице названной газеты гласит «Наш маленький Данное сравнение относится к Зидан»(«Спорт-экспресс» от 11.07.05).

известному российскому игроку Д. Билялетдинову. Эта же газета сравнивала Дмитрия Хлестова с итальянским защитником Джузеппе Мальдини, называя его «Спартаковский Мальдини».

Тем не менее, некоторые ПИ в мире спорта все же характеризуются относительной устойчивостью. Несмотря на то, что за последние двадцать лет фигурное катание сделало огромный шаг вперед, имя четырехкратной олимпийской чемпионки Ирины Родниной до сих пор можно считать прецедентным, что связано с уникальными достижениями названной спортсменки. То же можно сказать и о упоминавшихся ранее Пеле и Марадоие, вошедших в историю мирового спорта, что было зафиксировано в когнитивной базе различных лингвокультурных сообществ.

Неустойчивой группой имен с точки зрения прецедентности следует признать имена политиков. Причины быстрой смены одного ПИ в этой области другим, очевидно, те же самые, что и в мире спорта. Политики зарабатывают свою популярность на гребне политических или экономических изменений в жизни страны. Десять лет назад прецедентными именами в русском лингвокультурном сообществе были Павел Грачев (война в Чечне^, генерал Александр Лебедь, Александр Руцкой (события 90-х годов, расстрел Белого дома). С течением времени, однако, имена названных политиков потеряли свою актуальность. С другой стороны, имена политиков, вошедших в историю, например, Сталин, Наполеон, до сих пор хранятся в когнитивной базе различных лингвокультурных сообществ.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что прецедентные имена характеризуются разной степенью устойчивости, в связи с чем их нельзя отожествлять в этом плане с именами собственными, являющимися более стабильными применительно к национальным культурам. Кроме того, если имя собственное в его основной функции называния не обладает значением и коннотацией, то прецедентное имя всегда связано с образом, включающим коннотативный аспект. С другой стороны, прецедентные имена нетождественны именам нарицательным, восходящим к именам собственным. Следует, тем не менее, заметить, что три рассмотренные нами группы имен связаны между собой, и их элементы могут переходить из одной группы в другую, обогащая язык в целом.

Следовательно, ПИ предстает перед нами как сложный знак, при употреблепии которого происходит апелляция к тому, что за ним стоит, к информации, хранящейся в когнитивной базе лингвокультурного сообщества. При этом «источник имени оказывается нерелевантным: имя может быть иностраршым, т.е. нрийти из иноязычной литературы или нринадлежать истории любого государства» (Красных 2002, 87).

Приведем пример, который, с нашей точки зрения, наглядно иллюстрирует сказанное выше. М. Веллер перечисляет имена писателей, олицетворяющих понятие «национальная литература» в разных культурах, другими словами, это такие имена, за которыми закреплено стереотипное представление о национальной литературе, это имена-символы, многие из которых не только входят в когнитивную базу одного лингвокультурного сообщества, но имеют мировое значение:

«Вот литература -разумеется: один из главных аспектов культурности.

Грузия - Руставели. Украина — Шевченко. Польша — Мицкевич. Швеция — Стриндберг. Россия - Пушкин. Греция — Гомер. Италия —Данте. Фран1{ия - Гюго отталкивает Вольтера и Рабле. Германия - Гете. Англия — Шекспир. Это - домашние Пантеоны» (М. Веллер «Представления»).

Являясь единицами как языкового, так и когнитивного нлана, ПИ нредставляют собой феномены концептуальные и всегда связаны с культурой, опытом и знаниями, которыми обладает человек как самостоятельная личность, член определенного социума и представитель лингвокультурного сообщества. На языковом уровне эти феномены идентичны именам собственным, однако при употреблении ПИ автор всегда анеллирует к некоторым понятиям-образам, высказываниям или целому тексту. Таким образом, декодирование информации, заложенной в тексте, содержащем ПИ, требует понимания языковой формы, опыта и знаний, как индивидуальных, так и накопленных в данном лингвокультурном сообществе (ЛКС) или человечеством в целом.

Прецедентные имена, которые соотносятся с образами и нонятиями, несомненно, являются частью национальной картины мира. В подтверждение сказаппого можно привести множество примеров из литературы. Но наиболее наглядным, по нашему мнению, является недавно изданный Лингвокультурологический словарь «Русское Культурное пространство», содержащий, помимо прочего, более сорока прецедентных имен, используемых русскими для обозначения типических ситуаций, стереотипных представлепий, характеристики людей, выражения отношения к отдельным поступкам. Создание словаря явилось, по признанию самих авторов, попыткой описать образы, бытующие в современном массовом сознании и стоящие за некоторыми лексическими единицами.

Однако, круг ПИ гораздо шире списка сказочных героев, приведенного в названном выше словаре. Рассмотрим ряд примеров:

... - Барон Мюнхгаузен»

« - Фантазер вы мой, - сказала она (Ю.Домбровский «Факультет ненужных вещей»).

