авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«ИЗ ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Косиченко, Елена Федоровна Прецедентное имя как средство выражения субъективной оценки ...»

-- [ Страница 3 ] --

Подробно разбирая проблему стереотипов, Ю.Е. Прохоров указывает, что впервые понятие «социальный стереотип» использовал У. Липпман - по его мнению, это упорядоченные, схематичные, детерминированные культурой «картинки мира» в голове человека, которые экономят его усилия при восприятии сложных социальных объектов и защищают его ценностные позиции и права. Показательно, что уже в этом, самом общем определении социального стереотипа, могут быть выделены такие его составляющие, как культурологическая и психолингвистическая (Прохоров 2003, 68). По мнению этого же автора, психологи исследуют стереотип прежде всего как механизм восприятия, в социальной психологии акцент делается на исследование цепочки ассоциативных связей, устанавливаемых между человеческим восприятием и другими социальными уровнями сознания, включая память, интуицию и воображение (Прохоров 2003, 80).

В когнитивной лингвистике и этнолингвистике термин «стереотип»

относится прежде всего к содержательной стороне языка и культуры, т.е.

понимается как ментальный стереотип, и коррелирует с «наивной картиной мира». Языковой стереотип может относиться к любому объекту внешнего мира как его образ, «общественное мнение» (Прохоров 2003, 72).

И.Г. Ольшанский указывает на то, что «культурные стереотипы — это модели поведения, навязываемые нам культурой и усваиваемые в процессе социализации человека. Стереотипы поведения и целеполагапия, восприятия и понимания, стереотипы общей картипы мира определяют единство и целостность культуры. При их реализации человек может не осознавать целей, ради которых действие совершается» (Ольшанский 2000, 35).

Н.В. Уфимцева дифференцирует этнические стереотины и культурные стереотипы: этнические стереотины недоступны саморефлексии «наивного»

члена этноса и являются фактами новедения и коллективного бессознательного, им невозможно специально обучать, а культурные стереотипы доступны саморефлексии и являются фактами поведения, индивидуального бессознательного и сознания, и им уже можно обучать (Маслова 2001,- 109). Этнокультурные стереотипы - это обобщенное представление о тиничных чертах, характеризующих какой-либо народ.

Культурные стереотипы - это такое явление языка и речи, такой стабилизирующий фактор, который позволяет, с одной стороны, хранить и трансформировать некоторые доминантные составляющие данной культуры, а с другой - проявить себя среди «своих» и одновременно опознать своего.

В рамках настоящего исследования мы будем исходить из определения стереотипа, предложенного И.В. Захаренко и развиваемого Д.Б. Гудковым.

Согласно данному определению, стереотины выступают как «национально маркированные ментально-лингвальные единицы, которые преднисывают нормы, правила, установления, складывающиеся в процессе социального, психологического и - как отражение этого - языкового оныта лингвокультурного сообщества и являющиеся каноническими для данного общества» (Гудков 2003, 115). Понятие стереотипа в такой трактовке неразрывно связано с нонятием эталона, в качестве которого выступают «общепринятые представления о предметах, хранящиеся в сознании членов лингвокультурного сообщества, означаемые через язык и актуализирующиеся в речи» (там же, 115).

Эталон как меру вещей определяет И.Г. Ольшанский: «Эталон — это сущность, измеряющая свойства и качества предметов и явлений, это мера вещей, представленная в образной форме. В языке эталоны существуют в виде устойчивых сравнений или словосочетаний, нередают высокую степень признака» (Ольшанский 2000, 35).

Т.З. Черданцева называет эталоном «образец, с которым сравнивают что-то, уподобляя это образцу» (Черданцева 2004, 86). В отличие от эталонов, на основе которых возникают образные сравнения, образно мотивированные сравнения обозначают, как правило, стереотипные ситуации. Эталоны обычно характеризуют отдельные факты (сходство или различие), а стереотипные ситуации - реакцию на поведение окружающих»

(там же, 87). Такие поведенческие реакции зафиксированы во фразеологии.

Английское идиоматическое выражение like а cat on hot bricks - дословно означает «как кот на горячих кирпичах», что соответствует русскому «как уж на сковороде» и фиксирует поведение человека, неспособного по причине нервозности или волнения усидеть на одном месте.

Стереотипные ситуации могут быть связаны с прецедентными именами:

«I saw her turn pink? Perfect statue that she was — a miracle that I share with Pygmalion only» ( O. Henry "The enchanted Profile").

Прецедентная ситуация сотворения статуи прекрасной женщины из слоновой кости, которая впоследствии ожила благодаря усилиям Афродиты и стала женой Пигмалиона, находит разное выражение в произведениях художественно литературы, однако всегда связана с представлением о чуде.

Так, пьеса Бернарда Шоу описывает ситуацию чуда, «Пигмалион»

сотворен1юго врачом-логопедом, вследствие которого бедная неграмотная девушка заговорила как истинная леди. ОТенри обращается к этой ситуации для описания удивления, которое испытал герой его рассказа, поняв причины, по которым старая богатая женщина стала покровительствовать бедной девушке. Реакции недоумения и удивления на чудо, описанное в греческой мифологии, делают последующие реакции, ассоциируемые с ПИ Пигмалион, стереотипными и являются типичными реакциями на чудо. Следует отметить, что даже если данное прецедентное имя и является культурно детерминированным (воспринимается членами британского лингвокультурного сообщества не так, как членами русского лингвокультурного сообщества), то в такой малой степени, что это не может помешать пониманию приведенных произведений Б. Шоу или О' Генри русскими или представителями других культур.





В двух последующих примерах для актуализации прецедентных ситуаций задействованы ПИ, значимые для русской культуры, в связи с чем вкладываемый авторами смысл, скорее всего, ускользнет от среднего представителя другого лингвокультурного сообщества.

«Сверху донесся злорадный смех:

- Вот уэю воистину кня.исна Тараканова! Закрывай! Лестница уехала в люк, захлопнулась крышка, в трюме стало темно» (Б.Акунин «Пелагия и черный монах»).

Известно, что Елизавета Тараканова выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, объявила себя претенденткой на русский престол, и в 1775 г. была заключена в Петропавловскую крепость. С этим именем также связано стереотипное представление о мученице, к которому апеллирует автор в данном контексте. Таким образом, налицо не только стереотипная ситуация, но и стереотипный образ.

«Из штаба Крюков вернулся злой, как Сталин с Семнадцатого съезда»

(Бр. Аловы «Опер Крюк»).

Семнадцатый съезд, «Съезд победителей», проходил в январе 1934г, в обстановке полного единодушия и восхваления Сталина. Но в конце съезда, при тайных выборах Центрального Комитета, около четверти делегатов подали голоса против Сталина. Официально же объявили, что Сталин получил шесть голосов «против», столько же, сколько и С. М. Киров. Таким образом, съезд показал, что в рядах партии сохранялась оппозиция Сталину, и его авторитет не был прочным. Все это привело Сталина в ярость, и он развязал массовые репрессии, начав с убийства Кирова. Для раскрытия эмоционального состояния Крюкова автор использует прецедентную ситуацию, связанную со стереотипной реакцией злобы и мести.

Примечательно, что стереотипные представления складываются не только о единичных предметах, явлениях или отдельных индивидах, а также о целых народах. Существует серия книг, ориентированных на туристов, в которых описывается характер отдельных народов и особенности менталитета представителей различных культур.

Согласно одной из этих книг под названием «Эти странные французы», англичане представляют себе французов как людей общительных, невозмутимых и созданных для всякого рода торжеств. Тайная мечта француза - быть похожим на Сирано де Бержерака или на Жерара Депардье.

Поскольку жители Франции поголовно увлечены различными философскими веяниями и концепциями, ими куда сложнее управлять, чем, например, немцами, которые по натуре своей склонны подчиняться государственной власти, или англичанами, которые хоть и будут ворчать, но поступят так, как им велено. Англичане считают французов великими снобами, уверенными, что по части культуры они впереди всей планеты. Заметим, что далеко не всякий согласится с подобными характеристиками.

Не случайно В.В. Красных, подробно останавливаясь на проблеме стереотипа, отмечает, что это понятие характеризуется неточностью, ложностью и эмоционально-оценочным характером. «Стереотип - это некоторое представление фрагмента окружающей действительности, фиксированная ментальная «картинка», являющаяся результатом отражения в сознании личности типового фрагмента реального мира, некий инвариант определенного участка картины мира» (Красных 2003, 231). «Стереотип может выступать в двух ипостасях: как некоторый сценарий ситуации и как собственно представление, т.е. не только как канон (норма, в соответствии с которой осуществляется деятельность), но и как эталон» (там же, 232).

Некоторые лингвисты заостряют внимание на соотношении понятий стереотипа и концепта, так как на этот счет высказываются разные мнения.

Представляется, что стереотип и концепт - не совпадающие явления, хотя известное сходство между ними имеется. Мы уже останавливались на термине и нонятии «концепт» и рассматривали его как основную категорию когнитивной лингвистики, а также упоминали о понятии «культурный ко1щепт» в трактовке В.И. Карасика, который далее указывает на то, что «лингвокогнитивный и лингвокультурный подходы к пониманию концепта не являются взаимоисключающими: концепт как ментальное образование в сознании индивида есть выход на концептосферу социума, т.е. в конечном счете на культуру, а концепт как единица культуры есть фиксация коллективного опыта, который становится достоянием индивида» (Карасик 2004, 117).

Различие между понятиями «концепт» и «стереотип», как его понимает В.В. Красных, состоит в следующем: «Концепт - это некая максимально абстрагированная идея «культурного предмета», не имеющего визуального прототипического образа, хотя и возможны визуально-образные ассоциации, связанные с ним. В то время как основой стереотипа является образ-представление, стереотип более ограничен и конкретен, проявляется в конкретных реализациях, которые могут быть представлены предсказуемыми ассоциациями» (Красных, 2002, 185). Следовательно, стереотип - это результат определенной минимизации. Рассмотрим следующий пример:

«Пелагия залюбовалась ее точеной смуглой фигуркой. Просто Артемида, владычица лесная, не хватает только колчана со стрелами через плечо» (Б. Акунин «Пелагия и белый бульдог»).

С именем Артемиды связан ряд мифов древней Греции, совокупность которых может рассматриваться как концепт, в то время как стереотипное представление о дочери Зевса ограничено неким визуальным образом и знанием того, что это богиня охоты. Стереотип, таким образом, более широко известен, более «доступен».

Следует заметить, что стереотипные представления зачастую не имеют под собой объективной основы и изображают реальность в искаженном виде.

Будучи представителем определенной культуры, человек с рождения впитывает стереотипные представления о людях и целых народах, предметах и явлениях, как правило, не задумываясь об истинности этих представлепий.

Не все члены русского или иного лингвокультурного сообщества путешествовали по миру, но представления о носителях других культур есть у каждого. Эти представления и служат основой для стереотипов.

«Несоответствие стереотипа реальному опыту связано, прежде всего, с тем, что в сознании возникает не реальное отражение действительности, а ее образ» (Прохоров 2003, 73).

Мы уже приводили пример того, какое стереотипное представление о французах бытует среди англичан. Приведем примеры из книг «Эти странные шведы», «Эти странные израильтяне» и «Эти странные австралийцы», иллюстрирующие сложившиеся мнения одних народов о других.

Считается, что шведов можно охарактеризовать как людей, склонных к меланхолии, уступчивых и неконфликтных. По всеобщему признанию, типичная шведская женщина красива, уверена в себе и знает три иностранных языка, а средний шведский мужчина считается застенчивым, немногословным, покорпым. Шведы славятся своей пунктуальностью, что рекомендуется принимать во внимание, например, неторопливым французам.

Израиль — классическая страна иммигрантов, вследствие чего бытует мнение, что у израильтян не было возможности развить в себе достаточно мощное ощущение «мы» и «они», эта формула сводится к «я» и «все остальные». Израильтяне знают, что им на протяжении всей их истории приходилось бороться за выживание, и именно это знание лежит в основе их национального характера. Израильтян характеризуют как людей крайне отзывчивых и всегда готовых помочь ближнему. Нередко их желание помочь принимает вид вмешательства в чужие дела и может быть воспринято как бесцеремонность. Объяснением такого отношения к личной жизни других людей может служить отсутствие в культуре такого распространенного у других народов правила, как невозможность совать нос не в свое дело (Зеев 2001).

Австралийцы считаются жуткими индивидуалистами, совершенно не похожими друг на друга. Но есть черта, объединяющая их всех в одну общность, а именно то, что практически все они живут вне своей родной климатической зоны и это оказывает определенное влияние на их поведение и взгляды. Деревья в Австралии могут показаться «ненормальными», поскольку они отбрасывают не листья, а кору. Страус эму, который красуется на гербе, не летает, а кукабурра не поет, а хохочет и на завтрак предпочитает есть маленьких птичек. Река Муррей несет на поверхности больше ила, чем па дне. По всеобщему признапию, характер любого австралийца — это сложнейшая смесь всех возможных характеров, какие только можно себе вообразить (Хант 2000).

Трудно понять, где во всем сказанном правда, а где домысел.

Безусловно, географические и исторические условия развития накладывают свой отпечаток на характер нации, но, с нашей точки зрения, возникновение стереотипов имеет и другие причины. «Ряд исследователей считает, что главную роль в формировании стереотипов играет частота встречаемости определенных объектов, явлений в жизни людей. Любое явление необходимо означить, найти ему место в уже сложившейся картине мира, включить его в структуру ментально-лингвального комплекса. Причем факт этого включения определяется принадлежностью к данному этносу, а использование стереотипа - личностным отношением к нему (стереотипу) или к дашюму явлению человека, приданием ему «личностного смысла»

(Прохоров 2003, 79).

Стереотипы - явления двойственные. Они могут характеризоваться как устойчивостью, так и изменчивостью. Эрих Соловьев пишет о том, что до Реформации немцы считались самой ленивой европейской пацией, более других склонной к распущенности, безалаберности и злоупотреблению алкоголем. В пример им, как правило, ставили итальянцев, эталонных представителей позднесредневековой ремесленной дисциплины и искусности. Мартин Лютер в своих сочинениях не раз прибегал к этому сопоставлению и с гневом требовал от соотечественников, чтобы они освободились от бесславного национального своеобразия. К концу XVII в.

Европа забыла про ленивого Ганса Колбасника. Она все чаще говорит о редком трудолюбии, исправности и самодисциплине немецкого работника.

Шутки по адресу этой нации обыгрывают теперь такие качества, как педантизм и дотошная пунктуальность» (Соловьев 2004, 586). «Смена стереотипов всегда связана со сменой коллективных убеждений, которые в свою очередь являются результатом коллективных действий, определяющих качественное изменение жизни целого социума» (Прохоров 2003, 72). Так, для послереволюционной и советской России было общепринято враждебное отношение к так называемым «врагам революции». В наше время это отношение кардинально изменилось: тех, кого в свое время изгнали из страны, теперь признают героями, а потомкам бывших врагов торжественно вручают российские паспорта.

Другой особенностью стереотипов является то, что их использование происходит автоматически: говорящий, как правило, не только совершенно не задумывается об истории мотивировки, но даже не обращает внимания на то, что некоторые эталонные свойства противоречат эмпирической картине мира.

Стереотипы, таким образом, могут рассматриваться как составляющая наив1юй картины мира, средство категоризации мира и человеческого опыта на бытовом уровне. В этой связи нельзя не привести точку зрения Е.С.

Кубряковой, которая считает, что понятие категоризации является одним из самых фундаментальных понятий человеческой деятельности и одним из ключевых понятий когнитивного подхода. Тесно связанное со всеми когнитивными способностями человека, оно также связано со всеми компонентами самой когнитивной системы - вниманием, распознаванием объектов, умозаключениями, памятью. Категоризация - это главный способ придать миру упорядоченный характер, систематизировать как-то наблюдаемое и увидеть в нем сходство одних явлений в противовес различию других (Кубрякова 2004, 96).

Все сказанное о стереотипах, главным образом, то, что в основе данных явлений лежат представления, сближает их с прецедентными феноменами.

Однако, несмотря на тесную связь между рассматриваемыми понятиями, проявляющуюся, главным образом, в их взаимовлиянии и взаимозависимости, они не являются тождественными. По мнению В.В.

Красных, за стереотипами, в отличие от прецедентных феноменов, не стоит единственный уникальный предмет. Прецедентные феномены входят в когнитивную базу, тогда как стереотипы являются репрезентантами культурного пространства. Прецедентные феномены могут носить социумный, универсальный и национальный характер, стереотипы - всегда пациональны (Красных 1999, 267).

Тем не менее, при употреблении ПИ задействуется стереотипное представление о прецедентной ситуации или прецедентном тексте, реализацией которых служат ПИ, а поскольку стереотипы носят национальный характер, то и представления, стоящие за ПИ, будут в той или иной степени культурно детерминированы.

Кроме того, ПИ, в том числе и пришедшие из других культур, являются образцами того, как следует или не следует поступать, влияющими в свою очередь на стереотипы, меняющими и формирующими их. Так, Чарли Чаплин был одним из первых комиков в ки1Ю, и его искусство долгое время задавало модель поведения на экране, формируя стереотипные представления зрителей о том, каким должен быть комедийный фильм.

Несмотря на то, что с тех пор кинематограф сделал значительный шаг вперед, и представления о хорошем комедийном фильме изменились, имя Чарли Чаплина остается прецедентным в различных культурах.

Примечательно, что чем ближе ПИ к той или иной культуре, тем легче ему адаптироваться к уже существующим стереотипным представлениям, и тем сильнее влияние этого ПИ на взгляды и мнения национально культурного сообщества. Широко известные имена становятся прецедентными в чужой культуре только при наличии в ней определенных условий, способствующих закреплению этих прецедентных имен в сознании носителей языка и культуры.

Данное положение относится в частности к упомянутому выше ПИ Чарли Чаплин. Другое прецедентное имя, Мохаммед Али, стало символом гражданского мужества, антивоенных настроений в США и во всем мире в 60-70 гг. ХХв. Как известно, этот великий американский боксер отказался воевать во Вьетнаме, за что был приговорен к тюремному заключению. Его поступок совпал со стереотипным представлением о мужестве, господствовавшим в СССР в то время, что в свою очередь повлияло на сознание людей и стало образцом того, как следует поступать.