«Свой путь земной пройдя до половины и вступив гамлетовский возраст, Фима, кремневый деляга, влюбился как великий Гэтсби» (М.

Веллер «Легенды Невского проспекта»), « - Вы гений, - решительно сказал наконец Зыбин... - Второй Остап Бендер» (Ю. Домбровский «Факультет ненуэ/сных вещей»).

Во всех этих примерах имя личное выступает как некий «раздражитель», вызывающий в сознании определенный, только с ним (с именем) связанный образ, типичную для него характеристику или ассоциируемую с ним ситуацию. Смысл приведенных цитат теряется без знания того, что Барон Мюнхгаузен - фантазер, Гэтсби влюбился так, что потерял голову, а Остап Бендер - гениальный аферист. Из примеров видно, что при употреблении ПИ авторы «прибегают к именам персонажей для обозначения целого комплекса человеческих качеств» (Слышкин 2000, 86).

Другими словами, для правильного понимания текста важно знать не только имена, но также иметь представление о понятиях, которые за ними стоят, или характеристиках, являющихся значимыми для их носителей. В первой главе мы отмечали, что представление, стоящее за тем или иным прецедентным феноменом, является национально-детерминированным, минимизированным представлением. Основой такого рода представлений служат стереотипы, бытующие в определенном лингвокультурном сообществе, даже в том случае, когда имя приходит из другой культуры.

Итак, имена собственные и имена нарицательные, образованные от имен собственных - это в первую очередь единицы языкового плана. Имена собственные, главным образом, являются средством именования людей и служат нам своим звучанием. Они могут иметь значение и коннотацию, но эти категории не всегда являются для них релевантными. Имена нарицательные, образованные от имен собственных, как правило, утрачивают связь с производным именем, имеют весьма узкое значение и зачастую лишены коннотации. В отличие от этих двух групп имен, прецедентные имена — это знаки как языкового, так и когнитивного плана, которые реализуются в именах собственных и являются хранилищем культурной информации. Тем не менее, нельзя утверждать, что названные группы имен не связаны друг с другом, поскольку их единицы могут переходить из одной группы в другую. Необходимым условием перехода имени собственного в грунпу прецедентных имен является их широкая известность, достигаемая, главным образом, за счет прецедентных текстов и ситуаций, стоящих за ними и входящих в когнитивную базу лингвокультурного сообщества. Если такие имена выпадают из когнитивной базы лингвокультурного сообщества, то они перестают быть прецедентными и становятся именами собственными.

Что касается, имен нарицательных, образованных от имен собственных, то по нашему мнению, они вряд ли могут служить источником прецедентных имен, поскольку, во-первых, характеризуются ослабленной связью с носителем имени, а во-вторых, такие слова функционируют, как правило, в виде терминов или названий группы предметов, имеющих, кроме того, и более общие названия. Тем не менее, обратный процесс, а именно переход имен из группы прецедентных в группу нарицательных вполне возможен, и примеры такого рода весьма многочисленны. Так, имена Ом, Мессершмитт, Калашников, Макаров изначально являлись именами собственными, однако, по мере того, как в определенной области носители этих имен приобретали популярность, имена закреплялись в когнитивной базе различных лингвокультурных сообществ, что способствовало их переходу, с одной стороны, в разряд прецедентных имен, а, с другой стороны, в разряд имен нарицательных. Следует особо отметить, что прецедентными названные имена являются в наши дни, главным образом, для специалистов, тогда как вещи, берущие названия от этих имен, известны гораздо более широкому кругу людей. Следовательно, несмотря на то, что каждая из трех групп имен, рассмотренных в настоящем разделе, включает в себя единицы разного порядка, связь между названными группами не вызывает сомнения.

2.L3. Прецедентные имена и их роль в формировании национально-культурных етереотипов В.И. Карасик указывает на то, что исследователи, говоря о различиях между научной и обыденной (или наивной) картинами мира, при этом всячески подчеркивают, что с точки зрения истины вторая ни в коей мере не уступает первой. Наивная картина мира является более гибкой, она построена на практическом знании, она лучше приспособлена для ежедневной жизни человека (Карасик 2004, 89). Наивная картина мира формирует определенные эталоны и стереотипы. «Нри соотнесении стереотипа с наивной картиной мира исследователи отмечают, что соответствие этого представления реальным свойствам объекта картины мира, мотивированность этого представления не являются обязательной составляющей возникновения и функционирования стереотипа. Они выступают в роли хранителей немотивированных, с точки зрения актуального обыденного сознания, свойств реалий, существенных для определенной лингвокультурной общности или целостных ареалов, связанных единством культуры» (Прохоров 2003, 72-73).

Феномен стереотипа рассматривается не только в работах лингвистов, но и социологов, этнографов, когнитологов, психолингвистов, этнопсихолингвистов. Представители каждой из названных наук выделяют в стереотипе те его свойства, которые они замечают с позиций своей области исследования, а потому выделяют социальные стереотипы, стереотипы общения, ментальные, культурные, этнокультурные (Маслова 2001, 108).



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.