Разумеется, в русской культуре существует значительное число образцов отваги, связанных с поведением носителей данной культуры. Так, Матросов вошел в отечественную историю как человек, Александр закрывший телом амбразуру пулеметрюго дзота гитлеровской армии. Этот поступок повлиял на представления о мужестве и героизме, стал прецедентным и повлек за собой ряд подобных поступков. Примечательно, что примеры отваги и мужества всегда прочно закрепляются в русском ЛКС, что, очевидно, свидетельствует о наличии необходимой почвы для такого рода прецедентов.

Таким образом, еще раз подчеркнем тесную взаимосвязь между культурными стереотипами и прецедентными именами. Под влиянием господствующих стереотипов ПИ, в том числе пришедшие из других культур, выступают каке культурно детерминированные сущности. С другой стороны, будучи лингвокогнитивными явлениями, ПИ служат источником информации о мире, выступают как феномены, посредством которых возможно интерпретировать и оценивать поступки, тем самым задавая модели и нормы поведения и влияя на формирование национально культурных стереотипов.

2.2. Прецедентные имена и уровни прецедентности Особенностью прецедентных имен является их многообразие и разнородность, что обусловливает необходимость их классификации. В монографии «Теория и практика межкультурной коммуникации» Д.Б.

Гудков выделяет четыре уровня сознания индивида и четыре уровня прецедентности, которым соответствуют автопрецедентные, социумно прецедентные, национально-прецедентные, универсально-прецедентные феномены (Гудков 2003).

«Автопрецеденты представляют собой отражение в сознании индивида некоторых феноменов окружаюш;

его мира, обладающих особым познавательным, аксиологическим значением для данной личности, связанных с особыми индивидуальными представлениями, включенными в неповторимые ассоциативные ряды» (Гудков 2003, 103).

На первый взгляд с выделением этого уровня прецедентности трудно не согласиться, особенно если иметь в виду определение прецедентного текста, предложенное Ю.Н. Карауловым, согласно которому прецедентными могут называться тексты, значимые для личности в познавательном и эмоциональном отношении. Примером из литературы может служить рассказ Джона Чивера «День, когда поросенок упал в колодец», где говорится о семье, члены которой из года в год собирались вместе и вспоминали день, когда поросенок упал в колодец. В этот памятный для них день с каждым героем произошло что-то особенное, события дня являются прецедентными для членов этой семьи. Причем сам день ассоциируется у них в сознании не только с конкретным днем, а с отрезком времени, когда они были счастливы.

Героиня рассказа Эстер в этот год много играла в теннис и сильно похудела, мистер Над и тетя Марта перевернулись в лодке и плыли двадцать ярдов до берега в спасательных жилетах, Харли поймал огромную щуку, Рэнди выгнали из колледжа за социалистические идеи, что было для все семьи предметом гордости. Название рассказа раскрывает представления героев о «беззаботности», «счастье», события дня входят в индивидуальное когнитивное пространство героев и являются значимыми только для них.

Кроме того, понятие «прецедент» определяется как «случай, служащий примером, оправданием для последующих случаев этого же рода» (СИ.

Ожегов), и с этой точки зрения, круг людей, для которых данный случай является образцом, может быть как неопределенно узок, так и неопределенно широк. Приведем пример:

«Мы, например, или покойник дядя, Максим Петрович: он не то на серебре.

На золоте едал...» (А. С. Грибоедов «Горе от ума»).

Для Фамусова Максим Петрович является прецедентным именем, за которым стоит все, к чему стоит стремиться - это и слава, и почет, и общественное положение. Фамусов являет собой образец типичного представителя дворянского сословия (мы не утверждаем, что все дворянство России имело те же взгляды), и, следовательно, его взгляды отражают мировоззрение некоторых его современников. То же самое относится и к образ жизни которого является примером для Максиму Петровичу, отдельных нредставителей дворянства. Другими словами, Максим Петрович может служить примером для неопределенного числа людей, однако, в контексте произведения Грибоедова это имя значимо только для Фамусова, следовательно, в данном случае мы, согласно приведенному выше определению, имеем дело с автопрецедентом.

Однако, как уже не раз отмечалось, мы рассматриваем проблему прецедентности с позиций культуры народа, и в такой трактовке выделение автопрецедентного уровня не представляется оправданным. По нашему мнению, культурологический подход к изучению прецедентных имен призван выявить наиболее общие и тинические модели мышления, поведения и реакций, характерные для представителей данной культуры, и при таком подходе реакции и эмоциональные переживания отдельной личности не могут являться объектом исследования. Таким образом, при рассмотрении проблемы прецедентности с позиций культурологии данный уровень может считаться псевдо - или квазипрецедентным.

«Социумно-прецедентные феномены известны любому среднему представителю того или иного социума и входят в коллективное когнитивное пространство. Если такой социум ограничен рамками семьи, то прецеденты этого типа могут сближаться с автопрецедентами. Границы группы могут быть значительно шире, но она в любом случае обладает определенным набором прецедентов, характерных только для нее» (Гудков 2003, 103).

Наиболее ярким примером могут служить тексты, рассчитанные на специалистов в той или иной области исследования. Так, для языковедов прецедентными являются, например, тексты Вильгельма фон Гумбольдта, а высказывание «всякое понимание есть непонимание» также относится к разряду прецедентных, поскольку воспроизводится в пособиях и лекциях, а также переносится на бытовой уровень.

На первый взгляд, выделение данного уровня прецедентности может показаться сомнительным, однако мы полагаем, что функционирование социальных институтов всегда национально и культурно детерминировано.

Несмотря на происходящие в мире процессы глобализации и интеграции, экономика, система образования и медицина, развитие науки, сфера услуг имеют в разных странах свои особенности, что позволяет говорить об отечественном языкознании, отечественной космонавтике и других сферах жизни, служащих также источником прецедентных имен.

Таким образом, мы считаем правомерным выделение социумно прецедентных феноменов в отдельную группу, поскольку культура народа складывается из культур отдельных слоев населения. В этом плане нам очень близка позиция В.И. Карасика, полагающего, что «если в обществе выделяются четко очерченные социальные группы, то существуют и концептосферы этих групп. Этническое не проявляется изолированно, но находит выражение через социальное» (Карасик 2004, 118).

Обратимся теперь к национально-прецедентному уровню, возможность выделения которого не вызывает сомнения и принимается всеми исследователями данной проблемы. Феномены этого уровня прецедентности «известны любому среднему представителю того или иного лингвокультурного сообщества и входят в когнитивную базу этого сообщества» (Гудков 2003, 104). Они охватывают все сферы жизни лингвокультурного сообщества — историю, литературу, политику, науку, которые и создают почву для возникновения нрецедентных феноменов.

Если в статье на экономическую тему или в интервью с экономистом встречается ссылка на события 1998 года, всем членам российского лингвокультурного сообщества становится ясным, что имеется в виду дефолт, за которым стоит национально-детерминирован1юе минимизированное представление о нем как об экономической катастрофе, повлекшей за собой обнищание масс. События этого года вызвали резонанс во всем мире, однако для России, где пострадало большинство населения, они столь значимы, что стали прецедентной ситуацией и вошли в когнитивную базу нации.

«Универсально-прецедентные феномены известны любому современному полноценному homo sapiens и входят в универсальное когнитивное пространство человечества» (Гудков 2003, 104). Этот «тип прецедентных феноменов носит на сегодняшний день достаточно гипотетический характер, однако он представляется вполне реальным»

(Красных 2003, 174). Диапазон сфер, порождающих прецедентные феномены, необъятен, также как бесчисленны и сами прецедентные феномены этого уровня. Сюда входят события, тексты и имена, зафиксированные в Библии, мифологии, истории, художественной литературе. Специфика данного уровня прецедентности заключается в том, что представления, стоящие за этими феноменами, и особенно оценки как часть этих представлений, могут быть разными, если не диаметрально противоположными, в различных лингвокультурных сообществах. О коннотативно-оценочном компоненте прецедентных имен мы будем говорить в третьей главе, здесь же для наглядности ограничимся одним примером.

Так, вторая мировая война - событие, хранящееся в когнитивной базе любого лингвокультурного сообщества. Даже представителям молодого поколения известны причины начала войны и ее исход, а сама она воспринимается как безжалостное и кровавое событие, унесшее сотни миллионов жизней. С другой стороны, оценки отдельных сражений будут разниться по культурам, также как и оценка вклада различных стран в победу над фашистской Германией. Для американцев, например, самым страшным этапом войны стало внезапное нападение Японии на американский тихоокеанский флот в Pearl Harbour (Пирл Харбор), унесшее жизни около 3,5 тысяч человек. В сравнении с многомиллионными потерями России в войне это ничтожно маленькая цифра. Название американской военно морской базы Пирл Харбор возможно отнести к универсально прецедентному уровню, поскольку имевшее место событие, безусловно, имело мировое значение и повлияло на исход Второй мировой войны. После этой битвы США уже не могли оставаться нейтральной страной. Однако для американцев данное название связано, помимо прочего, с представлениями о героизме (несмотря на то, что Франклин Рузвельт назвал этот день днем позора), горе, многочисленных потерях. Японцы же воспринимали и, возможно, воспринимают этот факт совершенно по-другому.

Таким образом, представления о данном событии и особен1ю его оценки обнаруживают значительные расхождения. Представляется, однако, что если событие имеет мировое значение, его можно и должно считать универсально-прецедентным, хотя бы на том основании, что информация, заключенная в соответствующем ПИ, может быть свободно развернута представителями различных сообществ. Так, после печальных событий сентября в англоязычной и, что важно, русскоязычной прессе появлялись статьи, авторы которых сравнивали террористические акты в Нью Йорке с нападением японцев на Пирл Харбор. Это свидетельствует о том, что название американской военно-морской базы все еще хранится в когнитивной базе русского лингвокультурного сообщества. Примечательно, что оценка сентябрьских событий сводилась к понятиям «ужас», «горе» и «позор», что в принципе доказывает справедливость слов президента Рузвельта. В качестве примера можно привести статью из газеты The Times от 12 сентября. Заголовок данной статьи — «Attacks are worst on US since Pearl Harbor».

«It is likely that September 11, 2001, will also be remembered as a day of infamy» (The Times от 12 сентября 2001).

Еще раз подчеркнем, что события, также как и личности мирового масштаба, могут восприниматься по-разному представителями различных культур. Тем не менее, мы полагаем, что любое исторически значимое событие, явление или исторически значимая личность, с одгюй стороны, воспринимается по-разному в разных культурах, но с другой стороны, влияет на сознание носителей если не всех, то ряда культур, что делает возможным выделение данного уровня прецедентности.

Таким образом, мы считаем возможным выделение универсально-, национально-, и социумно-прецедентного уровней прецедентных феноменов, а значит и прецедентных имен. Следует, однако, отметить, что в связи с новизной рассматриваемой нами проблемы существует ряд трудностей терминологического характера. Так, Д.Б. Гудков особо подчеркивает, что далеко не каждое явление, обладающее прецедентностью, может быть названо прецедентным феноменом. При этом основным отличием прецедентных феноменов от прецедептов иных типов является то, что первые оказываются связанными с коллективными инвариантными представлениями конкретных «культурных предметов», национально детерминированными минимизированными представлениями последних. В этой связи, данный ученый предлагает называть прецедентными феноменами особую группу вербальных или вербализуемых феноменов, относящихся к национальному уровню прецедентности (Гудков, 2004, 251).

Таким образом, согласно данной концепции, прецедентами могут называться феномены любого из четырех выделяемых Д.Б. Гудковым уровней прецедентности, тогда как прецедентные феномены всегда относятся к национальному уровню прецедентности.

Обращаясь к этой проблеме, В.В. Красных выделяет социумно-, национально- и универсально- прецедентные феномены (Красных 2003). Для более полного понимания ее позиции следует рассмотреть развиваемую данным исследователем гипотезу, направленную на доказательство существования неких фрейм-структур сознания — единиц, стоящих за используемыми языковыми средствами, которые поддаются определепию и категоризации. В этих единицах реализуется национальная детерминированность языковой и когнитивной картин мира. Фрейм структура, по ее мнению, проявляется, в том числе, в отборе конкретных языковых средств, используемых при порождении текста. При помощи фрейм-структуры сознания может быть структурирована и описана национальная специфика языкового сознания, предопределяющая ход коммуникации, проявляющаяся в дискурсе и влияющая на процессы порождения и восприятия текстов. В основе фрейм-структур лежит некий культурный предмет, к которым названный автор относит прецедентные феномены и стереотипы-представления. В каждой культуре существует свой «набор» прецедентных феноменов и стереотипов. В.В. Красных полагает, что в ряде случаев мы имеем дело с истинными универсально-прецедентными феноменами (например, Христос или однако, такие случаи Иуда), совпадения восприятия не столь многочисленны. В большинстве случаев мы нолучим «квазиуниверсалии». Так, рассматривая ПИ Дон В.В.

Кихот, Красных отмечает, что для испанцев - это «глупый человек, дурак», для щведов, англичан и американцев - «человек, занятый бесперспективным и ненужным делом», для русских - «бессребреник, бескорыстный человек с безусловно положительными коннотациями (Красных 2004, 246-250).

Следует, однако, заметить, что культура народа, особенно на современном этапе, с одной стороны, в некоторой степени определяется общечеловеческой культурой, а с другой стороны, влияет на мировую культуру. Существует некая совокупность понятий и представлений, общих для всего человечества, культура которого имеет единое ядро и с точки зрения диахронии. «Любая из функционирующих культур имеет часть признаков, общих для всех локальных культур, а также группу признаков, несущих национально-специфическую нагрузку» (Антинов 1989, 74). Это отмечают и другие авторы. Например, И.Г. Ольшанский пишет: «Такие источники культур1ю обусловленных понятий и образов, как Библия, античная мифология, европейская история, имеющие не только региональное, но и мировое значение, присутствуют в языках и культурах многих народов» (Ольшанский 2000, 29).

А. Вежбицкая замечает, что существует ряд концептов, единых для всех культур, например, концепт «дружба», представляющий собой упиверсальную человеческую потребность, а понятие «друг»

универсальную человеческую идею (Вежбицкая 1999, 306). К числу таких концептов относится и концепт «предательство», выражением которого могут служить такие ПИ как Иуда или Брут. Эталоном любви в разных культурах могут служить Ромео и Дэюульетта, в доказательство этого можно привести множество примеров. Так, в качестве эпиграфа к третьей части «Саги о Форсайтах», «Сдается внаем», Д. Голсуорси выбрал цитату именно из этого произведения Шекспира.

По мнению А. Вежбицкой, «Язык - и в частности его словарный состав - представляют собой лучшее доказательство реальности «культуры», в смысле исторически передаваемой системы «представлений» и «установок».

Культура является неоднородной и изменчивой, но таков и язык.... Идея, что "нельзя выйти за пределы языка" в определенном смысле справедлива, поскольку все, что мы говорим, мы говорим на каком-либо языке, так что даже когда мы «переводим» наши мысли на другой язык, мы остаемся в пределах языка. В другом смысле, однако, эта идея не верна, поскольку существовапие концептуальных и языковых универсалий все-таки предлагает пам некоторого рода выход. Если допустить, во-первых, что у всех языков есть общее ядро, что, во-вторых, это общее ядро является врожденным, сформированным доязыковой «готовностью к значению», и что, в-третьих, это общее ядро может использоваться как своего рода мини язык, для того, чтобы сказать все, что мы пожелаем, то мы увидим, что дверь, ведущая «за пределы языка», уже открыта. Ибо, хотя это общее ядро может быть понято только через язык, оно, в некотором важном смысле, не зависит от языка.

Иными словами, идентифицировав общее ядро всех языков, мы можем «вырезать» из каждого языка некий мини-язык, который затем можем использовать в качестве метаязыка, чтобы говорить о языках и культурах как бы извне» (Вежбицкая 1999, 293-294). Данная цитата наводит на мысль о том, что представления, стоящие за ПИ мирового значения, могут быть минимизированы до степени, обеспечивающей понимание между представителями различных культур. Если бы каждый концепт был строго национально детерминирован, то взаимопонимание и просто общепие между представителями различпых культур было бы невозможно. Поэтому мы считаем, что исследователю следует учитывать, что во всех «комнонентах культуры существует и нечто общее, служащее основой общения представителей различных лингвокультурных общностей» (Антинов 1989, 74). Без этого общего ядра вряд ли существовали бы такие попятия, как «мировая литература», «мировое кино», «мировой театр», выражением которых являются ПИ Шекспир, Гете, Достоевский, Чарли Чаплин, Жан Маре, СофиЛорен, К.С. Станиславский.

Так, знаменитая французская актриса конца 19 — начала 20 века, Сара Бернар, выступавшая на многих сценах мира, была прекрасно известна своим современникам, и хотя ее имя, возможно, не знакомо в наши дни широкому кругу людей, оно все же остается образцом актерского мастерства.

«... Знаешь? Я не худоэ/ашк, не артист, но у меня есть нюх этот, чутье! Сердце есть! Сразу, брат, разберу, еэюели где фальшь или неестественность. Меня не надуешь, будь ты хоть Сара Бернар или Сальвини!» (А.П. Чехов « О драме»).

«She taught her all the arts that she had herself learnt at the Conservatoire and she talked to her of Riechenberg who had played ingenues till she was seventy, of Sarah Bernhardt and her golden voice,...» (W.S. Maugham "Theatre").

Таким образом, признавая, что культура каждого народа самобытна и неповторима и влияет на сознание и поведение членов одного культурного сообщества, мы считаем целесообразным поддержать точку зрения Г.В.

Колшанского, согласно которой «национальное своеобразие формальных и семантических структур разных языков совершенно очевидно и нрактически никем не оспаривается. Однако, тезис о «национально-специфическом языковом» картировании мира и о неизбежно национально-субъективном характере процесса познания, протекающего в рамках и на базе национально своеобразного языка, отнюдь не столь же очевиден и безусловен»

(Колшанский 1975, 174). Следовательно, было бы логично допустить, что у всех языков есть общее культурное ядро, используемое как своего рода мини-язык, обеспечивающий понимание между представителями различных культур.

С другой стороны, следует помнить, что чем значительнее расхождения между культурами, тем больше вероятность взаимного непонимания представителей этих культур. С этой точки зрения очень интересны и наглядны исследования Н.В. Уфимцевой, полагающей, что в ядре языкового сознания четырех обследованных выборок испытуемых (русские, белорусы, украинцы, болгары) есть значительные совпадения. «Так, совпадающими во всех четырех списках являются следующие слова: жизнь, человек, любовь, радость, хорошо, друг, счастье, плохо, деньги, большой» (Уфимцева 2000, 211). Автор также отмечает, что русскому менталитету и некоторым славянам «присуще неотъемлемое стремление все оценить, всему приписать определенное качество» (там же, 213). Однако менталитет славян кардинально отличен от менталитета вьетнамцев. Так, в славянских культурах человек ассоциируется с вселенной, землей, миром, тогда как отличительной особенностью вьетнамцев является представление о человеке в составе толпы, человек не мыслится как личность (там же, 214).

Следовательно, и отношение славян и вьетнамцев к носителям широко известных имен может обнаруживать значительные различия.

Явные расхождения в восприятии некоторых понятий, событий, а также выдающихся личностей могут наблюдаться и на индивидуальном уровне.

Цезаря можно воспринимать как великого писателя, гениального полководца или человека, способного делать несколько дел одновременно.

Тем не менее, есть общее представление о Цезаре, и, наверное, неправильно было бы утверждать, что оно национально детерминировано.

Ни в коем случае не отрицая того, что именно национально-культурная составляющая является определяющей при рассмотрении проблем ПИ, мы все же предлагаем взглянуть на некоторые аспекты вопроса под другим углом зрения и предположить, что каждому из выделенных нами уровней будет соответствовать определенная группа ПИ, что позволяет нам рассматривать социумно-прецедентные, национально-прецедентные и универсально-прецедентные имена.

Социумно-прецедентными именами, таким образом, могут называться имена собственные, известные представителям определенного социума и значимые в рамках этого социума. Имя Фердинанда де Соссюра является, безусловно, прецедентным для языковедов во всем мире.

За этим именем стоит представление о языке как системе, всем извест1ю высказывание автора, ставщее прецедентным: «Единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассмотренный в самом себе и для себя», которое стало лозунгом целой эпохи в истории языкознания. Часто в научной литературе мы сталкиваемся с такими фразами, как «соссюрианский подход к языку», «под влиянием идей Соссюра», причем, как правило, авторы не поясняют, что они имеют в виду, потому что такие тексты рассчитаны па специалистов-языковедов:

«Первое из обязательных при рассмотрении данной проблемы разграничений все с большей уверенностью пробивает себе дорогу. В самой общей форме оно сводится к разграничению меэ/сду языком в его состоянии и языком в его деятельности. Это разграничение, конечно, никак не соотносится с соссюровским разграничением меэ1сду языком и речью и строится на совсем иных основаниях» (В.А. Звегшщев «Язык и лингвистическая теория», с. 164).

Очевидно, что развитие той или иной науки идет в ногу со временем, и что наука не развивается сама по себе, в отрыве от культуры нации. Идеи Соссюра., чье имя мы относим к социумно-прецедентным именам, способствовали развитию лингвистики во многих странах мира.

По нашему мнению, социумно-прецедентные имена могут быть как ограничены рамками лингвокультурного сообщества, так и выходить за эти рамки, доказательством чего могут служить также примеры из мира спорта.

Например, любители футбола во всем мире знают, что прозвище Spice boy закреплено за Дэвидом Бэкхемом, и этим знанием часто пользуются газеты, в частности, издаваемый в России «Спорт-экспресс». Знают футбольные болельщики и то, что прозвище это Бэкхэм приобрел, когда женился на солистке группы «Spice girls».

Прецедентными именами национального уровня прецедентности можно называть имена, составляющие ядро знаний и представлений, которые формируют культурную компетенцию, «воплощают социально-исторический опыт носителей языка, являются своеобразным архетипом, с помощью которого возможно реконструировать не только особенности жизнедеятельности народов, но и сам «дух народа», целый ряд его составляющих: ценности, взгляды, установки...в них зафиксирована живая история общества» (Пак 2002, 167). Имена этой группы, несомненно, могут быть известны и отдельным представителям других лингвокультурных сообществ, в особенности историкам, литературоведам, другим специалистам, но они не всегда понятны неспециалисту.

«Answer ту question, sir. Are you or are you not a disciple of Saint Patrick»

(A. Cronin «The green years»).

Святой Патрик является хранителем Ирландии, символом протестантизма.

Учитель хочет выяснить, какого вероисповедания придерживается новый ученик. Как уже говорилось выше, ПИ этого уровня могут быть знакомы и представителям других Л КС. Вот пример из русскоязычной литературы:

«Позвольте старику с вами в карете прокатиться. Потолкуем о том о сем... А Патрик ваш пускай в мои дрожечки сядет да за нами едет»

(Б. Акунип «Азазель»).

Действие происходит в Англии, поэтому употребление автором ПИ Патрик в смысле «хранитель» кажется уместным, хотя, возможно, и непонятным всем членам русского ЛКС.

К национально-прецедентному уровню можно отнести имена реальных исторических лиц, так как в них запечатлены социальные мифы, имплицирующие относительно устойчивые представления данного общества.

Стереотипы, связанные с личными именами, характеризуются к тому же устойчивыми коннотациями, которые носят коллективный характер.

«Потом в коляске двое лакеев. А поодаль под мраком ночи я на своей буланке, словно Денис Давыдов...» (Б. Акунин «Азазель»).

Денис Давыдов, герой войны 1812, года существует в сознании членов русского ЛКС как «лихой воин», «красавец-гусар». Совсем необязательно знать биографию Дениса Давыдова, достоинства и недостатки его характера, чтобы понять, что вкладывает в эти строки автор, какую нагрузку несет сравнение в тексте. Ту же функцию в тексте выполняет ПИ Петр Великий в следующем примере;

«По нескольку раз на дню, в самых неоэюиданных местах, встречаешь повелителя всей этой муравьиной рати архимуравья Виталия Второго, который и вправду похоэ/с на Петра Великого: долговязый, грозный, стремительный, шагает так широко, что ряса пузырем надувается и свита сзади еле поспевает» (Б.Акунин «Пелагия и черный монах»).

Интересно, что в этом примере, автор посредством ПИ Петр Великий достигает двух целей: с одной стороны, описывает внешность героя произведения, с другой - раскрывает его властный характер.

Рассмотрим еще один пример:

«Генерал посмотрел на Крюкова, как Хрушев на Гагарина»

(Бр. Аловы «Опер Крюк»), Полет Гагарина в космос был не только событием мирового значения, но также предметом гордости страны в целом и Генерального секретаря в частности. Можно предположить, что П.С. Хрущев испытывал к Ю.

Гагарину исключительно теплые чувства и возлагал на него большие надежды. Таким образом, приводимое сравнение раскрывает своего рода отеческую любовь генерала к Крюкову.

Персонажи художественной литературы прочно входят в когнитивную базу любого лингвокультурного сообщества. Авторы художественных произведений искусственно моделируют эталонные ситуации и формируют представления нации о морали и нравственности, ценности, морально этические взгляды и установки. Имена литературных героев являются неотъемлемой частью культуры, они делают повествование более живым и экспрессивным, должно быть, поэтому часто встречаются не только в произведениях художественной литературы, но и в заголовках периодических изданий. Такие заголовки сразу привлекают внимание читателя, например: «Митрофанушек усадили за парты» («Московский Комсомолец» 11. 12. 03) гласит заголовок одной из газетных статей, и читатели сразу понимают, о чем пойдет речь, так как за ПИ Митрофанушка стоит национально-детерминированное минимизированное представление о нем, как о «неуче», что известно среднему нредставителю русского лингвокультурного сообщества.

ПО Хотелось бы заметить, что зачастую трудно отделить вымышленных героев нроизведений от исторических лиц, ведь свои знания об исторических лицах мы в основном чернаем из нроизведений художественной литературы. Вернемся к нримеру с ПИ Денис Давыдов. Вряд ли кто-то знает, каким был этот человек, мы воспринимаем его таким, каким он описан в книгах и показан в фильмах, другими словами, в нашем сознании закреплено то представление, которое «навязано» нам биографами исторических лиц.

Наибольшие трудности возникают при изучении ПИ, которые мы относим к универсально-прецедентному уровню. Очевидно, что эта группа должна охватывать такие ПИ, которые известны практически любому современному человеку и входят в когнитивное пространство всего человечества. Основная сложность, связанная с отнесением ПИ к этому уровню прецедентности, заключается в многообразии культур и религий, поэтому даже такие широко известные в христианском мире имена, как Иисус Христос или Иуда могут и не быть известны всем представителям других конфессий.

То же самое можно сказать и о мифологических героях. Так, Аполлон, безусловно широко известны, однако было бы ошибкой Афродита, Зевс утверждать, что они известны всем людям без исключения. Эти же замечания можно отнести и классикам мировой культуры, нисателям, композиторам, актерам, имена которых имеют мировое значение, однако, из этого вовсе не следует, что они являются прецедептными для каждого человека в отдельности.


Таким образом, можно сделать вывод о том, что классификация прецедентных имен носит весьма условный характер, и степень известности того или иного имени весьма относительна. По нашему мнению, к универсально-прецедентному уровню можно отнести такие имена, за которыми стоят тексты (как письменные, так и устные), являющиеся достоянием всего человечества, такие тексты, которые известны во всех лингвокультурных сообществах, что не означает их значимость для каждого человека в отдельности.

Иисус Христос - бог, спаситель человечества, образец человеколюбия и терпения, пример для подражания в рамках христианства, однако это имя известно и представителям других конфессий, что позволяет отнести его в группу универсально-прецедентных имен.

Прецедентная ситуация братоубийства, связанная с именами Каин и Авель, также является образцовой и значимой для формирования морали и нравственности носителей христианской религии. С другой стороны, названные имена, несомненно, входят в универсальное когнитивное пространство в силу того, что Библия — достояние всего человечества и изучается также нехристианскими религиями.

Что касается широко известных писателей, музыкантов, исторических лиц, политиков, то здесь ситуация складывается таким же образом. За их мировой известностью тоже стоят тексты — критические и публицистические статьи, автобиографии, телепередачи и художественные фильмы. Чем ярче личность и весомее ее вклад в историю и мировую культуру, тем больше текстов стоит за ней, и тем шире ее известность. Другой вопрос, как их деятельность воспринимается представителями различных лингвокультурных сообществ, какие характеристики являются определяющими, а какие второстепенными.

Итак, универсально-прецедентные имена - это, в первую очередь, имена библейских персонажей. Рассмотрим примеры из русской и английской литературы.

«Пускай теперь любезный друг Ипполит, мерзавег{, Иуда, ищет со своими прихвостнями "Эразмуса фон Дорна" по вокзалам и портам»

(Б.Акунин «Азазель»).

Если этот роман перевести на английский, немецкий или французский языки, то смысл написанного не ускользнет от читателя. Прочитав это предложепие, никто не будет задаваться вопросами: «А что это значит? Почему автор называет Ипполита Иудой!» Совершенно очевидно, что вышеупомянутый Ипполит предал говорящего и заслужил, таким образом, подобное прозвище.

У английского писателя Фрэнка О'Коннера есть рассказ, который так и называется.Judasy, главный герой которого считал, что он предаст мать, если будет уделять больше внимания своей девушке, но с другой стороны, предавал девушку, поскольку боялся рассказать о ней своей матери. Такое заглавие рассказа крайне важно для интерпретации текста, поскольку оно актуализирует в сознании прецедентную ситуацию и отражает отношение автора к событиям, описываемым в тексте. Если бы этот же рассказ назвать, например «Фигаро», поменялось бы отношение читателя к главному герою, он бы воспри1шмался не как бесхарактерный человек, берегущий свое спокойствие, а как комический персонаж, стремящийся уладить все свои проблемы одним махом.

К универсально-прецедентным именам следует также отнести имена мифологических персонажей.

«Да он молодой бог Аполлон: ему двадцать шесть лет, у него мускулатура борца и отличное сложение...» ( М. Веллер «Легенды Невского проспекта»).

За ПИ Аполлон стоит представление о мужской красоте и силе, которое хранится в когнитивной базе различных лингвокультурных сообществ.

Представление о неотвратимом возмездии, связано с ПИ Немизида.

«The chateau stood dark and silent, beautiful without light as it had been beautiful in the sun, while the woody rattles of Nemesis filled the air above with a growing and receding complaint» (F. Scott Fitzgerald " The diamond as big as the Ritz ").

К универсально-прецедентным возможно отнести группу имен персонажей произведений xyдoжecтвeIп^oй литературы. Приведем примеры из русскоязычной литературы, где носителями прецедентных имен выступают герои произведений нерусскоязычных авторов, с целью еще раз показать, что великие произведения стирают все национальные различия.

«Нет, - заявил Дванов. — Идею я там забыл, но зато она выдумана интересно. Так бывает. Вы там глядели на человека, как обезьяна на Робинзона: понимали все наоборот, и вышло для чтения хорошо»

(А. Платонов «Чевенгур»).

«Ну же, поднимайтесь. Что вы лежите, как утопившаяся Офелия?»

(Б. Акунин « Чайка»).

Рассмотрим некоторые примеры из произведений художественной литературы на английском языке:

«That Tartuffe has immigrated to England and opened a shop» (O. Wilde «The picture of Dorian Gray»).

«John lay quietly as his pajamas were removed — he was amused and delighted;

he expected to be lifted like a child by this black Garsantua who was tending him, but nothing of the sort happened...» (F. Scott Fitzgerald «The diamond as big as the Ritz»).

3a всеми приведенными ПИ стоит тот или иной ПТ, так как это имена литературных героев, однако представления, стоящие за ними, по-разному преломляются в сознании, вызывают разные ассоциации. Употребляя ПИ авторы апеллируют к Робинзон, Офелия, Тартюф, Fapгaнmюa^ определенному характеру или характеристике: Офелия - покорная судьбе девушка, Тартюф — скупец, Fapгaнmюa — здоровяк (хотя наиболее стереотипное восприятие данного имени связано с понятием «обжора»), тем самым, наделяя героев определенными характеристиками. А вот ПИ Робинзон вызывает в памяти прецедентную ситуацию, связанную с жизнью моряка на необитаемом острове.

«Любил я Евино племя более всего на свете. Нет, не так;

кроме э/сенщин ничего другого не любил. Сколько себя помню, всегда такой был, с самого раннего малолетства. - Да, я слышала, что прео/сде вы были неслыханный дон Fyaii» (Б.Акунин «Пелагия и черный монах»).

Этот пример примечателен еще и тем, что в данном контексте уходит на второй план прецедентная ситуация «Адам и Ева», и ПИ Ева выполняет генерализирующую функцию, т.е. за ним стоит обобщенный образ «женщина». Этот нример доказывает тезис В.В. Красных о том, что «прецедентное имя, «пришедшее» из прецедентного текста, может быть «полисемичным», т.е. обладать не одним дифференциальным признаком, а комплексом дифференциальных признаков, включающих как характеристику, так и ситуацию» (Красных 2002, 88).

«It isn V а precisely an Arabian Nights story, because it brings in Cinderella, who flourished her dishrag in another epoch and country» ( O.Henry «The Enchanted Profile»).

В этом примере в качестве сравнения по ситуации привлекается ПИ Cinderella, что интересно, поскольку это имя имеет точное соответствие в русском языке - Золушка. В переводе с английского cinder значит «зола», «пепел». Таким образом, данное ПИ можно отнести и к разряду значимых имен, о чем мы говорили в начале главы. Несмотря на различное звучание в русском и английском языках, это имя обозначает одну и ту же «культурную вещь», за которой стоит образ девушки, живущей в бедности, не знающей ничего кроме домашней работы, но которая благодаря труду и доброте выходит замуж за принца. Если мы сравним сказку о Золушке на английском языке или американский мультфильм с русскими интерпретациями, мы заметим многочисленные расхождения. Но коль скоро в контексте исследования нас интересует только редуцированное и минимизированное представление о стереотипных ситуациях, следует признать, что в сознании англичан, американцев и русских представления о данном персонаже будут совпадать, тогда как образы могут отличаться.

Приведенные выше имена литературных персонажей могут быть отнесены к универсально-прецедентному уровню, поскольку авторы художественных текстов, как правило, дают пусть не однозначные, но всегда вполне конкретные описания своих героев, так как задачей писателя является создание образа, преподносимого в авторском толковании.

Конечно, коль скоро понятия о морали и нравственности разнятся, отношение представителей различных культур к описанным характерам и поступкам может быть разным. Однако, в тексте, как правило, прослеживается отношение автора, намерением которого является также убедить читателя в правильности своей позиции, что ограничивает как личностные, так и культурно обусловленные реакции.

Аргументом в пользу выделения названных и других имен в группу универсально-прецедентных можно считать возможность перевода их на другой язык (в данном случае английский или русский) без потери смысла.

Авторы учебных пособий по переводу призывают быть крайне аккуратными при переводе «культурных вещей». Так, в своем диссертационном исследовании А.В. Кашичкип указывает на то, что всякий текст имеет имплицитный и эксплицитный смыслы, которые вместе составляют глобальный смысл текста. Эксплицитный смысл выражается буквальным уровнем смысловой структуры высказывания, так как составные части этого смысла закреплены в значениях языковых единиц, что находит отражение в словарях. Наряду с этим, высказывания в составе дискурса всегда передают донолнительную информацию, составляюш,ую подразумеваемый имплицитный смысл, возникающий при добавлении к языковому содержанию частей фоновых знаний, хранящихся в когнитивной среде коммуникантов (Кашичкин 2000).

К универсальному уровню прецедентности могут относиться также имена реальных исторических лиц. Причем, представления, стоящие за именами этой группы имен, могут быть как однозначны, так и многозначны в зависимости от особенностей характера носителей этих имен, их талантов или исторической значимости. Приведем примеры:

«Зачем? Зачем? Я знаю, зачем! Самка! Мессалина!» (Б. Акунин « Чайка»).

«If he wedded Messalina he would be none the less interesting»

(O. Wild "The picture of Dorian Gray").

Имя Мессалина употребляется, когда необходимо вызвать в сознании реципиента образ развратной женщины, именно эта характеристика является определяющей и, пожалуй, единственной значимой в сложившемся образе.


С именем Юлия Цезаря связано гораздо более обширное количество текстов, чем с Мессалиной. Он представлен в литературе, а также в публикациях историков многогранно и неоднозначно, что влечет за собой разное представление о нем не только в разных культурах, но и внутри одной культуры. О Юлии Цезаре мы знаем из учебников по истории, из книг, по фильмам, в которых он предстает как талантливый полководец, а также автор записок о Галльской войне. Как воспримет читатель следующие строки из романа М. Булгакова?

«Свидетельствую здесь, что Юлий Кесарь растерялся бы самым э/салкгш образом, если бы его посадили }ia место Филиппа Филипповича» (М.Булгаков «Записки покойника»(Театральныйроман)).

Известно, что Юлий Цезарь, будучи великим полководцем, прославился еще и тем, что мог делать несколько дел одновременно, и эта способность Цезаря является частью национально-детерминированного минимизированного представления, хранящегося, в частности, в когнитивной базе русского лингвокультурного сообщества. К этому знанию и апеллирует писатель в данном контексте, а не к тому факту, что Цезарь был воплощением воинской доблести и удачи. Без знания того, что Цезарь обладал столь незаурядной способностью, невозможно правильно понять смысл написанного.

Мы уже говорили об условности включения того или иного имени в одну из трех, выделенных в настоящем исследовании, групп прецедентных имен. Еще одним фактом, свидетельствующим об относительности предлагаемой классификации, является способ1юсть ПИ переходить со временем из одной группы в другую, а также относиться одгювременно к двум уровням прецедентности.

Так, например, по мере того, как имя становится известным более широкому кругу людей, группа универсально-прцедентных имен может пополняться за счет социумно-прецедентных или национально прецедентных имен. Ведь очень быстро художники, начинающие композиторы или молодые писатели, известные в профессиональных кругах, могут прославиться на всю страну или даже на весь мир. То же можно сказать и о спортсменах, ученых, политиках и т.д. Вряд ли средний представитель какого-либо лингвокультурного сообщества знал имена Декарта и Ньютона еще сто пятьдесят лет назад. Однако с течением времени, благодаря популяризации образования, они приобрели широкую известность, и трудно спорить с тем, что эти имена являются в наши дни универсально-прецедентными и широко используются как в речи, так и в художественных произведениях:

«Мы не Декарты, не Ньютоны мы. Для нас наука - темный лес...»

(А. Стругацкий, Б. Стругагщий «Понедельник начинается в субботу»).

Случается, что национально-прецедентное имя становится универсально-прецедентным, а потом приобретает специальное значение и становится именем нарицательным. Обратимся к следующему примеру:

«При этом он рассказывал свои сны и тут же толковал их по Фрейду, Мерлину и девице Ленорман» (А.Стругацкий, Б.Стругацкий «Понедельник начинается в субботу»).

«Вы только не подумайте, кудесник Мерлин, что ваш рыцарь окончательно перетрусил» (Б. Акунин «Пелагия и черный монах»).

Имя героя кельтского народного эпоса 12 века волшебника Мерлина является прецедентным для британского ЛКС, члены которого, должно быть, знакомы с текстами, стоящими за этим именем. Представители других ЛКС могут не знать тех текстов, которые связаны с этим именем, но, как правило, знают, что за ПИ Мерлин закреплено значение «волшебник». А вот пользователям операционной системы «Windows» должно быть известно, что Мерлин_- стандартный «системный агент» этой системы, В этом отношении п и ничем не отличается от всей остальной лексики: при переходе лексемы из общенародного языка в терминосистему ее значение сужается.

Выводы по главе Таким образом, при подробном рассмотрении прецедентное имя выступает как двусторонний знак, план выражения которого представлен именем собственным, а план содержания не сводится к значению данного имени, а является хранилищем культурной информации, известной практически всем членам лингвокультурного сообщества и являющейся также частью фоновых знаний, без владения которыми невозможно взаимопонимание между носителями языка и культуры, а также представителями двух или более культур. Данная особенность рассматриваемых нами феноменов является принципиальной для разграничения имен собственных, имен нарицательных, образованных от имен собственных, и прецедентных имен. Следует, однако, еще раз подчеркнуть невозможность установления жестких рамок для трех групп имен.

Важно также отметить особый характер ПИ как лингвокогнитивных явлений, способных формировать стереотипные представления членов одной культуры, и в определенном смысле влияющих на мнения и модели поведения в рамках одного лингвокультурного сообщества.

Кроме того, поскольку прецедентные имена чрезвычайно разьюобразны и неоднородны, их целесообразно классифицировать в соответствии с уровнями прецедентности. В начале главы мы отмечали, что в научной литературе выделяются четыре уровня сознания индивида и четыре уровня прецегдентности. Однако, по причине того, что феномены авто прецедентного уровня значимы для очень узкого круга людей и за ними не стоят широко известные тексты, мы предлагаем выделять три группы прецедентных имен, а именно, социумно-прецедептные, национально прецедентные и универсально-прецедентные. Что касается феноменов авто прецедентного уровня, то их предлагается признать псевдопрецедентными.

ГЛАВА АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ПРЕЦЕДЕНТНЫХ ИМЕН На современном этапе научных исследований становится все очевидней необходимость изучения оснований и механизмов формирования мнений и оценок, а также тех факторов, которые способствуют пониманию оценочных высказываний. Вснлеск интереса к проблеме оценочности, а также средствам фиксации субъективной оценки в языке обусловлен рядом причин, в частности стремлением исследователей взглянуть на языковые процессы под новым углом зрения, а именно, с позиций культуры народов. Подобный подход наводит на мысль о том, что положительная или отрицательная оценка определяется типом ценностных отношений, господствующим в той или иной культуре, а не конкретными качествами и свойствами объектов и явлений действителыюсти. С другой стороны, существует целый ряд понятий, связанных с позитивной или негативной оценкой, важных для всех культур, например, добро, зло, свобода, предательство любовь, ненависть и другие, что вынуждает принимать во внимание не только идиоэтническую, но и универсальную составляющую оценки.

Проблема оценки, помимо прочих, может быть рассмотрена и в аспекте прецедентности. Прежде всего, как было показано, во второй главе настоящей диссертации, прецедентные имена всегда связаны с определенными культурными и поведенческими стереотинами, имеющими оценочный характер, а потому они принимают участие в выражении эмоциональной, а следовательно, субъективной, оценки говорящим. Кроме того, совокупность ПИ является хранилищем культурной памяти народа, выступая в качестве посредника между носителями языка и прецедентными текстами и ситуациями, входящими в когнитивную базу этноса и ставшими во многом морально-этическими ориентирами для коллектива носителей данного языка.

Задачей настоящей главы является рассмотрение ПИ как сущностей, способных служить средством выражения субъективной оценки, сформированной нод воздействием ценностей, господствующих в данной культуре, с одной стороны, а также являющихся способом реализации устойчивых морально-этических норм членов данного социума - с другой.

Следует особо отметить, что оценочные суждения, выражаемые в том числе и при помощи ПИ, являются многоуровневыми сущностями, поскольку объектом оценки является человек, выступающий в разных ипостасях: как индивид, обладающий своими, неповторимыми взглядами на действительность, как член некого социума, представитель определенного национально культурного сообщества, впитавший жизненные установки своего народа и, наконец, как homo sapiens, человек мира, вобравший в себя все духовные ценности, накопленные человечеством, 3.1. Понятие оценки и ее виды Известному логику, математику и философу Г. Фреге, создателю аксиоматики логики высказываний и предикатов, принадлежит следующая мысль: эстетика возникает из слова «прекрасный», этика - из слова «хороший», логика - из слова «истинный». Из этого следует, что понятие оценки есть феномен в равной степени эстетический, этический и логический. В задачи нашего исследования входит описание лингвистического отражения философской категории ценности, являющейся составной частью картины мира, включающей «и то, к чему человек стремится, и то, что он воспринимает, и то, что он потребляет, и то, что он создает, и то, как он действует и поступает;

наконец, в нее входит целиком и полностью сам человек. Оценка целеориентирована в широком и узком смысле. Она применима ко всему, что устремлено к облагороженной модели малого и большого мира, то есть к тому, что человек считает добром» (Арутюнова 1999, 181).

Н.Д. Арутюнова относит оценку к числу собственно человеческих категорий. Оценка задана физической и психической природой человека, его бытием и чувствованием;

она определяет его мышление и деятельность, его отношение к другим людям и предметам действительности, его восприятие искусства. Оценка всегда нанравлена на что-то конкретное и является следствием особого, ценностного отношения к миру (Арутюнова 1999). Таким образом, оценка выстунает как средство реализации ценностей конкретного индивида, делающего, тем не менее, свои суждения на основе тех моральных норм и нравственных ценностей, которые он впитал, будучи членом определенного лингвокультурного сообщества.

Понятие ценности неотделимо от понятия нравственности, точнее сказать, что нравственность служит основой для большинства ценностных ориентиров и этических оценок. С точки зрения философии, сфера этического охватывает такие понятия, как нравы, характер, привычные формы поведения.

Объектом изучения этики является мораль как форма общественного сознания.

Этика выясняет место морали в системе других общественных отношений, анализирует ее природу и внутреннюю структуру, изучает происхождение и внутреннее развитие (ФЭС). Многие этические проблемы представляются неразрешимыми, поскольку невозможно дать ответы на такие вопросы, как:

связаны ли основные моральные нонятия с природой всего сущего, можно ли сформулировать конкретные нравственные принципы, является ли нравственная деятельность по своей сущности целесообразной, служащей осуществлению какой-либо практической цели, или же она целиком внецелесообразна, представляет собой лищь исполнение закона, требований некоторого абсолютного долженствования, предществующего всякой потребности и цели.

Понятие нравственности неотделимо от понятий добра и зла. Согласно словарю русского языка «добро» - все положительное, хорошее, полезное, а также имущество, вещи. То есть «добро» представляет собой концепт, совмещающий в себе как материальное, так и духовное. «Зло», в противовес добру, означает нечто дурное, вредное, а также несчастья и неприятности (Ожегов 1964). В понимании добра и зла человек, как правило, исходит из личных представлений и интересов, то есть добро и зло - понятия субъективные. Однако, это не означает, что нет общепринятого понимания этих двух ипостасей, поскольку есть ценности, в данном случае духовные, значимые для всех возрастов, социальных групп и целых сообществ, и именно они определяют поведение людей, являются неким идеалом, в соответствии с которым добро - это то, что заслуживает одобрения, а зло - то, что подлежит осуждению. Другими словами, добро и зло выражают положительное и отрицательное значение вещей, событий и явлений в их отношении к идеалу.

Под идеалом в этическом смысле можно понимать некий универсальный стандарт, некое общее представление о правильном (благом) и должном, чем определяется содержание добра и зла. Особенности моральных, этических или нравственных ценностей заключаются в том, что они ориентируют человека в его поведении.

В рассуждениях об этике, или нравственности, нельзя не сослаться на философа В. Соловьева, с точки зрения которого нравственная философия «есть не более как систематический указатель правого пути жизненных странствий для людей и народов» (Соловьев 1988, 79). Нравственность имеет религиозное начало и исчерпывается чувством стыда, жалости и благочестия. Основным моментом нравственности выступает добродетель как должное отношение человека ко всему, а ее собственным предметом - понятие добра. Человек в своей оценке способен выйти за пределы единичных ощущений и частных представлений и возвыситься до идеи добра и зла. При этом идея добра выступает как безусловная норма, разновидностями которой можно считать щедрость, терпимость, великодушие, бескорыстность, правдивость (Соловьев 1988, 56-98).

Последнее положение теории добра по Соловьеву заслуживает особого внимания. Понятию добра и каждой из разновидностей добра в языке соответствует одна или несколько противоположностей: добро — зло, щедрость - скупость (мелочность), терпимость - нетерпимость, великодушие — мелочность (1шзость), бескорыстие — корыстность, правдивость - лживость.

С другой стороны, если рассматривать названные концепты в их крайнем проявлении, то можно сказать, что эталонное представление о добре и терпимости возможно выразить в ПИ Иисус Христос, а о зле - в ПИ Сатана.

Что касается перечисленных разновидностей добра, то число прецедентных имен, служащих средством их реализации, довольно ограничено, во всяком случае, их гораздо меньше, чем прецедентных имен, при помощи которых выражаются различные отрицательные характеристики. Очевидно, это связано с тем, что ярко выраженное положительное качество некоторым образом стирается под воздействием других, не всегда благовидных поступков или характеристик. Поэтому, что касается таких добродетелей, как бескорыстие, правдивость или глубокая нравственность, то мы затрудняемся подобрать имена, которые даже в первом приближении могли бы служить символом названных качеств, за исключением, разумеется, имени ПИ Христос.

Напротив, эталоном скупости можно признать Гобсека, Плюшкина, Кощея Бессмертного;

эталоном лживости - Барона Мюнхгаузена, эталоном жестокости - Гитлера, Ивана Грозного, а распутства — Фальстафа, Мессалину.

По нашим наблюдениям, ПИ, служащие средством выражения отрицательных характеристик, гораздо более многочисленны, чем ПИ, привлекаемые для выражения положительных оценок.

«Особое внимание уделяется проблеме еврейского племени. Не повторять ошибок святого Адольфа! Никаких «нутциге юде» (А. Стругацкий, Б.

Стругацкий «Отягощенные злом, или сорок пять лет спустя»).

Пе принимая во внимание отношение к Гитлеру автора отрывка, то есть его субъективную оценку, выраженную в частности при помощи прилагательного «святой», следует обратить внимание на информативную сторону высказывания, содержащего это ПИ. Без лишних комментариев становится очевидным, что авторы произведения отсылают читателя к знанию о методах, применяемых гитлеровской Германией для решения национального вопроса, причем ПИ Адольф выступает в данном случае как своего рода образец.

По нашему мнению, значительное число ПИ, служащих средством выражения всевозможных пороков, объясняется также и тем, что добро и его проявления - это норма, тогда как отрицательные качества следует признать отклонениями от нормы. Другими словами, нельзя быть чрезмерно щедрым или правдивым, но можно быть крайне жестоким или скупым. Кроме того, пороки всегда бросаются в глаза, зачастую их преувеличивают, и, в конечном счете, обладатель порока предстает перед нами однобоко, плохое качество акцентируется и перевешивает возможные положительные черты характера, как, например, в следующем примере:

«Долго ли, коротко ли, но стал сей Робеспьер до нуэюных людей добираться» (Б. Акуиин «Пелагия и белый бульдог»).

Не только французу будет понятен смысл этого предложения, поскольку имя главы революционного правительства Франции, кровожадного фанатика до сих пор остается широко известным. Даже не читая всего произведения, можно догадаться, что названный Робеспьер, а по книге полицмейстер Гулько, приводил людей в трепет тем, что кого-то без разбора отдавал под суд, кого-то казнил.

Можно найти и другое объяснение, сводящееся к мнению некоторых философов, полагающих, что добра или добродетели не существует, поскольку эти понятия - лишь набор правил, придуманных человеком для того, чтобы было проще жить в обществе. Так, Ф. Ницше указывает па то, что «там, где мы застаем мораль, там находим мы расценку и иерархию человеческих стремлений и поступков. Эта оценка и иерархия всегда оказываются выражением потребности обшины и стада: то, что идет им на пользу во-первых, во-вторых и в-третьих, - это и служит высшим масштабом при оценке каждого в отдельности» (Ницще 1993, 72). Перефразируя цитату, можно сделать вывод, что истинных, настоящих проявлений добра не существует, мораль сводится лищь к соблюдению правил. Зло данный философ рассматривает как благо, стимулирующее развитие человека: «Яд, от которого гибнет слабая натура, есть для сильного - усиление, и он даже не называет его ядом» (Ницше 1993, 50).

Наиболее умеренная философия добра и зла сформулирована Бертраном Расселом, который, с одной стороны, полагает, что «практическая нужда в морали возникает вследствие конфликта желаний различных людей или конфликта желаний в одном человеке, проявляющихся в разное время или даже одновременно», чем фактически также отрицает истинную добродетель, С другой стороны, философ находит возможным поиск средств для «изменения человеческих характеров и желаний в таком направлении, чтобы уменьшить количество случаев конфликтов, сделать так, чтобы желания одного человека находились в согласии, насколько это возможно, с желаниями других. Любовь лучше ненависти только потому, что вносит в желание людей гармонию, а не конфликт» (Рассел 1987, 76-77). Таким образом, с этой точки зрения, человек не рождается добродетельным, но добродетель в нем можно воспитать.

В любом случае, еще раз подчеркнем, что концепты «добро», «добродетель» не находят выражения в большом количестве ПИ, поскольку, в зависимости от взглядов на вещи, либо не являются чем-то выдающимся, а только нормой, либо не могут быть признаны истинной частью человеческой природы, а отдельные проявления этих концептов в поведении - следствие соблюдения правил.

Тем не менее, прецедентные имена, будучи феноменами, входящими в когнитивную базу, «формируют набор «героев», представителей «добрых сил» и «демонов», «злодеев», предлагая первых в качестве примера для подражания, поступки вторых - образцы того, чего делать не следует» (Гудков 1996, 64).

Употребление ПИ с этой целью может носить как национально детерминированный, так и универсальный характер. Примером добродетели в рамках американского лингвокультурного сообщества может быть выступавший в свое время по радио, певец До/сон Томас, чье имя было связано с такими понятиями, как добропорядочность и терпимость.

«... John brought те home." "Oh, John, is it? "Yes, John. John. John."

"And what his last name? Thomas? "» (Ernest Hemingway "To have and have not").

Очевидно, что автор высказывания выражает иронию, сравнивая некого Джона, провожавшего девушку домой, с образцом добропорядочности.

Образцом того, как не нужно поступать, эталопом коварства является имя волшебницы Цирцеи:

«Ciss knew the few facts from her own father. And lately she had been thinking that Pauline was going to kill Robert as she had killed Henry. It was clear murder: a mother murdering her sensitive sons, who were fascinated by her:

The Circe!» (D.H. Lawrence «The Lovely lady»).



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.